Возвращение Дракона

Глава 1

Мария Доброхотова

Возвращение Дракона

Возвращение

Шины мягко шуршали по ровному чёрному асфальту. В салоне славно пахло кофе и ароматизатором-ёлочкой, прикреплённым к торпеде. Из динамиков доносилась лёгкая популярная мелодия, уверяющая, что он вернётся, а она дождётся. На часах горела красная цифра 23, и ночь вступила в права, но здесь, на кольцевой автодороге, у неё не было власти. Светодиодные фонари и фары прогоняли тьму прочь, и ночь здесь никогда по-настоящему не наступала. Таня украдкой щипала себя за руку, чтобы убедиться, что происходящее с ней не сон и не болезненный бред, и все равно не верила. Какой-то час назад она сидела в гостиной Жослена, где всё ещё пахло клеем после недавнего ремонта, и вот Мангон выдернул её в другой мир. Без предупреждения и вопросов, так, будто это само собой разумелось. Будто Таню можно было таскать туда и сюда между мирами, попеременно отбирая всё важное, что ей удавалось найти. Голова немного гудела от перехода, запаха бензина и выхлопных газов, от которых она отвыкла, и казалось, что реальность расползается под пальцами, срастается с миром грёз.

Мангон сидел рядом, прямой и напряжённый, но молчаливый. Не отрываясь, смотрел в окно, и на лице его отражались красные отблески стоп-сигналов. Таня то и дело косилась на него, ожидая реакции, но он оставался спокойным, словно высеченным из мрамора.

— Олег, — Таня подалась вперед и заговорила по-русски, — а мы можем проехать через центр?

— Вам же на юг Москвы? Долго будем ехать, — отозвался водитель. Он был славным парнем, этот Олег. Немногословным, но от него веяло благожелательностью и восторженным трепетом. Так мальчишки смотрят на фокусников, что достают из шляп голубей. Или в совсременном мире уже не достают? — По МКАД быстрее.

— Да, но он же не знает этого.

Олег посмотрел в зеркало заднего вида и понимающе, лукаво улыбнулся.

— Что, хотите похвастаться столицей?

— Вы же понимаете меня, — зашептала в ответ Таня. — Давайте его удивим!

И Москва удивляла. Таня и забыла, насколько её родной город большой, красивый и яркий. Машина съехала с кольцевой дороги на Ярославское шоссе, и Таня с удовлетворением заметила, как Мангон прильнул к окну. А спустя пару мгновений и сама задохнулась от восторга.

Сначала с обеих сторон тянулись многоэтажные панельные дома, коричневые и серые, и в них тепло светились окна, и в каждом происходила своя история, своя судьба. А потом спальные районы остались позади, и перед Таней развернулась другая Москва, горделивая, парадная. Она выступала перед гостями, словно богатая дородная купчиха, нарядная и ароматная, строгая, но щедрая. Появились величественные сталинки, массивные, основательные, с правильной геометрией и скудным чётко выверенным украшением. Затем их сменили особняки и доходные дома, сияющие обновленной краской. Они подсвечивались лампами, из-за чего казались особенно праздничными. Уютно горели окна кофеен, в которых неспеша ужинали гости, с витрин магазинов смотрели слепыми глазами манекены, иные стекла украшали рекламы и плакаты. Мимо них шли люди, и их было так много, что Тане, привыкшей к сдержанному Илибургу, сначала стало чуднО и немного неуютно. Прохожие выбрали в тот вечер легкую одежду, они сами были легкими и свободными, не скованными бессмысленными правилами этикета и тугими костюмами. У входа в парк музыкант играл на контрабасе, и обрывки его музыки долетели сквозь открытые окна.

Олег свернул на третье транспортное кольцо. Москва поражала видами, врывалась запахами и звуками. Не было ни одной минуты, чтобы она не шумела, не шуршала, не пела и не гудела. Таня и забыла, как захватывает столица, как может закрутить в свой ритм и подгонять, подгонять до бесконечности, пока не свалишься без сил.

— Ваш мир, — проговорил Мангон впервые за долгое время, — он прекрасен.

Он посмотрел на Таню, и в глазах его светился искренний мальчишечий восторг, какой он испытывал разве что прыгая по крышам. Это чувство заставляло его лицо светиться, скрывало морщины и следы прожитых лет, делало его по-настоящему живым, намного более человечным, чем когда-либо.

— Это что, — улыбнулась Таня, трогая его за предплечье. — Сейчас ты увидишь настоящие небоскрёбы. Ну же, смотри скорее!

Она подалась вправо, ближе к Мангону, практически легла на него, заглядывая в его окно. В тот момент она не думала о приличиях, острая радость захватила почти всё её существо, и она нуждалась в том, чтобы разделить эту радость с человеком, вдруг оказавшимся самым близким на свете.

Адриан выдохнул смачное ругательство, когда район Москва-Сити предстал перед ним во всем своём величественном великолепии. Башни, светящиеся прямоугольниками окон, взлетали в небо и растворялись среди коричневых мазков облаков.

— Это невероятно, — продолжал Адриан, положив металлическую руку на лохматую макушку Тани. — Весь этот свет… Это топливо вроде тверани?

— Нет, это все электричество, — отозвалась та. — Однажды и в твоем городе так будет.

— Но это же так дорого!

— Не настолько, как у вас. В моем мире электричество проведено почти в каждый дом. Без него остались только совсем старые постройки и глухие деревни. Смотри, а это река Москва.

Река неторопливо несла свои чёрные, словно нефть, воды по закованному в гранит и бетон руслу. На её волнах качались огни города, против течения медленно плыл прогулочный теплоход. С его верхней палубы доносилась музыка и голос ведущего, усиленный колонками. От воды в открытые окна повеяло прохладой.

— Ну что, как тебе? — спросила Таня, испытывая такую глубокую гордость и удовлетворение, будто сама прокладывала русла и возводила небоскрёбы. Мангон посмотрел на неё долгим внимательным взглядом.

— Я видел башни Илибурга, пирамиды Аль-Абура, сады Фахира и Небесного кита северных вод. Я видел саму Великую Матерь, но я не могу припомнить, чтобы что-то так поражало меня, как твой мир, — он протянул руку и убрал выбившуюся белую прядь за ухо Тане. — Теперь я не удивлён, что ты настолько особенная. Вскормленные этим миром не могут быть обычными.

Таня прижала пальцы к щеке в том месте, где её коснулся Мангон.

— Ой, перестань. Мой мир самый обычный. Тут хватает грязи и ублюдков, и их не меньше, чем в твоём. Но жить здесь и правда попроще. Мне бы хотелось показать тебе больше. Высокие здания Сталина, сады, университеты, Красную площадь и выставку народного хозяйства. И музей космоса! Великая Матерь, у вас даже нет названия для науки исследования космоса!

— Хватит хвастать, — коротко рассмеялся Мангон. — У меня и так голова кругом. Ну а что касается времени…

Они на некоторое время умолкли, глядя в одно окно. Адриан положил металлическую руку Тане на плечо и притянул её ближе. Она старалась не вспоминать о том, что после «важного дела» Мангон вернётся в свой мир и навсегда исчезнет из её жизни. От этого становилось жутко.

— Ну что, понравилась нашему гостю Москва? — спросил Олег с улыбкой, и Таня широко улыбнулась в ответ:

— Он в восторге. Больше не будет задирать нос из-за своего происхождения.

— Татьяна, напомните адрес, куда вас отвезти, — он нажал кнопку на экране смартфона, и навигатор с готовностью выдал строку поиска. — Это где-то рядом с метро Пражская?

При мысли о доме желудок болезненно сжался.

— Да, совсем недалеко.

Пышная парадная Москва осталась позади, уступив место спальным районам. Многоэтажные дома вырастали здесь, как грибы, и порой тянулись, насколько хватало глаз, словно поставленные на ребро кости домино. Эта сторона мегаполиса по-своему впечатляла. Она давала шанс представить, сколько на самом деле людей живёт и работает в столице, обеспечивая днем и ночью её всем необходимым и излишним. Илибург на фоне Москвы казался провинциальным туристическим городком, сонным и неповоротливым.

Наконец Таня стала узнавать не места. Не так, как узнавала проспект Мира или Новодевичий монастырь, а по-настоящему. Улицы, которые мелькали за окном, скверы, дома и даже магазины — все это глубоко проросло в её сердце, сплелось с самой сущностью. А вот и знакомый двор, окруженный с четырех сторон домами. Тополь стоял на месте, высокий, раскидистый. Лавки под ним не было.

Таня заметила, что её трясёт. Дрожь рождалась где-то внутри и распространялась по всему телу. Стучали даже зубы, так что пришлось сжать челюсти. Когда машина затормозила у нужного подъезда, Таня не шевельнулась.

— Это твой дом? — спросил Мангон, и она нервно кивнула. — Пойдём. Я буду рядом.

У подъезда пышно росли кусты, которые к осени покроются белыми ягодками. Если их кинуть на асфальт и быстро раздавить, раздастся характерный щелчок. Края ступенек искрошились, пандус белел свежей бетонной заплаткой. Домофон новый, но код остался прежним. Щелкнул замок, и железная дверь открылась, пропуская в пахучее нутро подъезда. Там было полутемно и прохладно, пахло железом, типографской краской с разложенной по ящикам рекламы, варёной капустой и фастфудом, который кто-то из соседей недавно заказывал. Таня усмехнулась, заметив, как Адриан вертит головой, разглядывает разномастные двери и вытертые коврики перед ними.

— А это — лифт? — он показал на кнопку на металлической панели. — В обычном доме?

— Да, — ответила Таня, нажимая на неё. Раздался шум мотора и дребезг старой кабины. Её так и не заменили. — Вот так богато мы живём.

Шестой этаж. Она даже не задумалась, нажала по привычке. Волнение нарастало и вскоре стало практически невыносимым. Сердце билось, как у кролика, часто-часто, ладони вспотели, пот выступил и на лбу. Он быстро остыл и неприятно холодил кожу. Дышать стало труднее.

«Чёртовы приступы!» — зло подумала Таня и решила, что не позволит панике взять над собой верх. Она старалась не думать о том, что приступы начинаются, не спросясь, затапливая сознание и лишая воли.

Знакомая дверь. Чёрный металл с рамкой. Хромированная ручка «под серебро». Коврик не знакомый, чужой. Таня замерла перед дверью, не в силах пошевелиться.

— Татана, как ты? — шёпот коснулся уха, руки — тёплая и металлическая — легли на плечи.

— Я не могу, — голос оказался хриплым. — А что если… его там нет? У него было больное сердце. Моё исчезновение… Вдруг он не пережил? И там сейчас другие люди, а он… он… — договорить не получалось: ужас сдавливал грудь.

— Тогда я буду рядом, — вкрадчиво проговорил Мангон. Он стоял сзади близко-близко, прижимаясь животом к её спине, будто защищая от всего мира. И от чего бы её защищать в обычном подъезде многоэтажки? Но Мангон что-то знал, чувствовал и не двигался с места. — Дыши глубже. Куда надо нажать? Сюда?

Он дотянулся своими длинными ухоженными пальцами до обычного дверного звонка, и этот диссонанс немного отрезвил Таню. Если уж стало вероятным, что прекрасный Адриан Мангон стоит на пороге её дома, может, и отец жив?

За дверью раздалась знакомая трель звонка, но после неё долгое время было тихо. Таня обмирала, и волнение её стало так велико, что в какой-то момент она просто перестала его чувствовать.

А потом послышались неспешные шаркающие шаги.

— Двенадцать ночь на часах! — мужской голос был едва слышим. — Совсем страх потеряли.

Сердце замерло, а потом сорвалось, отбивая бешеный ритм. Таня обернулась, посмотрела на Адриана.

— Это он! — зашептала она.

* * *

— Кто там? — голос Григория Синицына звучал недовольно, сонно.

— Папа… Папа, это я, — сказала Таня. — Я вернулась.

Ну вот и всё. Сколько ночей она мечтала о том моменте, когда сможет произнести эти слова. Сколько раз шептала их самой себе, цепляясь за память о доме, как за последнюю спасительную веточку. С какой нежностью хранила в сердце образ отца. Наконец дома. И несмотря на волнение, момент оказался разочаровывающе прозаичным: ни фанфар, ни дрожи земли, только подъезд, запах мусоропровода и тусклая лампочка. Какая ирония.

Звякнула цепочка, торопливо повернулась защелка раз, второй. Дверь распахнулась так резко, что Тане пришлось отскочить.

— Танька? — хрипло спросил отец. — Это правда ты что ли?

Отец постарел. Будто прошло не шесть лет, а шестнадцать. На голове волос осталось совсем немного, и те были седые. Лицо избороздили морщины, особо глубокие, горестные залегли вокруг рта. Сам рот кривился на одну сторону, уголок сполз вниз. Но голубые глаза смотрели с простого лица так же проницательно, как раньше. Одет Григорий был в майку и семейные трусы: он забыл, что надо бы натянуть штаны.

Таня была готова разрыдаться. Она смотрела на папу, и сердце её умирало от любви и сочувствия. Еще немного, и она бы сорвалась в настоящие рыдания, но тут Григорий охнул, схватился за грудь, сминая майку, и принялся оседать на пол.

— Папа! — закричала Таня, едва ли заметив, что кричит на драконьем.

Адриан обогнул её и быстро подхватил Григория, не позволив упасть. А Таня замерла, будто парализованная, от страха и растерянности.

— Скорее. У вас есть лекарства? — тон Мангона был деловым и сухим.

— Есть. У папы всегда был валидол. И соли должны быть, — «нашатырный спирт» напрочь выветрился из памяти, уступив допотопным илибургским «солям». — Сможешь дотащить его в комнату?

— Легко, — ответил Адриан. — В какую?

Таня усмехнулась. «В какую». Как будто в старой квартирке в спальном районе Москвы был большой выбор комнат.

— Вон туда, прямо.

Стоило перешагнуть порог, как в

Таня тряхнула головой. Не до сантиментов ей было, успеет ещё и рассмотреть родные комнаты, и вдоволь повспоминать. Не снимая обуви, она прошла на кухню и замерла: здесь все поменялось. Исчез знакомый до боли советский гарнитур в крапинку, на смену ему пришли простые пластиковые фасады, которые однако выглядели чистенько и мило. Таня неуверенно протянула руку к дверце, будто та могла укусить, и резко распахнула её. За ней не оказалось привычных чашек, и коробочки с таблетками и заветным флакончиком валидола тоже не было. Паника коснулась её разума липкой ладонью. Что делать? Где искать лекарства?

Таня быстро открывала дверцу за дверцей, мимоходом отмечая незнакомые баночки и кружки, когда из комнаты послышался хриплый голос Григория. Она тут же бросилась к нему.

Отец сидел в любимом кресле, а перед ним на одном колене стоял Адриан с выражением участливого беспокойства на лице. Горел новенький торшер, на экране телевизора мелькали кадры какой-то политической передачи. Таня вбежала в комнату и упала на ковер перед отцом, сжала его пальцы в своих, с тревогой заглянула в лицо.

— Па? Па, как ты?

— Таблетки мои. В серванте. В красной коробочке, — делая остановки между словами, проговорил Григорий.

Таня кивнула и бессознательно передала руки отца Мангону. Тот без лишних слов накрыл сморщенные пальцы своей длинной узкой ладонью. Сервант никуда не делся. Такой денется, подумала Таня, открывая скрипучую дверцу бюро. Тёмно-коричневый чехословацкий монстр, который переживёт и отца, и её, и сам апокалипсис. Теперь в своём темном нутре он прятал лекарства, и там же нашёлся запас сердечных таблеток в красных коробочках.

— Сколько нужно?

— Дай две. Вода тут. На столике.

С тихим щелчком Таня выдавила таблетки из блистера и вместе со стаканом подала отцу. Он закинул их в рот, запил, закрыл глаза. Таня же снова оказалась у его ног, ловила каждое движение, пытаясь уловить признаки критического состояния. Чтобы не опоздать, чтобы не потерять всё. Снова.

— Ты ещё здесь, — сказал Григорий, открыв глаза.

— Конечно, здесь. Я никуда не денусь.

— Денешься, — ответил он с такой спокойной обреченностью, что у Тани зашлось сердце. — Ты часто приходишь. В прошлый раз коня привела, сказала, что это твой жених. Этот-то, — он кивнул на Мангона, который оставался и рядом, и вместе с тем в стороне с тем безупречным чувством такта, который воспитывают с детства в аристократических семьях, — получше коня будет.

Таня не сдержалась, фыркнула, утыкаясь отцу в колени, а он взял её лицо в морщинистые руки и поднял к себе.

— Дай посмотрю на тебя, пока сон не закончился.

— Па, это не сон. Я вернулась. Честно, па, — повторяла Таня, гладя его руки на своих щеках. А он только качал головой, и стало ей совсем невыносимо. Тошно так, что хоть сердце из груди вырывай. Она издала сухое рыдание, женское, безутешное. А потом слёзы полились из глаз нескончаемым потоком. Таня бросилась в руки к отцу, обняла его за шею, прижалась со всех сил и отдалась плачу. Цеплялась за майку, вдыхала знакомый запах, и отец обнимал её крепко-крепко, как тогда, в детстве.

— Вернись ко мне, я скучаю, — повторял он не своим голосом, а Таня вторила ему:

— Я здесь, я уже вернулась. Я здесь, посмотри же на меня.

Небо посветлело. В промежутке между домами показалась розово-желтая полоса восхода. Город притих, как бывает только перед самым рассветом, и всё равно через открытое окно доносился далёкий шорох шин. В ветвях тополей зачирикали отчаянные птички.

— Па, тебе бы поспать, — сказала Таня. Она снова сидела у него ног. Слёзы высохли, оставив после себя облегчение и усталость. Григорий то и дело закрывал глаза и ронял голову на грудь, но потом просыпался и в панике искал её руку.

— Нет, тогда ты уйдёшь.

— Не уйду. Хочешь, я буду сидеть рядом и держать тебя за руку?

— Вот ещё, — ответил Григорий и, крякнув, поднялся из кресла. — Что я, больной что ли?

— Ты мой папа. Самый лучший на свете, — Таня обняла его руку, прижалась щекой.

— Скажешь тоже, — усмехнулся отец. — И всё-таки, когда ты стала у меня такой рёвой?

Он уснул, стоило только положить голову на подушку. Таня посидела рядом, а потом, когда отец захрапел, вышла на кухню.

* * *

Мангон стоял у окна и смотрел на город, окутанный легкой предрассветной дымкой. Справа пролегал проспект, закатанный в новый асфальт, черный, словно обсидиан, и на перекрестках мигали светофоры. Над ними летел самолёт, оставляя за собой след, ярко-жёлтый в лучах невидимого ещё солнца. В редких окнах зажигались огни: люди уже начали просыпаться на работу. И Мангон посреди русской обыденности казался таким нереальным, невозможным, что и мир вокруг становился чуть менее обычным.

Он обернулся, услышав шаги. Таня встала рядом, обхватив себя за плечи. Её знобило, как бывает ранним утром после бессонной ночи.

— Вот уж никогда не думала, что буду стоять с тобой на кухне и смотреть в окно, — усмехнулась она. И всё-таки было так славно делить с ним волшебство рассвета на российской кухне, когда всякая броня становится как будто мягче и люди становятся настоящими, болезненно искреннимию

— Ваш мир… В нём нет магии, — с удивлением проговорил Мангон.

— Конечно, нет. И в твоём я её особо не видела.

— Нет-нет, на Лурре полно магии. Мы называем её осси. Это золотое свечение, словно светлячки, которые плавают в воздухе и сбиваются в стаи. Люди потеряли дар к магии почти пятьсот лет назад, но сама она никуда не исчезла. И мы, драконы, её хранители. Мы не можем творить волшебство, но постоянно взаимодействуем с осси, пропускаем его через себя, чтобы сохранить в нашем мире. Возможно, — Адриан задумался, — в вашем мире просто не осталось существ, способных её хранить?

— Ну, драконов у нас никогда не было, — ответила Таня.

— Хранителями могут быть не только драконы. На Лурре это были эльфы, и терринги, и гномы с гоблинами, и многие, многие другие существа. Но после предательства людей все исчезли и остались только мы, — он вздохнул и посмотрел на небо. Самолёта больше не было, от него осталась только полоса, растворяющаяся в светлеющей синеве.

— Ты говоришь, что магии нет, а как же порталы?

— А, это ремесло. Насмешка над былым величием. Мы нашли много магических книг, но расшифровать почти

— Это называется телевизор, — улыбнулась Таня. — Работает на принципе радиосигналов. Вы уже научились передавать звуки, так что до изображений осталось недалеко.

Мангон повернулся к ней, тронул за подбородок. Таня смотрела в его змеиные янтарные глаза, мягкая из-за усталости, слёз и проклятого рассвета, и голова шла кругом, а губы начало покалывать от желания. Ах, если бы он коснулся её губ! Ей так хотелось в то утро его близости, когда он вот тут, рядом, а Илибург со всеми проблемами так далеко…

— Мне пора. В полдень, в десять часов, меня ждёт важный человек.

Таня почувствовала разочарование, такое острое, что слёзы снова подошли совсем близко, и она их с усилием проглотила. Тем обиднее было, чем яснее Таня понимала: Адриан при всём своём опыте спокойно прочитал её желание. Прочитал и ничего не сделал.

— В моём мире полдень — это двенадцать часов, — коротко сказала она.

— Хорошо. Я буду знать, — Мангон примирительно улыбнулся. — Я рад, что с твоим отцом всё хорошо. Он хороший человек. Береги его.

Таня кивнула, до крови кусая внутреннюю поверхность щеки.

— Ты придёшь ещё? Попрощаться? — спросила она, а потом добавила быстро: — Я бы хотела немного показать тебе мой мир.

Мангон поднял брови, будто она спросила о чём-то странном.

— Конечно. Я должен вернуться через два дня, послезавтра в ночь. Техномаги всё приготовят. Так что завтра я могу попросить Олега, и он привезёт меня сюда.

— Да, — Таня согласилась слишком поспешно и радостно, — попроси его! Я покажу тебе… метро. И мороженое. И кино. Всё!

Мангон тихо рассмеялся.

— Договорились. А сейчас отдыхай. Иначе тебе на завтрашнюю прогулку не хватит сил.

Таня проводила его в прихожую, открыла дверь. Мангон обернулся на прощание, замер в полумраке прихожей. Не потянулся, не дотронулся даже. Пожелал добрых снов и ушёл по лестнице вниз. А Таня ещё стояла некоторое время, слушая стук его каблуков и борясь с желанием броситься следом. Глупая несчастная девчонка. Ругая себя за слабость, она захлопнула дверь и повернула защёлку.

В квартире стало совсем тихо. Таня вошла в родительскую комнату. У кресла валялись её сапоги из мягкой кожи с металлическими украшениями в виде крыльев, такие чужие в этой московской квартире. Схватила их, желая убрать с глаз долой. Подошла, проверила, как отец. Дышал ровно и спокойно. Наклонилась, прижалась губами к тёплой лысине. Потом распрямилась и осмотрелась: что же теперь делать?

В её комнате было всё так же, как шесть лет назад, словно она вышла за хлебом, а не попадала в чужой мир. На столе лежали университетские тетради, учебник по математическому анализу и билеты на музыкальный фестиваль. Он должен был состояться в парке Горького, и Таня мечтала посмотреть на выступление группы Би-2. А вот как всё получилось. На стене висело расписание занятий и тренировок, рядом — новая схема питания для набора массы. На спинке кресла мёртвым флагом повис старый кардиган. Тане стало немного жутко от того, что её комната осталась в таком же виде, в каком она её оставила. Это место превратилось в мемориал живой ей.

Отогнав жуткие мысли, Таня нашла в шкафу белье и перестелила постель. Кто знает, может, и простыни отец не менял шесть лет? Это было похоже на правду. Она достала слежавшиееся белье и перестелила постель, после чего наконец залезла под одеяло и окунулась в прошлое, словно в тёплое море. Оно пахло стиральным порошком, деревянной стенкой кровати, зеленью и парами бензина из окна, нотками папиного одеколона. Детством.

Не успев как следует насладиться забытыми ощущениями, Таня провалилась в сон.

Глава 2

Москва для двоих

— Хоть не лошадь в этот раз привела, и на том спасибо. Мужика долговязого, тёмного, как араб. Смешно сказать — с косой, как у бабы. И главное, глаза желтые. Он всё стоял и Воробьёва смотрел, будто тот чего дельного когда скажет. А Танюха моя рыдала и всё говорила, что это не сон, не сон… Приснится же такое, — голос отца дрогнул и затих.

И тут Таня окончательно проснулась.

Солнце поднялось совсем высоко, и луч его, проникая сквозь щель в шторах, рассекал полутьму, как меч. В тёплом воздухе кружили пылинки. С фотографий на стене смотрела весёлая беспечная Танька в обнимку с Антоном, на одних снимках в компании сборной по каратэ, на других — в гордом одиночестве, зато с золотой медалью на шее. На том фото ей было четырнадцать.

Отец наверняка сидел на кухне, как раз за стеной её комнаты. Таня слышала, как он мешал сахар в чае, и ложечка билась о края чашки. Ей не хотелось вставать. Таня чувствовала себя настолько счастливой, что вынести эту распирающую грудь радость казалось невозможным. Поэтому она замерла и старалась не шевелиться, чтобы не спугнуть счастье.

— Ну ладно тебе, ладно, — раздался женский голос, и Таня нахмурилась. Она его никогда прежде не слышала. — Хоть во сне приходит, и то славно. Значит, хорошо ей там, на том свете.

Таня подпрыгнула в кровати. На каком таком свете? Вся сонливость вмиг слетела. Таня спустила ноги с кровати и обнаружила, что так и уснула в своём привычном белье: кружевной рубашке и панталонах, мягких и удобных. В ящиках осталось белье, но Тане казалось, что на нём скопилась вся пыль времени, и ей не хотелось касаться его. В шкафу обнаружилась старая одежда, и она с удовольствием влезла в домашний хлопковый костюм, после чего выскользнула из комнаты.

— Ты не понимаешь, — глухим голосом продолжал отец. — Она была, как настоящая! И лекарство это на столе. Откуда оно там?

— Сам взял и поставил, — это говорила полная женщина одних с Григорием лет. На ней был просторный льняной костюм, а поверх — фартук с ярко-красными яблоками. Женщина не была знакома Тане. — Забыл убрать, с тобой такое уже бывало. Гриш, не рви сердце, ну, — она присела напротив мужчины и с тоской посмотрела на него, прижимая к груди полотенце. А он только рукой махнул.

Таня привалилась

— Вы только сильно не пугайтесь, хорошо? — попросила Таня с виноватой улыбкой.

— Кто это, Гриш? Ты кто такая? — продолжала кричать женщина, а отец растерянно проговорил:

— Танюх, это правда ты что ли?

— Правда я, — сказала Таня, проходя на кухню. — Я же вчера вечером вернулась. Забыл?

Григорий сначала кивнул, потом замотал головой.

— Я думал, сон. Как обычно.

Таня обняла его, заметив мимолётом, что живот у него стал как будто больше. Совсем не думает о сердце.

— Я дома, пап, — повторила Таня. Она была готова повторять это снова и снова, пока не сядет голос и не сотрётся язык.

— Познакомься, Тань, это тётя Люба, — отец обнимал её за талию, прижимал к себе и показывал на незнакомую женщину.

— Какая я тётя, — смутилась та и от досады шлёпнула себя полотенцем по коленке. — Просто Любовь. Приятно познакомиться, Танечка. Много о тебе слышала.

— Ты это вот. Садись, — Григорий засуетился, отодвигая табуретки. А стол остался прежним, белым в крапинку, с петлями сбоку. — Чай будешь?

— С удовольствием, — Таня опустилась на табурет, положила руки на колени. Замолчала.

Она улыбалась, и от улыбки этой начинало сводить щёки. Всем было неловко, и напряжение повисло в воздухе, словно дым. Оно тревожило душу и почти ощущалось физически пощипыванием кожи. В один момент стало ясно, почему в квартире так много поменялось: исчез старый кухонный гарнитур, аптечка перекочевала в гостиную и появился новый диван. И в целом дух дома стал немного другим, незнакомым.

Они стояли рядом, отец и Любовь. Он раскладывал чайные пакетики по чашкам, она жарила оладьи. Изредка они перебрасывались взглядами, короткими, но многозначительными. И по одним этим взглядам Григорий понимал Любу, а она — его. Таня смотрела на две спины: мужскую, обтянутую белой майкой, и женскую, в льняном пиджаке, — и испытывала горькую смесь радости и разочарования. Она догадывалась, что Люба появилась в жизни отца в пору крайнего отчаяния, помогла ему выбраться и пережить пропажу дочери, единственного близкого человека. И наверняка он полюбил её, крепко и трепетно, как умеют любить люди, повидавшие жизнь. Но все равно внутренности крутило от ревности, от детского возмущения, что на их с отцом мир покусилась незнакомая женщина и устанавливает в нём свои правила.

Когда отец повернулся к столу, держа две кружки с крепким чаем, Таня уже взяла себя в руки и, как она надеялась, ни одним движением не выдала смущения. Любовь поставила на стол тарелку с пышными оладьями, жаренными в щедром слое масла. Затем она вздохнула, вытерла руки о фартук и с тревогой посмотрела на Григория. Тот молчал.

— Танечка, ты извини меня, но нам нужно знать, — она снова повернулась к Григорию, коротко погладила его по руке. — Ты пропала. Тебя не было шесть лет. Никаких следов, и полиция была бессильна. И вот ты здесь… Что с тобой случилось?

Таня ждала этот вопрос. Да, они имели право знать, особенно отец. Он склонился над кружкой, но поднял глаза и пытливо смотрел на Таню. Та вздохнула.

— Это невероятная история, — наконец начала она.

— Мы уже поняли, — начала было Любовь, но осеклась под строгим взглядом мужчины.

— В общем… Если коротко, меня украли.

Сказала, как отрубила, и посмотрела на отца: поверит или нет? Он нахмурился, Любовь охнула, приложив руку к груди.

— А разве сейчас такое бывает, Танечка?

— Как видите, — ответила ей Танечка, но смотрела только на отца. — Не думайте, меня забрали не в гарем и не для оказания услуг. Лицом не вышла, — она криво усмехнулась. — Эти люди… Они были оккультистами или вроде того. Вбили себе в голову, что для спасения жизни им нужно принести жертву. Кровь молодой девушки, невинное подношение богине и всё в таком духе.

Григорий сжал зубы, лицо его посерело. Он ничего не говорил, но Таня и без слов представляла его безграничную жалость и чувство беспомощности, когда не можешь защитить дорогого человека от самого ужасного. Почему-то вспомнился приступ в кабинете акушера и умирающая за стеной Росси и собственное бесконечное отчаяние. Пожалуй, теперь она могла сказать, что понимает отца.

— Батюшки, это сатанисты что ли? — спросила Любовь. Она подалась вперёд, и на лице её отразилась смесь искреннего сочувствия и жажда подробностей.

Таня замялась. Она понадеялась, что Великая Матерь её не слышит и не разгневается. И даже не заметила, что её всё ещё беспокоит мнение драконицы.

— Почти. Они верят в какую-то богиню с рогами, которая дышит огнём.

— Ох! Как есть — сатанисты.

А Григорий мрачно молчал.

— Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы сбежать от них. Пять лет я пряталась, и только недавно снова встретила Адриана. Ну, и он помог мне вернуться.

— А как же полиция? Или посольства? В том месте, где ты была, были посольства?

Таня посмотрела наконец на Любовь, криво усмехнулась.

— Не было там ничего.

— Что они с тобой сделали? — это заговорил отец. От тона его сразу повеяло холодом и невыносимым отчаянием.

— Ничего, — поспешно ответила Таня. — Я ж говорю, хотели принести в жертву, а над жертвами они не издеваются. Кормили вкусно, платья выдали с побрякушками. Даже… помощницу выдали, — закончила она тихо, едва слышно. — Её звали Росси. Она умерла недавно. Ей было всего двадцать четыре. Извините.

В носу предательски защипало, и Таня схватилась за обжигающе горячие бока чашки, как за спасательный круг. Пальцы едва выдерживали жар, но это помогало держаться за реальность и не скатываться в приступ.

— И наколку тебе там же сделали? — спросил отец.

Таня вытянула руку, удивлённо посмотрела на узор, будто видела его впервые. Лилии оставались бледными и не шевелились.

— Это татуировка, па. Мне её сделали, когда я пряталась. Знак силы, которую мне дали.

Григорий и Любовь встревоженно переглянулись.

— Всё в порядке, па, — Таня протянула руку, правую, без татуировки, и сжала его пальцы. — Конечно, прошло шесть лет, и я изменилась. И твоя жизнь не стоит на месте, — она не удержалась и выразительно посмотрела на женщину.

Отец нахмурился.

— Люба, она… Спасла меня, понимаешь? — сказал он. — И я не намерен это обсуждать.

— Понимаю. Я просто хочу сказать, что нам будет непросто. Придётся снова познакомиться, привыкнуть друг к другу. Но мы справимся.

Странный вышел разговор, словно блуждание в тумане. Встреча была радостной, и всё же за годы между отцом и дочерью выросла стена. Она по кирпичику

Таня сидела на диване рядом с отцом, положив голову ему на плечо. По экрану телевизора двигались мужчины в официальных костюмах. Верхние пуговицы их рубашек были фамильярно расстегнуты, и говорили они громко и эмоционально, сокрушаясь о судьбе страны и клеймя врагами всех вокруг. Таня удивилась, насколько раздражающим может быть телевидение. Она отрешилась от происходящего на экране, прикрыла глаза, наслаждаясь близостью папы. На короткое мгновение события последних лет отошли в тень, переживания притупились, и возникло обманчивое ощущение, что всё, как раньше.

— Танечка, — в дверях возникла Любовь. От неё пахло овощной зажаркой, она вытирала руки полотенцем. — Не сочти за странность, но у нас под окнами стоит какая-то дорогая машина. А рядом с ней мужчина с косой. Это не твой знакомый случаем?

* * *

— Мой, — коротко бросила Таня, не особо задумываясь над ответом.

— Он там так и будет стоять? — недовольным тоном поинтересовался отец.

— Не знаю. Наверное, он подъезд и квартиру не запомнил. В его стране в высотных домах только богатые живут, и их не так много.

— Индус что ли?

Таня посмотрела на отца, не находя, что ответить на его стереотипное предположение, а Люба взмахнула руками, стащила с плеча полотенце:

— Так это ж чайник надо на плиту поставить! Придёт сейчас, а нам его даже угостить нечем.

«Лучше наш чай ему не показывать. А то до ночи лекции читать будет», — подумала Таня и невольно улыбнулась. Наверное, такой и должна быть семья: женщина шуршит на кухне и гремит посудой, отец хмурится в окно при виде мужчины, который приехал к его дочери, а сама дочь глупо улыбается, неискренне уверяя всех, что это просто друг. Такого у Тани никогда не было, и она подумать не могла, что будет. Осколок нормальности, который неизвестно какими ветрами занесло в её жизнь.

— Па? Па, я спущусь к нему, ладно? Он завтра вечером уезжает, а я обещала Москву показать, — поспешно добавила она, заметив, как напряглось лицо отца.

— Да. Конечно, — отрывисто сказал он. — Ты только телефон возьми. Чтобы я мог… Если что…

Григорий не договорил, но слова и не требовались. Таня погладила его по плечу.

— Мой телефон сгинул вместе с картой, — улыбнулась она. Наверное, так и остался где-то в особняке Амина, навсегда безмолвный и бесполезный.

— На вот, — отец протянул ей новый, большой телефон. Когда Таня пропала, такие стоили больших денег. — Мой возьми. Там контакт есть — Любовь. Вот на него звони. Хорошо?

— Хорошо, — ответила Таня и быстро поцеловала отца в щёку. Почувствовать на губах колючую щетину, снова уловить родной запах было так чудесно, что на мгновение перехватило дыхание.

Спустя пару минут она распахнула дверцы своего шкафа и замерла, уставившись на скромный ряд вещей. Они вызывали столько воспоминаний и столько эмоций и вместе с тем казались странными, чужими. Будто Таня через них смотрела на себя прошлую и удивлялась, как изменилась. Провела рукой по вешалкам со спортивными толстовками. Достала джинсовые шорты, короткие, с бахромой по краю, и поняла, что ей неприятна мысль появиться на людях с открытыми ногами. Смешно. Хмыкнула, убрала шорты на место. Надо будет выбросить и купить вместо них хорошие брюки.

«Шёлковые, — решила Таня, залезая в джинсы. — Не атласные, а из дикого шёлка. И пиджак».

Футболка плотно обтянула торс, и в зеркало Таня увидела, что за шесть лет она лишилась юношеской угловатости, стала плотнее и круглее, мягче, и даже грудь стала как будто выше. Помотала головой, удивляясь собственным мыслям. Залезла в джинсы, достала с нижней полки совсем новые тряпочные кеды. Лимитированная серия с автографами баскетболистов, она их по всей Москве искала. И какой в том был смысл? Хотела ещё на плечи что-нибудь накинуть, но поняла, что для московской жары это чересчур, и как была, вышла в подъезд.

За дверью было прохладно. В нос ударил запах мусоропровода и металла. Таня не стала дожидаться лифта, а спустилась по лестнице: внутри что-то дрожало, трепыхалось, так что стоять на месте было невозможно. Она замерла перед железной дверью, выдохнула, как перед прыжком в воду, и толкнула её наружу.

В лицо пахнуло тёплым ароматным воздухом. Солнце скрылось за плотными тучами, в воздухе пахло приближающимся дождем. Во дворе стоял роллс-ройс, и группка мальчишек толпилась недалеко от него, перешёптываясь и показывая пальцем. Иногда они смеялись, и высокий мальчишечий смех взлетал над старым московским двором.

Адриан так и стоял у машины, спокойный, почти равнодушный, он скрестил руки на груди и внимательно смотрел на рукав рубашки. Он сменил илибургские брюки на классические чёрные, а рукава рубашки на бицепсах перехватил кожаными ремешками, из-за чего казалось, что он сошёл со страниц японского комикса.

«Да ладно, это уже слишком», — подумала Таня, чувствуя, как кружится голова от нереальности происходящего. А сама крикнула:

— Адриан!

Он поднял голову. Взгляд его мгновение был удивлённым, но потом он увидел Таню и радостно улыбнулся.

— Доброго тебе дня, — проговорил он, по привычке слегка поклонившись. — Я не знал, как связаться с тобой и не запомнил твой подъездный вход, поэтому решил просто подождать внизу.

— А если бы я тебя не увидела?

— Не страшно. У меня есть, над чем подумать, поэтому время бы даром не пропало. Признаться, я чувствую себя в твоём мире таким беззащитным, — Адриан поднял голову, осмотрел дом с первых этаже до последних, — что это дарит мне массу новых ощущений. И поводов для размышлений. Хватит ли мне того, чему ты когда-то научила Тень, чтобы выжить здесь?

— Ну, я в твоём мире выжила, не зная ни одного слова, так что у тебя было бы преимущество, — Таня усмехнулась. Она хотела пошутить, но взгляд Адриана вдруг стал серьезным.

— Я теперь немного по-другому смотрю на то, через что тебе пришлось пройти. Если я представляю, что Олег пропадает, появляется чувство, словно я посреди океана, и не за что зацепиться ногой. Не очень приятный опыт.

Таня нахмурилась. Адриан не казался уязвимым в тот момент, но он был

— Давай не будем об этом. Олег на месте, и у тебя есть я, а моё прошлое в Илибурге… В конце концов, я же вернулась.

— Да, — не стал спорить Адриан. — Вернулась.

— Итак, тебе удалось завершить твоё очень важное дело?

Лицо Мангона вмиг просияло. Глаза вспыхнули янтарём, лицо стало более живым, подвижным.

— Да! Я хотел бы тебе показать, — он принялся расстёгивать пуговицу на рукаве, и только теперь Таня заметила, что вместо металлической, покрытой медью руки красовался чёрный протез, покрытый матирующим напылением. Там, где у человека были суставы, в протезе красовались идеально круглые шарниры. Материал казался тёплым и приятным на ощупь.

— Смотри! — Адриан закатал рукав, демонстрируя искусственное предплечье. Оно сочетало красивую анатомическую форму и несколько футуристичный вид. Мангон сжал и разжал пальцы. — Удобная гильза, которая не натирает культю, управляется оставшимися мышцами. Можно использовать только механику, тогда у руки меньше функций, но вот тут, — он открыл отсек на нижней поверхности, — есть место для тверани, и тогда протез работает, почти как настоящая рука. А потрогай его! Какой приятный материал.

Таня протянула руку, погладила чёрную поверхность. Такую в её мире называли «софт тач» — мягкое прикосновение. Она подняла взгляд на Адриана.

— И правда очень приятный. Тот, кто сделал её для тебя, — настоящий гений.

— Гений — весьма скромное определение. Артур поистине великолепен, — Адриан любовно погладил новый протез. — Стоило потратиться на портал, чтобы попасть к нему.

Он наклонился ближе, почти коснулся своей щекоё её, и проговорил на ухо:

— Ты не представляешь, как она работает, когда я в форме дракона! Жаль, тут продемонстрировать нельзя.

Таня коротко рассмеялась, пытаясь скрыть смущение. Она не понимала, почему её чувства вдруг стали такими острыми, будто кто-то выкрутил яркость на максимальную величину. Не понимала и решила оставить переживания на потом.

— Будь так добр, не демонстрируй. Иначе нас не поймут. Ну что, у тебя есть свободное время?

— Я весь в твоём распоряжении, — отозвался Адриан, застёгивая рукав. — Куда мы отправимся? Я попрошу Олега нас отвезти.

— О нет, нет, — тут же запротестовала Таня. — Никаких машин. Я покажу тебе метро.

— Метро? Что это?

— Увидишь, — многообещающе протянула она.

Олега отпустили, и он пообещал вернуться вечером. Таня, не задумываясь о приличиях (власть илибургского этикета неуклонно теряла свою силу), она потянула Адриана прочь из сонного двора на проспект, по которому мчались машины. Навстречу шли москвичи, выбравшие в пасмурный душный день обычную летнюю одежду. И Мангон, помня о правилах, старался смотреть вперёд, но его взгляд то и дело цеплялся за обнажённые плечи, и короткие юбки, стройные ноги и редкие высокие каблуки. Он отмечал и мужчин, их простую одежду, нелепые шорты и свободную, немного развязную походку. Но нравы женщин поражали его куда сильней.

— Скажи мне, Татана, ваши мужчины не против, что их женщины ходят в таких нарядах? — спросил он, тщательно подбирая слова.

Таню немного покусывало чувство ревности, но необъяснимое злорадство было сильнее.

— Некоторые против, — честно ответила она. — Но их не считают адекватными. Легкая одежда — нормально для этого мира, и каждый отвечает за свой тело сам.

— Это очень странно. Я бы тебе не позволил надеть такую юбку.

Таня вмиг вспыхнула краской.

— С чего бы ты взялся мне что-то запрещать? — зашипела она.

— Я? — Адриан посмотрел на неё так, будто впервые увидел. — Действительно, с чего бы.

Дальше он эту тему не развивал, оставив фантазии Тани додумывать продолжение странного эпизода.

Стеклянный павильон встретил их прохладой. Ступени вели вниз, всё ниже и ниже в переход, а из него — в метро. Оно встречало пассажиров запахом резины и железа, человеческим многоголосьем и грохотом поездов.

— Эти лестницы, — проговорил Адриан, а потом повторил, уже громче, — они тоже механические?

— Никакой магии, — ответила Таня. — Только механизмы и электричество. Осторожно, держись правой стороны.

Она была счастлива. Радость заливала её грудь, была такой острой и сладкой, что перехватывало дыхание. Таня смотрела на Адриана, который изучал всё вокруг с привычным уже выражением сдержанного любопытства, а в глазах его горел восторг, и она делила с ним этот момент откровения и открытия. Чувство радости стало их общим, одним на двоих, и ничьим больше. Именно она, Таня, открывала для Мангона новый мир, знакомила с ним, и никто уже не был в силах изменить это. И пусть будущее несёт то, что несёт (задумывать о том не хотелось совершенно), этот момент ликования навсегда останется только их.

А потом были поезда, и богатое убранство московского метро, огромные люстры и мраморные колонны, и длинные переходы. Затем перед ними раскинулся ВДНХ, по которому, несмотря на будний день, гуляли толпы людей.

— Я читал, — начал Адриан, с наслаждением облизывая мороженое, — что под пирамидами Иль-Абура спрятаны величественные подземные залы. Там устроены целые дворцы древних королей, огромные каменные троны и статуи в три моих роста. И сейчас спускаясь в это ваше…

— Метро.

— … метро, я вспомнил о залах древних. Однажды я вырвусь из Небоскрёбов Илибурга и отправлюсь на юг, в пустыни, и посвящу остаток жизни поиску Иль-Абура, — голос его стал мечтательным, и Адриан вдруг напомнил Тане длинного черного кота, немолодого уже, но по-прежнему лукавого. И ей стало грустно от того, что сокровища Иль-Абура будут там, а она — здесь.

— Смотри, это памятнику Владимиру Ленину, — поспешно выпалила она, указывая на статую своим рожком с мороженым. — Да-да, тоже Владимир, как наш Влад. А за ним — Центральный Павильон. И почему-то мне кажется, что тебе не очень интересно.

Мангон остановился.

— Прости мою грубость, — он слегка поклонился, приложив руку к груди. — Мне интересно. Архитектура великолепна, и этот парк очень красив.

— Но?

— Но я не могу перестать думать о достижениях науки. О мобилях, и поезде на одном рельсе, который мы видели у входа в парк, и метро. Я подозреваю, что видел только малую часть ваших достижений, и потенциал вашего мира будоражит мою фантазию и не даёт спокойно наслаждаться днём, — Адриан виновато улыбнулся, но по глазам было видно: он ни капли не жалеет.

— Ах, технических достижений тебе захотелось! — воскликнула Таня, изображая возмущение. Она цапнула Адриана под левый локоть, там, где капсула крепилась к культе, и поволокла к выходу с территории выставочного центра. Люди оборачивались на них. Адриан привлекал внимание непривычной красотой и несколько старомодной одеждой, и коса длиной до

— И куда ты меня тащишь? — не скрывая насмешки, спросил Адриан. При этом он не забывал и про мороженое.

— В один музей. Видишь ракетный корабль? Вот, нам туда.

И Таня вела Адриана по аллее, и он послушно шёл следом, и улыбался. Впереди его ждали новые чудеса и открытия, и сокровища людей, которые покоряли мир, даже утратив свою магию.

Их яркую летнюю идиллию расколол удивлённый окрик:

— Танюха?

Таня обернулась прежде, чем успела узнать этот голос. У первого из фонтанов стоял молодой человек лет двадцати пяти в белой рубашке и джинсах. Он был не очень высоким, всего на полголовы выше Тани, широким в плечах и очень крепким. Рыжеватые волосы подстрижены коротко, широкое круглое лицо выражало неверие и удивление.

— Антон. Антоха!

Таня не успела подумать, насколько уместным будет её взрыв эмоций. Она и так была слишком чувствительной в тот день, но встреча со страм другом снесла внутренние плотины напрочь. Таня оставила руку Адриана и бросилась к Антону, врезалась в его могучую грудь и обняла со всей силы. И Антон тоже её обнял, запустил руку в короткие волосы, прижал голову к плечу.

* * *

Стоять бы так вечность. Замереть на границе яви и сна, прошлого и настоящего, за мгновение до того, как осознание разобьёт сердце. Изменился отец, осунулся и постарел, изменился двор и даже Москва немного изменилась, но ничто из этого не кричало так о пропасти, что легла между Танюхой и Менив-Тан, как этот мужчина, что прижимал сильней пятёрней её голову к своему широкому плечу. Антоха исчез. Тот самый, нескладный и неловкий, тело которого едва ли привыкло к изменениям, и он не знал, куда девать руки и ноги. На его месте стоял невысокий, но крупный, плотный мужчина в дорогой рубашке и с ироничной улыбкой на лице. По его позе, по движениям можно было с уверенностью сказать: он знает, чего хочет, и берёт желаемое от жизни, не спрашиваясь. Рядом с ним мялась длинноногая брюнетка, красота которой изящно сочетала славянские и восточные черты, отчего она казалась нежной и яркой одновременно. Она протянула руку, чтобы дотронуться до плеча Антона, и Таня отметила, какая гладкая смуглая у неё кожа, словно мягкий спелый персик.

— Антон? Ты объяснишь мне, что происходит?

Он отпустил Таню, обернулся на свою спутницу и посмотрел жалостливо, растерянно, так что в его внешности на пару секунд проступил тот мальчишка из спортивной секции, которого когда-то так хорошо знала Таня.

— Это Танюха, — проговорил он сдавленным голосом. — Помнишь, я рассказывал, что шесть лет назад у меня подруга пропала. Мы уже решили, что она…

— Ой, — девушка округлила глаза и закрыла рот ладошкой. — Так она…

— Жива, — с чрезмерной поспешностью и радостью отозвалась Таня и протянула руку.

Девушка вложила в её ладонь тонкие смуглые пальцы и легко её сжала и тут же отпустила. Руки у неё оказались мягкими и прохладными. Таня поймала себя на мысли, что эта девушка хорошо бы смотрелась на балу Илибурга, намного лучше, чем она сама. Кружева бы оттенили её кожу, причёска подчеркнула правильный овал лица, а драгоценности — яркую красоту.

— А это Карина, — выдохнул Антон. — Моя невеста. Знакомься.

— Очень приятно. Менив-Тан… То есть, Таня. Синицына, — она совсем запуталась, и мысли копошились, сталкивались и разлетались, отчего Таня чувствовала себя беспомощной.

Адриан подошёл незаметно. Встал за спиной, положил на плечо здоровую руку, и по спине растеклось тепло.

— Татана, всё в порядке? — спросил он, наклонившись к её макушке.

— Да! Да, всё хорошо, — отозвалась Таня на драконьем, и в голосе её слышалась благодарность. — Это Антон, мой друг. Мы не виделись много лет. С того дня, как я угодила в портал, собственно.

Карина смотрела на Мангона удивлённо и почти восторженно. Так смотрят даже не на людей, а на статую бога в музее. Наверное, по меркам этого мира, дракон и был полубогом.

— Татьяна, этот молодой человек с вами? — спросила она.

Таня сдержала смешок, лишь дёрнула уголком губы. «Молодому человеку» зимой должно было исполниться девяносто три.

— Меня зовут Адриан Мангон, — старательно проговорил Адриан с непривычным акцентом, с которым даже грубый русский язык казался ещё более рычащим и раскатистым. Уроки в старом замке почти стерлись из памяти Тани, подернулись дымкой прошлого, но Адриан, похоже, ничего не забыл.

— Очень приятно. Антон, — он крепко пожал узкую смуглую ладонь. — Вы откуда приехали?

— Иран, — не моргнув глазом, ответил Адриан, вызвав молчаливое изумление у всех, даже у Тани. Она резко обернулась к нему, и Мангон беспечно улыбнулся. В сером предгрозовом свете он казался вырезанным из темного мрамора, красивым и сильным, неуместным среди разномастной московской толпы, даже несмотря на новую одежду.

— Ничего себе, — проговорил Антон. — Танюх, ты вляпалась в крутые неприятности, да?

— Ты даже не представляешь, — усмехнулась Таня и, заметив что друг готов и дальше задавать вопросы, продолжила. — Давайте потом встретимся, и я расскажу, что смогу. У нас с Адрианом мало времени, он завтра уезжает. Я хочу показать ему Москву.

— Ясно дело, — серьезно кивнул Антон. — У нас, если честно, тоже дела. Завтра свадьба, — он посмотрел на Карину и счастливо ей улыбнулся. — Надо ещё решить некоторые вопросы.

— Да вы что! — взвизгнула Таня и бросилась к другу и его невесте. — Я так за вас рада! Антон, тебе безумно повезло с невестой. Она красотка.

— Я знаю, поэтому и женюсь, — хохотнул тот и тут же получил локотком в бок. — А знаете, что? Приезжайте завтра к нам на праздник. Да! Отличная идея.

— Я не уверена…

— Дорогой, мы всё уже организовали. Места распределены, — тихо напомнила Карина. Внезапная идея жениха её не вдохновила. — Ты уверен, что это уместно?

Но Антон уже загорелся, и теперь его было сложно переубедить.

— Конечно! Таня должна быть на нашей свадьбе. Мы же специально оставляли места на случай внезапных гостей, помнишь? — Карина скривила губы. — Зайчонок, Танюха была важной частью моей жизни. Её исчезновение было для всех нас ударом. Помнишь?

Карина помнила. И какой бы неловкой ни была ситуация, как бы не краснела Таня и не пыталась сослаться на неотложные дела, она получила своё приглашение.

— Не хочешь — не тащу, — заявил на прощание Антон, пожимая руку учтивому Адриану. — Но моё приглашение у тебя есть. Адрес тоже. Отель на берегу водохранилища. Красотища!

Таня стояла рядом с Адрианом и смотрела в спину удаляющемуся другу.

— И что это было? — спросил

— Нас пригласили на свадьбу, — пожала плечами Таня. — Извини, это неуместно. Я сама объяснюсь, скажу, что у нас дела.

— Я не о том. Ты вела себя странно

Таня удивлённо обернулась на Адриана, а он стоял, невозмутимый, сложив руки на груди и устремив взгляд вперёд. Отвернулась. Её и правда колола острая игла ревности, и сначала ей показалось, что причиной тому свадьба, ведь расстались они с Антоном накануне их первого, несостоявшегося свидания, и для неё их отношения так и замерли в том моменте, словно в янтаре. Но нет. Причина была в другом. В том, что жизнь Антона продолжалась, несмотря на грусть по пропавшей подруге. Земля продолжала вертеться, он ходил в зал, встречался с девушками, сидел с ними в кафе и кино. Таня ревновала, но не Антона. Она ревновала саму жизнь.

Она не ответила Адриану, а он не настаивал, сделав какие-то свои выводы.

— Иран? — вместо этого спросила она. — Серьезно? Как тебе такое в голову пришло?

— Идея Олега. Он сказал, что я очень похож на неких персов, только без бороды. И внешность иранцев не очень известна в вашей стране, поэтому никто всматриваться не станет. Он ошибся?

Таня стушевалась.

— Нет, наверное, правда в его словах есть. Просто очень неожиданный выбор.

— Тогда так и будешь представлять меня на празднике.

— На каком еще празднике? — спросила Таня.

— Ты уже забыла? Мы идём на свадебный пир твоих друзей.

Глава 3

Свадьба и бесы

Однажды, будучи ещё совсем юным драконом, Адриан нашёл в библиотеке Илибурга забытый всеми документ из старого мира. Он представлял собой несколько пергаментов, чернила на которых наполовину стёрлись из-за времени и песка. Но это не остановило юного Адриана, одержимого Иль-Абуром. Он с головой погрузился в расшифровку и перевод текста. И каково же было его разочарование, когда обнаружилось, что весь труд посвящён свадебным ритуалам. В своих записках автор, назвавшийся Ат-Тетосом, описал и сватовство, и откупные за невесту, и проводы её замуж, больше напоминавшие похороны, и саму свадьбу, которая символизировала возрождение. Адриан решительно не понимал, как такое презренное событие — свадьба — может занимать столько места в умах и сердцах людей.

А свадьбы тем временем отражали саму суть культуры Иль-Абура, как отражали сердце любого другого народа. Потребовались годы, которые сбили юношескую спесь с дракона, чтобы он смог понять истинное значение ритуалов. И теперь Адриан, поправляя непривычно тугой узел галстука, криво усмехался, вспоминая прежнюю свою наивность. Он видел много свадеб и сам стал мужем, а теперь хотел разделить с Татаной чужой праздник, чтобы понять её культуру, а через неё — её саму. И это понимание, это прикосновение к душе — единственное, что было ему доступно, а сама свадьба — последний повод для встречи.

Олег привёз его в лавку портного, где было очень просторно, светло и пахло лёгким парфюмом. Не было в той лавке ли лепнины, ни дорогого дерева: белые стены, небольшая кожаная мебель и много стекла, — но верным чутьём дракона, привыкшего к роскоши, Адриан понял, что попал в презентабельное место. Предупредительные девушки в нескромных чёрных платьях помогли подобрать ему костюм, который выгодно подчёркивал и рост, и аристократичные черты лица, и манеру держаться. Ткань была Адриану незнакома, но она была мягкой и качественной, и едва ли он мог желать чего-то лучшего. Но его смущала простота линий и лаконичность: не было ни богато вышитой ткани, ни драгоценных камней, ни пышных жабо, ни серебряных пряжек. И он отчаянно нуждался в мнении Татаны, чтобы не выглядеть на празднике глупо.

Олег привёз её около четырех часов дня. Адриан быстро привык к местному времени и уже легко ориентировался в нём. Голос Татаны он услышал ещё из коридора, поправил манжеты, одёрнул воротничок. Скрипнула дверь.

— Добрый день, Татана, — начал было Адриан, но запнулся и беспомощно замолчал.

Татана стояла у двери и смущённо улыбалась, и Мангон успел подумать, что ему конец. Эта мысль, короткая и грубая, всплыла в голове и пропала. Потому что любые слова, которые только мог припомнить Адриан, казались нелепыми. татана была обворожительна. Чёрное платье обнажало крепкие ноги и было преступно коротким по меркам Илибурга, но невероятно шло Татане, гораздо больше, чем огромные илирийские турнюры. На ногах у неё были туфли с открытыми носками на очень высоком и толстом каблуке, что делало её непривычно высокой. Волосы, обрезанные неумелой рукой беспризорной девчонки, теперь были аккуратно подстрижены, уложены волос к волосу, и концы их игриво розовели. Вопреки своему обыкновению, глаза Татана густо подвела чёрным, совсем как для ритуала Великой Матери, а губы краснели яркой помадой. И все традиции Илибурга, всё его ханженство померколо перед обаянием молодости и той естественностью, с которой Татана носила одежду своего мира.

— Я решила надеть платье, — проговорила она, и щёки её горели от смущения, а глаза блестели так, будто она вот-вот заплачет. Она хлопнула себя по бедрам, как будто говоря: «Вот так получилось».

Адриан подошёл ближе. Сейчас его способность владеть собой пришлась как нельзя кстати, иначе бы он рухнул к её ногам, обнял колени и навряд ли смог подняться до скончания времён. Но он заставил себя легко улыбнуться и, несмотря на внутреннюю дрожь, спокойно проговорить:

— Ты выглядишь великолепно, — а потом взять её руку, покрытую шрамами, и прижаться к ней губами, вдыхая незнакомые ароматические композиции.

— Правда? Ты так думаешь? — спросила Татана, заправляя прядь волос за ухо. Она тянулась вперёд, нуждаясь в подтверждении своей красоты и не веря им, а Адриан никак не мог понять, как можно сомневаться? Болезненная нежность захватила все его существо, и он едва справлялся с желанием касаться её снова и снова.

— Я бы никогда не стал тебя обманывать, — мягко заметил он.

— Перестань, вся наша история началась со сплошного обмана, — усмехнулась Татана.

Наша история. Его и Татаны. И они приступили к последней главе.

— Значит, отныне я буду с тобой предельно честным. Всегда.

— Звучит почти угрожающе, — улыбнулась Татана.

— Ну, а я? — Адриан снова повернулся к зеркалу, одернул здоровой рукой сначала одну, потом вторую полу пиджака. — Как я выгляжу?

Татана встала рядом, посмотрела на него в зеркале.

— Великолепно, — она выглядела почти счастливой. — Я не очень разбираюсь в дорогих вещах, но даже мне очевидно, что костюм стоит каких-то сказочных денег. Боюсь, никто не поверит, что с тобой пришла всего лишь я.

Адриан повернулся к ней, легко взял за подбородок большим и указательным пальцем.

— Никогда так не говори, — почти прошептал он. —

* * *

Коснуться бы её губ! Прижаться к ним, снова почувствовать вкус, забыть про всё на свете. Но Татана смутилась, отвернулась. Всё верно, она не для него. Его участь — опостылевшие апартаменты в тошнотворных башнях и бесконечные советы, которые не способны удержать рушащееся равновесие.

— Пойдем уже, — проворчала она и положила руку на сгиб его локтя. — Олег нас наверняка потерял.

Адриан вывел её из гостиницы, где жил эти несколько дней, и проводил к машине, за рулём которой дожидался Олег. Оказавшись к Татане так близко, Мангон почувствовал, что она дрожит, и это странным образом успокоило его. Ему всегда проще было заботиться о других, чем справляться с собственными чувствами. И неловкость, которая сначала возникла в машине, быстро исчезла, сменившись ни к чему не обязывающим разговором. Татана то и дело указывала в окно, обращая его внимание на дома, парки, мосты и градирни, и стройные ряды опор, что держали на своих плечах бесконечные линии проводов. Адриан слушал её, и его безмятежное счастье ощущалось тем острее, чем яснее он понимал: оно очень коротко.

* * *

В воздухе витало ощущение праздника. Уже на подъездной дорожке к отелю были слышны отзвуки далёкой музыки, смех и как будто даже звон посуды. Белое здание, примостившееся среди красноствольных сосен, напоминало лебедя, задремавшего на берегу озера. Перед стеклянными дверьми сгрудились белоснежные столики под зонтиками, но они были пусты: праздник проходил на заднем дворе.

Татане было трудно идти на огромных каблуках, и она крепко сжимала локоть Адриана. Однако он с изумлением заметил, как она изменилась. В Татане появилась нетипичная для неё уверенность, какую она не проявляла ни на одном из званых вечеров в Илибурге. Там она тушевалась и казалась ещё меньше ростом, чем обычно. В родном же мире вышагивала рядом с Адрианом быстро и спокойно, так, как если бы они были дворянской четой.

— Добрый день, — поприветствовал их лакей в строгом чёрном костюме. И потом спросил что-то ещё, на что Татана с улыбкой ответила:

— Адриан Мангон и Татьяна Синицына.

Лакей сверился со списком и пригласил их во внутренний двор.

На них обрушился праздник со всей его торжественностью и шумом. Взгляд цеплялся за накрытые столы, цветы, вазы, людей в нескромных нарядах, воздушные шары. Вокруг звучала музыка с обилием басовых партий, и человеческие голоса, и смех.

Адриан чувствовал себя так, будто ступал по зыбучим пескам. Он не знал традиций этого странного мира, не понимал, как выглядит в глазах гостей, и речь их напоминала невнятное бормотание, в котором изредка проскакивали знакомые слова, но решил, что благородство — беспроигрышная стратегия. Адриан должен вести Татану так, как вёл бы её в собственных залах. Он улыбался тем, кто улыбался ему, и легко кланялся, а сам внимательно смотрел по сторонам, отмечая жесты, движения и позы.

Вдоль живой ограды стояли столы с закусками. Огромные блюда накрывали кристально-прозрачные купола, защищавшие от пыли и насекомых. Лужайку усеяли столики, на которых стояли небольшие цветочные композиции. Спинки стульев украшали пышные белые банты. Лавируя между столами и гостями, сновали официанты с подносами. Вечер выдался душным, и на коже прислуги блестели капли пота.

— Танюха!

Татана обернулась на знакомый голос, а Адриан ощутил укол ревности. Да, этот мужчина вот-вот должен стать мужем другой женщины, ослепительной в своей красоте, но он имел право на прошлое Татаны, знал, кем она была ранее, не изуродованная Илибургом, и чувствовал горькую зависть.

— Антон! — радостно воскликнула Татана и что-то добавила на своем языке, а потом обняла друга и его жену. Женщина была едва ли похожа на ту, кого они встретили день назад в парке с фонтанами. Её макияж творили истинные художники, и они заставили невесту сиять так, как не заставила бы магия, даже если бы она была в этом мире. Большие раскосые глаза сияли счастьем, с темно-красных губ не сходила улыбка. Даже Татане достались искренние объятия и быстрый поцелуй в щеку. Татана же в ответ извлекла из сумочки заранее припасённый конверт, на который ушло пять золотых агортов из запасов Мангона.

— Молодую семью я поздравила, теперь можно поесть. Ты будешь что-нибудь из напитков? — Татана обхватила его руку и потащила его к столам. — Смотри, вот эти янтарные напитки крепкие. Здесь бренди, виски, коньяк и прочие, я не особо разбираюсь. С пузыриками в высоких стаканах — шампанское. В прозрачных графинах — водка, я советую держаться от неё подальше. А вот вино можешь попробовать, правда, надо спросить у официанта…

— Татана, — Адриан перебил её, поймал руки и заставил повернуться к себе, — Тты правда решила просветить меня на тему алкоголя?

Она коротко рассмеялась.

— Ни в коем случае. Тем более, я в нём ничего не понимаю. Смотри, это корзиночки с креветками! Что пьют с закусками из морепродуктов?

— Белое вино. Позволь, я за тобой поухаживаю.

Но тронуть бутылку ему не позволили. Официант возник будто из-под стола, перехватил вино и разлил его по хрустальным фужерам. Татана держала бокал в пальцах, покрытых шрамами, которые оставил на них Илибург, и яркие цветы замерли на предплечье, словно хищники в засаде. А она обернулась туда, где двигались, разговаривали, смеялись гости и улыбнулась, глубоко вздохнув. Ей было хорошо.

На отдельной сцене выступал небольшой оркестр. У него были необычные инструменты, электрические, насколько мог судить Адриан. Он узнал очертания гитар, и небольшое пианино, и барабаны с тарелками, но все они имели непривычный вид. Вышли музыканты. Один из них проговорил что-то в микрофон, и невеста счастливо рассмеялась, а гости разразились аплодисментами. Татана тоже засмеялась, наверное, вокалист рассказал какую-то шутку.

А музыканты тем временем взяли инструменты, барабанщик несколько раз ударил палочкой о палочку, и колонки взорвались громкой весёлой мелодией. Она была простая, более того, примитивная, построенная на гамме до мажор, а вокалист радостно что-то вопил в микрофон, но странным образом песня цепляла, брала за нутро, как это часто бывает с песнями простых бардов. И Татана повеселела ещё больше и принялась кивать головой в такт. Поймала его взгляд, широко улыбнулась, подмигнула. Великая Матерь, какой молодой и лёгкой она оказалась на самом деле! Он же не находил даже минуты, чтобы осознать, насколько молода Татана на самом деле.

Тем временем к ним подошла девица в серебристом платье, которое скорее не скрывало её тело, а подчеркивало каждый его изгиб. Мастер Ватран пришла бы в восторг. Щёки девушки горели, из причёски выбились светлые пряди. Грудь её пересекала красная

— Привет, — проговорила она. — Тебя как зовут?

— Таня, — ответила Татана. — Я подруга Антона.

Это Адриан худо-бедно понял.

— Подруга Антона! Хорошо, — заявила девица. — Пошли!

Куда она звала, Адриан не понял не сразу, но она тянула Татану на пляж водохранилища, где уже вовсю танцевали люди.

— Иди! — велел он. — Иди и развлекайся.

Татана упрямо замотала головой.

— Я не могу оставить тебя! Никуда не пойду.

— Не волнуйся обо мне. Здесь много еды и алкоголя, я не пропаду. Мы пришли веселиться, так что вперёд.

Татана ещё задержалась на мгновение, но девица тянула её так настойчиво, что она наконец сдалась. Ей предложили снять туфли, Татана скинула их и босиком ступила на песок пляжа. Адриан на пару минут потерял её из вида, пока позволил официанту проводить себя на место за одним из столиков, а потом увидел её снова. Татана сначала мялась в стороне, то и дело поглядывая на него, а он только кивал с усмешкой, мол, вперёд! Это не должно быть сложнее, чем лезть в тыл мятежникам. И постепенно она начала двигаться смелее, а когда какая-то девушка схватила её за руки и утащила в импровизированный хоровод, то принялась прыгать вместе со всеми.

Адриан подносил бокал к губам, не замечая, как в него подливают вино услужливые официанты, и не отрываясь смотрел на Татану. Она уже и не оборачивалась почти, полностью отдаваясь веселью. Смеялась, закинув голову, и короткие волосы падали на глаза. Танцы в этом мире были такими же примитивными, как и музыка, и такими же искренними. Татана подбрасывала руки вверх, а потом прижимала их к бокам, прыгала, переступала на месте, покачивала бёдрами.

— Мамма миа! Хираго эгэн!* — так слышались Адриану слова незнакомой песни. Он не понимал их, но безошибочно улавливал настроение музыки, настроение людей. Они были веселы и настолько счастливы, что перехватывало дыхание.

— Мама миа! — кричал певец, и толпа у сцены восторженно подпевала ему. И тогда Татана почувствовала его пристальный взгляд, и замедлилась, остановилась, и посмотрела на него. Губы её шевелились, повторяя текст псени.

— Май май, ха кэна резис ю, — продолжал вокалист, и Татана вторила ему, замерев посреди веселящихся гостей. Она прижала руку к шее и смотрела прямо на него через всю площадку, как будто что-то говорила ему одному. И видела Великая Матерь, он бы всё отдал, чтобы узнать, о чём была та песня. Но Адриан мог только смотреть, запоминая каждую черточку Татаниного лица, и то, как закатный свет делал её кожу похожей на топлёное молоко, и то, как резко были очерчены её губы.

— Уай уай дида эва лет юго.

И в этот момент Антон налетел на Татану, разрывая их зрительный контакт. Они сначала испуганно посмотрели друг на друга, а потом рассмеялись, обнялись и снова нырнули в толпу, веселившуюся под крики певца. А Адриан остался сидеть, озадаченный и растерянный.

*здесь слова песни Abba «Mamma Mia», слова которой Адриан не имел и шанса понять

* * *

— Скучаете? — услышал он, но слово не узнал. Обернулся. На соседнем стуле сидела женщина лет тридцати. Глаза её подернулись пеленой дурмана, губы растянулись в усмешке. Она подалась вперёд, и Адриан не смог не скользнуть взглядом в её декольте. Кожа её оказалась загорелой и покрытой веснушками. — Я Елена.

О, вот это Мангон знал.

— Меня зовут Адриан, — выговорил он c достоинством.

— Какой интересный! — она говорила что-то ещё, но понятна была одна-единственная фраза. — Вы из какой страны?

— Иран, — ответил Мангон. Голос его оставался спокойным, а вид доброжелательным, несмотря на поведение его собеседницы. Вне всякого сомнения, находиться на мероприятии в таком состоянии, как у неё, было недопустимо, но Адриан проявлял чудеса смирения.

Женщина подвинулась ещё ближе. Адриан давно уже снял пиджак, и потому она беспрепятственно добралась до его рукава, спустилась ниже к запястью и как будто собралась засунуть пальцы под манжету. Мангон наблюдал за всем этим со смесью жалости и презрения.

— Где ваш спутник, тэссия? — спросил он по-драконьи. Никакой она была не тэссией, но приличия обязывали обратиться вежливо. — Вам нужна помощь.

— А тебе нужна помощь? — Татана возникла внезапно, налетела, словно порыв ветра, потянулась за бутылкой воды.

— Эта дама, — Адриан с облегчением заговорил на драконьем, высвобождая запястье из влажных пальцев незнакомки, — плохо себя чувствует. И ты мне очень поможешь, если узнаешь, где её спутник.

Татана мазнула взглядом по женщине, пожала плечами.

— Насколько я могу судить, дама чувствует себя великолепно, — усмехнулась она и на несколько секунд замолчала, залпом выпивая воду. — А её спутник или пьян, или его вообще нет. Поэтому дама решила воспользоваться тобой.

Адриан поднял на Татану удивленный взгляд. Не то, чтобы свободные нравы удивляли его, но…

— Вот так, посреди празднества? На глазах у всех? Должно же у дамы быть хоть какое-то достоинство?

Татана глядела на него смело, насмешливо. Она не была похожа на себя. Выросла, осмелела, окрепла, и сбросив наконец оковы Илибурга, расправила крылья и оказалась весёлой и влекущей, словно само воплощение молодости. И Адриана тянуло к ней сильно, как никогда до этого, как его тянуло всю жизнь к свободе.

— В моём мире это не считается чем-то ужасным. При условии, что оба согласны. Ты же не успел дать ей своё согласие?

— О таком и речи быть не может. Я не могу так поступить с тэссией, с которой явился на праздник… И если честно, она мне не симпатична.

Татана снова рассмеялась, и Адриан не понял, искренне ли ей весело или она скрывает за смехом неловкость. Но затем Татана обошла стул, на котором сидел Мангон, приблизилась сзади, а потом наклонилась и обняла его, положив голову на плечо. У неё была влажная кожа, и волосы пахли фарфюмом.

— И что ты сейчас делаешь? — спросил Адриан, не теряя вежливой доброжелательности, за что был награждён легким поцелуем в щеку.

— Спасаю тебя. Делаю вид, что имею на тебя все права, — жарко ответила Татана ему в ухо, и озноб пробрал его до костей. Женщина же и правда отстранилась, села ровно и попыталась изобразить на лице равнодушие, но из-за выпитого алкоголя это получалось дурно. Губы её скривились, и она принялась обшаривать взглядом гостей, чтобы найти причину удалиться. — Обычно этого хватает, чтобы отвадить не особо наглых женщин.

— А если этого не хватит? — как бы между прочим уточнил Мангон.

— Обращайся, я придумаю что-нибудь более… изощрённое.

От близости Татаны, её запаха и горячего шепота вдоль

— Как раньше, а?

И они встали в круг, положив руки на плечи соседей, и увлекли в этот круг Татану. Она стояла рядом с мужчинами такая миниатюрная, но крепкая и была на равных с ними. Не глупая любовница, не мудрая жена, отлученная во веки веков от мира мужчин, а равноправная подруга. Круг стал плотнее, мужчины опустили головы, почти соприкоснувшись лбами, и Татана сделала то же самое. Они что-то скандировали и невысоко подпрыгивали, а потом вскинули руки вверх, разрывая круг, и громко закричали.

— Е-е-е-е-е! — кричали мужчины, а Татана смеялась, запрокинув голову, и позволяла обнимать себя какому-то незнакомцу в сером костюме.

Так вот какой жизни Мангон лишил её. У неё была бы семья, верные друзья и столько любви, что в ней можно было бы захлебнуться. Что он дал ей взамен? Страх, одиночество, потери и разбитое сердце. Горькая ненависть к себе затопила его сердце, кислотой подкатила к горлу. Мангон продолжал подносить к губам бокал с вином, вежливо кивал тем, кто обращался к нему, что-то отвечал официантам на постыдно скудном русском и держал учтивый вид, а внутри корчился в агонии. Он знал, что сломал жизнь девушке, которую любил, но никогда так ясно не видел, чего именно лишил её, и осознание убивало его.

Музыканты перестали скакать по сцене, сделали паузу. Гитарист крутил колки, барабанщик поправлял тарелки. А потом на смену веселой простой песне они начали играть медленную мелодию. Гости замерли на мгновение, в растерянности осматривая поляну, а потом сами собой разбились на пары для танца.

Татана растерянно попятилась. Мужчины, которые сейчас обнимали её, нашли своих жён и подруг и пригласили их, а в центре, в свете яркого фонаря кружились блистающие молодожены. Следовало торопиться. Один из гостей спешно допивал вино, посматривая на Татану, и Мангон не мог уступить этот танец никому. Поэтому он сбросил ботинки, как делало большинство гостей, и ступил на песок. Он был ещё тёплым после жаркого дня, и песчинки приятно щекотали кожу. Адриан не ходил босиком по земле лет сто.

— Добрый вечер, тэсса, — он галантно поклонился и протянул Татане руку. — Подарите мне один танец?

— Только если ты не против, что я буду наступать тебе на ноги, — улыбнулась она, как показалось, с облегчением.

— О, мои ноги в полном твоём распоряжении.

Адриан провёл её ближе к сцене, туда, где в такт мелодии качались другие пары, и положил вторую, калечную руку ей на талию.

— Я не знаю, как принято танцевать в твоём мире, — сказал он.

— Ничего сложного, — ответила Татана. — Никаких правил. Просто слушай музыку и медленно двигайся, — она сделала шаг, сократив расстояние, прижавшись животом к его животу. — Можно встать ближе.

Адриан прижал её крепче.

Когда слова бессильны, приходит время танца. Во все времена и во всех мирах он был не просто движением под музыку, а ещё одним языком, полным правил и скрытых смыслов. Адриан всей душой любил танцевать, получая вместе с музыкой чуть больше свободы. Двигаясь, он задавал вопросы и получал ответы, флиртовал, получал намеки и отвергал неугодных ему тэссий. И в тот летний вечер на берегу озера, названия которому он не знал, Адриан прикрыл глаза, наслаждаясь каждой секундой.

Пожалуй, он никогда ещё не был так близок с Татаной. Не физически — ему приходилось и обнимать её, и целовать, — но душевно. Они оба понимали, что то вечер был последним, и предчувствие тоски окутывало их ледяным туманом. Адриан прижимал Татану к себе, вдыхая запах её волос, и она льнула к нему в ответ так, будто все люди вокруг исчезли. «Я хочу запомнить тебя», — говорила она. «Я не хочу тебя отпускать», — отвечал он. И музыка лилась, оправдывая их легкомыслие, и уплывала в темнеющее небо, отмеряя мгновения близости.

«Я буду помнить тебя всегда», — говорил Адриан.

И Татана отвечала ему:

«Прощай».

А потом музыка закончилась. Татана сделала шаг назад, и Адриан повторил за ней.

— Спасибо за танец, — сказал он.

— Тебе здесь не скучно? — спросила она, не поднимая глаз. Просто потому, что не знала, как ответить. — Я совсем бросила тебя. Совершенно отвратительно с моей стороны.

— Всё в порядке. Я рад, что ты хорошо проводишь время, — ответил Мангон вполне искренне.

— Нет, так не пойдёт. Скоро приедет Олег, и времени осталось немного. Пойдём ближе к воде?

И они стояли по щиколотку в холодной воде и говорили о чём-то отвлеченной, пустяковом и незамысловатом, стыдясь и страшась говорить о главном. Вот-вот должна была приехать машина и увезти Адриана навсегда в другой мир, вот только Олег не приехал. Он прислал на телефон Татаны послание, что его задержала непредвиденная ситуация, и попросил вызвать такси.

— Как думаешь, с ним всё в порядке? — Татана взволнованно крутила в руках чёрный прямоугольник.

— Да, не стоит волноваться. Такси — это наёмный экипаж? Ты знаешь, где их можно нанять?

Но искать наёмный экипаж не пришлось. Хотя всем гостям были предоставлены комнаты в отеле, что так походил на белого лебедя, новобрачные возвращались в город. И Антон предложил их довезти до Москвы и там уже вызвать такси, потому что сами они отправлялись в дорогую гостиницу. Карина выпила достаточно и сильно устала, а потому не возражала.

Разговор в машине не задался. Адриан старался сохранять спокойствие, но над желудком поселилась тревога. Что-то случилось, что-то достаточно серьезное, чтобы Олег смог бросить дракона одного в лесу. Татана чувствовала его беспокойство. Она пыталась поддерживать беседу с Антоном, на плече которого дремала новоиспеченная супруга, а сама то и дело заглядывала в глаза Адриану, пытаясь определить, насколько ситуация серьезная. Он неизменно ей улыбался и хлопал по руке, и они оба осознавали, насколько его спокойствие было лживым.

Москва, словно огромный дракон, никогда не спала. Она горела огнями, шуршала шинами, гудела гомоном человеческих голосов, шумела и светилась. Наблюдала.

* * *

— Татана, — он против воли нашёл её пальцы, сжал здоровой рукой. — Я чувствую магию. Не сама осси, её следы.

— На Земле нет магии, сам говорил, — зашептала она в ответ и осеклась. Поняла. Повернулась к Антону, принялась о чём-то сбивчиво его просить. — В какую сторону нас подвезти?

— Вон туда, — Адриан махнул вдоль улицы, в конце которой чувствовал следы родной магии.

Они проехали буквально двести метров, свернули на бульвар, и тут он увидел. На столбе с дорожным знаком сидел бес. Некрупный, упитанный, тёмно-красного цвета с рудиментными крыльями и мордой, напоминавшей драконью. Татана охнула.

— Что это за бурундово отродье?

— Оно самое, — хмыкнул Адриан. — Бес, прислужник Бурунда. Нам надо выходить. Пусть твои друзья уезжают.

Не удосужившись даже проститься — настолько его взволновало появление твари, — Адриан выбрался из машины. Чужая столица заключила его в душные пахучие объятия. Светились витрины, издалека раздавался гудок клаксона. Адриан огляделся по сторонам, увидел ещё бесов. Один, бордово-красный, с шипами вдоль спины, преследовал парня, который ехал стоя на странном двухколесном транспорте, второй бросал камни в витрину магазина.

— Что будем делать? — взволнованно спросила Татана, появляясь по левую руку.

— Я превращусь в дракона, — с мрачной решимостью заявил Адриан.

— Не смей! С ума сошёл? — взвилась она.

— Эти твари бессильны против драконьего огня и крови. Ничего они мне не сделают.

— Они не сделают, а вот оружие людей сделает.

Адриан посмотрел на Татану. У неё было такое взволнованное лицо, будто она и правда беспокоилась за него.

— Ни одно оружие не возьмёт драконью броню, — почти ласково ответил Адриан, проявляя унизительное снисхождение.

— Да? А автоматы, пулемёты? Гранатомёты? — она повисла на его руке, заставила повернуться, сыпя незнакомыми угрожающими названиями орудий. — Ты не видел наши самолётные машины! Они обстреляют тебя с воздуха. Пришлют бронированные машины и людей в бронированных жилетах. Ты ничего не знаешь об оружии моего мира! Поэтому не смей — слышишь? — не смей оборачиваться драконом!

Татана говорила быстро, жарко, а в глазах её плескался страх, граничащий с ужасом. Она искренне верила в то, что говорила. Татана распалилась, щёки её пылали, причёска растрепалась, и Адриан почти залюбовался.

— Хорошо. Я доверяю тебе. У тебя есть идеи, как будем спасать город?

Глава 4

Новые прощания

Тане было страшно. Нелепые создания, напоминавшие мелкие толстые пародии на настоящих драконов, просочились на улицы родной Москвы и выглядели так инородно, что вызывали нестерпимый ужас. Он ледяной волной прокатился по спине и скрутился на груди, мешая дышать. Но рядом был Адриан. Он смотрел на Таню и ждал её совета, и не было времени предаваться тревоге. Она не имела на то права.

— Мне не приходит в голову ничего путного, только драться. Кулаками и тем, что попадётся под руку.

Таня сама понимала, как смешно выглядит её предложение, и хотела что-то добавить, наверняка не менее наивное, но в это время из магазина, который теперь громили два беса, а не один, выбежал мужчина.

— Помогите! Кто-нибудь! Что за чёрт? — закричал он, глядя на то, как странные существа быстро повернулись к нему.

Адриан не терял времени. Два шага, и он был уже рядом с мужчиной. Одному бесу он свернул голову, а второму сунул здоровую руку в пасть, сжимая нижнюю челюсть и раздирая кожу о клыки. На язык беса закапала драконья кровь. Отродье завизжало. Кровь жгла его порочную плоть, дымилась и шипела, и он упал на асфальт и принялся кататься в агонии по земле, а спустя несколько секунд застыл.

— Ч-что это, Бог всемогущий? — пролепетал мужчина, глядя на мертвую тварь.

Адриан не успел ответить, его перебила вовремя подоспевшая Татана:

— Генно-модифицированные животные! — выпалила она. — Сбежали из лаборатории — в новостях говорили. Специалисты уже едут, а вам нужно спрятаться. Ну же, скорее.

— А как же эти? — растерянно спросил мужчина, указывая на тушки на земле.

— Ну давайте их похороним! — воскликнула Татана, не скрывая сарказма, и принялась заталкивать его обратно в магазин. — Давайте же, скорее.

Напоследок она оглянулась. Улица была полупуста. По ней проносились машины, замедлялись у трупов бесов, сверкали вспышки камер. Проклятый двадцать первый век. Таня покачала головой и нырнула в дверь, и Адриан последовал за ней.

Магазин оказался спортивным. Здесь было полутемно и тихо, словно стеклянная дверь отгородила их от реального мира, выпустив на его изнанку. Адриан осматривался, подходил ближе к лыжам, роликам и боксерским перчаткам.

— Вашу ж так-растак! — выругался мужчина и добавил парочку более цветастых выражений. Он упёр руки в колени и тяжело дышал, будто только что пробежал стометровку. — Кто это был⁈

— Генно-модифицированные животные, — повторила Таня, с тревогой выглядывая на улицу. У магазина образовалась пробка, и в этот момент на крышу одной из машин приземлился еще один бес, крупный, фиолетово-красный.

— Проклятье!

— Помогите! — взмолился мужчина, хватая Таню за плечи. Руки у него дрожали, а глаза смотрели с худощавого лица холодно и испуганно. — Вы знаете, что с ними делать? Помогите!

Таня покачала головой.

— Да как же я? В платье? — она развела руками, как будто призывая оценить её внешний вид: и туфли, и каблуки, и чулки.

— Возьмите спортивный костюм! Любой! Вот там коллекция от Викторино, стоит бешеных денег. Бесплатно. Кроссовки возьмите, коллаборация с Джоржаном. Только помогите! — мужчина еще раз тряхнул Таню за плечи, будто это могло помочь ей решиться.

— Адриан, этот человек любезно предложил нам выбирать в магазине всё, что понравится. Ты уже присмотрел что-нибудь?

Мангон обернулся, и в темноте глаза его азартно блеснули.

Таня скинула проклятые туфли, почти сразу про них забыв, и влезла в мягкие кроссовки. Ощущение было таким приятным, что она не сдержала стона. С улицы послышался еще один удар и приглушенные крики, поэтому Таня заставила себя поторопиться. В качестве оружия она выбрала обычную надежную биту. Взвесила её в руке, закинула на плечо и разом почувствовала себя лучше. Повернулась к Адриану и замерла.

Мангон выбрал спортивный лук с витрины, из тех, что были более-менее снаряжены. Он встал в стойку так свободно, словно с луком никогда и не расставался, легко натянул тетиву, прищурился. Здесь, посреди обычного спортивного магазина, в центре Москвы, которую громили странные существа, он снова показался ей героем волшебной сказки, древним прекрасным богом, и Таня с болезненной ясностью поняла, как далеко внизу

— Только не говори, что ты умеешь стрелять из лука.

— Ты меня обижаешь, — улыбнулся Адриан. — Я же аристократ. Ты готова? — спросил он, закидывая на спину колчан. — Стрелы в вашем мире слишком лёгкие, как вы с ними охотитесь?

Таня хотела было объяснить, но только вздохнула. Откуда древнему богу такое знать?

— Никуда не выходите, — вместо этого велела она мужчине. — Заприте двери и вызовите МЧС.

Мужчина несколько раз коротко кивнул.

Таня шагнула из полутьмы магазина на залитую густым электрическим светом улицу. За несколько минут, что она пробыла внутри, ситуация изменилась. Дорогу запрудили машины. Они останавливались то вкривь, то вкось и создавали пробку. Некоторые люди выбежали из автомобилей и тыкали телефонами в сторону странных созданий, те, что поумнее, оставались внутри. На фонарном столбе сидел бес и упоенно его граз, а в следующее мгновение прыгнул, приземлился с грохотом на крышу машины и вцепился в телефон незадачливого мужчины. Тот закричал и с испугу врезал бесу по шипастой морде, распоров руку о наросты. Тварь отлетела и смачно шлёпнулась на асфальт, а героический поступок был встречен радостным воплем «знай наших!»

Таня огляделась. Ей показалось, что бесы везде, на самом же деле их была едва ли дюжина, но повинуясь им одним знакомому зову появлялись всё новые и новые твари, крупнее и уродливее прежних.

Адриан встал справа, замер, оценивая ситуацию.

— Снимай дальних, — сказала Таня. Внутри что-то мелко дрожало, и рука, сжимавшая биту, вдруг стала влажной. — А я тебя здесь прикрою.

Адриан повернулся к ней, улыбнулся.

— Ну ты чего? — нахмурилась Таня.

— Вот за это я тебя и люблю.

— Что?

Жилы вспыхнули огнем, жар расплавленным металлом прокатился по венам. Краска залила щёки, а сердце замерло на мгновение и принялось глухо колотиться в грудь. Ни близость опасности, ни ожидание драки не было способно так распалить Таню, а одна короткая фраза заставила адреналин бурлить в крови. Она набрала воздух в грудь, чтобы что-то ответить, но Адриан коротко кивнул:

— Слева.

Больше не нужно было слов. Таня перехватила биту, развернулась и со всей силы врезала подвернувшемуся бесу. Она вложила в удар всю страсть, весь жар, что охватил её, и что-то хрустнуло в плотном тельце, а бес полетел далеко-далеко, но Таня уже не обращала на него внимания. Она кинулась вперёд, к следующей твари, чтобы опустить биту на его голову сверху вниз. Брызнула иссиня-фиолетовая жижа, и в животе у Тани порхали проклятые бабочки, а руки дрожали от чувств. Предплечье жгло: ожили цветы, лепестки загорелись ярче, медленно зашевелили лепестками. В груди зародился драконий огонь, он заполнил Таню целиком, она пылала изнутри от драконьего пламени и восторга, а вокруг мелькали огни московской улочки. Люди что-то кричали, она не разбирала их лиц. Встала стеной между Адрианом и лезущими к нему бесами, и ни разу он не отвлекся от стрельбы. Легким движением он тянул стрелу, натягивал тетиву и разжимал пальцы, отпуская стрелу в полёт. Таня не следила за ней, уворачиваясь от летящего на неё беса, но чувствовала всем существом, как наконечник достиг цели. А Мангон тянулся за другой стрелой. Ему не приходилось отбиваться, потому что маленькая злобная Таня, упивающаяся пьянящей яростью, не подпускала к нему ни одной проклятой твари.

Люди ожили, осмелели. Те, что покрепче, бросились помогать бить монстров, и парочку им даже удалось победить, прежде чем бес вцепился одному из них в плечо. Мужчина закричал, отшатнулся. Вцепился в холку чудовища, постарался стащить его с себя, но тщетно: тот намертво вцепился в плечо и трепал его, как кусок мяса. Пиджак вмиг пропитался кровью и масляно блестел в свете фонарей. Кричала женщина. Истошно вопила сигнализация, я хозяин машины ругался, пытаясь её заткнуть, но у него ничего не получалось. Кто-то попытался выехать с улицы по тротуару и врезался в заградительный столбик.

— Им нельзя соваться на бесов! — проговорил Адриан Тане в ухо. Механическая рука сжимала её плечо, голос оставался холодным. — Вели им вернуться в мобили.

Таня кивнула, врезала ногой по подвернувшемуся бесу, прижала руку к его лысой голове и выпустила небольшой огненный шар прямо ему в темечко, туда, где начинались шипы. Едва заметно мелькнула вспышка, а бес истошно взвыл и обмяк.

— Вернитесь в машины! — закричала Таня, оставляя тварь позади. Бес кинулся на неё справа, но она отмахнулась, словно от подачи мяча. — Здесь опасно! Вернитесь в машины!

— Что происходит? — закричал мужчина в белом костюме, и на Таню тут же посыпались вопросы:

— Кто эти чудовища?

— Вы из полиции?

— Вы нам поможете?

— Почему вы молчите⁈

Мужчина с бесом на плече уже не кричал, а жалобно хныкал низким голосом. Он сполз на землю, привалился спиной к теплому боку своей машины, а тварь с чавканьем пила его кровь.

— Эй, вы живы? — Таня опустилась перед ним на одно колено. — Потерпите минуту.

Она схватила беса за бок и пропустила через пальцы драконий огонь. На этот раз получилось заметно, и Таня скривилась. Ей не хотелось привлекать внимания, хватало татуировки, что едва заметно шевелилась. Огненный шарик прокатился по жилам, сорвался с ладони и разорвал живот беса, раздувшийся от крови.

— Вот так, — Таня едва шевелила непослушными губами, справляясь с рвотным позывом. Мимо просвистела стрела. Таня схватила то, что осталось от беса, и оторвала от несчастного плеча. Кровь полилась с новой силой. — Кто-нибудь! Ему нужна помощь! — закричала она. — Бинты или хотя бы тряпка!

Закричала женщина: бес спрыгнул с крыши прямо ей под ноги.

— И свалите вы уже в свои чёртовы машины! — сдирая горло от крика, завопила Таня. — Я больше никого спасать не буду!

Она хотела что-то ещё добавить, но не успела. Кто-то навалился на неё сверху, толкнул вперёд, на асфальт, прижал всем весом. Таня почувствовала запах невыносимой тухлятины и подумала, что на этот раз её точно вырвет. Слева рядом с головой встала мощная лапа. Темно-бардовая толстая кожа вздулась уродливыми пузырями. «Бес, — успела подумать Таня. — Какой огромный». А в следующую секунда над её головой раздался оглушающий рёв. На асфальт, её спину и голову полетели какие-то влажные ошмётки, наверное, слюна. Таня попыталась встать, опираясь на руки, но тшетно: туша была слишком тяжёлой. Бес, почувствовав движение, сжал когти, разрывая платье и царапая нежную кожу.

— Проклятье, слезь с меня! — прохрипела Таня, но все её попытки освободиться напоминали нелепую возню.

На неё прыгнул ешё один бес, мелкий, зато прямо на голову, и

Кричали люди. Невыносимо громко орала сигнализация, где-то далеко послышался вой сирен. Тане вдруг стало страшно. Но больше всего — обидно. У неё оставались последние часы в обществе Мангона, и она проводит их, лежа на асфальте в вонючей слюне. Монстр навалился ещё сильнее, вжал её в теплое пахучее покрытие дороги. Приблизил пасть, гортанно прорычал что-то у самого уха. Вопреки всякой воле, Таню охватил такой сильный животный страх, что она была уверена, что не выдержит.

* * *

Таня посмотрела на Антона. Тот стоял, сжав несчастную трубу в трясущихся руках, и криво улыбался, и в глазах его плясали безумные огоньки.

— Вот оно как… Оказывается, — проговорил он. Что имел в виду, знал только он сам.

— Антоха, уходи! — повторила Таня. Она потёрла шею, удивлённо посмотрела на испачканную красным руку, будто и забыла уже, как на неё напали.

— Нет уж, — ответил Антон. — Кто вы вообще такие? Супергерои? Из тебя сделали суперсолдата в лаборатории?

— Я не…

— Сзади! — крикнул Мангон, и Таня, не задумываясь, перехватила биту скользкими от собственной крови пальцами, и с поворота врезала твари по морде. Она даже не заметила беса толком, перед глазами плясали точки и расплывались разноцветные круги. А из переулка уже неслась новый отряд монстров, и Тане казалось, что их бесчётное множество, и ряды их уходят вдаль и ввысь, насколько хватало глаз. То давали знать о себе усталость и пережитое потрясение, и все переживания дня, но слева появился Мангон, справа встал Антон, и оказалось вдруг, что есть ещё силы сражаться.

— Во имя Великой Матери! — закричал на драконьем Мангон, накладывая на тетиву грязную стрелу.

— Хрен вам, а не Москва! — неистово заорал Антон, а Таня просто добавила:

— А-а-а!

И они втроём бросились вперёд. Мимо машин, в которые набились перепуганные люди, мимо фонарей и слепых витрин, вперёд, навстречу уродливой толпе. Они бежали, сжимая своё оружие, под вой сирен и стрёкот лопастей вертолётов, врезались в монстров. Таня кого-то ударила битой. Почувствовала боль в руке, повернулась. Почти равнодушно стряхнула с себя беса, у которого из пасти валил пар. Схватила другого за склизкую башку, направила прямо в неё огненный шар. Лепестки цветов хищно шевелились и жгли кожу. Таня увидела беса, который летел на Антона, и замахнулась, чтобы сбить его… но тут же кто-то врезался в неё, толкнул смёл в сторону. Она врезалась спиной в столб, и удар отозвался болью в желудке.

Таня подняла голову и увидела людей в бронежилетах, в касках и со щитами. Раздались оглушительные выстрелы, а за ними визг и стоны бесов. Рядом оказался Антон в окровавленной рубашке. он опирался руками о колени и пытался отдышаться. Мангон хотел продолжать сражение, но женщина в шлеме закричала на него, чтобы стоял на месте. Таня заставила себя посмотреть направо. Там ребята из ОМОН заставляли людей сесть в машины и освободить улицу, на которую уже частично по дороге, частично по тротуару заезжали ГАЗы Тигры. Прожекторы с вертолётов освещали сцену битвы, словно концертную площадку.

— Татана? Татана, как ты?

Голос Мангона. Его руки, горячие, как всегда. Нет, вспомнила Таня, одна у него биомеханическая, но всё равно уставшему мозгу кажется, что настоящая. Она подняла взгляд. Лицо Адриана вытянутое, обеспокоенное, но совсем не измождённое. Привык стрелять из лука, наверное. Аристократ.

Таня раздвинула губы в улыбке, показала большой палец, напрочь забыв, что в Илибурге этот жест означал крайне неприличный посыл, и повалилась прямо на грудь Мангону. Он подхватил её, прижал к себе, положил руку на покрытые пылью волосы. От него пахло шалфеем и кардамоном. Как славно.

* * *

Всё закончилось быстро. Оказалось, достаточно появиться ОМОНу с автоматами и бронежилетами, как ситуация решилась просто. У свидетелей взяли контакты и заявление о неразглашении и отпустили домой. Улицу оцепили, пропустив внутрь только скорые и спецтранспорт. На крышах машин были включены проблесковые маячки и они раскрашивали стены домов: красный, синий, красный…

Таня сидела на лавочке, укутанная в одеяло. Кто-то принёс ей обжигающий, сильно разбавленный кофе. Но она была почти счастлива сжимать в руках горячий стаканчик. Рядом сидел Мангон, прямой, величественный, и одеяло на нём смотрелось, как королевская мантия. Таня хмыкнула. Смешно.

Им приказали ждать начальство. На шее у Тани красовалась повязка, приклеенная к коже пластырем. Предплечье обхватывал бинт. Драконий огонь в груди давно погас, цветы на руке поблекли и замерли. В остальном она оказалась цела. Антон отделался парой царапин, его уже опросили и отпустили. Один Адриан был невредим и невозмутим.

— Сколько осталось до закрытия портала? — тихо спросила Таня, прижимаясь щекой к его плечу.

— Два с половиной часа по вашему времени, — голос оставался спокойным, но в нём чувствовалось напряжение.

— Что будет, если ты не успеешь? Будешь прорываться с боем?

Взвыла сирена: один из прохожих, который на первый взгляд отделался испугом, вдруг свалился в припадке, и его срочно погрузили в машину скорой помощи. Фельдшер захлопнула дверь уже на ходу.

— Ну уж нет, — Адриан хмыкнул, его плечо дёрнулось. — Я понаблюдал за вашим оружием. Впечатляет.

— Это ты и десятой части не видел, — со странной гордостью протянула Таня. — И всё же, что будет, если не успеешь?

Адриан вздохнул.

— Будем решать с Олегом. Надеюсь, он появится. Я полагаю, что долго наши артефакты в этом мире не протянут: магия должна утекать сюда так же легко и быстро, как воздух заполняет вакуум. Надеюсь, техномаги уйдут без меня и вернутся через некоторое время.

Он говорил негромко, размеренно, словно рассказывал сказку, и монотонный рассказ его убаюкивал. Подошла фельдшер, молодая девушка, которая старалась оставаться невозмутимой. Получалось плохо. Люди в спецкостюмах грузили уродливые тела монстров, и на асфальтах оставались красно-фиолетовые лужи. Жуткое зрелище.

— Мне нужна ваша подпись. И вашего друга, — сказала она, протягивая планшет. — Вы сможете перевести на иранский, что здесь написано?

Таня нехотя отняла голову от плеча Мангона, взяла бумаги. Тот улыбнулся фельдшеру тепло и ласково.

— Спасибо, — сказал он по-русски, и его забавный выговор больше не казался смешным.

— Это описание нашего состояния, — говорила Таня, просматривая документы. — Вот здесь — отказ от поездки в больницу. Они не могут нас забрать против нашей воли, если мы не угрожаем окружающим. А вот здесь… нужны твои документы.

— Я этим займусь, — заявил кто-то густым басом и выхватил планшет у Тани из рук. Она подняла голову и успела разглядеть высокого широкоплечего мужчину в защитном костюме и шлеме с поднятым стеклом. А в следующее мгновение Адриан уже вскочил и загородил

— Кто ты есть? — спросил он с ледяным спокойствием.

— Майор Речной. Добрыня Николаевич, — прогремел мужчина. — Сядьте, товарищ дракон, у нас с вами будет серьезный разговор. Эй, доктор! — он достал корочки и махнул ими в сторону фельдшера. — Давайте решим с документами.

Таня схватила Адриана за здоровую руку, потянула к себе.

— Сядь! О, сядь же, во имя Великой Матери! Он знает, кто ты.

— Этот человек знает, что я…

— Он назвал тебя господином драконом. Не думаю, что это совпадение.

Таня с тревогой наблюдала за тем, как майор заполняет бумаги, ставит свои подписи и диктует номер телефона, по которому с ним наверняка смогут связаться все, у кого возникнут вопросы. Потом он кивнул несчастной девушке-фельдшеру, которая больше не старалась казаться невозмутимой, и вернулся к Тане и Мангону. Майор снял каску и держал её под мышкой. У него оказалось широкое лицо, коротко стриженные светлые волосы и твердый взгляд. Тане почему-то подумалось, что этот человек умеет быть очень добрым, даже добродушным, но на неё он смотрел с нескрываемым неудовольствием. Он некоторое время молчал, как будто собираясь с мыслями, пару раз порывался начать и мрачно замолкал. Потом вдруг скривился, махнул рукой и устало выдохнул:

— Как вы меня достали.

Таня вскинула удивлённый взгляд. Они были в Москве всего пару дней и не успели нигде примелькаться, если не считать этого злополучного вечера. Когда бы и кому они успели надоесть?

— Простите?

Добрыня Николаевич мотнул головой, приказывая подвинуться, и Таня послушно отодвинулась от горячего бока Адриана, поймав его обеспокоенный взгляд. Майор грузно опустился между ними, положил локти на колени, сжав в руках шлем.

— Достали меня, говорю. Ходят туда-сюда, будто мёдом вам тут намазано. Что в своём мире не сидится? У вас там магия-шмагия, драконы и прочая срань. Чего к нам-то лезете?

Тане не стало понятнее, только еще обиднее.

— Между прочим, я местная. Татьяна Синицына, — проворчала она. Майор посмотрел на неё удивлённо и как-то совсем по-иному, заинтересованно.

— А этот вот? — он кивнул в сторону Мангона, который тщетно пытался уловить нить разговора.

— Этот вот дракон, — призналась Таня. — Откуда вы знаете про Лурру?

— А ты думала, в родной полиции дураки сидят? — усмехнулся Добрыня. — Что чужаки будут дверью между мирами хлопать, а мы ни сном ни духом? Э-э, нет, мы за этими ходоками давно наблюдаем. Всех взяли на карандаш. Крысы в халатах предупреждали нас, что всё закончится плохо, но мы не думали, что так быстро.

— А что произошло? — спросила Таня. Параллельно она старалась всё переводить Адриану, чтобы он был в курсе.

Добрыня Николаевич повертел в руках шлем, полюбовался, как в его начищенной поверхности отражаются отблески маячков.

— Давайте я вам кое-что объясню, ребята, — наконец сказал он. — Когда вы открываете эти чертовы порталы, миры, как пузыри, соприкасаются. Но если они соединятся до конца, обоим мирам придёт конец. Всегда остаётся щель. Куда она ведёт, никто не знает. Умники говорят — в небытие. И вот из этого небытия полезли всякие твари.

— Из царства Бурунда, проклятого сына Великой Матери, — мрачно проговорил Адриан, будто и правда понял, о чём речь.

— Мы не хотим ссориться с драконами. Признаюсь, мы надеялись на выгодное сотрудничество. Не одним же им выгоду получать, — Добрыня Николаевич покосился на новенькую механическую руку Мангона. — Но и рисковать Землёй мы не можем. Если откроете портал ещё раз, чёрт знает, что оттуда полезет. И не засосёт ли нас самих туда.

Таня слушала, потом переводила Адриану, а сама чувствовала странное безразличие на грани с отупением. Она устала, очень сильно устала, и всё, что её интересовало, сможет ли она вернуться в кровать.

— И что вы сделаете с нами? Арестуете?

Добрыня Николаевич строго посмотрел на неё. Взгляд у него был тяжёлый и острый, как копьё.

* * *

— Я отпущу дракона. В последний раз. В виде исключения. Но если ещё раз откроется дверь, — он повернулся к Мангону и обращался уже к нему напрямую, — я предупреждать не буду. Вы видели, какие у человечества игрушки, и я все направлю против вас.

Таня перевела, аккуратно, слово за словом, смягчая некоторые фразы. Но Мангону, правителю своей страны, это было без надобности. Он догадался обо всём, о чём умолчала Таня, и о том, чего она даже не поняла.

— Это мудрое решение, — ответил он спокойно, но не подобострастно. — Я благодарю вас за возможность спокойно уйти. Взамен обещаю проследить, чтобы наши эксперименты больше не угрожали вашему миру.

Майор внимательно выслушал перевод Тани.

— Что ж, рад, что мы поняли друг друга, — он поднялся. — Вам же, Татьяна, я советую отдохнуть. И ради бога, не делайте глупостей, — Добрыня поморщился так, будто очень устал и с ужасом думает о дополнительных неприятностях. — Завтра после обеда пришлю за вами людей. Поверьте, мы подготовим для вас очень интересное предложение, — и в голосе его слышалась такая многозначительность, что Таня поняла: предложение и правда будет серьезным и щедрым. И стоить будет ей всей её свободы.

— Мне можно будет попрощаться с Мангоном сегодня? — спросила она.

— Да. Только в пределах Москвы. К порталу выехать мы вам не позволим. Сами понимаете. Ольга! — крикнул майор куда-то в сторону. От группы спецназовцев отделилась девушка в чёрном усиленном костюме. На ней уже не было шлема, и в тёплом свете фонарей её круглое лицо казалось невероятно красивым. У неё были крупные славянские черты: большие глаза, широкие тёмные брови, чувственные губы, тронутые тонкой ниткой шрама, и крупный нос, а через плечо спускалась толстая русая коса. Ольга будто сошла со страниц сказки и влезла в костюм силовика, высокая, статная и строгая, само воплощение русской красавицы. Таня украдкой посмотрела на Мангона. Ей до смерти хотелось, чтобы он восхитился красотой, какую не встретишь среди смуглых илибурженок, и в то же время она боялась увидеть в его глазах интерес. Мангон же проявил только вежливое любопытство.

«Вот ведь кусок камня!» — со смешанным чувством досады и удовлетворения подумала Таня.

— Ольга, знакомься, наш новый сотрудник — Татьяна Синицына. Работает со следующей недели. Организуй ей и этому вот… гостю транспорт и доставь по адресу, который она назовёт. Всё запиши, потом в докладе подробно доложишь. Мужчине можно покинуть Москву, а потом Землю. Проследите за этим. И установите у дома Татьяны патруль, за её безопасность отвечаете головой.

Майор, не особо скрываясь, установил за Таней слежку.

— Так точно, — ответила Ольга и, отбросив за спину шикарную косу, строго посмотрела на

— Татьяна Григорьевна, — ответила Таня. Рукопожатие Ольги было крепким, почти мужским, и Таня ответила ей так же. Что-то в лейтенанте вызвало странное раздражение, то ли оценивающий цепкий взгляд, то ли манера держаться, но Тане не хотелось бы дальше общаться с Ольгой. Ей и в голову не пришло, что они с лейтенантом слишком похожи, чтобы нравиться друг другу.

Ольга водила большой внедорожник, напоминавший больше склеп, приткнувшийся у тротуара, нежели автомобиль. Мангон позволил Ольге пройти вперёд, а перед Таней открыл заднюю дверь, легко склонив голову. В салоне было просторно и ненавязчиво пахло духами. На заднем сидении валялся потасканный розовый медвежонок, один вид которого вызвал острый приступ тоски. Мангон легко заскочил на ступеньку и сел на сиденье рядом.

— Как ты себя чувствуешь? — тихо спросил он, не обращая внимания на настороженные взгляды Ольги. Пальцы новой руки легли на Танино запястье.

— Очень странно, — ответила та. — Я будто во сне. Долгом и больном, и никак не могу проснуться.

— Потерпи немного. Я скоро уйду, и жизнь твоя станет проще.

Таня сжала кулаки и отвернулась. Властелин неба, правитель целого народа, и такой бестолковый. Последние не часы — минуты, что они вдвоём, на одной планете, в одном мире, и Тане бы прижаться к Адриану и замереть, запоминая, наслаждаясь, впитывая его запах, а вместо этого она смотрела в окно, дрожа от холода и отчаяния.

Спустя полчаса машина тихо вкатилась в московский дворик, где Таня провела все своё детство. Темные окна равнодушно смотрели на странную процессию, и лишь в нескольких светились лампы. Таня безошибочно нашла окна своей квартиры и с замиранием сердца поняла, что на кухне горел свет. Отец не спал.

Во дворе обнаружился автомобиль Олега. Мангон только вышел из машины и помогал выбраться Тане, когда Олег подбежал к ним. Он выглядел взволнованным. Волосы растрепались, пиджак был расстегнут, галстук где-то потерялся, а на вороте бурели темные пятна.

— Дэстор Мангон, с вами всё в порядке? — Олег почти закричал, но осекся под строгим взглядом Ольги, которая спрыгнула с водительского сиденья.

— Это ещё кто? — не особо дружелюбно спросила она.

— Это Олег, наш водитель. Мы наняли его, чтобы удобнее было передвигаться по Москве, — Таня решила не говорить, что Олег в курсе, кто такой Мангон, и путешествий между мирами, но особых иллюзий не питала: люди вроде Ольги быстро всё разнюхают. — Не волнуйся, — она тронула Олега за локоть, желая успокоить, — с нами всё в порядке.

— Твари… Они прорвались! Я пытался что-то сделать. Я хотел забрать вас, но не успевал. Не знал, куда лететь в первую очередь.

— Мы знаем. Но уже всё в порядке, — она нашла в себе силы улыбнуться.

— Татана, время, — мягко напомнил Мангон.

Желудок свернулся в ледяной клубок. Таня буквально кожей чувствовала, как утекают минуты.

— Да, точно. Олег, через час Мангон должен быть на другом конце Москвы, — она не стала упоминать о портале, пытаясь защитить его. — Поможешь?

— Конечно.

Таня повернулась к Мангону. Он показался вдруг таким чужим в темном московском дворе, будто был ненастоящим. А может, ненастоящей была Москва, так, нарисованный фон, натянутый на зелёный экран. Адриан смотрел прямо на неё, и обычное его спокойствие трескалось, и за ним проглядывали беспомощность и отчаяние. У Тани закружилась голова, грудь сдавило от приближающегося приступа. Она шагнула назад. Проклятье.

— Татана, — Адриан протянул руку. Вот и всё. — Мне пора. Давай покончим со всем быстро…

— Я купила кое-что для Жослена, — перебила Таня. Вид у неё был при этом самый несчастный. — Я схожу домой, принесу. Это пять минут. Подождёшь меня?

Адриан качнул головой, грустно улыбнулся.

— Татана, у меня мало времени…

Снова проклятый желудок, будто льда в него насыпали.

— Я знаю. Я быстро. Только не уезжай. Пожалуйста, не уезжай.

И она развернулась, как в прорубь прыгнула, и оставила Адриана во дворе в компании странной Ольги и не менее странного Олега, а сама побежала по лестнице наверх, перепрыгивая через ступеньку. Ждать лифт не было никаких сил.

«Вот и всё. Он уходит. Не может быть».

Сердце билось изо всех сил, разгоняя кровь, и та оглушительно стучала в ушах: «Не может. Быть. Не может. Быть. Не может. Быть».

Дверь не была заперта. Ручка легко поддалась, и на лестничную площадку упала полоса света. Таня шагнула в коридор, и из кухни тут же показался отец. За его спиной виднелась встревоженная Любовь.

— Танюха! Всё в порядке?

— Да. Свадьба затянулась, — она облизала пересохшие губы, запустила руку в волосы, потянула их. — Адриан. Он уезжает. Я пришла за сумкой. Там краски, карандаши для нашего друга. Он, знаешь, художник, — сказала Таня и осталась беспомощно стоять у двери.

— Черная такая? В твоей комнате? — понял отец и вернулся через минуту, держа в руках большую холщовую сумку, набитую масляными красками, пастелью и карандашами. Таня взяла её, забросила на плечо. Вцепилась в ручки похолодевшими пальцами и замерла, во все глаза глядя на отца. Повисло тягучее молчание, в котором вязли секунды.

— Так что же, — не выдержала Любовь, — ты проводишь своего друга и вернешься? Нам всем спать пора.

«Провожу его, — подумала Таня. — Адриана. Попрощаюсь с ним. Навсегда. Вернусь в свою комнату, в свою постель. Завтра надену джинсы и поеду к этому Добрыне. Они меня не отпустят. А Адриана больше не будет. Никогда не будет».

Думала и смотрела во все глаза на отца. И он понял. Знал с самого начала.

— Нет, Люба, Таня больше не вернётся, — сказал он.

— Да как же это так? — всплеснула руками Любовь.

А у Тани внутри что-то оборвалось. Огромный камень скатился с души и помчался, сминая всю её решимость, и самообладание, и спокойствие. Губы предательски задрожали, и из глаз потекли слезы, оставляя некрасивые чёрные дорожки.

— А вот так, — Григорий не сердился и как будто даже не печалился. — Дети вырастают, Люба, и им нужно уходить из дома. Так и должно быть. Это правильно.

— Папа, — выдавила Таня и больше не смогла ничего сказать. Бросилась вперёд, повисла у отца на шее и разрыдалась. Она заливала его тельняшку слезами, горькими слезами раскаяния и прощания, не замечая, как тяжёлая сумка впивается в бок. И в морщинах Григория блестели слёзы, когда он поглаживал вздрагивающие плечи дочери, и тогда Любовь обняла их обоих, даря тепло и поддержку, которых им обоим так не хватало.

— У вас есть время? Хоть чай на дорожку выпить? — наконец спросил отец, когда слёзы иссякли, сменившись тоской и усталостью.

Таня

— У нас очень мало времени.

— Ты ведь больше не вернёшься, да?

Таня испуганно взглянула на отца. Тот смотрел прямо и сурово.

— Мне нужно знать.

— Нет, пап, — выдохнула Таня. — Я буду очень-очень далеко, там, куда не летает ни один самолёт. Но я попрошу людей присмотреть за вами. Оставлю вам денег. Золото. Вы не будете одни. Люба, — она взяла руки женщины, горячие, пухлые, в свои ледяные пальцы. — Позаботьтесь об отце, пожалуйста.

Любовь улыбнулась, погладила её по растрепавшейся голове.

— Уж будь уверена, деточка.

Таня кивнула. Выдохнула, оглядевшись. Вот теперь действительно всё. Ей было грустно, но впервые за долгое время на душе стало легче. Она снова обняла Любу, потом долго и крепко — отца.

— И что же, ты даже на память ничего не возьмёшь? Что-нибудь из своих вещей?

Таня задумалась.

— Выброси их, они больше не нужны. Можно мне твою ложку? Чайную. С Кремлем на ручке.

* * *

Небо тронула нежная рука рассвета. Наступило то неверное время, когда светлеть ещё не начало, но утро уже чувствовалось в воздухе, и ночь дрожала на самой грани, готовясь вот-вот сдаться под натиском света. Таня распахнула дверь подъезда, выбежала на улицу. Ночная прохлада остудила разгоряченное от слез и поцелуев лицо. Мангон стоял у машины Олега и смотрел на свои илибургские часы, которые должны были показывать что-то около 2:30. В Москве было три часа ночи.

— Татана, — он шагнул ей навстречу и нахмурился, увидев следы слёз. — Что случилось?

— Ничего, — улыбнулась она и неловко хлопнула его по предплечью. — Давай вернёмся домой и наведём уже там порядок.

Мангону потребовалось мгновение, чтобы осознать.

— Извини, что?

— Я говорю: забери меня домой.

* * *

Ольга встала на их пути, сложив руки на груди и широко расставив ноги.

— Татьяна, тебе нужно вернуться домой, — заявила она тоном, который не предусматривал возражений. Густые брови сдвинулись к переносице, придавая её лицу суровое выражение.

— Вы не понимаете. Там целый мир, мы нужны ему, — начала было Таня, но Ольга прервала её, резко качнув головой.

— У нас с тобой приказ. Вернись домой, а твой друг пусть спасает мир, сколько влезет.

— Лурра и мой мир тоже! — воскликнула Таня, но осеклась, покачала головой. — Извини, но лучше тебе отойти.

Ольга криво усмехнулась. Её рука легко скользнула к бедру, извлекая из кобуры пистолет.

— Повтори, пожалуйста, я не расслышала, — матовый тяжелый Глок смотрел прямо в Танино лицо.

— Уйди с дороги, — послушно повторила Таня. — Разве тебе Добрыня не сказал, кто такой мой друг на самом деле? Оу, не сказал…

Ольга сжала губы в тонкую полоску, а потом коснулась гарнитуры в ухе. Таня не сразу сообразила, что происходит, и Ольга успела сказать:

— Три-ноль-один, запрашиваю подкрепление. Цель оказывает сопротивление, попытка к бегству.

— Татана, милая, девушка против твоего возвращения? — мягко и тихо поинтересовался Адриан, но Таня слишком хорошо его знала, чтобы не заметить опасные нотки в голосе.

— Она вызывает помощь.

— Как жаль…

Мангон легко тронул свой висок, и в то же мгновение пистолет выскользнул из рук Ольги и со стуком упал на тротуар. Она застонала, схватилась за голову, а потом вдруг ноги её подкосились, и она обмякла. Адриан ловко подхватил её.

— Что с ней? — встревоженно спросил Олег. Таня подумала, что он едва держится, чтобы не провалиться в панику. — Она… мертва?

— Нет. Просто Мангон немного умеет… воздействовать на голову. Она просто уснула. Нельзя её оставлять на улице, — сказала она Адриану. — Давай посадим её в машину.

Таня открыла дверцу машины-склепа, помогая Мангону усадить Ольгу на переднее сиденье. Пистолет она забрала себе.

— С ней все будет в порядке? — спросила она еле слышно.

— Должно быть. Но я не знаю, как драконьи навыки влияют на людей этого мира, — честно ответил Адриан. Таня кивнула. — Если все пройдет, как обычно, она очнется через полчаса. Нам надо торопиться.

Таня передала его слова Олегу, и тот, бледнее смерти, сел за руль своего автомобиля. Мангон распахнул дверцу пассажирского сидения, и Таня замерла, в последний раз оглядывая двор. Вот и тот тополь, который рос там, сколько она себя помнила, а под ним вытоптанная полянка, где когда-то стояла лавочка. Таня подняла взгляд и встретилась глазами с отцом. Он тенью стоял в раме кухонного окна, и первые лучи золотили его бледное лицо. Таня улыбнулась, отсалютовала двумя пальцами. Григорий коротко кивнул, и Таня наконец села в машину. Через несколько секунд рядом оказался Мангон, и всё наконец стало правильно.

— Поехали, Олег. Гони, как можешь.

— Вопрос жизни и смерти? — нервно усмехнулся Олег, выруливая со двора.

— Он самый.

Москва просыпалась. Небо на востоке посветлело, и по нему разлилась розовая рассветная нежность. В окнах домов загорался свет: жаворонки собирались на работу. Олег выехал на кольцевую автодорогу, и по ней помчался в неплотном, но довольно оживлённом потоке. Таня смотрела вперёд, на тающую темноту, стоп-сигналы машин и чужие дома, и губы её нет-нет, да трогала улыбка. Пальцы сами собой сплелись с пальцами Адриана, и он, не стесняясь, поглаживал её ладонь. С каждой минутой Илибург становился всё ближе, но Таня не хотела думать о том. Ночь и так была слишком долгой.

Она была уверена, что всё пройдёт гладко, но когда Олег съезжал на Ярославское шоссе, от потока отделились две большие машины и пристроились за ним.

— Татьяна, боюсь, у нас неприятности, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида. Таня обернулась, за ней Мангон. Преследователи выглядели внушительно и наверняка напугали бы её до смерти, если бы оставались душевные силы бояться.

— Ты сможешь оторваться?

— Я попробую, но уверен, эти ребята — профессионалы. Так что не обещаю.

Таня с тревогой посмотрела на Мангона, но он оставался спокойным, как обычно.

— Не волнуйся, я смогу тебя защитить. В крайнем случае, превращусь в дракона.

— Я больше волнуюсь, успеем ли мы к порталу…

Олег резко выкрутил руль, и Таня не удержалась, повалилась на Мангона. Он поймал её, прижал к себе.

— Успеем. Обязательно, — проговорил он.

Раздались громкие хлопки, что-то угодило в раму заднего стекла, отчего оно покрылось сетью трещин.

— Чёрт! Стреляют! — закричал Олег. — Пригнитесь!

Он и сам сполз за руль и вёл машину, полагаясь на ограниченный обзор и огромный опыт. Автомобиль мотало из стороны в сторону, со всех сторон раздавались сигналы.

— Ниже! — зашипела Таня, увлекая Адриана на сиденье. — Не высовывай голову. И угораздило же тебе таким высоким родиться.

— Я думал, тебе нравится, — усмехнулся он.

— Твои заигрывания вообще не к месту, — смущенно пробормотала Таня. Она хотела бы оглядеться, но

— Олег, быстрый! Быстрый, пажаста! — от волнения акцент Адриана стал вовсе ужасным, но Олег его понял, и машина поехала ещё быстрее, а потом резко рванула вправо.

— Жмут, сволочи!

Таня посмотрела наверх. Совсем близко она видела лицо Мангона, и безжалостный утренний свет подчеркивал каждую его морщинку. Оказалось, что чуть ниже челюсти у него есть едва заметные мягкие чешуйки, бледные и нежные.

— Я даже не против умереть вот так, — это была случайная мысль, и Таня не поняла, как высказала её вслух.

Адриан повернулся, посмотрел так, будто не понимал, о чём речь.

— Не смей так говорить! Второй попытки убить тебя Великая Матерь мне не простит.

— Ты не хотел убивать меня в том храме, — сказала Таня и осеклась, испугавшись. Она так привыкла к вето, что Матерь наложила на неё, и не подумала, что на Земле оно может не работать.

В глазах Мангона мелькнули огненные отсветы. Машина вильнула вправо, подскочила на кочке, отчего Адриан больно ударил Таню коленом в бедро, но она не издала ни звука: замерла, испуганная, во все глаза глядя ему в лицо.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты отказался приносить жертву, — торопливо продолжила она, боясь, что запрет снова вернется. — Ты не отдал меня Матери, она сама забрала меня, — подалась вперед, вглядываясь в золотые глаза, в которых плескались неверие и боль. — Ты не убивал меня.

Красивое лицо Адриана на мгновение исказила гримаса страдания, и Тане стало его бесконечно жаль. Несколько секунд он молчал, справляясь с одному ему ведомой болью, и даже не заметил, как над его головой пролетела еще одна пуля.

— Это значит, что я тебя не предавал? Что я всё это время…

Он не успел договорить. Машину повело вправо, и Адриан свалился с сиденья на пол, и Таня полетела сверху. Автомобиль съехал с дороги и теперь ехал по обочине, а потом и вовсе по траве. А потом он с громким хлопком врезался в дерево и резко остановился. Адриан впечатался спиной в передние сидения и глухо застонал. Олег громко, грязно выругался.

— Приехали! Вылезаем.

Таня выползла первой, достала сумку с красками. Что-то высыпалось, остальное спас замок-молния. Утренняя прохлада тут же схватила её за лодыжки, обвила голые ноги и плечи. Траву покрывала сеточка росы, из-за которой матерчатые кроссовки быстро промокли. Машина представляла собой печальное зрелище: вся побитая, помятая, в следах от пуль, она замерла, уткнувшись мордой в дерево, словно добитый охотниками зверь. Таня протянула руку, помогая выбраться Адриану, и в этот момент послышался далёкий ещё стрекот вертолётных винтов. Сомнений не было: это за ними.

Олег ногой выбил перекосившуюся дверь и вывалился на траву. Он разбил лоб, и по нему текла струйка крови.

— Олег! Олег, как вы? — бросилась к нему Таня, но он только отмахнулся.

— Уходите!

— Нет, подождите. Вам нужна помощь!

Олег развернулся, посмотрел на неё. Он выглядел скверно, очень скверно, и на посеревшем лице его горели безумным возбуждением глаза.

— Уходите! Вы что, хотите, чтобы всё это было зря⁈ — Олег кричал и бешено вращал глазами, будто не мог решить, на что смотреть. — Убирайтесь!

Мангон подошёл к нему и низко поклонился, прижав руку к груди.

— Спасибо за твою службу.

Раздался визг тормозов: у обочины остановилось несколько черных машин.

— Ну же! — неистово заорал Олег. — Убирайтесь! Ваш портал совсем рядом!

Таня вложила ему в руку тяжелый Глок.

— Спасись. Обязательно, — прижалась лбом к его лбу, а потом оттолкнулась и бросилась бежать. Олег и Адриан последовали за ней, и тут же за ними в погоню пустились люди в черных спец костюмах. Они кричали, кто-то даже выстрелил, и тут же закричали:

— Не сметь стрелять! Брать живыми!

Олег рванул вправо, а Адриан схватил руку Тани и повлёк её налево. Он достал какой-то прибор, который мигал огоньками, и Таня слепо следовала за ним, прижимая к боку тяжеленную сумку с красками. Сзади слышались крики и топот, и с каждой секундой они приближались. Поэтому, когда впереди показался фиолетовый разрыв портала и техномаги в коричневых костюмах, Адриан закричал во все горло:

— Все в портал! Быстро!

И сам, не сбавляя скорости, подбежал к разрыву между мирами и прыгнул в него, увлекая за собой Таню. Последнее, что она услышала, это крепкий русский мат, который описывал и всю ситуацию в целом, и беглецом в частности. А потом Таня на мгновение оглохла, чтобы в следующее повалиться на пол лаборатории, из которой она отправилась в Москву, казалось, вечность назад. Вслед за ней из портала вывалилось три техномага, и разрыв с глухим звуком закрылся. Круг со светящимися камнями со свистом и скрежетом замедлялся.

Таня закрыла лицо руками и рассмеялась.

* * *

В Илибурге как будто ничего не изменилось. Город просыпался, как в другом мире, за миллиарды световых лет от Лурры, просыпалась Москва. Воздух пах морозом, и от его чистоты кружилась голова, и даже чадящие трубы фабрик не могли тому помешать. Тверамобиль доставил Адриана и Таню к небоскрёбам, и они всю дорогу молчали. День оказался слишком долгим, и обоих не осталось сил на то, чтобы что-то сказать. Но перед тем, как покинуть автомобиль, Адриан немного задержался. Остался сидеть, расслабленно откинувшись на спинку сидения, которая казалась преступно твёрдой после автомобилей Земли.

— Что такое? — спросила Таня, а у самой похолодело под сердцем.

— Нам придётся со всем этим что-то делать.

— С мятежниками? — уточнила Таня, цепляясь за последнюю надежду. Мангон качнул головой.

— С нами, — просто ответил Адриан и наконец повернулся, посмотрел ей в глаза. — То, что ты сказала в Москве, меняет всё.

Таня покачала головой. С горлу подкатил горячий ком, который жёг и мешал говорить, но она выдавила:

— Это ничего не меняет. Мои уста заперты Матерью, и я не смогу рассказать тебе больше ничего. У тебя Марисса и ваш ребёнок, и нам остаётся только довести до конца то, что мы начали.

— Завтра будет другой день, и мы во всём разберёмся. Вместе, — он улыбнулся, а потом заставил Таню поднять голову, посмотреть на него. — Ну же, веселее. Из этого мы тоже выберемся.

Таня не верила ему, но заставила себя улыбнуться, погладила его по руке.

— Выберемся. Обязательно.

В Изумрудную башню они вошли бок о бок. Таню немного шатало от усталости, и Адриан периодически поддерживал её за локоть. Голова кружилась, но всё вокруг казалось непривычно чётким и контрастным,

— Кто это? Посыльный из аптеки? Его только за Бурундом посылать!

Она показалась в проходе, растрепанная, в теплой шали поверх домашнего платья. Увидела Адриана, и вскрикнула, взмахнула руками.

— Донка? — она шагнул ей навстречу. — Донка, что случилось?

А Раду вдруг как будто надломилась, повалилась ему в руки и разрыдалась. Таня, гоня прочь усталость, подошла к ним, но ничем не могла помочь, только смотреть.

— Донка, что случилось? Говори! — Адриану пришлось встряхнуть её, чтобы привести в чувства.

Раду испуганно замерла, подняла к дэстору заплаканное лицо.

— Тэссия! Тэссия Марисса, она…

Таня почувствовала, как земля уходит из-под ног.

— Что с Мариссой, Донка? — голос Адриана звучал как будто спокойно, но стал низким, угрожающе густым. — Говори! Говори, иначе видит Матерь…

— Она при смерти, дэстор, — непослушными губами проговорила Раду.

— А ребенок⁈

Раду съежилась и стала как будто ещё меньше, ещё серее.

— Марисса хотела назвать его Адрианом. Негоже хоронить его без имени, дэстор…

Глава 5

Место, где ждут

Хмурое зимнее утро сменил день, и сквозь тонкую пелену серых облаков проглядывал холодный диск солнца. Его белёсый свет лился сквозь высокие окна в малую библиотеку, выхватывал из воздуха пылинки, легко толкал их, игрался и вновь отпускал, позволяя стать невидимыми. Луч тянулся вперёд по столам и вниз, по ковру, и замирал в нескольких дюймах от некогда белых кроссовок.

Таня сидела на диване, уперев острые локти в колени и сцепив пальцы. Тело молило о пощаде, голова раскалывалась, требуя отдыха, но сон не шёл. Где-то там, наверху, в кровати умирала жена её любимого мужчины и лежало тело его сына, а Таня внизу сходила с ума от неизвестности и беспомощности. Ей оставалось только прокручивать в голове сценарии того, как произошла беда, один страшнее и нелепее другого, и от того становилось только хуже.

Заходил Денри. Говорил о том, что рад её возвращению, делился планами, но Тане было всё равно. Впервые вид друга не вызвал у неё никаких чувств. Денри ушёл. Прошло какое-то время, луч на ковре сместился влево, и тогда в комнату вошёл ещё один человек.

— Тэсса Менив-Тан?

Таня повернула тяжелую голову, посмотрела на незнакомца. Черты его расплывались, превращая лицо в сплошное невнятное пятно. Она опустила голову и с трудом подняла её, отчего кивок получился солидным и очень медленным.

— Меня зовут Терри, я ассистент доктора Ческу. Дэстор Мангон отправил меня проведать вас.

— Ну, проведайте, раз так, — отозвалась Таня и отвернулась.

Терри прошёл в комнату почти неслышно, она поняла это лишь по движению на границе видимости. Диван промялся под тяжестью ещё одного человека.

— Вы скверно выглядите, — продолжил Терри, касаясь её запястья. — Позволите вашу руку?

— Скверно, — усмехнулась Таня, не сопротивляясь тёплым пальцам ассистента доктора Ческу. — Чувствую себя я куда хуже.

— Правда? — в его голосе послышались беспокойные нотки. Он сжал её запястье, замеряя пульс. — Что у вас болит? Голова кружится? Тошнит?

— Не знаю. Кажется, болит каждая клеточка.

— Так бывает при сильном переутомлении. У вас понижен пульс и давление, вам нужно срочно в постель. Позвольте, я помогу вам подняться в ваши апартаменты.

Таня вытянула свою руку, снова сцепила пальцы в замок.

— Не позволю. С места не сдвинусь.

— Но вам нужно…

— Нет!

Она бросила короткий злобный взгляд на Терри, и тот замолчал. Кивнул, подумал немного.

— Не страшно. Я принесу вам подушку и одеяло. Ляжете здесь.

Терри не обманул. По его просьбе Тане принесли постельное бельё, а также горячий напиток на подносе, на котором рядом с кружкой лежали какие-то розовые таблетки. Терри принёс с собой необъяснимое спокойствие. Образ его расплывался, никак не хотел собираться из отдельных частей и размытых пятен, но запах трав и бумаги, деликатность шагов, тёплая мягкость прикосновений делали реальность чуть более выносимой. Он опустился перед Тане на одно колено, попытался заглянуть в лицо.

— Вот, вам нужно выпить.

— Что это? — без особого интереса спросила Таня.

— Сонные таблетки. Они помогут вам уснуть.

Она не стала спорить. Её тело перешло ту черту, когда оно ещё пыталось получить отдых, и сейчас усталость перетела в новую фазу, больше напоминавшую манию, а оттого никакие таблетки ей не помогут. Таня медленно поднесла розовые кругляши к губам и запила их. В чашке оказалось лавандовое молоко.

«Его очень любит Росси», — подумалось ни с того, ни с сего.

— Ну вот и замечательно. А теперь ложитесь, — голос Терри стал тихим и очень ласковым.

— Это бесполезно, — пожаловалась Таня. — Пока ОН наверху, я не усну.

— Хорошо, не спите, — согласился ассистент доктора. Он легко надавил на Танины плечи, заставляя её лечь на диване. — Просто полежите немного. Сможете?

— Наверное, — согласилась Таня. Подушка оказалась мягкой, как облако. Таня помнила, что облака влажные и прохладные, но в тот момент ей казалось, что они обязаны быть мягкими и теплыми, и пахнуть мятой.

— Вот так. Вы большая молодец. Вам нужен…

Что Тане нужно, она не услышала, потому что провалилась в глубокий тёмный сон.

Библиотека стала её временным пристанищем. Таня изредка возвращалась в апартаменты Гетика, чтобы поддерживать легенду о добром дядюшке, а потом сбегала обратно. Она даже ела в библиотеке и брала одну книгу за другой, уверяя саму себя, что учит драконий, а ещё географию и историю Илирии, но на самом деле просто ждала. Однажды Адриан должен был вернуться.

Прошло два дня, прежде чем в её маленьком мирке, пахнущем книгами и чаем, появилось новое лицо. Однажды вместо обычного слуги обед принесла Раду. От неожиданности Таня замерла на диване со словарём в руках как была, в широких брюках, скрестив ноги по-турецки. Раду застыла у входа, оглядывая её с ног до головы.

— Здравствуй, Раду, — Таня отложила книгу, подалась вперёд. — Спасибо, что зашла, но не стоило беспокоиться.

— Совершенно согласна, — ответила та и наклонилась, чтобы поставить поднос на стол. Вблизи казалось, что экономка постарела ещё больше, а под глазами залегли тени. — Но дэстор Мангон велел вас проведать.

— Со мной всё хорошо. Как Марисса?

Раду бросила на неё быстрый взгляд, полный такой злобы, что Таню будто ужалило, но потом женщина взяла себя в руки и проговорила:

— Она всё ещё очень слаба, но уже приходит в сознание.

— Это хорошо, — выдохнула Таня, опускаясь на диван. В груди сплелись жалость, и облегчение, и раздражение. — Очень хорошо.

Ей нужно было немного времени, чтобы разобраться в себе, справиться с образом Мангона, что стоял

— Зачем вы вернулись?

Холодный тон вывел её из задумчивости.

— Что?

— Зачем вы вернулись в Илибург? Без вас было все так славно…

— Так велела Матерь, — ответила Таня. — Потому что у меня здесь важные дела. Я ведь тоже изо всех сил стараюсь его спасти, Раду.

Экономка долго посмотрела на неё, как будто пыталась прочесть тайные мысли, а Таня вдруг спросила:

— Ты её любишь, да? Мариссу?

— Да. И бесконечно уважаю. Она не заслужила своей участи.

— Но почему? То есть, ты же преданна Мангону, но поступаешь в услужение его жене и едва не боготворишь её. Как так получилось?

Раду покачала головой.

— Вы ничего не понимаете. Марисса Мангон — идеальная женщина. Аристократка, воспитанная, изящная, умная, благородная. Красивая.

— И только ей ты могла бы доверить Мангона? — закончила Таня. Раду встрепенулась, вскинула голову. — Не переживай. Ты можешь быть совершенно спокойна, потому что я тоже доверила ей Адриана. Мы с тобой одинаково глупы.

Внезапная откровенность не растопила сердце Раду. Она смотрела с той же неприязнью, что и в начале встречи, и ничуть не смягчилась.

— Если вы позволите дать совет, тэссия, то заканчивайте свои дела и уезжайте. Так будет всем только лучше.

Когда за Раду закрылась дверь, Таня повалилась на диван и тяжело выдохнула. А что, если Раду была права?

* * *

К третьей ночи Таня начала сомневаться, что в её затворничестве был хоть какой-нибудь смысл. Адриан не появлялся. Таня попробовала пробраться в его апартаменты, но её не пропустили. Да, охранник был в курсе, кто такая Менив-Тан, и да, у него было распоряжение не пропускать её. Да, от самого дэстора Мангона. И он предупредил, что Менив-Тан может угрожать, что позовёт дэстора Огреса, но охранник все равно не имеет права её пропустить. Даже если уважаемая Менив-Тан его сожжёт на месте. Стиснув зубы, сгорая от смущения и злости, Таня с поражением вернулась в свою библиотеку.

Наверное, ей стоило всё-таки отправиться спать. Глаза резало от мелкого шрифта, и даже лихо закрученный сюжет не спасал от сонливости. Гетик уже присылал за «племянницей» и требовал срочного возвращения, передавал, что это важно. Тане до зубовного скрежета не хотелось идти в апартаменты мерзкого дядюшки, но она начинала думать, что это было бы лучшим решением. Пока Мангон предаётся горю и семейным заботам, ей нужно заниматься делом. Таня даже пришла к мысли, что можно было бы навестить Призраков и узнать, как продвигаются их дела, а следом нахлынули воспоминания о Кэлине, его обиде и всех ребятах, что остались в старой котельной, и особенно об Анке, которой так нужно было бы образование, и платья, и хороший муж, а она была вынуждена готовить на толпу бездомных и надеяться, что Кэлин её заметит…

Таня блуждала по закоулкам воспоминаний и не сразу заметила, как открылась дверь. Вздрогнула, подняла взгляд. На пороге стоял Мангон. Он выставил руку вперёд, будто хотел защититься:

— Извини, я не знал, что ты ещё здесь.

«Ещё здесь». Так он всё это время её избегал.

Таня заставила себя дышать ровно.

— Я пойду, не буду мешать, — Адриан собрался было уходить, но Таня решительно отложила книгу:

— А ну стой, — голос её оказался на удивление спокойным, почти жёстким, хотя внутри всё дрожало мелкой дрожью. Адриан удивлённо замер. — И чем ты обычно занимаешься, когда тайком прокрадываешься сюда?

Он усмехнулся.

— Пытаюсь отдохнуть.

— Тогда проходи, — продолжила Таня, — и пытайся.

Адриан сделал шаг в библиотеку и снова остановился.

— Послушай, то, что происходит…

— У тебя есть силы об этом говорить? — перебила его она, и Мангон уронил руки.

— Нет. Ни капли.

— Вот и помолчи, — Таня не ожидала от себя такой деловитой жёсткости, но кому-то нужно было оставаться сильным. Наступила её очередь. — Проходи.

Адриан хотел что-то сказать, возможно, возразить или поспорить, но сдался. Подошёл к дивану и тяжело опустился на него. Откинулся на спинку, прикрыл глаза механической рукой, а здоровой принялся расстегивать верхние пуговицы сорочки, которые сжимали его горло. Комнату заливал ровный тёплый свет твераневой лампы, огонь в камине прогорел, только тревожно краснели головешки. К окнам льнула ночь, напирала ветрами, бросала горсти сухого снега в стекло, но в библиотеке было очень тепло и тихо.

— Ты ел сегодня?

— Не помню. Нет.

— Я попрошу принести что-нибудь.

— Нет, не нужно, — отозвался Адриан. — Я не хочу есть.

Таня подошла ближе, наклонилась. В ту ночь, уставший, несчастный, он не казался страшным, поэтому она набралась наглости и взяла его за подбородок двумя пальцами, заставила повернуть голову.

— Ты отвратительно выглядишь, знаешь это? Так ты и в самом деле станешь Тенью. И никого не спасёшь, только сам будешь нуждаться в помощи, — сказала она, и на мгновение в глазах Адриана вспыхнули желтые огоньки. Так-то лучше.

В башне было полутемно и пусто, так что шаги эхом раздавались по коридорам. У дверей замерли стражники, где-то раздавались приглушённые мужские голоса, но так далеко, что казались ненастоящими. Таня быстро нашла подсобные комнаты и добыла прохладный куриный бульон, который ей пришлось чуть ли не отнимать у несчастной служанки.

— Что вы, тэссия! Это ж из остатков мяса, для нас, для слуг.

— Ну и отлично. Жирный бульон — то, что нужно дэстору, — Таня вцепилась в тарелку, отказываясь с ней расставаться.

— Что вы! Никак нельзя подавать дэстору такое, — служанка чуть не плакала, тянула к Тане руки, хватала за рукава. — Я пошлю за поваром, он сготовит чего получше. Пожалуйста. Не гневите дэстора.

— Ну что, мне силой ваш суп отбирать что ли? — проворчала Таня. — Не растает ваш дэстор от простой еды, даже на пользу ему пойдёт. Сама-то ела?

Служанка кивнула:

— У нас целая кастрюля ещё. Может, гренок хотя бы сделать?

— Можно и гренок.

Когда спустя полчаса Таня толкнула бедром дверь в малую библиотеку, она была уверена, что Адриан уснул. Часы показывали третий третий час ночи, а Мангон выглядел слишком уставшим. Но нет, он сидел, поставив локти на колени и низко свесив голову, так что коса почти доставала до пола.

— Куриный бульон и фирменные гренки, — нарочито бодро объявила Таня, поставив поднос на низкий столик. — Если ты сядешь на пол, тебе будет удобнее. Тут столы немного не рассчитаны на поздние ужины.

— Немного не рассчитаны, — повторил с усмешкой Адриан, покачав головой, но послушно спустился на ковёр и уселся, скрестив

— Матерь, как же это вкусно. Я вечность не ел ничего вкуснее.

Таня разулыбалась так, будто сама готовила бульон из куриных потрохов, которые наверняка остались от куда более изысканных блюд. Наверное, так чувствуют себя женщины, которые встречают ужином мужей с работы, и по их жилам разливается такое же мягкое щекочущее тепло, приносящее острое удовлетворение. Адриан придвинул тарелку ближе, сжал механическими пальцами гренку и принялся есть быстро, жадно.

— Ну вот, а служанка боялась, что ты её уволишь за то, что тебе не приготовили деликатесы.

Он только хмыкнул, дёрнув плечами. Таня сидела рядом и смотрела на красивый профиль, который за три дня стал ещё острее и темнее, на волосы, выбившиеся из косы и свисавшие на лицо, на просторную сорочку, которая лежала живописными складками, придавая Мангону трагичный и романтичный образ. В мыслях смеялась над своей глупостью, но продолжала смотреть.

— Наверное, мне стоит тебе рассказать, что происходит, — наконец сказал он, не поворачивая головы.

— Ты не должен, — отозвалась Таня. — Расскажешь, когда сможешь.

Адриан обернулся, и она увидела, что под его глазами залегли глубокие тени.

— Это я виноват. В том, что умер мой сын и чуть не умерла Марисса.

Мангон замолк и смотрел на неё пытливо и выжидательно, будто думал, что Таня бросится на него, а она сидела и беспомощно молчала. Она никогда не умела успокаивать. Вот драться — да, а говорить правильные вещи — это не про неё.

— Адриан, ты ни в чём не виноват, — выдавила она наконец.

— Я знал, что так может быть, но ничего не сделал.

— Да откуда ты мог знать?

— Видишь ли, у Эрона Мангона, моего отца, было три жены до того, как он женился на маме. Он не любил человеческих женщин, но ему нужен был наследник. Зачать ребёнка-дракона очень сложно, а выносить — сложнее втройне. Они умирали, одна за другой, и Эрон брал в жёны новую девушку. Моя мать была очень красивой, но даже она не заставила его влюбиться. Настоящая дочь Аль-Абура, древнего народа, каким когда-то были илирийцы. У неё была тёмная кожа и чёрные глаза, и белые зубы, и она танцевала, пока не падала без сил, а потом, ночами, рассказывала древние страшные сказки, — когда Адриан вспоминал о матери, черты его смягчались, а голос становился тише и нежнее. — Отец требовал, чтобы она вела себя, как подобает тэссе Мангон, и мама слушалась. Но танцевала втайне от него. А я смотрел. Она была полна жизни и дикой силы, наверное, это и спасло её. Моё рождение подорвало её здоровье, но не убило. Сразу, по крайней мере.

— Кажется, твоя мама была крутой, — негромко проговорила Таня.

— Крутой, — сленговое словечко от неизменно утончённого Мангона звучал странно, непривычно. — А я… Зная историю отца, я женился. Тоже решил, что мне нужен наследник. Зная, что Марисса может пострадать, что шанс выносить ребенка едва ли треть… — он прикрыл глаза рукой, как будто глубоко стыдился себя. — И теперь ребенок умер, а Марисса едва выбралась.

Таня подобралась поближе, немного помедлила, а потом коснулась его плеча. Пальцы смяли шелк сорочки и почувствовали тепло кожи.

— Ты не виноват.

— Я клялся себе не быть таким, как отец. И я раз за разом иду по его следам. Какая ирония!

Адриан горько рассмеялся, закрыв лицо ладонями, и принялся с силой тереть его, как будто пытаясь избавиться от страшных мыслей, а потом повернулся и спросил весело и горько:

— Ну, как тебе такой Адриан Мангон? Мерзавец и слабак, а?

Таню будто ледяной водой облили. Грудь обожгло таким гневом, что ожили цветы на руке, хищно затрепетали лепестки. Она была глубоко убеждена в несправедливости таких суждений, и будь его месте другой человек, Таня бы уже бросилась защищать доброе имя Мангона, но в тот момент просто застыла на мгновение, а потом выпалила:

— Нет ничего мерзкого в желании иметь ребёнка! И никакой слабости в переживаниях тоже нет! Ты же хотел сохранить человечность? Вот это и значит — быть человечным!

Мангон наклонился ближе, и Таня увидела, как в свете твераневых ламп блестели слёзы в уголках его глаз.

— Я даже не любил её, — проговорил он, сжав зубы до скрежета, тон его голоса стал низким и сочился желчью. — Женился, потому что после того, как я очнулся в храме один, мне стало всё равно.

— И что? Ты врал Мариссе о любви? Был жесток или несправедлив?

Лицо Адриана было так близко, и он смотрел почти зло, пытаясь что-то разглядеть в Таниных глазах, и не видел этого.

— Марисса лежит в постели, не в силах встать, — продолжил он, и Таня почувствовала его дыхание у себя на щеках. — Она только сегодня пришла в себя. А я… — Мангон покачал головой, подбирая слова, и вдруг притянул Таню к себе, и сердце её ухнуло вниз, в живот. Он уткнулся ей в шею, туда, где мягким ёжиком росли белокурые волосы, и зашептал горячо и хрипло: — Я думаю о том, что в то утро был близок к тебе, как никогда. Я был полон решимости всё закончить и сделать наконец правильно. И вот ты снова ускользаешь. А я сижу у постели жены и думаю только о тебе, — он замолчал и притянул Таню ближе, почти усадив на колени, и сжал крепче. Она почувствовала себя такой нежной и хрупкой в его руках, какой не была никогда, и голова закружилась от близости, запаха кардамона и шалфея и ночи. Таня легко коснулась его волос, провела по голове, снова и снова, успокаивая, поддерживая. Адриан был уязвим и беспомощен, и на фоне этой беспомощности Таня видела всё величие и силу его дракона, и обмирала от нежности и благоговения. Она гладила Адриана, ощущала тяжесть на плече и его тепло, и была счастлива и несчастна одновременно. Завтра он вспомнит, что они связаны по рукам и ногам, что должны другим людям и Илибургу, про честь и справедливость, а потом снова оттолкнёт и отдалится. И Таня понимала, что это будет продолжаться до бесконечности, пока они окончательно друг друга не измотают и не возненавидят. Ей нужно бежать. Да, разобраться с мятежниками и исчезнуть, чтобы больше не видеть Адриана и не рвать несчастное сердце.

— Никуда я не ускользаю, — немного ворчливо сказала Таня. — И мы во всём разберёмся. Не знаю, как, но обязательно всё

— Надо будет тебя отпустить?

Таня улыбнулась.

— Да, тебе придётся меня отпустить.

— Не хочу, — Адриан на мгновение прижался ещё ближе, глубоко вздохнул. — Когда ты уходишь, я становлюсь бездомным.

Таня поймала в ладони его лицо и отняла от себя, заставив посмотреть в глаза.

— Завтра у нас много дел. Но пока отправляйся на диван и отдохни немного. Хорошо?

— Да, ты права, — Адриан отстранился, и сразу стало холодно. — Тебе тоже нужно как следует выспаться.

— Конечно. Но сначала я хочу убедиться, что ты лёг отдыхать и не занимаешься самобичеванием.

— Татана…

Таня мотнула головой, не позволяя ему договорить.

— Даже слушать ничего не буду. Пока не ляжешь, я не уйду.

И когда Мангон наконец лег, как был, в сорочке и брюках, на диван, Таня пристроилась рядом на полу, и положила голову рядом с его рукой. Она уверяла себя, что посидит всего минутку, но в следующее мгновение мир погас, и Таня провалилась в темноту.

* * *

Встреча третья

Вокруг плескалась чернота, но она не была безмолвной. Она гудела, волновалась, искрилась и звенела. Из темноты проступили редкие белые пятна, которые превратились в звёзды, а вслед за ними вынырнула большая коричнево-синяя планета и промчалась мимо, Таня едва успела увернуться. Пространство вокруг перестало был тёмным, оно ожило, наполнилось светом и цветом. Расцвели туманности, распустились цветами галактики. И Таня удивилась, как она слышит гудение и жужжание, если в беззвездном пространстве нет звуков, и тут же забыла об этом. Мимо неё проплыл мужчина в оранжево-белом одеянии. В его лысине отражался блеск звёзд, а в бороде застревали кометы, горели и искрились. Мужчина скрестил ноги, а в руках держал чашку со звездным светом и пил из неё, прикрывая глаза. Следом за ним проплыла Великая Матерь, так же держа в лапах чашку. Она заметила Таню и вскинула вверх роговые наросты, которые напоминали брови.

— Менив-Тан, ты вернулась! — Матерь как будто и правда удивилась, хотя навряд ли что-то в её царстве могло от неё скрыться. — Когда ты исчезла в том мире, я даже немного заволновалась.

— Почему? Ты же везде можешь следить за мной?

Драконица фыркнула. расплескивая звёздный чай.

— Твоя Вселенная слишком далеко, и в ней властвуют слишком сильные боги. Так что я не решилась сунуться к тебе.

— Ты заставила поволноваться свою Матерь, — заявил лысый мужчина в оранжевом, проплывая мимо. Глаза его в обрамлении морщин смотрели лукаво и весело.

— Знакомься, перед тобой Эте, — представила незнакомца Матерь. — Но люди предпочитают называть его Единым.

Таня во все глаза уставилась на нового бога, который завоёвывал всё большую любовь людей в Илирии. Именно его храм, величественный и пышный, расписывал Жослен.

— А разве вы не противоборствующие силы? Вы должны сражаться за души людей или что-то вроде того?

Матерь и Эте весело переглянулись.

— О, мы сражаемся, моя маленькая пророчица. Но сейчас у нас перерыв на чай. Во время таких перерывов у нас всегда такие захватывающие беседы!

Бог подпыл ближе, достал из-за пазухи блестящий хромом чайник и подлил ещё драконице звёзд в её чашку, а она улыбалась во всю зубастую пасть. Таня висела в пустоте, и ей оставалось только с удивлением наблюдать за происходящем.

— Прошу прощения, а вы меня привели сюда просто поболтать? — спросила она наконец. — Или есть какие-то важные новости.

Боги посмотрели на неё, будто и забыли уже о её существовании.

— Менив-Тан, твоя история близка к развязке, — Великая Матерь оттолкнула чашку, позволяя ей расплескать звёзды. — И я бесконечно рада, что ты вернулась. Без тебя вероятность счастливого конца была бы удручающе маленькой.

— И что это значит? — нахмурилась Таня.

— Это значит, что последние фигуры расставлены, и игра наконец-то началась. Дальше всё будет развиваться быстро, только успевай крутить своей милой головой.

Таня слушала пространные речи и начинала сердиться. Сюда бы Адриана, вот он умел разгадывать шарады и общаться взглядами и полужестами, а ей нужно было сказать прямо и чётко. Поэтому Таня вдохнула, выдохнула и постаралась быть вежливой:

— Великая Матерь, моя мудрость не сравнится с твоей, и я не понимаю твоих речей. Если я твоя пророчица, в чём именно моя задача? Должна ли я ходить и нести твоё учение? Может, мне предсказать что-нибудь какому-нибудь королю? В моём мире короли очень любили такое.

Великая Матерь склонила голову набок.

— Какая ты нетерпеливая, маленькая пророчица. Предназначение пока скрыто туманов времени, но когда придёт время, ты поймёшь. Если придёт. Пока твоя задача выбрать сторону и ни в коем случае не отступать от своих принципов. Именно это и поможет истории обрести счастливый конец.

— Я уже давно выбрала сторону, — ответила Таня поспешно, излишне резко.

Великая Матерь вдруг стала ближе, склонилась так, что её большая шипастая морда оказалась совсем рядом с Таней. От неё пахло железом и огнём, и Таня вновь подумала, как в космосе может что-то пахнуть? А потом вспомнила про летающего бога, пьющего из чашки звёзды, и решила больше ничему не удивляться. Два больших золотых глаза смотрели на неё внимательно и строго.

— А раз ты выбрала сторону, раз ты решила, где твой дом, может, хватит уже мяться в нерешительности на краю истории? — голос Матери оказался громким и густым, дрожащим и почти злым.

— Что ты имеешь в виду?

— Пришло время брать свою жизнь в свои руки, Менив-Тан! Хватит плыть среди звёзд и позволять астероидам толкать себя. Пора решать и действовать, иначе однажды ты обнаружишь себя там, где тебе вовсе не хочется быть.

Таня опешила от внезапного напора, от жара и непонятной ярости Великой Матери, поэтому не нашлась, что ответить, только и могла пролепетать:

— Да что это значит?

Великая Матерь подняла голову и сразу стала далёкой и холодной.

— Всё, поди прочь! Какая же ты глупая…

Глава 6

Кукловод

Таня очнулась на полу в малой библиотеке. Она сидела так же у дивана, положив на него голову, и на её волосах лежала горячая рука Мангона. Угли в камине давно прогорели, но вокруг настольной лампы растекалось пятно тёплого света, прогоняя темноту. За окнами — черными прямоугольниками в стене — стояла глубокая ночь.

Таня вздохнула и посмотрела на Адриана. Он спал, и во сне лицо его казалось безмятежным и почти счастливым. Шипя от боли в затёкшем теле, Таня высводобилась. Посмотрела, не разбудила ли Адриана. Нет, он спал крепко, положив голову

«Спокойной ночи», — одними губами произнесла Таня, поднялась и выскользнула из библиотеки.

Забираясь в кровать в омерзительной розовой комнате, которую выделил «племяннице» Гетик, она надеялась наконец отдохнуть и выбраться из постели к обеду, а может, и того позже. Но её планам не дано было сбыться. Гетик влетел в розовую спальню сразу же, как проснулся и узнал о возвращении блудной племянницы.

— Ты наглая девка! — безапелляционно заявил он.

Таня подняла растрепанную голову, потёрла глаза.

— Что случилось?

— Ты где пропадала, Бурунд тебя забери? — Гетик раскраснелся, много жестикулировал, и оттого его отвисшие щёки мотались туда-сюда. — Наш общий знакомый завалил меня письмами с требованием объяснений.

— Убирайся из моей комнаты, — ответила Таня и упала на подушки.

— Немедленно вставай и отправляйся в город! — и когда она не отреагировала, Гетик сдёрнул с неё одеяла и закричал в исступлении: — Не смей отворачиваться от меня, когда я говорю!

Уже то, что он ворвался в комнату к незамужней девушке, говорило об его отношении к ней, но теперь, заставив её предстать перед ним в майке и панталонах, белую, теплую, мятую, Гетик унижал её осознанно и особо жестоко. Будь на месте Тани илибурженка, она бы уже жалась в угол и плакала от обиды и унижения, но Таня выросла в мире, где появляться перед мужчинами в шортах было абсолютной нормой, а потому не видела в своём положении никакой трагедии кроме того, что ей не дали выспаться.

— Ты ведь не отстанешь от меня? — спросила она мрачно.

— Я не позволю тебе валяться в койке, пока мне угрожают карами! — Гетик с криков перешёл на разъярённый хрип.

— Ладно, я поняла, зануда, — Таня спустила ноги с кровати, недовольно обернулась. — Можно я хотя бы спокойно оденусь, или так и будешь тут стоять?

Гетик поджал полные влажные губы, но согласился:

— Я буду ждать снаружи. Надеюсь, ты не наделаешь глупостей.

Таня закатила глаза:

— В окно не выпрыгну, не переживай. Ты на двадцатом этаже!

Потягиваясь и потирая затёкшую за ночь шею, она прошла к зеркалу. Оно безжалостно отразило невысокую плотную фигуру, и недовольное лицо, и руку, увитую татуировкой. Таня живо вспомнила встречу с Матерью и усомнилась, а не сон ли это, и тут же цветы обожгли руку.

— Ай! — она потёрла кожу. — Поняла я, поняла.

Таня снова взглянула на себя в зеркало.

«Пришло время брать свою жизнь в свои руки, Менив-Тан!»

В груди стало тепло, по жилам разлился уже привычный огонь, и она улыбнулась своему отражению смело и нагло.

Сборы заняли не много времени, и вскоре она уже вышла из спальни, свежая, в своём привычном илибуржском костюме, который состоял из коричневых клетчатых брюк и мягкой объёмной рубашки наподобие тех, что так любил Адриан. Гетик и правда стоял снаружи, подпирая плечом стену, и скривился, оглядев Таню с ног до головы.

— И что он только в тебе нашёл?

Та пожала плечами:

— Для кого-то и бриллиант — обычная стекляшка.

В апартаментах Гетика было обустроено аж три столовых: для пышных торжеств, большая повседневная и совсем маленькая, расположенная недалеко от кабинета. Именно в неё и повёл гостью Гетик. Стол покрывала кремового цвета скатерть, и на ней стояли торжественно-белые тарелки, а рядом с ними в фарфоровых кольцах лежали салфетки. Завтрак прятался под большой куполообразной крышкой: блестящая маслом яичница, овощной салат в крошечных салатниках, нежный пудинг в креманках с листочком мяты в каждой из них, ароматный, ещё тёплый хлеб и мягкий сыр, а также корзинка со свежесваренными яйцами. Отдельно стоял важный пузатый чайник, укутанный в салфетку для сохранения тепла, а рядом с ним теснились кофейник (рахник, как его называли в Илибурге) и молочник. От вида всех этих блюд у Тани от голода свело желудок, а рот тут же наполнился слюной.

— Выбирай, что нравится, — махнул рукой Гетик. Он не отодвинул тэссии стул и даже не пригласил её сесть, просто протопал на своё место и тяжело опустился на него. — Сама-знаешь-кто пишет мне уже неделю. Ты пропала в ночь Нового круга, и никаких следов он найти не смог. Это его сильно разозлило, — Гетик коротко рассмеялся, и крошки яйца брызнули в стороны. Таня порадовалась, что села далеко от «дядюшки». — Не завидую тебе, когда поедешь к нему.

— А кто сказал, что я поеду? — пожала плечами она. Яичница оказалась диво, как хороша. Желток чуть-чуть не свернулся, и когда Таня разрезала его, мягкий желтый центр растёкся по тарелке, не сырой, но горячий и до упопомрачения вкусный.

— Как? — взвизгнул Гетик. — Что ты такое несёшь?

Теперь смеялась Таня.

— Успокойся. Я помню договор. Наш знакомый не говорил, что ему нужно?

— Ну и шутки у тебя, девчонка. Такие же глупые, как и ты сама, — и он разом осушил чашку чая. — Нет, наш знакомый не сообщает о своих планах. Только велел найти тебя и грозил карами. И знаешь что, его угрозы мне не понравились.

Гетик засунул два пальца за ворот, про прятался под дряблым подбородком, и попытался ослабить. Он больше ничего не сказал об угрозах, но Таня и так поняла, что Лекнир знал, куда бить малодушного чиновника. Гетик заёрзал под внимательным, насмешливым взглядом Тани и поспешно поинтересовался:

— И всё-таки, где ты была?

— Это не твоё дело, — ответила Таня.

— Ты ничего не путаешь? — Гетик подался вперёд, вцепившись пальцами в край столешницы. — Ты в моём доме, ешь мою еду и спишь на моих простынях. Ты в моих руках, и если я тебя спрашиваю, ты должна отвечать!

Таня вздохнула.

— Мои дела тебя не касаются. Твоя задача — держать открытыми двери и кивать Мангону, когда он спрашивает про меня. И я уверена, что Лекнир тебе оплачивает сполна за твою помощь. А в мои заботы ты лучше не лезь, себе дороже.

Гетик сверлил её колючим взглядом маленьких блеклых глазок, но наконец не выдержал:

— Убирайся с глаз моих! Иди к нему, девчонка. Видит Единый, я был к тебе добр, дал тебе и кров, и денег, так что теперь твоя очередь соблюдать договор.

Таня усмехнулась. Более скользкого человека, чем

— Я поеду к нашему знакомому, не переживай так, — Таня медленно размазывала сыр по хрустящему ломтю хлеба. — Когда позавтракаю. Жаль, если такие вкусные блюда пропадут. Кстати, где он будет меня ждать?

— В храме Единого. Он в последнее время почти целыми днями там. Я вызову машину, тебя доставят прямо к воротам.

— Как замечательно, — отозвалась она, принимаясь за кофе. Мягкий сыр оказался невероятно хорош, это стоило признать.

Прежде, чем отправляться к Лекниру, Тане нужно было подготовиться. Если её искали, то нужно было придумать убедительное оправдание, а для этого требовалась помощь Мангона. Таня надеялась застать его в библиотеке, но она почти не удивилась, когда не обнаружила там никаких следов пребывания Адриана. Постельное бельё было собрано, комнату уже тщательно убрали, и даже её книга про отважного пирата стола на месте. Идею пробиться в апартаменты Мангонов Таня отбросила сразу и просто побрела прочь, нервно кусая костяшки пальцев. Она остановилась в холле, большом и светлом, и замерла в нерешительности. У входа уже ждал водитель, и стоило только выйти и представиться, как через полчаса она будет у Лекнира, ко встречи с которым она совершенно не была готова.

Она почти начала паниковать, когда все в холле как будто оживились. Чиновники, посетители и служащие поворачивались к лифту, замирали, переговаривались. Повернулась и Таня и тут же увидела Марго Доттери. Яркая, свежая, она не шла по холлу — летела. Даже в повседневном платье и простом полушубке она выглядела элегантно, будто сошла со страниц любовной поэмы. Стоило ей махнуть рукой, как лакей тут же встал рядом, выслушивая приказ. Что говорила Марго, расслышать было невозможно, но делала это она с таким видом, будто оказывает бедняге честь. Ещё минуту, и она скрылась бы в коридорах первого этажа, направившись в зимний сад или кафетерий, но Таня не могла ей это позволить. Марго была единственной связью с драконами в то утро, и упустить её было нельзя.

— Тэссия Марго, — Таня встала у неё на пути, за что Марго тут же наградила её уничтожающим взглядом. — Вы помните меня? Денри должен был говорить обо мне.

Деттери сделала вид, что мучительно вспоминает, а потом охнула и процедила:

— Ах да, ты изэтих. Мангоновских.

Таня не сразу поняла, о чём говорит Марго, а когда поняла, цветы на предплечье расправили свои смертоносные лепестки, предчувствуя прилив ярости. Деттери приняла её за любовницу Мангона! Таня сжала руку, пытаясь успокоиться. Это всего лишь часть легенды, она сама такую выбрала, так нечего теперь пенять.

— Да. И у меня к нему срочное послание.

— Правда? — Марго скривила губы в презрительной усмешке. — Вот только он сейчас сидит у постели больной жены, и твои капризы неуместны. Тебе следует знать своё место.

Она собралась было пройти мимо, но Таня схватила её за тонкое запястье. Тело её среагировало быстрее, чем разум, и стоило бы действовать иначе, но сделанного уже нельзя было вернуть. Марго возмущенно ахнула, и тут же рядом с Таней оказался охранник и положил руку на плечо.

— Отпустите её, тэссия. Не заставляйте меня применить силу.

Таня же проговорила в лицо Марго, выделяя каждое слово:

— Передай Денри: Менив собирается прыгнуть с водопада. Запомни, это вопрос не отношений, а политики. Ты же умная женщина, иначе Денри не потерял бы от тебя голову.

Марго смотрела на Таню с высоты своего роста, и в глазах её презрение сменилось лёгким любопытством.

Рука на Танином плече сжалась сильнее.

— Тэссия…

— Всё в порядке, — Марго вырвала запястье, и Таня не стала её удерживать. — Спасибо за вашу помощь, но мы всё решили с этой девушкой.

— Я буду ждать здесь! — выкрикнула Таня, но Марго быстро покинула холл и не обернулась.

С серого неба валил снег, редкий, сухой и неприятный. Облака опустились так низко, что башни небоскрёбов проткнули их мягкие брюха. Таня стояла у панорамного окна, заложив руки за спину, и смотрела на площадь, покрытую снегом, словно ковром. За её спиной стоял охранник и бдительно следил, чтобы девица не наделала больше глупостей.

— Менив! Бурунд тебя раздери… Зена!

Голос Денри нельзя было спутать ни с одним другим. Несмотря на их отдаление, при звуках его на душе неизменно становилось теплее, и Тане её положение уже не казалось таким страшным.

— Дэстор Огрес! — она протянула руку и дождалась, когда его пальцы сожмут ей локоть.

Марго следовала за ним по пятам. Она смотрела прямо и зло, следила за каждым движением Денри и Тани и видела знаки, о которых Таня сама не догадывалась. Когда Денри повёл её в зимний сад, подальше от чужих ушей, Деттери тенью последовала за ними.

— Что случилось? — он говорил тихо, сохраняя равнодушное, едва ли не неприязненное выражение на лице на случай, если за ними следили. Таня отметила, что её друг явно получал удовольствие от придворных игрищ.

— При Марго можно? — спросила она. Деттери тут же прерывисто вдохнула, напоминая о своём присутствии и крайнем возмущении.

— Да. Она полностью на моей стороне.

Таня пожала плечами:

— Под твою ответственность. Проблема вот в чём. Лекнир вызвал меня, ждёт сегодня в храме Единого. Нас с Мангоном не было в Илибурге четыре дня, и мы не успели обсудить легенду. Не думали, что она вообще понадобится. И теперь, что бы я ни сказала, стоит Лекниру проверить…

— Он сразу поймает тебя на лжи, — закончил Денри.

— Именно. Мне бы посовещаться с Мангоном, но я не могу прорваться к его апартаментам. Охрана у него — настоящие звери, — закончила Таня несколько обиженно, вспоминая свои унижения.

— Это после нападения. Тогда стражник открыл дверь Лойсе Доске и сбежал, помнишь? Его, кстати, нашли. Мёртвым. Пытался бежать к южной границе, где сейчас сражения. Может, хотел сбежать из страны, а может, затеряться на приграничье под шум. Никто не знает. В любом случае, кто-то его нашёл раньше нас. И меня очень-очень злит, что у каких-то оборванцев лапы длиннее, чем у меня, — под конец голос Денри стал низким, задрожал от плохо скрываемого раздражения. И в этот момент Марго встала вплотную к ним, так близко, что Таня явственно почувствовала запах её дорогих духов, и спросила:

— Вы уезжали с Мангоном вдвоём?

Таня испуганно посмотрела на Денри, а тот лишь кивнул: ну же, отвечай.

— Да.

— И куда, ты нам не скажешь?

Таня почувствовала, как раскраснелись щёки

— Нет. Это секретное дело.

— Хорошо. У Мангонов на западе было имение, за Стерлицей, если я не ошибаюсь. Летняя резиденция, но с восстания её не поддерживают в жилом состоянии. Слуг там сейчас нет. Ты можешь сказать, что вы ездили туда. Кажется, ваши отношения вполне позволяют такому случиться, — закончила Марго лукаво.

— Наша легенда, — с нажимом проговорила Таня, — это позволяет.

— Денри, мы сможем найти свидетелей, которые якобы заметили экипаж Мангона? Полагаю, у нас есть не больше двенадцати часов, чтобы всё подготовить и помочь твоей маленькой шпионке не попасться.

Деттери была великолепна, подумалось Тане. Она с досадой отметила изящную плавность движений, и хитрый взгляд из-под полуопущенных ресниц, и тёплую мягкость в голосе, с какой наставницы говорят со своими несмышленными ученицами. Таня вдруг почувствовала себя маленькой девочкой, которой старшие дядюшка с тётушкой помогают выпутаться из неприятности. Одними словами да парой жестов Марго низвергла Таню с места соперницы на место младшей сестренки, неразумной девочки, которая, конечно, не могла соперничать с прекрасной старшей подругой. Пылая возмущением, Таня сказала:

— Мы уезжали из города на тверамобиле от поместья Сен-Жана. Думаю, можно начать оттуда. Хорошая ложь должна строиться на правде, ведь так?

Марго посмотрела на неё с умилением:

— Денри, какая смышлённая у тебя шпионка! Не переживай, мы всё сделаем. И доложим Мангону, чтобы он тоже был в курсе нашего маленького плана.

* * *

Храм преображался. Он рос и ширился, вправо и влево от него разлетелись крылья колоннад, а мастера приступили к двум башенкам с высокими куполами. Замысел архитектора, до этого не ясный илибуржцам, понемногу стал угадываться в легких конструкциях, в пьедесталах под будущие скульптуры, в тонком каменном кружеве, что начало окутывать храм под умелыми пальцами мастеров. Ничего подобного жители раньше не видели, если только не посещали далёкую солнечную Талию, но на такое путешествие мало кто мог сподобиться. В отличие от святилищ Великой Матери, тёмных, мрачных, украшенных тонкой острой резьбой и фигурами драконов, храм Единого казался праздничным и воздушным. Он напоминал лебедя, что сел посреди Илибурга и решил вздремнуть. Таня вошла через высокие двери в зал — шаги гулко раздавались в полупустом храме — и замерла от восторга. Над ней разлилась яркая лазурь, по которой плыли безмятежные бело-розовые облака и летели бесчисленные птицы, каждая выписанная с таким умением и тщанием, что казалось, она вот-вот сорвётся со стены и вылетит в окно. Простые стёкла постепенно заменяли на мозаичные витражи, и свет, проходя через них, рисовал на каменном полу разноцветные картины.

В храме продолжались работы, но Таня застала обеденный перерыв. Некоторые художники остались на лесах и жевали свои куски хлеба прямо под сводами храма, посреди лазури и розовой легкости, но другие спустились и что-то жарко обсуждали, сбившись в группку.

— Доброе утро, — поприветствовала их Таня. — Не подскажете, где я могу найти дэстора Лекнира?

Художники, в основном молодые люди, не очень опытные, но способные лазать по лесам под самые потолки, переглянулись.

— Вам у мастера нужно спросить. Вон он, пишет Великий Сон. Мастер!

Художник, который в стороне от прочих поправлял одному ему ведомые огрехи в росписи, обернулся. Картина позади него изображала Единого, который медитировал на гигантском листе посреди озера, и изображённый мужчина, юный и благообразный, совсем не был похож на ехидного бога, что парил среди звёзд в компании Великой Матери. Он больше напоминал своего автора: в чертах написанного бога прослеживались тонкие черты урожденного ларишца, красивое лицо его оставалось безмятежным. Жослен самым бесстыдным образом писал Единого с себя.

— Мастер, тэссия хочет видеть Лекнира.

Мастер! Сердце радостно замерло, в горле запершило. Мог ли Жослен мечтать о таком тогда, шесть лет назад, когда он таскался за вздорным мастером Вашоном и пытался угодить его капризам? Теперь же он стоял посреди великолепного храма, фресками которого будут восхищаться тысячи людей, и его имя навсегда войдёт в историю Илибурга. Как бы Таня хотела видеть лицо старого мерзкого Вашона, когда тот узнает, как высоко поднялся его ученик! И от горьких мстительных мыслей она разом почувствовала себя лучше.

— Доброе утро, дэстор Сен-Жан. Кто-то стал мастером?

— Доброе утро, — по легенде они были знакомы, потому что именно Зена рекомендовала Жослена как великолепного художника, но друзьями не были, поэтому Жослен отвечал приветливо, но сдержанно. — Не обращай на них внимания, во имя Единого. Они зовут меня мастером, но ни одной гильдией я не признан, так что это отчасти шутка, отчасти подхалимаж.

— Это просто вопрос времени, вот увидишь.

Жослен тряхнул головой, как будто погонял назойливые мысли.

— Ты по делу в храме?

— Да, мне нужно увидеть Лекнира.

Тень беспокойства скользнула по лицу Жослена. Он не сдержался, нахмурился.

— Всё в порядке? После твоего исчезновения и думал, что ты останешься… там. Куда бы ты ни отправилась

— Оказалось, что мой дом здесь, — улыбнулась в ответ Таня. — Но я привезла одному своему другу небольшой подарок. Лучшее масло и пастель с моей родины. Как думаешь, ему было бы приятно?

— Уверен, что он будет безмерно рад. Но вместо самого дорогого подарка он бы предпочёл, чтобы его подруга была в безопасности.

— Возможно, — она посмотрела мимо Жослена наверх, туда, где на витражах горели огненно-жёлтые солнца. — Но как сказал один человек, я приношу с собой беды, и с этим ничего не поделать. Подскажешь, где я могу найти Лекнира?

— В комнатами за алтарём, — он как будто хотел сказать что-то ещё, но осекся и замолчал.

— Я буду осторожна, не волнуйся, — шепнула Таня, и в тот момент, окрылённая радостью и видом бесконечного храмового неба, она и впрямь была уверена в своих силах, а потому бодрым шагом проследовала в глубину храма.

Алтаря ещё не было. По двум сторонам взбирались лестницы, ведущие на балкончик, с которого неф просматривался до самых дверей, и под ступенями обнаружилась дверь. Таня хотела постучать, но та оказалась открытой.

За ней обнаружился каменный коридор. Вдоль стен валялся хлам, банки из-под краски, старые подрамники, пол покрывал толстый слой цементной пыли. Здесь было холодно и неуютно, но Таня не чувствовала страха, скорее, её снедало любопытство. Что приготовил ей Лекнир? Возможно, он наконец готов познакомить её с тайным предводителем мятежников?

— Дэстор Лекнир! Это Зена. Где вы?

Ответ раздался почти сразу:

— Вторая дверь слева!

Лекнир сидел за столом, завалённым бумагами. С первого взгляда могло показаться, что они лежали в беспорядке, но присмотревшись, можно было обнаружить строгую логику. Лекнир брал

— Добрый день тебе, Зена.

— Добрый, — жизнерадостно отозвалась Таня.

— Зачем ты пришла?

Вопрос оказался неожиданным, ведь Гетик истерил и утверждал, что Лекнир немедленно ждёт её к себе, но получалось, что как будто он её и не ждал вовсе. Таня потупилась, нахмурилась. Мысли её враз прыснули в стороны, а потом сбились в кучу, мешаясь и толкаясь, так что не сразу получилось ухватить что-то дельное.

— Где ты была? — спросил Лекнир, и голос его напоминал ледяной металл, каким бывали опоры качелей зимой в московских дворах: зазеваешься, и вот ты примерз намертво, и не выберешься.

— Я была… с Мангоном, — проговорила Таня, и слова эти давались с трудом. Как будто она клала на операционный стол их с Адрианом тепло, и Лекнир готовился его препарировать.

— С Мангоном, — усмехнулся Лекнир. — То есть он оставил беременную жену и уехал с тобой в праздничную ночь?

— Получается, так.

Огонь в печи не спасал. Ветер задувал сквозь щель мелкие колючие снежинки, а Лекнир сидел, как ни в чём ни бывало, и пальцы его казались покрытыми инеем. Он показательно пробежал глазами по какой-то бумаге и только спустя долгую минуту поднял колючий взгляд:

— И всё-таки, где ты была? Мои люди не могли найти тебя в городе, и меня стали одолевать подозрения.

Таня еле удержалась, чтобы не фыркнуть. Подозрения его стали одолевать. Если бы она не решилась вернуться в Илибург, он бы никогда её не нашёл, и никто из его обожаемых шпионов не смог бы её найти.

— Мы были в каком-то поместье… Не помню, как называется. Эти богачи любят придумывать странные названия.

— В какие ворота выезжали? — вопрос был быстрым, вероятно, Лекнир хотел подловить Таню, но та сразу ответила:

— В западные. Поместье это холодное и запущенное, должна я вам сказать. Нам удалось согреть только пару комнат, и то мы сожгли столько дров, что некоторые крестьяне сожгли бы за это нас.

Лекнир отложил очередной лист.

— Допустим. И чем вы там занимались?

— Э-э-э, нет, — нервно усмехнулась Таня. Холод добрался до неё, и телом овладела мелкая дрожь. А может, дело было вовсе не в холоде. — Я вам подробности рассказывать не буду. Хотите горяченького, журнал какой купите или книгу тематическую. Но что я вам могу сказать точно, — она уперлась костяшками пальцев в стол, наклонилась к постному лицу Лекнира, — так это то, что Мангон мне теперь полностью доверяет.

Он смерил её неодобрительным взглядом.

— А кто тебе волосы так остриг в поместье?

— Это мы в деревушку заехали, там мастер работает один. Он немного умалишенный, зато причёски делает великолепные, — и Таня дернула себя за короткую прядь.

— Заметно, что умалишённый, — скривился Лекнир. — Выглядит отвратительно.

Он отодвинул бумаги, поднялся.

— Забавно наблюдать, как ты обманываешь себя, думая, что забралась Мангону в душу, но у меня на это нет времени. Просто предупреждаю: будь осторожна каждую минуту! За тобой следят, твои слова повторяют, и будь уверена, твоё имя валяют в грязи в каждом салоне.

Таня нахмурилась.

— За что?

— О Единый, не разочаровывай меня. За то, что ты крутишь с драконом, жена которого лежит при смерти, конечно. Это низко, — Лекнир скривил губы, и таня поняла, что он сам считает её падшей. Считает грязью и тем не менее вынужден иметь дело. — Но должен тебя поздравить. Невероятно, но будучи глупее и намного менее красивой по сравнению с Мариссой, тебе удалось увлечь Мангона. И теперь тебе придётся занять её место.

* * *

Сердце похолодело. Таню охватило чувство, будто она суёт руку в самый клубок змей, безрассудно надеясь остаться целой.

— У меня есть время подумать?

— Подумать? Ты забралась так далеко, чтобы в последний момент сделать шаг назад? — Лекнир помолчал. — Я могу предложить тебе два варианта: ты помогаешь мне, обретаешь богатство, власть и счастливое будущее. Или ты противишься мне, и тебя постигает судьба Мариссы.

Смутная догадка стукнулась в висок и выскользнула, как только Таня попыталась её ухватить.

— Что мне нужно будет делать?

«Случилось что-то важное. Что я упускаю?»

— Тебе нужно будет добывать информацию и передавать её мне. И нашёптывать нужные мысли нашему великому дракону, чтобы он делал, что нужно. Не волнуйся, развязка близка, и тебе придётся потерпеть его едва ли год.

«Оно же здесь, на виду. Думай, Танька!»

— Предположим, я согласна. Но за это я хочу, чтобы вы исполнили свою часть сделки.

«Думай!»

— Какую?

— Я хочу встретиться с Филином! Лично поговорить с вашим главным, с тем, кто всем заправляет. Таков был уговор.

' Или ты противишься мне, и тебя постигает судьба Мариссы', — прозвучали в голове слова, и Таня покачнулась. Она едва расслышала ответ:

— Хорошо, я организую для тебя встречу. А пока тебе нужно добиться того, чтобы проводить с Мангоном все ночи…

Таня подняла на него мутный взгляд.

— Что значит — постигнет участь Мариссы? — проговорила она непослушными губами. — То есть это…

Лекнир скривил губы в улыбке.

— А ты как думаешь?

— Раздави меня каток, — проговорила она по-русски, на мгновение забыв об осторожности. Вцепилась двумя руками в волосы, сделала круг по комнатке. — Значит, предыдущая девушка, которая не справилась, была вовсе не любовницей Мангона…

— О нет, — продолжал самодовольно улыбаться Лекнир. — Это была идеальная партия, разыгранная, как по нотам. Но Марисса оказалась то ли слишком слаба, то ли слишком тщеславна. Она решила обыграть всех, и Мангона, и меня, получив всю выгоду. И ты видишь, чем это закончилось.

— Хахах, это ложь! Марисса обожает Мангона, я сама видела это в её глазах. Она не стала бы…

— Подойди, — коротко ответил Лекнир.

Он открыл один из ящиков и достал оттуда тонкую коричневую папку. Таня одревесневшими пальцами перевернула обложку.

— Не может быть. Это не её доносы…

— Прочитай парочку. Там есть и пикантные подробности.

От его ехидного голоса передернуло.

«Утром М. отправился на прогулку… Совет продлился с 4 вечера до полуночи… Удалось узнать, что принято решение собрать новые отряды на юг… Расписание дэстора Крока изменено, он проедет по Черничной улице, покушение будет успешным на 90 %…»

— Дэстор, к вам пришли!

— Мне некогда! — отозвался Лекнир.

— Но это жертвователи, дэстор…

Лекнир сделал всего шаг в сторону, чтобы посоветовать слуге убрать, всего на пару секунд потерял из вида коричневую папку, и в то же мгновение Таня вытянула лист и спрятала его в карман, безбожно смяв.

— Допустим, это правда, — продолжила она, когда Лекнир повернулся. Главное, чтобы он не обратил внимание на бумаги. не мог же он их все знать наперечёт? — Но как вы нашли Мариссу?

— Марисса сама позвала меня. Она очень беспокоилась, что её муж после праздника Нового круга куда-то исчез, а её заточил с собаками. Должен признать, ход умный, я бы ни за что её там не нашёл. Представь только, она была в Сером Кардинале, том самом месте, где Мангон когда-то убил мою сестру.

«Он не убивал её!» — то Таня не выкрикнула это вслух, а лишь повторила:

— Если бы она сама вас не позвала, — застонала, опустилась на ледяной стул. — Дура, какая же она дура!

— Справедливости ради, причиной тому стала ты.

Таня подняла голову.

— Что?

— Марисса подозревала тебя. Из всех красоток, что вились вокруг дракона, именно ты вызвала большую бурю в её душе. Она была уверена, что Мангон проводит время с тобой. И как видно, была права.

«Иди ты к чёрту, ублюдок!» — зло подумала Таня. В груди её просыпался гнев, руку начало щипать от движения лепестков, и она всеми силами сдерживала огонь в себе.

— Но главное, я хочу, чтобы ты запомнила: я добрался до Мариссы, и я до тебя доберусь, — Лекнир наклонился, протянул длинные пальцы к её шее, и Таня почувствовала, какой мертвецкий от них исходит холод. — Не заставляй меня причинять тебе боль…

Она сглотнула.

— Вы, кажется, замерзли.

Лекнир сжал пальцы в кулак.

— Будь осторожна, Зена. Я не знаю, зачем ты влезла в это на самом деле, но ты забралась слишком глубоко в глотку волку.

Таня посмотрела на него прямо и с таким вызовом, на какой только была способна. И только холод был ей ответом. Не такой, как холод Мангона, живой, трескучий, гневный. Этот был… мертвецким.

— Не забудьте о своем обещании, дэстор Лекнир.

Голос её звучал глухо и совсем не храбро.

* * *

Таня вышла из храма в промозглую илибургскую зиму. Обитель Единого более не казалась ей прекрасным лебедем. Наоборот, она была обманчивой и опасной, словно свернувшаяся в клубок змея-альбинос. Таня подняла глаза к низкому блеклому небу. Она продрогла, но щеки её яростно пылали, а в голове бился один вопрос:

«Как я расскажу Адриану?»

Глава 7

Птица летит домой

У Денри появился кабинет. Большая комната на двенадцатом этаже сапфировой башни, отгороженная ото всех недостойных высокой дверью. Чтобы к ней пробраться, пришлось попросить специальное разрешение у Марго, которая с удовольствием выписала его «нашей маленькой шпионке». Таня шла по длинному коридору мимо многочисленной стражи, сжимая в руках надушенный красный листок с разрешением, написанный золотыми чернилами, и удивлялась, как так произошло, что ей приходится получать дозволение у чужой женщины, чтобы увидеть Денри. Её Денри, дерзкого и смешливого.

Таня остановилась.

Не ЕЁ Денри. Уже давно нет.

— К дэстору Огресу со срочным докладом, — и протянула охраннику красную бумажку, едва уловимо пахнувшую дорогими духами.

Двери бесшумно раскрылись, и Таня ступила на блестящий паркет. Круглый кабинет показался ей чрезмерно большим, просто гигантским. Вдоль стен справа и слева стояли диванчики без спинок, обтянутые молочным шёлком, чуть впереди — большой стол с креслами, предназначенный для встреч, а далее, как раз перед панормаными окнами, массивный стол с загнутыми ножками. За ним и восседал Денри. Он поднял голову, отрываясь, от бумаг, отложил авторучку. Дверь захлопнулась.

— Что-то срочное? — спросил он.

Лица Денри Таня рассмотреть не могла: света в окна лилось так много, что он почти слепил.

— Привет, Денри, — она прошла вглубь кабинета, осматриваясь. — Ты себе обустроил прекрасное гнездо.

Внешняя стена была полукруглой и практически полностью стеклянной, а за ней кружили, кружили снежинки, беспечные и чуть пьяные от высоты.

— Менив, у тебя что-то важное? Иначе я не понимаю, как ты…

— До тебя стало трудно добраться, друг мой, — улыбнулась Таня. Она подошла совсем близко и наконец смогла рассмотреть Денри. На нём не было ни пышных одежд, ни сюртуков с эполетами, к которым он питал необъяснимую слабость в последнее время. Дорогая, но строгая одежда, строгий же взгляд огненных глаз. — Не заводись. Я принесла важные новости, — и положила на стол мятый листок.

Денри взял его двумя пальцами, присмотрелся.

— Это что, донос на Мангона?

— Именно, — Таня скрестила руки на груди, прижала к себе сильнее, потому что в тело прокралась мелкая дрожь.

— В нём старые даты. Два года назад. У Мангона под носом два года орудует шпион? — Денри вскинул брови. В голосе его слышалось неприкрытое пренебрежение.

— Да. Всё это время мятежники получали сведения прямиком из кабинета Мангона. Устраивали бунты, поджоги. Покушались на чиновников. Я видела мельком, но там много всего, поверь.

— Надо найти его! — Денри резко поднялся. Скулы его проступили чётче, как бывало в минуты гнева. — Все наши планы не имеют никакого смысла, если в Сапфировой башне орудует крыса.

— Уже нет смысла торопиться.

Что происходит? Почему Таня так волнуется, как не волновалась перед прыжком с водопада?

— Постой, ты знаешь что-то ещё. Мангон вычислил шпиона? — спросил Денри, и Таня мотнула головой. — Он погиб? Тогда что?

— Шпион передумал передавать сведения и потому чуть не погиб. Сейчас она навряд ли может нам навредить.

— Ты знаешь, кто это. Ну конечно, как я мог недооценить Менив-Тан. И кто же он?

Таня посмотрела на друга. У Денри горели глаза, брови сошлись на переносице. Он нетерпеливо подался вперед, готовый узнать имя виновника и настичь, покарать его. А Таня не могла заставить себя произнести имя.

— Я не знаю, как сказать ему. Его это совсем подкосит. Я потому и пришла к тебе, — она начала говорить совсем не о том. — Он же только собственноручно сжёг на погребальном костре сына. И как я

— Менив, я ничего не понимаю, — Денри злился всё сильнее. — Говори прямо. Кто предатель?

— Марисса.

Сказала, как с крыла прыгнула. А Денри как будто не понял.

— А фамилия? В Илибурге одна Марисса, полагаешь? — он приготовился записывать.

— Марисса Мангон.

Денри вскинул бровь. Губы его стали тонкими и твёрдыми.

— Марисса, жена генерала Мангона? — уточнил он. — Предатель и шпион мятежников?

— Да, — с несчастным видом подтвердила Таня. Присела на край стола, потому что ноги отказывались держать. — Мне Лекнир сам рассказал. Показал остальные доносы. И посмотри, там, внизу, её подпись.

Денри некоторое время помолчал, а потом вдруг расхохотался.

— Из всех человеческих женщин Мангон умудрился выбрать ту, которая была на стороне предателей, и женился на ней. Как это на него похоже!

Таня подскочила.

— Перестань! На себя лучше посмотри. Сам встретил красотку, и голова вмиг пошла кругом. Она уже решает, кому с тобой видеться можно, и пропуски на аудиенцию выдаёт. Мне надо через собственную голову перепрыгнуть, чтобы поговорить с тобой.

— Менив, это что, сцена ревности?

Таня вспыхнула.

— Перестань! Я просто говорю, что не тебе судить Адриана.

— Мне предстоит стать правой рукой твоего Адриана, а потом, когда он состарится, перенять от него главенство в Совете. Поэтому я буду судить. Разбирать по костям каждого и судить.

Таня смотрела на друга и думала, всегда ли он был таким, гневным и тщеславным? И решила, что всегда. Он не скрывал своей натуры, это она, одинокая и неприкаянная, надеялась найти в нём пристанище для своей мечущейся души.

— Зря я это принесла, — она хотела схватить страницу доноса, но не успела: Денри убрал её в последний момент.

— Погоди! Не торопись. Нам нужно это всё хорошо обдумать.

— Нам нужно рассказать всё Мангону, — возразила Таня.

— Да, только чуть позже. Ты права, Марисса сейчас безвредна. Возможно, мы сможем использовать эту ситуацию во благо себе.

— Хорошо. Только рассказать Адриану должна я.

— Да-да, конечно, — отозвался Денри, возвращаясь к доносу.

— Денри! — с нажимом повторила Таня. — Пообещай мне, что Адриану обо всём расскажу именно я.

— Конечно, расскажешь. Терпеть не могу чужие трагедии.

* * *

Позже вечером, когда Таня с Мангоном сидели в малой библиотеке, ставшей их уютной гаванью в бушующих морях бюрократии, она чувствовала себя не в своей тарелке. В камине трещал огонь, наполняя комнату жаром, в тонких до прозрачности чашках застыл ароматный чай. Адриан изучал доклады, оттиснутые на печатных машинах с дешевой лентой, и ему приходилось вглядываться в бледные буквы. Лицо его застыло маской, но под ней угадывалась тревога, усталость и неспокойствие.

— Днем не успел всё посмотреть, — пояснил Адриан, сжимая ручку чашки длинными пальцами. — Посидим немного в тишине, хорошо?

А Таня была только рада. Она не знала, о чём можно говорить, когда её разрывали столь противоречивые чувства. Хотелось и рассказать о предательстве Мариссы, и было нестерпимо жаль Адриана, а на самом дне бурлящего котла темнело злорадство. Было страшно сознаться самой себе, что рада тому, что прекрасная тэсса Мангон оказалась вовсе не такой прекрасной.

Адриан работал до позднего вечера, и когда Таня уже собралась в мерзкий апартаменты Гетика, в спальню Зены, он вдруг вспомнил:

— Постой. У меня кое-что есть для тебя, — и протянул конверт с золотистой сургучной печатью.

— Что это? — Таня взяла конверт.

— Результаты расследования по делу некой Чады Мейер, — заявил Адриан таким тоном, будто это было очевидно.

— Чады Мейер? — переспросила Таня. Она крутила конверт, будто надеясь найти на нём подсказку.

— Возможно, другое имя ты вспомнишь быстрее: Фаруха.

Таня замерла, с недоверием посмотрела на Мангона. Впервые за весь вечер в уголках его глаз залегли лукавые складочки. Он был доволен собой и ждал, как отреагирует Таня.

— Ты выяснил? Ты нашёл её? — тихо спросила Таня.

— И её, и её семью, и выяснил, что произошло на самом деле. К сожалению, человек, который должен был стать её мужем, Альбеску, забрался слишком высоко. Услужливый хлыщ, который знает, кого и куда надо поцеловать, мы уже не восстановим справедливость, не утащив за ним половину Сената. Если ты, конечно, не попросишь убрать его совсем…

И Адриан улыбнулся, зло и криво.

— Нет! — воскликнула Таня. — Подожди. Мне нужно во всём разобраться.

— Разбирайся, — пожал плечами Адриан и вернулся к своим докладам.

Таня уже была готова уйти, но обернулась у двери:

— Спасибо, Адриан, это очень важно для меня.

Позже, забравшись в кровать и включив ночник, она принялась читать. Щелкали стрелки на часах, отмеряя минуты, а драконья вязь расплывалась перед глазами, но Таня заставляя себя вчитываться в разные почерки и серые печатные буквы.

Конто Мейер, чиновник градостроительного министерства, женился в тридцать один год. В браке у него родилась одна дочь, Чада Мейер. Когда Чаде было пять лет, они с матерью отправились в родовое поместье Мейеров, Тер-Эску, земля Бенних, в ста восьмидесяти милях от Илибурга. Там Чада Мейер прожила до шестнадцати лет, и ни в чем противозаконном или порочащем замечена не была, ровно как и её мать. Аппарат, в котором работал Конто Мейер, стал терять власть и функции и вскоре должен был быть упразднён, поэтому он решил породниться с перспективной семьей. Выбор пал на семью Альбеску из дворян новой волны. Эти дворяне не являлись потомственными, а получали титулы за заслуги от юного Адриана Мангона. Это была его инициатива, в те сытые времена он всеми силами поддерживал выдающиеся молодые умы.

Чада Мейер прибыла в Илибург немногим позже своего совершеннолетия и поселилась у тетки, Элизы Пьесту. По показаниям Элизы, на то была воля Мейера. Элиза отмечала поразительное сходство между собственной дочерью и Чадой, а узнав об удачной партии Мейер, решила подменить невесту. Она постепенно забрала у Чады почти всю одежду и украшения, водила на встречи свою дочь вместо Мейер, и в итоге Альбеску сам предпочёл хитрую и изворотливую Лору простой деревенской Чаде. Конто Мейер узнал обо всем, когда соглашения между тёткой и женихом уже были заключены, и рискуя потерять всякое место, решил сделать вид, что ничего не замечает. Когда Чада чуть было не раскрыла их заговор, заявившись к дому Альбеску и выкрикивая своё имя, Элиза решила выгнать её за Стену практически без денег. На момент дачи показаний Элиза Пьесту находилась в больнице при храме Великой Матери, была жестоко больна и о поступках своих не жалела. Арест её выглядел неуместным и ненужным.

За жизнью настоящей Часки Мейер никто не следил, но по приказу генерала Мангона было выяснено местоположение

Конто Мейер завещал большое поместье Мейер-Холт внукам, носящим фамилию Альбеску, а сам вернулся в деревню Тер-Эску, в земли Бенних. Жена его давно скончалась.

Чада и Ситр Альбеску проживают в Илибурге по такому-то адресу…

Таня разжала пальцы, и листы с шорохом сожаления рассыпались по кровати. Строгие бледные строки, витиеватая вязь, крошечные буковки и размашистые подписи держали, словно в плену, историю жизни одной девушки. Чада Мейер, не знавшая любви отца, но познавшая прелесть простой жизни, не выбирала этого Сатра Альбеску и столичной жизни, не выбирала ничего, и тем была виновна и приговорена с сумасшествию.

Таня спустила ноги к кровати, прошла к окну. Сюда не доставало тепло маленькой чугунной батареи, и пол был ледяным, но Таня заставляла себя стоять и смотреть в тёмное нутро ночи, которое поглотило и Фаруху и где-то там, в чёрных глубинах, пыталось выжать из неё последние крохи жизни.

«Что за посмешище! — воскликнула про себя Таня. — Отморозив ноги, ты не приблизишься к её страданиям, а если заболеешь, никому не сможешь помочь».

Она вернулась в постель и пролежала там до самого рассвета, упиваясь осознанием своего эгоизма и глупости.

* * *

Оказалось, что Кирпичный район расположился не так далеко от Убежища, где обитали призраки. Таня хотела приказать свернуть к старой котельной и навестить ребят, но вовремя спохватилась. Ей там не рады. Она поможет всем, только если будет делать, что должна. С тяжелым сердцем она отвернулась от выщербленной красной трубы, которая поднималась слева, как раз над Убежищем, и заставила себя смотреть прямо.

Найти Грязненький переулок оказалось сложнее. Люди указывали в разные стороны, и оказалось, что таких в Южном предместье целых пять.

— Тэсса, это бесполезно, — говорил жандарм, которого Мангон отправил вместе с Таней на поиски. — Давайте вернемся в город.

— Мы и так в городе, — злобно оскалилась Таня. — Смотри внимательно и запоминай, каким может быть Илибург.

— Здесь не безопасно.

— Поэтому ты со мной. Добрый день, вы не подскажете… — но прохожий, закутанный по уши в облезлую шубу, отшатнулся и поспешно перешёл на другую сторону улочки. — Ну вот, ты их пугаешь.

— Я жандарм. Пугать отребье — моя обязанность.

Тане захотелось дать ему по лбу, но она сдержалась и пошла дальше. Ни второй, ни третий встречный ничего им не подсказали, и только четвертый неопределенно кивнул вперёд и вправо, мол, вам туда.

Грязненький переулок проглотил их вместе со всеми звуками. Дома покосились, и крыши над головами почти смыкались, отчего слабому зимнему солнцу было трудно пробиться до земли. Снег здесь был высокий и грязный. На нём, словно украшения на уродливом торте, валялись очистки и нечистоты, и кривые протоптанные дорожки вели к кривым дверям.

— Фаруха? Фаруха!

Отсчитав второй справа дом, Таня бросилась к нему, утопая по колено в снегу, и жандарм не успел её остановить. Дверь едва подалась, натужно заскрипела, но открылась. Внутри оказалась всего одна комнатка, больше похожая на сарай, и было там едва ли теплее, чем на улице, но в центре было сложено кострище из камней, а в нём остались головешки и зола. В углу виднелась небольшая куча, куда были сложены скромные вещи: пара платьев, белье, миски и деревянная ложка.

Таня вышла из домика в самом скверном расположении духа и плотно прикрыла дверь.

— Ну что, тэссия? Поедем уже в Илибург, а?

— Помолчи! — отмахнулась Таня.

Она опоздала. Это было совершенно ясно. Кто-то обитал в этом сарайчике с земляным полом, но выжить в нём зимой, пусть и такой мягкой, как илибуржская, было невозможно. Таня вылезла на грязную тропинку, а потом и из переулка, осмотрелась. Она сама не понимала, насколько важным было для неё найти Фаруху и помочь ей, несчастной девчонке, которая когда-то спасла испуганную незнакомку без лишних вопросов. Нить за нитью Илибург что-то обрывал в её сердце, монотонно и безжалостно. Её слух уловил пение и смех, и звуки эти так не совпадали с внутренним самоощущением, что вызвали острый приступ раздражения.

Это были дети. Одетые кто как попало, они прыгали на заснеженной улочке кирпичного района и вопили какую-то то ли песенку, то ли считалочку. Они не знали иной жизни, сытой и благополучной, а были рады тому, что им доступно: погожий день, скромная, но теплая одежка и весёлая песенка. Взявшись за руки, они скакали, кто как горазд, и выкрикивали:

— Мы поймали! Мы поймали! Лапки зайчика устали!

— Замолчите, — попросила Таня, а потом закричала во все горло: — Заткнитесь!

Крик её полетел от дома к дому, раздробился, задрожал. Дети замерли. Обернулись. Из центра их круга показалась сначала лохматая голова, а потом в нём встал взрослый человек. Женщина в рваном пальто и перчатках без пальцев.

— Фаруха? — едва выдохнула Таня. Она сорвалась с места, подбежала ближе. — Фаруха, это ты?

Женщина склонила голову на бок, словно сова, задумалась.

— Что вы, тётенька, это зайчик! — сказала одна девочка.

— Сама ты зайчик, глупая! — одернул её мальчишка. — Это Безумная Клара.

— Тётенька, а зачем вы так кричали? — спросил кто-то третий.

Женщина склонила голову к другому плечу, а потом вдруг просияла, широко улыбнулась, и стало заметно, что за шесть лет она успела лишиться нескольких зубов.

— Фаруха, и верно! Меня звали так когда-то.

Таня облегченно и счастливо рассмеялась. Дети сначала замерли настороженно, а потом тоже разразились смехом и запрыгали.

— Тэссия? Мы точно эту женщину искали? Может, поищем другую? — тихо спросил жандарм.

Таня посмотрела на него, и у жандарма разом пропали все вопросы.

* * *

— А куда мы едем?

Фаруха сидела в экипаже, закутавшись в тёплое пальто с меховым воротом, и с выражением чистейшего восторга и доверчивости смотрела в окно. Мангон предлагал выделить им автомобиль, но Таня отказалась: машины всё ещё оставались невиданной роскошью, и в глуши, куда они ехали, вызвали бы только вопросы.

— Ты едешь домой, — ответила она, проглотив мерзкий ком в горле. — Тебя зовут Чада, ты помнишь?

— Чада, — повторила Фаруха, наклонив голову, словно совёнок. В её глазах плескалось весёлое безумие, и Тане от вида её становилось тоскливо. — Точно! Была такая девушка. Красивая. Она взяла мои украшения и моего мужа. Постой! У меня же никогда не было украшений…

Таня вздохнула, спрятала руки в карманы куртки и съежилась, как будто пытаясь скрыться от человеческой трагедии, что разворачивалась у неё на глазах. А Фаруха, как ни в чём ни бывало, продолжила смотреть в окно.

Экипаж въехал в земли Бенних, когда

Имение Мейеров представляло собой печальное зрелище. Наверняка раньше за подъездной аллеей ухаживали, и деревья смыкались верхушками, образуя длинный коридор. Сейчас же дорога проходила через неопрятный лесок, и в темноте нельзя было разглядеть былой красоты. Двухэтажный особняк выступал из ночи мрачным камнем. Свет горел в одном-единственном окне, отгороженном бордовыми шторами. Маленький огонёк посреди ледяной темноты.

Таня повернулась, чтобы подать руку Фарухе и помочь ей выбраться, и сердце её на мгновение замерло. Что-то изменилось в Фарухе, почти неуловимое, и в то же время очень важное. Из глаз пропал безумный блеск, зато поселились страх и безграничная грусть, а лицо стало хмурым.

— Ну же, — Таня улыбнулась, пытаясь подбодрить, — пошли.

Фаруха положила пальцы в её протянутую ладонь легко, почти изящно, и вышла из экипажа, придерживая платье. Она двигалась по заснеженной дорожке медленно, хотя снега было не так уж много, и с каждым шагом как будто трескалась и осыпалась заскорузлая корка, которой она покрылась в Илибурге. Фаруха смотрела вперед, на закрытую дверь, и в лице её появилось радостное ожидание.

— Постучишь? — спросила Таня, и та отрицательно махнула головой. Тогда Таня сама подняла и опустила стукало на дубовую дверь. Стук разорвал ночное спокойствие, но дом оставался молчалив. Тане пришлось напомнить о себе еще и еще, прежде чем за дверью послышались шаги и приглушенное бормотание.

— Ну кого еще принесло в такой час?

— Добрый вечер, дэстор! — нарочито бодро прокричала Таня. — Меня зовут Татана, я из Илибурга. Со мной Чада Мейер.

— Кто? Чада живёт в столице и дел с нами не имеет. Идите, откудова пришли.

Таня почувствовала, что незнакомец за дверью сейчас уйдет, и обрушила на неё кулак:

— Нет! Постойте. Нас здесь двое, две женщины. Просто посмотрите. Мы замерзли, устали и совершенно не опасны. Нельзя же не пустить Чаду домой!

Ответ поступил не сразу. Спустя бесконечно долгие минуты заскрипели засовы, и дверь наконец приоткрылась. Таня толкнула Фаруху в луч света, что упал из тёплой прихожей на крыльцо, чтобы её можно было рассмотреть.

— Дядюшка Мор! — вдруг проговорила Фаруха, и радость озарила её лицо.

За дверью оказался невысокий пожилой мужчина в опрятном костюме. Голова его была совсем седой, а спину согнули годы и усердный труд. Он сощурился, вглядываясь в лицо женщины.

— Чада, правда ты что ли? — наконец спросил он.

— Я, дядюшка Мор.

— Ты как-то скверно выглядишь для той, что жила в столице, — с подозрением протянул Мор.

— Жизнь со мной обошлась жестоко, дядюшка, — грустно улыбнулась Чада, демонстрируя отсутствующие зубы.

— Пропустите нас внутрь? Мы ехали целый день и сильно замерзли, — вклинилась Таня. — А мы вам всё расскажем.

Мор заколебался, а потом предупредил, наставив на них дрожащий палец:

— Если что, у меня есть ружьё.

— Мы это учтём, — с улыбкой пообещала Таня.

Чада прошла внутрь с той уверенностью, с которой люди входят в собственный дом. И пока её спутница крутила головой, она скинула с плеч пальто и не глядя повесила его на крючок, как будто проделывала это тысячу раз. Не дожидаясь приглашения, Чада прошла внутрь, мимолетно поглаживая стены, комоды и рамы картин кончиками пальцев.

— Эй, постойте, — возмутился было Мор, но Таня удержала его одним движением руки.

— Не мешайте. Она так долго возвращалась домой.

На втором этаже в большой комнате со старомодными обоями, большой кроватью с деревянными столбиками и пыльными коврами нашёлся ещё один обитатель поместья. Он сидел в глубоком кресле под горящим тверанью торшером и книгой в руках, однако не читал её, а уставился невидящим взглядом вперёд. В таком виде его и застала Чада, когда открыла дверь. Мужчина встрепенулся, книга упала на пол.

— Кто вы? Как вы сюда попали?

— Папа? — спросила Чада, и голос её дрожал от слёз. — Папочка, ты узнаешь меня?

— К-кто вы?

— Я… я же… — она вдруг запнулась, завращала глазами, в ужасе поднесла руки к лицу. — Я… не знаю.

Тут вперёд выступила Таня. Она осталась в обитой мехом курточке и высоких сапогах, которые оставляли мокрые следы.

— Она твоя дочь, бесчувственный ты урод. Та самая, которую ты оставил на улицах Илибурга и которая чудом там не сдохла, — Таня говорила, едва сдерживая гнев, ощущая кожей, как оживают под курткой хищные лилии. — Она вернулась домой. И если ты её прогонишь, видит Великая Матерь…

Но Конто Мейер и не думал её прогонять. Он скривился, от чего стал совсем не привлекательным, закрыл лицо руками и застонал. Таня не питала иллюзий: навряд ли его замучила совесть, скорее он ожидал новых проблем. Чада в тот же момент будто очнулась ото сна и бросилась к нему.

— Какой дурак… Влезть в такую авантюру! С чего я только решил, что всё обойдётся, — глухо говорил Конто…

Таню передернуло. Она не верила в раскаяние человека, который знал, что где-то на улице замерзает его дочь и ничего не сделал для того, чтобы помочь ей, но вполне верила, что ему себя жаль. А бедной Чаде и того хватит. Не любви, так тёплого крова и зависимости от неё брошенного старика.

— Ты здесь один? — Таня вытащила Мора за дверь и теперь спрашивала с него жестко и холодно.

— В основном да. Иногда внучка моя приходит, дом помогает убирать.

— А куда идёт доход от поместья? От полей и лесных угодий?

— Так это… Чаде Альбеску.

— Ну конечно, — выдохнула Таня. — Запоминай, Мор, как следует запоминай. Отныне доход поместья направляешь на содержание самого поместья. Как доберусь до Илибурга, вышлю вам письмо с печатью драконов. Там будет приказ и гарантии, что моё распоряжение не принесёт вам проблем. Та, кто зовётся Чадой Альбеску, вас более не побеспокоит. Найми слуг и главное — служанку Чаде. Если приедет проверка и увидит, что что-то из моих приказов не исполняется, я найду твоё ружье, затолкаю…

— Что вы, тэссия! — Мор испуганно отступил назад. — Всё в точности исполню!

— Смотри у меня! Я решила остаться в Илибурге и в ближайшие годы никуда не денусь, — «если меня не задушат мятежники», — и буду пристально за вами следить. Считайте Чаду подопечной Мангона. Я понятно объяснила?

Мор кивнул. Его редкие седые волосы отчего-то растрепались, и теперь маленькая голова выглядела нелепо.

— Ну что, Чада, пора прощаться? —

Чада сидела на коленях у кресла отца и успокаивала его. На ней было платье, которое ей выдала Таня, и когда она обернулась, в глазах её не было узнавания.

— Прошу прощения, а вы кто?

Сердце замерло. Таня сжала зубы. Что случилось? Разбилась ли Чада на много личностей, и сейчас перед ней та, что не знает Татану? Может быть, милая безумная Фаруха забилась в угол и никого не узнает? Или сознание просто захлопнуло дверь в прошлое, где были только ужасы, холод и голод? Таня тряхнула головой. Это было не важно.

— Меня зовут Татана. Я привезла вас домой.

Чада радостно улыбнулась.

— Ах, точно! Спасибо вам, Татана! Я должна вам денег?

— Нет, вы ничего мне не должны. Я, пожалуй, поеду.

— Но как же? На улице холод и ночь. Может быть вы останетесь?

Мор за спиной возмущенно крякнул. Он явно не был в восторге от внезапных гостей.

— Нет, мне пора возвращаться. А вы… берегите себя, хорошо?

— Конечно, — с готовностью ответила Чада. Она оставалась седой, лохматой, во рту не хватало зубов, но всё равно это больше не была Фаруха. И это было хорошо.

— Да пребудет с вами Великая Матерь, — сказала Таня и осенила себя священным кругом, а потом покинула поместье Мейеров.

На почтовой станции они с возницей сняли две комнаты и продолжили путь с утра, и всю обратную дорогу Татана вспоминала историю Чады-Фарухи, которая успела побыть и Кларой, и Матерь знает, кем ещё, и внутри всё сжималось от едкой смеси жалости и радости за неё. Ей бы очень хотелось, чтобы Чада её помнила, но это была небольшая плата за счастье.

* * *

Когда Таня вернулась в Илибург, всё, о чём она мечтала, была тёплая постель, пусть и в отвратительной розовой комнате. Долгая дорогая в тряском медлительном экипаже её измотали, мысли о Чаде истощили душу, и она чувствовала себя совершенно разбитой. Но девушка за стойкой окликнула Таню.

— Тэссия Гетик?

По легенде у Зены была другая фамилия, но она слишком устала, чтобы придираться.

— Да. Что-то случилось?

— Дэстор Мангон требует, чтобы вы по возвращении поднялись в зал Совета.

Таня потерла лоб, скрывая недоумение. Что случилось, что Мангон пожелал видеть её незамедлительно?

* * *

— Что-то случилось? Мятежи в городе? Как чувствует себя тэссия Мангон? — спросила она у девушки. Та смутилась, и Таня мысленно обругала себя. Неужели генерал Мангон будет вызывать какую-то девчонку из-за столь серьезных происшествий.

«Тебе нужно отдохнуть, Танька. Ты всё испортишь».

— В городе всё хорошо. Дэстор Мангон не просветил меня насчет предмета своей просьбы.

— Да, конечно. Извините. Мне подняться к нему завтра?

— Нет. Он сказал, что будет ждать вас, во сколько бы вы не приехали.

— Спасибо.

Это было скверно. Несмотря на всю ответственность, усталость, болезнь жены, Адриан сидел в зале Совета и ждал её, Таню. Дожидаясь лифт, она невольно стала прокручивать в голове события последних дней, думая, где она могла ошибиться. Сказала что-то лишнее Лекниру? И поэтому у Мангона теперь проблемы?

Звякнула стрелка лифта, заставив её подпрыгнуть. Лакей открыл решётку, пропуская Таню внутрь.

— Доброго вечера, тэссия.

Это был тот самый лакей, который в первый день провожал их с Денри к Совету. Какая ирония.

— Куда вас доставить, тэссия? — спросил он, когда молчание затянулось.

— Что? Ах, да. В зал советов.

Таня вышла из лифта и последовала за лакеем по коридору, устеленному красным ковром. Двери зала становились всё ближе. Именно за ними Таня пряталась, когда испугалась показываться на глаза Адриану. Как же это было давно.

Лакей приготовился стучать и спросил:

— Как вас представить?

Таня усмехнулась.

— В этом нет нужды. Меня ждут.

Она толкнула дверь и вошла внутрь.

Ночью зал Советов показался ей куда больше, чем в первый раз. Углы его прятались в темноте, и потому ощущение реальности несколько расплывалось. Посередине стоял всё тот же круглый стол с картой-диорамой в центре. За столом сидел Адриан, склонив голову к руке, и, казалось, дремал. Когда дверь открылась, он встрепенулся, и Таня сжала зубы, заставляя себя остаться на месте и молчать. Вид у него был печальный: глаза красные, обычно идеально убранные волосы свисают на лицо волнистыми прядями.

— Ты долго, — сказал он ледяным тоном.

— Только вернулась из деревни.

Адриан махнул рукой.

— Том, ты свободен.

Лакей поклонился и ушёл, деликатно прикрыв за собой дверь. Таня и Адриан остались одни в тёмном зале, полном чужих страшных тайн. Горела только настольная лампа, освещая правую сторону лица Мангона, отчего он казался мифическим двуликим сущестом. Что разозлило его? Что поселило в глазах бесконечное, безотчетное разочарование? Таня не знала.

— Адриан, я ужасно устала. Если ты хочешь меня убить, убей сразу, я хотя бы отдохну. Но стоять вот так и гадать, почему ты зол на меня, нет сил.

Мангон поднялся, медленно подошёл к ней. От него пахло отчаянием и виски. Он поднял левую руку, провел по Таниному плечу выше, к шее. Остановился. Немного сжал механические пальцы на шее. Наклонил голову, и чёрная прядь упала на лицо. Глаза светились жёлтым.

— Знаешь, что самое отвратительное? Даже если ты сейчас вынешь нож и медленно всадишь его мне в живот, я не смогу сделать тебе больно.

Таня смотрела на Адриана снизу вверх, боясь дышать. Кровь молотом стучала в артерии на шее, но он едва ли чувствовал это под мертвыми пальцами.

— У меня нет ножа.

— Как жаль, — он криво усмехнулся. — Ты бы сделала мне одолжение.

Таня схватила его за запястье, подалась вперёд.

— Адриан, какого беса происходит?

Он опустил к ней светящийся взгляд страшных глаз.

— Когда ты собиралась сказать?

Проклятье.

— Как долго ты хотела скрывать, что моя жена предала меня?

Желудок скрутило. Таня запрокинула голову, дернула себя за прядь.

— Денри. Раздави меня каток! — выкрикнула она по-русски и, вывернувшись, ударила кулаком об стол. Столу все было нипочем, а рука взорвалась болью. — Чертов умник!

— А мне стоило сказать ему спасибо, верно? Каким же глупцом я должен был выглядеть в его глазах.

Он горько хмыкнул. Таня посмотрела на Адриана. Видеть его раздавленным было невыносимо.

— Вот поэтому я тебе сразу не сказала! — воскликнула она. — Потому что это добило бы тебя. Я могла просто так взять и… Воткнуть чертов нож в гноящуюся рану. Понимаешь?

Он должен понять. Таня оставалась на месте, но всей душой тянулась к нему, мысленно умоляя вылезти из скорлупы своего горя и бесконечной усталости, чтобы услышать её. Адриан опустил голову, и волосы

— Пожалуйста, услышь меня, — вкрадчиво проговорила она. — Мне нужно было немного времени, чтобы собраться с силами. Просто немного времени. Марисса шпионила за тобой годами, и пара дней для неё ничего бы не изменила. Но изменила бы для нас.

Адриан поморщился, но не заставил убрать руки.

— А теперь ты послушай меня. Всё, на чём держался мой мир, рушится. Я потерял Серый Кардинал, в городе бесчинствуют мятежники, Илирию треплют варвары с юга и псевдо-союзники с запада, моя семья умирает, а новый дракон явно намерен лишить меня власти. Как-то случилось так, что ты стала единственной, за кого я мог держаться. А потом этот мерзавец Денри говорит мне, что…

Он запнулся, подавившись словами. В зрачках Адриана плескались жидкий огонь и боль. И одиночество.

— У меня больше нет ничего. Ты это хотела услышать?

Бедное Танино сердце рвалось из груди. Ей казалось, ещё немного, и она захлебнётся в тоске, что затапливала грудь.

— Не смей говорить так! — прорычала она, сдерживая слёзы. — Я тебе не разрешаю!

— Прости?

— Да, именно! Я тебе не разрешаю, понял? Может, я зря сразу не пришла к тебе. Возможно. Я, видишь ли, считала Денри другом. Но не смей мне говорить, что ты больше не можешь опереться на меня.

— А я могу?

В выражении его лица появилось что-то злое, язвительное. Таня в бессилии уронила руки по швам.

— Мне было так сложно, — тихо проговорила она, — причинить боль человеку, которого я…

Таня вовремя замолчала. Прикусила внутреннюю сторону щеки, сдерживаясь. Нужно было молчать, весь их мир строился на недомолвках и негласных договоренностях, на намёках и миражах.

— Которого что?

Адриан подошёл ближе и положил руку ей на поясницу. От одного легкого касания пробежали мурашки вдоль позвоночника и свело низ живота.

— Не нужно, Адриан.

Грудь придавило камнем, который мешал дышать. Великая Матерь, что же с ней происходит?

— Татана, — короткая пауза. — Я тоже. Я люблю тебя.

Таня вскину испуганный взгляд. Он сказал. Принял решение за двоих, сам попрал все правила, бросил всё к её ногам. Грудь её поднималась и опускалась от прерывистого дыхания, а голова чуть кружилась от усталости и переживаний. Она замерла на мгновение на самом краю пропасти, насладилась болезненным удовольствием и прыгнула, умоляя, чтобы дракон её поймал.

Таня подалась вперёд, прижалась крепче. От сладкого предвкушения кололо затылок. Обняла шею Адриана и впилась в его губы своими губами. Мангон ответил быстро и пылко. Таня целовала его жадно, ненасытно, задыхаясь и едва не плача, запустив пальцы в черные волосы, вцепившись, словно боялась отпустить. Адриан обхватил её за талию, приподнимая над полом, и Таня обвила его бедра ногами. Он продолжал целовать не останавливаясь, быстро, требовательно, и комната плыла перед Таниными глазами. Повернулся, посадил Таню на стол, нетерпеливым движением сбросив на пол лампу. Вслед за ней полетел камзол. Таня дрожала в его руках, которые гладили и сжимали её истосковавшееся тело, стаскивали куртку, за ней шерстяную кофту, оставив между пальцами и кожей лишь тонкую преграду нижней шёлковой сорочки.

Таня приподнялась, потянулась к пуговицам его рубашки, но Адриан вдруг отстранился. В свете луны она видела, как лихорадочно горят его глаза, как блестят припухлые от поцелуев губы.

— Не нужно. Оставь. Там чешуя, — попросил он.

— Правда? — усмехнулась Таня. Она рванула ворот рубахи в сторону, оголяя шею, правую ключицу и плечо, усыпанное горячими чёрными чешуйками. Осторожно языком она провела от груди выше, с удовольствием ощущая их твердость, вдыхая запах кардамона и шалфея, и Адриан не смог сдержать стона. Добравшись до уха, Таня прошептала:

— Я люблю каждый сантиметр твоего тела. Я люблю тебя каждую секунду своей жизни.

Шаг в пропасть. Под ногами — горячая мгла, и Адриан летит туда вместе с ней. Он больше не сдерживается, дрожит и стонет, и ночь плавится вокруг, вспыхивает яркими огнями, и наслаждение становится таким всеобъемлющим, что кажется, его не вынести, не стерпеть. Цветы на руке распускаются, горят неистово, и Таня тоже горит, но держится за Адриана, и в тот миг она живёт и дышит только для него.

— Не отпускай меня…

Глава 8

Справедливость или суд

Солнечный луч проник в комнату на двенадцатом этаже стеклянной башни. Скользнул по ворсу ковра, взобрался на кровать. Нежно коснулся белого девичьего бедра, поднялся выше по смятым одеялам, пробежался по животу и обнажённой груди и наконец устроился на тёплой щеке, под едва вздрагивающими ресницами.

Таня почувствовала поцелуй солнца и зашевелилась. По телу её расплывалась нега, всё оно было мягким, горячим, изнеженным. Ещё находясь наполовину в царстве снов, где ступает кошачьими лапами повелитель Айслинг, Таня повернулась и удобнее устроилась на мерно вздымающейся груди. Провела пальцами по твердому животу, спустилась ниже, приоткрыла глаза… и притихла, замерла испуганно.

— Почему ты остановилась? — спросил Адриан, не поднимая ресниц.

А Таня забыла, как дышать. На неё обрушились воспоминания о прошедшей ночи, и отзвуки страсти и невыносимого желания сладкой волной прокатились по телу. Она разом вспомнила ощущение губ на своём теле, и горячих рук, и языка, и то, как становилось хорошо, нестерпимо хорошо, почти до боли. Долго находиться в зале Совета было невозможно, там было холодно и слишком просторно, поэтому, когда первое безумие отступило, Адриан прошептал ей: «Пойдём в мои апартаменты?» У Тани от поцелуев припухли губы, на бедре краснели полосы там, куда упирался край стола, и она никак не могла отдышаться. Вспомнилось, с каким возмущением она отказалась, и Адриан целовал её снова и снова, а потом нашёл ключи от какой-то квартиры. Она была небольшой и полупустой, но в спальне нашлась кровать, застеленная пыльным бельем. В тот момент для счастья Тане нужно было немного: мягкий матрас и Адриан, желательно, без одежды.

Безжалостный свет утра принёс ей горькое чувство вины, которое парализовало и не давало вздохнуть. Она не имела права лежать в одной кровати с Мангоном, не имела права смотреть на него, но лежала и смотрела. Сейчас, ранним утром, спокойный, полусонный, он был ещё красивее, если это вообще возможно, и любовь затапливала несчастное Танино сердце, разливалась по членам, как разливался огонь Великой Матери. Наверное, ей стоит уйти и держаться подальше от Адриана. Да, так будет лучше. Она только ещё немного с ним полежит, только пять минут, а потом выскользнет из апартаментов и исчезнет.

— Ты опять что-то придумала. Что-то сложное и неприятное, — проговорил Мангон,

Таня лежала, уткнувшись в горячую грудь, вдыхала любимый запах шалфея и кардамона, и улыбалась.

— Так нельзя, — наконец сказала она. — Тебя наверняка ждут в Совете.

— В Совете, — согласился Адриан, — и в Сенате, и судья принёс документы на подпись, а Ошеску финансовый план на следующие три года… Но я бы отправил их к бурунду и ни капли не пожалел.

Таня рассмеялась, тихо и очень счастливо.

— Ты знаешь, что однажды нам придется выйти. Иначе у дверей соберется целая делегация

— А я превращусь в дракона и сожгу их, — проговорил Адриан, но голос его уже изменился, стал громче, бодрее, и Таня явно почувствовала, что утренней неге пришёл конец. Когда Мангон отпустил её из кольца своих рук, на место его тепла тут же вернулись вина и жуткий стыд. Адриан был всё ещё женат, и жена его лежала в одно из многочисленных квартир в той же башне. А она, Таня, превратилась в самую банальную любовницу, чего так боялась и избегала всеми силами. Она села на кровати, подтянув одеяло к подбородку, и смотрела, как поднимается Адриан.

— Ты почему не встаёшь? — спросил он, оборачиваясь.

— Я… потом.

Адриан посмотрел на неё долго и внимательно. Он не стеснялся своей наготы, стоял, обнаженный, темнокожий, словно бог, отлитый из бронзы, и вглядывался в Танино лицо. Солнце золотило его кожу, путалось в волосах, отражалось в чешуйках, твёрдых на плечах и мягких, нежных — внизу живота.

— Ты вздумала стесняться меня? — Адриан удивлённо вскинул бровь, и Таня вспыхнула.

— То, что было ночью, было прекрасно, правда! Но теперь… — её глотка мучительно сжалась, и слова застряли в горле.

Мангон опустился на кровать, придвинулся ближе.

— Позволь угадаю. Ночью, в темноте мы мало что соображали, и поэтому близость была простительна. А теперь ты мучаешься сомнениями. Я угадал?

Таня кивнула, вцепившись в одеяло, как в спасательный круг.

— И теперь ты хочешь снова сбежать от меня?

— Я чувствую себя воровкой, — шёпотом призналась Таня. — Которая влезла в ювелирную лавку. И жандармы сейчас придут и выкинут меня на улицу. Потому что я захотела то, чего мне не полагается.

Адриан подвинулся ещё ближе. Теперь он смотрел очень серьёзно, и можно было разглядеть желтые всполохи в его медовых глазах.

— Значит, поступим так, — Мангон взялся за край одеяла, потащил его на себя. — Сейчас ты разожмёшь руки, и мы повторим всё, что делали прошлой ночью. По порядку и очень медленно, — голос его стал тише, и в нём появилась соблазнительная хрипота. — Чтобы ты всё прочувствовала и уяснила, на что ты имеешь право. И какими теперь будут наши отношения.

Как бы Таня ни мучилась от чувства вины, оно отступило перед сладким напряжением, что поселилось в её теле. Мангон был совсем рядом, и его близость обещала наслаждение, пузырьками шампанского лопающееся на коже. Глаза его стали темнее, цвета северного янтаря, гречишного меда, цвета порока и удовольствия. Таня ещё несколько секунд держала одеяло, больше для приличия, нежели от нежелания, а потом сдалась, позволяя откинуть его. Ощущение собственной наготы и беззащитности вызвало судорожный вздох. Адриан не торопился. Он окинул взглядом её всю, от белобрысой макушки до замерзших пальчиков ног, дотронулся до лица, провёл пальцем по губам. Не сдержался, поцеловал долго и глубоко, заставляя прильнуть к нему в поиске продолжения, а потом оторвался, чтобы продолжить исследовать её тело. Провёл рукой по шее, ниже к груди и животу, повторяя все изгибы тела: нежную выпуклость груди, рисунок рёбер, мышцы на плоском животе, — и дальше, к бедрам, ягодицам и стопам. И вот Таня уже не думала о том, как она выглядит и поступает. Её тело, обычно такое твердое, натруженное тренировками, оказалось удивительно чувствительным и отзывчивым. Если раньше она знала только дружескую близость, страстную, но весёлую, то Адриан открывал для неё другой мир, полный глубоких чувственных ощущений, удовольствия, которое едва ли можно вытерпеть, от которого кружилась голова и немели губы. Его горячая тяжесть сверху ощущалось как что-то совершенно правильное, идеальное, и Таня выгнулась, подалась вперёд, навстречу губам и смелым ласкам, запустила пальцы в его волосы, прижимая голову к своему горящему телу. Адриан усмехнулся, лишь на секунду оторвавшись от белой кожи, а затем исполнил все свои обещания, одно за другим, медленно и очень тщательно.

* * *

В последний раз, когда Таня была в Красном Камне, тюрьме в подвалах жандармерии, её приволокли туда жандармы. Её тело, щедро осыпанное синяками, беспрестанно ныло, но больше всего болело в груди, там, где сердце. То время, злое, лихорадочное, вспоминалось теперь как страшный сон. Сейчас же на Тане было ни верёвок, ни кандалов, наоборот, теперь она носила брюки из плотного атласа, высокие кожаные сапоги, шелковую сорочку с жабо и корсет, на котором расцветали искусно вышитые лилии. Таня шла по скудно освещённым коридорам вместе с Вуком, комендантом жандармерии и судебным секретарём. Они вели непринуждённую беседу о погоде, о том, что давно не было хорошего снега, и на улице от этого особенно жестокие морозы, и о выборах в Сенат, которые предстояли весной этого года. И Татана была вместе с ними на равных, не пленная, но обвинитель.

Видела Матерь, она не хотела идти. Но Мангон ласково убрал прядь волос с её лба и попросил быть рядом. С той самой памятной ночи он часто бывал таким: домашним, в просторном свитере из светлой ткани и мягких штанах, босой, с выбившимися из косы волосами, которые падали на лицо. Мягким и нежным, каким она его никогда не знала. Таня привыкла к Мангону холодному, уставшему, горькому, но такого она видела впервые, и от его тепла искорки пробегали вдоль позвоночника. И она согласилась быть на этом проклятом допросе, просто не могла отказать. И поэтому пришла.

Комендант Гроссу остановился перед дверью, обитой железными полосами. Справа и слева от неё слабо горели твераневые светильники. Комендант промедлил, откашлялся, будто ему было трудно начать говорить.

— Дэстор и тэссия. И уважаемый Вук. Подозреваемая в измене Марисса Мангон находится в зале для допросов со своим адвокатом.

* * *

Таня зябко поёжилась. При упоминании допроса ей сразу вспомнилась комната старого Мангона в Сером Кардинале, жуткие инструменты, кольца в стене и ржавые цепи на полу. Не могли же они Мариссу, которая всё ещё была женой дракона и недавно потеряла ребенка,

— Напоминаю, — продолжил Гроссу, — сегодня мы должны выяснить подробности её пребывания в замке Серый Кардинал, а также обстоятельства гибели Адриана Мангона-младшего. Отдельной повесткой стоит обвинение тэссы Мангон в государственной измене. И да поможет нам Великая Матерь.

— Да пребудет с вами Северный Волк, — хмуро кивнул Вук. Таня и забыла, какой он на самом деле высокий и большой, а в объемном плаще казался и того больше. От него пахло лесом и снегом, и это было хорошо.

Гроссу открыл дверь, пропуская Таню вперед. Сердце у неё ухнуло в желудок, но она сжала зубы и переступила порог.

За дверью оказалось небольшое помещение со столом посередине. Стены были окрашены в бледно-желтый, в углу примастилась пузатая печь, труба которой уходила в дыру в потолке; жара она не давала, но в допросной хотя бы не было промозгло. Лампы над головой горели ярким твераневым светом — электричество туда, по всей видимости, ещё не провели.

Марисса сидела за столом, прямая, словно жердь. Пальцы её, лишенные любых украшений, были сцеплены на столе. Марисса была одета в чёрное платье с высоким воротом, закрывавшим шею, и двумя рядами матерчатых пуговиц, длинные рукава доходили по середины кистей. Под глазами Мариссы залегли круги, казалось, она долго плакала и вид потому имела несчастный и болезненный. Но стоило ей увидеть Таню, как во взгляде вспыхнул огонь, она подобралась, поджала губы.

Мангон тоже находился в допросной. Он стоял слева от двери, прислонившись к небольшому столику для секретаря и скрестив руки на груди. При виде вновь прибывших он сдержанно их поприветствовал.

— Доброе утро. Спасибо, что пришли.

Мангон подошёл, поздоровался за локоть с Гроссу и Вуком, Тане просто кивнул, но когда они столпились у стола, занимая места, как будто невзначай коснулся пальцами тыльной стороны её руки. Тане стоило больших усилий никак не выдать своих чувств, ни вздохом, ни взглядом. Сохраняя спокойное лицо, она села слева от его биомеханической руки и почти напротив Мариссы. Вук устроился рядом с ней, Гроссу — по правую руку от Мангона, а секретарь занял место за своим небольшим столиком с пишущей машинкой. Он проверил ленту, вставил лист, провернул его с треском, а потом звякнул кареткой, да так громко, что почти все вздрогнули. Секретарь был готов вести протокол.

— Марисса Мангон, урожденная Вольмен, — начал Адриан, — ты обвиняешься в умышленном сговоре с преступной группой мятежников и в частности с их предводителем, так называемым доктором Лекниром, с целью нанесения вреда Илирии и лично генералу и кардиналу Адриану Мангону. Ты также обвиняешься в шпионаже и передаче врагу информации разной степени секретности. В халатном отношении к своим обязанностям жены генерала Илирии, а также в том, что ты косвенно стала причиной гибели наследника дракона.

Таня слушала ледяной голос Мангона, от которого мурашки бежали по предплечьям, и заставляла себя смотреть на Мариссу, хотя до одури хотелось отвести взгляд, уставиться в стол, сбежать в конце концов! Но она смотрела на падение женщины, которая взяла на себя обязательство быть напарницей дракона и предала его, и заставляла себя запоминать каждую минуту.

Марисса старалась держаться. Она высоко подняла голову и сжала губы в упрямую полоску, но руки её едва заметно дрожали, а глаза стали влажными. Иногда Марисса тихо вздыхала, но и в этом вздохе была слышна дрожь.

— Признаёшь ли ты себя виновной в этих преступлениях? — спросил Мангон, и она посмотрела на него с достоинством, граничащим с высокомерием, подняв подбородок и прищурив глаза.

— Я сказала вам это ранее и повторю еще раз: я не виновна.

— Подумай ещё раз. Против тебя ворох улик, — голос его звучал спокойно, устало и почти безразлично. — На этот раз ты не выпутаешься.

— Я не знаю, о чём вы говорите, и виновата перед вами лишь в том, что люблю вас слишком сильно и безмерно вам предана.

Таня едва сдержалась, чтобы не фыркнуть. Марисса раздражала. Это её высокомерие, и непробиваемая самоуверенность, и благородство, особенно тогда, когда Таня знала, что всё ложь и притворство. Она не могла позволить себе такой наглости, а Марисса не просто могла, она смотрела в глаза и врала, и заявляла свои права.

— Хорошо, — вздохнул Мангон, — пойдём по длинному пути. Расскажи, что случилось в Сером Кардинале?

— В том замке, в который вы меня сослали?

Слова её полнились горечью и обвинением, но Мангон спокойно выдержал несчастный взгляд.

— Именно.

— Что ж, мне выделили удушливо натопленные покои, положили одеяла, пропахшие псиной. Меня практически не выпускали из комнаты, оставив только скучные книги, а кормили… Что ж, меня хотя бы кормили. Я сидела взаперти и только думала, чем так прогневила вас, — Марисса приложила руку к груди, в глазах её блестели слёзы.

— Ложь! — взревел Вук. Таня вполне ожидала, что он вскочит, начнёт кричать, но вождь не был бы вождем, если бы позволял себе истерики. — Комнаты были натоплены, как любит дракон. Еду готовили лучшие наши стряпухи, и это блюда, которые полагаются женщинам на сносях. Книги приносили из драконьей библиотеки. А бродить по холодным коридорам замка вам запретил врач, так что каждое слово…

— Я боюсь его, — тихо проговорила Марисса, цепляясь на локоть адвоката.

— Я прошу удалить с нашей встречи оборотня! — тут же заявил тот. — Он плохо влияет на состояние моей подзащитной.

Мангон бросил на него хищный взгляд, будто только и ждал, чтобы на кого-нибудь накинуться.

— В состоянии вашей подзащитной виновата она одна, дэстор Олэска. И напоминаю, что у нас тут не встреча, а допрос. Итак, Марисса, что же случилось, когда тебя заперли в моем отвратительном родовой замке?

Марисса встретилась с ним глазами, помедлила. Таня, касаясь ногой бедра Мангона, чувствовала, как он напряжён, и тщетно гадала, что он чувствует: зол, раздражён или несчастен от того, что приходится допрашивать его чудесную жену?

— Мне стало плохо. Не знаю, отчего: мне не хватало воздуха, и пространства, а мысли становились чернее день ото дня. Я чувствовала себя покинутой, отверженной. Преданной. Сейчас мои страхи кажутся наивными, знаю. Но тогда, в одиночестве, запертая в четырех стенах…

— Что ты сделала?

— Я вызвала врача, — Марисса вскинулась, поджала губы.

— Какого?

— Я писала Витту Ческу.

— Он подтвердит эти слова?

— Не знаю. Ответа мне не пришло.

— И что ты тогда сделала?

— Я написала другому… врачу.

— И как его зовут?

Таня сжала под столом кулаки. Она знала имя этого врача, имя, которое разрушит доброе имя Мариссы Мангон, имя, несущее с собой такой дурной запах, что отмыться от него будет невозможно.

Таня впервые услышала имя Лекнира. До этого она и не задумывалась, что таковое есть. Стук клавиш пишущей машинке грохотом раздавался в душном кабинете.

— Что ты знаешь об этом человеке?

Марисса как будто расслабилась, плечи её опустились, а поза стала свободнее.

— Я знаю, что он неплохой доктор. К нему обращалась прислуга из моего поместья. Это человек… гибких принципов, он готов приехать куда угодно и к кому угодно за умеренное вознаграждение.

— И такому человеку ты решила доверить жизнь наследника дракона?

От спокойного, холодного голоса Мангона лёд хрустел на зубах, и Таня не удивилась бы, если бы стены покрылись инеем. Адриан не стучал кулаками по столу, не повышал голоса и не выкатывал глаза, но он внушал страх, как тогда, в кабинете в замке. Дракон проникал прямо в мозг, сжимал его когтистыми лапами, добирался до сердца. Впервые за долгое время Таня вспомнила страх, который испытывала перед таинственным хозяином Серого Кардинала шесть лет назад, вспомнила, какой маленькой и беззащитной чувствовала себя перед ним. Соблазн вернуться с той девчонке был велик, и Таня зажгла в груди пламя, затавила лепестки под рукавом камзола шевелиться, чтобы сжечь оторопь.

— Протестую, дэстор! Вы манипулируете чувствами тэссии Мангон! — возмутился адвокат.

— Заткнитесь, Олэска, — поморщился Адриан.

Смуглое лицо Мариссы стало зеленоватым. Она сжала руки, и Таня отметила, какие они полные и нежные.

— Речь шла не о драконьем наследнике, а о моём ребёнке, — сказала она, и голос её дрожал. На глазах выступили слёзы. Отчего она плакала? Это были слезы боли или страха перед драконом? — И я бы сделала всё, чтобы спасти его. Вам, мужчине, этого не понять. Вы отправляете сыновей умирать, вы ломаете их и называете это любовью.

Мангон вздрогнул. Он быстро справился с дрожью, и только Таня, жавшаяся ногой к его ноге, почувствовала её.

— Вук, что случилось, когда прибыл этот доктор? — спросил Адриан.

— Ну, мы проводили его к тэссе Мангон. Он попросил горячей воды и мыла, а ещё чай, — пробасил оборотень.

— Кто-то остался с ними?

— Нет, — ответил Вук с таким видом, будто это было само собой разумеющимся. — Мужчина не может присутствовать в спальне чужой жены. Обычно этим бабы занимаются, так у неё служанки были.

— Итак, — Мангон снова повернулся к Мариссе, — ты осталась с этим Лекниром одна. И чем же вы занимались?

— Доктор осмотрел и выслушал меня, — ответила та. — У меня были определенные жалобы, но я их оставлю при себе с остатками своего достоинства, если позволите. Принесли травяной настой, по настоянию Лекнира добавили в него лаванду. Он дал лекарство, которое должно было успокоить… Должно было помочь с моей проблемой. Я выпила, и доктор ушёл.

— И что потом?

Марисса ответила не сразу. Она обхватила себя за плечи руками, пытаясь собраться, и Тане стало её по-человечески жаль. Пусть она шпионила для мятежников, пусть сделала глупость, вызвав Лекнира, но она хотела уйти от него и совсем не хотела терять ребёнка. Ей было ничуть не легче, чем Адриану.

— Дэстор Мангон, пожалуйста, — адвокат теперь говорил тихо, вкрадчиво. Он больше не кричал, а пытался достучаться до совести Мангона. — Тэсса очень тяжело переживает потерю. Я прошу вас быть мягче, во имя Великой Матери.

Адриан оставался непреклонен:

— Нам нужно выяснить все подробности. И я буду спрашивать так долго и так подробно, как посчитаю нужным.

Адриан наказывал жену, Таня поняла это совершенно ясно. Изъеденный страданиями, он хотел причинить боль ей, кромсать душу кусок за куском, пока ему не станет лучше. Но ирония была в том, что облегчения бы ему это не принесло. Не задумываясь более, увидит кто или нет, она скользнула ладонью по ноге Адриана, легонько сжала.

«Спокойно. Я рядом. Тише».

Адриан вздохнул.

— Вук, что произошло, когда этот ублюдок ушёл?

— Тэссе стало плохо ночью. Сейчас не скажу, во сколько. Повитух в замке не было, они остаются в деревянных домах у леса. Пока отправил к ним волчонка, пока они прибежали… Часа три ночи было, — Вук рассказывал сухо, скупясь на слова, и вид при этом имел суровый. — Выгнали всех. Долго возились, и тэсса долго кричала. Солнце уже взошло, как успокоилась. Ребёнок родился уже мёртвый — так повитухи сказали.

Таня смотрела на Мариссу и не могла отвести взгляд. По лицу той текли слёзы, но она не всхлипывала, сидела, высоко подняв голову и сжав губы. В маленькой допросной находиться стало совсем невыносимо. Духота, и жгучая жалость, и давление драконьей воли — от всего этого кружилась голова и хотелось сбежать, упасть в снег, умыться его ледяной благостью.

— Марисса, ты подтверждаешь его слова?

Она только кивнула.

— Ты знала, что Лекнир возглавляет движение мятежников?

Марисса качнула головой.

— Давайте остановимся, — жалобно попросила она. Высокомерие треснуло, осыпалось старой краской на пол допросной, и теперь перед ними сидела обычная женщина, несчастная и измождённая.

— Ты говорила, что потеря ребёнка связана с его драконьей сущностью. Ты не связала происшествие с визитом Лекнира или умышленно скрыла настоящую причину?

— Адриан! Давай остановимся. Пожалуйста.

Тэсса Мангон никогда не обращалась к мужу на «ты», только в спальне, в самой интимной обстановке, она отбрасывала приличия и изменяла собственным правилам. И теперь взывала к близости и уязвимости, которая когда-то между ними была.

— Адриан, я прошу тебя, как мужа, — продолжила Марисса.

Мангон обжёг её ледяным взглядом.

— Я больше тебе не муж.

Марисса задохнулась, как будто он ударил её в живот. Она распахнула глаза, открыла рот, пытаясь сделать вдох, и долгое время у неё ничего не получалось. Слёзы снова полились двумя дорожками. Комендант Гроссу махнул секретарю, давая знак прекратить протоколирование.

— Нет! — выдохнула она. — Ты не можешь. Нет.

Адриан усмехнулся.

— Я вообще-то до сих пор кардинал Великой Матери. Мне не требуется разрешение. Развод почти оформлен, это вопрос пары дней.

— Для этого требуется веская причина… — губы Мариссы едва шевелились.

— Государственная измена кажется достаточно веской причиной.

Пока Марисса пыталась осознать произошедшее, поднялся Олэска. Он оказался высоким и очень худым.

— Дэстор Мангон, достаточно. Тэссе Мангон не хорошо, вы ничего не добьётесь, если будете и далее так вести общение.

Адриан откинулся на стуле, посмотрел наверх.

— У нас не общение, Олэску. У нас допрос, напоминаю.

— Я настаиваю, как её защитник. Тэсса Мангон более не может давать показания по состоянию здоровья.

— Как скажете, — пожал плечами Адриан. — Но в следующий раз мы увидимся уже в суде. Вы уверены, что Мариссе больше нечего мне сказать?

Марисса

— Уверен. Моей подзащитной нужен отдых.

— Что ж, — вздохнул Гроссу, хлопнув себя по коленям. — Допрос на сегодня закончен. Петер, внеси это в протокол. Я сопровожу тэссу Мангон в её камеру…

Мангон поднялся, скользнул металлической рукой по Таниному плечу, призывая уходить. Слева от неё закряхтел Вук, смурной и молчаливый. На него явно давил низкий потолок и каменные стены, а соседство с драконом не давало свободно вздохнуть. Ему не терпелось оказаться под чистым небом в заснеженном поле, скинуть опостылевшую одежду да припустить во весь опор. Засобирался и секретарь: звякнул кареткой, доставая последний лист, оставил росчерк на оставшейся возмутительно белой части, убрал протокол в коричневую папку. Никто не смотрел на Мариссу и адвоката, будто их и не было в комнате.

— Последнее желание!

Таня замерла.

— Последнее желание, — тихо сказала Марисса. — Один разговор наедине.

Мужчины переглянулись, Гроссу пожал плечами.

— По закону тэсса Мангон имеет на это право, она к нему еще не обращалась.

Адриан вздохнул, покачал головой, как будто досадуя, а потом согласился:

— Хорошо, но у меня не так много времени.

Марисса посмотрела на него с насмешкой.

— Мне и не нужно ваше время, дэстор Мангон. Я хочу поговорить с этой, — она кивнула головой в сторону Тани. — Как, говорите, её зовут?

* * *

Таня осталась с Мариссой один на один. Женщина сразу преобразилась: она осмелела, в глазах пропал слезливый блеск, а уголки губ едва поднялись в полуулыбке. В словесных баталиях Мариссе Мангон не было равных, в этом Таня не сомневалась, и сразу отмела идею вступать с ней в схватку на этом поле. Следовало выбрать образ привычный, комфортный, как старое пальто, и сомнений быть не могло: лучше всего у Тани получалось быть собой, девчонкой из спального района на окраине Москвы.

Она пододвинула ногой стул, повернула его спинкой к Мариссе и уселась сверху, устроив руки на перекладине.

— Я рада, что ты сразу решила показать, кто ты на самом деле, — Марисса надменно скривила губы.

— Ты бездарно потратила своё право на личную встречу, — бросила в ответ Таня. — Не Мангон, не отец, не покровитель. Я? Ты серьезно?

Ни одна не обратилась к другой на «вы», никто не стал изображать вежливость. Марисса была одной ногой на плахе, Таня — в лапах Лекнира, за стенами темницы шумел Илибург, извиваясь в предсмертной лихорадке, и никто не хотел ложной дорожелательности.

— Увы, только ты можешь утолить моё любопытство.

— Какая глупость, — Таня в замешательстве потерла лоб. — Эта встреча могла бы дать тебе шанс на спасение, а ты выбрала упражняться на мне в остротах.

— Перестань! — зло оборвала её Марисса. — Нечего строить из себя невинность. Мы обе знаем, что мой муж уже всё решил. Я виновата в его глазах, как бы я ни доказывала обратное. Кто-то напевает ему ночами свои ядовитые песни, отравляет разум, а я сижу в каменном мешке и ничего не могу с этим сделать!

— То есть ты не виновата?

— Ты прекрасно знаешь, что всё, что ты наплела Мангону — наглая ложь. Может быть, этот Лекнир и правда добавил что-то в чай, но вы обвинили в этом меня! Меня, а ведь я носила ребёнка, берегла его больше, чем себя, зная, как опасно носить в чреве дракона. Я пострадала, еле выжила и до сих пор оплакиваю сына, а вы приходите и говорите, что я готовила заговор против мужа, — её голос стал тише и напоминал шипение. — Я и правда не виновна. Меня оклеветали и хотят уничтожить. Представь, какое зло ты сейчас творишь⁈

Это было тяжело. Мысль о том, что она ошиблась, уже посещала Таню. О том, что она неверно поняла Лекнира, что все улики косвенные и ни одну по-настоящему предъявить-то нельзя, а Марисса может из-за этого лишиться всего. Уже лишилась. Но потом Таня вспоминала лицо Лекнира, его самодовольство, и целую папку доносов, написанных красивым почерком Мариссы, а главное с ужасом осознавала, к чему это всё могло привести, и тогда жалость сменяла злость, зудящая, раздражающая, дурная злость.

— Мужчины могут сколько угодно кичиться умом, логикой и независимостью, — продолжала Марисса, — но я-то прекрасно знаю, что она заканчивается ровно перед дверями спальни. Знаю, как идеи вливаются в благодатную почву, мягкую от удовольствия.

Таня не смогла скрыть неприятного удивления:

— Ты считаешь его идиотом! Тебе даже в голову не приходит… О, Матерь.

— Хватит, — в чертах Мариссы снова проступила холодная колкость, — меня начинает раздражать твоя показная благодетель. Ты свалилась будто из неоткуда на наши головы и вдруг стала такой незаменимой для драконов. Оказалась в нашем доме, спасла Адриана от нападения. Пробралась в окно? Смешно. Знаешь, как Адриан тебя называл? «Мой скрытый советник». Большей грязи и представить нельзя.

— Да чтото творится у тебя в голове?

— Что он только нашёл в тебе? — Марисса будто и не слушала её. — Ты посмотри на себя. Короткие волосы, как у потаскухи, белая рыхлая кожа, штаны эти. Не женщина — дряной мальчишка! Неужели мой муж мог променять образованную, благородную, красивую жену на кого-то вроде тебя?

Каждое слово било по Тане, словно камень. Сколько бы она ни храбрилась, внутри всё ещё жила неуверенная в себе девчонка, недостаточно высокая, недостаточно фигуристая, недостаточно красивая, и страдала от собственных несовершенств. Таня тренировала тело, делая его твердым и выносливым, закаляла характер, но замечания о внешности всё равно кислотой разъедали броню уверенности. Ей вдруг захотелось в маленькую библиотеку, в объятия Мангона, чтобы удостовериться, что она может быть желанной. Как хотелось почувствовать под пальцами огонь его кожи!

— Ты придумала его измену и несёшь её, как знамя, — ответила Таня. — Прикрываешь им свои уродства, но если знать, что никакой измены не было, то становится ясно, кто ты на самом деле.

— О, и кто же я? Давай, расскажи мне, девка с улицы, кто такая Марисса Мангон?

— Ты красивая, вне всякого сомнения, и образование у тебя, что надо. Поверь мне, уж знаю я поболее. Ты умеешь носить все эти платья, шали и тряпки, и вести беседы, в которых ты желаешь доброго утра так, что оскорбляешь всех вокруг. Всё так, не спорю. Но внутри, под этими платьями, ты гниёшь. Я верю, что ты любишь Адриана, но годами ты ложилась с ним в постель, мечтая убить. Что с тобой случилось, Марисса? Что заставило тебя так ненавидеть Мангона?

Марисса смотрела, прищурив темные глаза. Она будто вычисляла наиболее уязвимое место, чтобы нанести удар.

— Ты ничего обо мне

— Бесспорно.

— И ты никогда, — Марисса подалась вперед, понизила голос до шёпота, — не узнаешь, что я делала все эти годы. Что я делала ночами с Адрианом и что шептала ему, и как мы причиняли друг другу боль. Ненавидела ли я его? О да, каждую секунду. Но почему, ты не узнаешь никогда. Ты можешь греть Адриану постель, но настоящая жена у него навсегда одна, и это не ты. Слушай внимательно: я выберусь отсюда, потому что доказательств против меня у тебя нет, дрянь. И займу своё место. Я сожму сердце Адриана, — она вытянула руку, изображая когтистую лапу, — и заставлю его валяться у себя в ногах.

— Нет!

Таня вскочила. Стул свалился, наделав шуму. Щёки её горели от гнева и ревности, руку жгли хищные лилии. Она смотрела на Мариссу, в её самодовольное, порочное лицо, и ненависть заливала грудь огнём. Он потёк по плечам к запястьям, живой и неуправляемый, и Тане так хотелось дать ему волю! Вспыхнуть, как факел, и врезать Мариссе огненным кулаком в нос. Каким бы это было облегчением!

Марисса рассмеялась.

— Не нравится, да?

Таня сдерживала огонь невероятным усилием воли. Она проиграла в этой битве, что ж, последнее слово останется за ней.

— Слушай сюда, — Таня тяжело опустила кулаки на стол, нависла над Мариссой. Вид у неё, наверное, был тот ещё, потому что Марисса на секунду потеряла контроль, и на лице её мелькнул страх. — Когда я прилетела, я не стала трогать Мангона. Хотя видит Матерь, я могла! Но у него же жена, такая умница, такая красавица. Влезать было бы мерзостью.

— О, так ты у нас из высоконравственных…

— Заткнись! — Таня стукнула кулаком по столешнице. — Я доверила Адриана тебе. Пусть негласно, но я положилась на тебя. И что ты сделала? Предала его, причинила ему боль и опозорила имя. Знаешь что, красотка? Я забираю Адриана себе! Я буду его любить, и он больше никогда не узнает боли. А ты будешь до конца дней гнить в тюрьме. Его боли я тебе не прощу.

— Посмотрим, как… — начала было Марисса, но Таня не дала ей договорить:

— Да пошла ты бурунду в трещину!

Подлетела к двери и несколько раз ударила по ней, сообщая о конце переговоров. Когда дверь приоткрылась, Таня выскочила в неё, едва не сбив жандарма с ног. Она неслась по коридору, не обращая внимания предложения помочь. Ноги сами её вели по темным коридорам наверх, в здание Управления жандармерии, где её ждал Мангон в компании коменданта. Не оборачиваясь на оклики, Таня промчалась через приемный зал к стеклянным дверям и выбежала на улицу. Огляделась, тяжело дыша. Вокруг жил и двигался Илибург, свернувшийся под снегопадом, как дракон. Холод коснулся её лица, но тело всё ещё горело гневом и драконьим огнём. Таня сгребла в ладони снег и растёрла лицо, сжимая зубы до скрежета. Было невыносимо холодно, но она набирала ещё горсть и ещё, пока злость не уступила дрожи, и обернувшись, увидела на пороге Мангона, Гроссу и незнакомых жандармов.

— Жарко стало, — оскалилась Таня.

Мангон в два шага оказался рядом, скинул с плеч черное пальто, украшенное серебряной вышивкой, и опустил ей на плечи. Пальто оказалось тяжёлым, оно пахло кардамоном и шалфеем и спадало до самой земли.

— Что там случилось? — тихо спросил он. Таня задрала голову и увидела, как снежинки опускаются на черную голову, на рубашку и жилет, украшая собой дракона, как драгоценности. От красоты Мангона захватило дух. Таня как будто начинала привыкать к нему, а потом с болезненной остротой вновь осознавала, как он прекрасен.

— Вспылила, — пожала она плечами. — Высказала Мариссе, что думаю о ней.

Мангон вздохнул.

— Теперь у неё будет полно времени, чтобы разобрать твои слова по костям и найти, за что зацепиться.

— Не переживай, — с мрачной уверенностью заявила Таня, — она заслужила каждое слово. И я бы повторила ей всё это снова.

Как бы Таня ни мечтала оказаться в объятия Адриана, позже, когда они ехали в машине к небоскрёбам, она отмахнулась от ласки, жалась к окну и лихорадочно думала. Она была полна нетерпения и жажды деятельности, а на самой границе сознания билась какая-то мысль, догадка, которая все ускользала, стоило к ней протянуть руку. Тайны прошлого, грязные секреты, грязь, старательно заметенная под ковёр… Прозрение пронзило молнией, заставив подпрыгнуть на сидении.

— Адриан!

Он обернулся слишком быстро, словно только и ждал, пока Таня наконец обратится к нему.

— Скажи-ка, а у Мариссы есть какие-нибудь личные портреты?

— Что? — Адриан недовольно нахмурился. — У Мариссы?

— Да, у неё есть картины, которые не выставлялись для гостей? Что-нибудь уникальное?

— Уникальное? Хм. Есть будуарный портрет кисти Вашона, его писали шесть лет назад, семья Мариссы прислала мне его перед сватовством.

— Отлично! — воскликнула Таня. Возбуждение её росло, а план теперь не казался таким нереальным. Он точно должен сработать. Обязан. — Ты можешь его отдать мне?

— Татана, мне это не нравится. Зачем тебе портрет Мариссы?

— О, этот портрет попадет в очень грязные руки. Но если всё получится, взамен я принесу тебе настоящее сокровище.

Адриан выглядел всё более недовольным.

— Что ты задумала? Я должен знать.

Таня качнула головой.

— Нет, дорогой, не должен. Просто доверься мне, и я всё сделаю.

Глава 9

Тайны драконов и людей

В кабинете было слишком много золота. Оно тонким слоем покрывало лепнину под потолком, стекало по мраморным фигурам на светильники, а по ним — на резные завитки диванов и шкафов. Золотились цветы на обивках, вазы на столах, и даже пресс-папье на массивном рабочем столе оказалось золотым. Посреди этого великолепия восседал Гетик и смотрел на Таню маленькими тёмными глазками. Отношение его изменилось. В поведении Гетика больше не скользило презрение и пренебрежение. Он не стал считать Таню достойным человеком или привлекательной женщиной, о нет, но признал в ней равную, как один преступник признаёт другого.

И от этого становилось мерзко.

— Ну что, вам удалось что-нибудь найти? — спросила Таня. Она сидела в большом глубоком кресле напротив Гетика, в бокале её рубином застыло вино, к которому никто и не собирался притрагиваться.

— Иначе бы не звал, — он растянул влажные губы в улыбке. — Ну и задачку. Задали вы мне, конечно. Ещё и в такой срок. Но мои ищейки справились, нашли.

— Покажете?

— Наш договор в силе? Я исполнил свою часть.

Картина, написанная Вашоном буквально за месяц до прибытия в Серый Кардинал. На ней молодая Марисса в лёгком персиковом платье позировала в гостиной родительского дома. Полные губы

— Какая красивая, — выдохнула Таня с таким чувством, будто добровольно вгоняла иглу под ноготь.

Адриан равнодушно скользнул взглядом по портрету, пожал плечами.

— Я всегда считал, что ты красивее.

И принялся дальше собирать по комнатам Мариссы вещи, которые хотел, чтобы остались у него: письма, фамильные драгоценности, печати, книги. Остальное упакуют служанки. А Таня ещё некоторое время стояла, продлевая ощущение приятного оцепенения.

И вот теперь она должна передать прекрасную картину Гетику, а в добавок к ней сиреневое домашнее платье Мариссы, которое Таня обещала за быстрое исполнение. Ей было противно отдавать женские вещи в руки Гетика, этого мерзкого коллекционера чужих трагедий и темных историй, но он расстаралась, это нужно было признать.

— Корт! Внеси наши подарки, пожалуйста! — громко попросила Таня.

Лакей, который пришел с ней, тут же открыл дверь и молча протащил в кабинет картину, укутанную чёрным бархатом, и платье, надёжно укрытое в чехле. И тут же вышел. Гетик издал невнятный всхлип, грузно поднялся, подошёл к своей награде. Помедлил немного, как ребенок перед распаковкой подарка, а потом решительно размотал чёрный бархат. И ахнул.

— Какой цвет… Эта кожа. Платье. Руки. Какой свет, посмотри, Зена, какой мягкий свет. Сколько глубины. Сколько трагедии и боли. Да-да, боли.

Гетик поднёс руку к лицу, вытер влажные губы. Рука у него дрожала.

— Это лучше всего, что я мог вообразить, — он повернулся, и Таня увидела, как у влажно у него блестят глаза.

— Гетик, я жду от вас бумаги.

— Да-да, конечно, — он снова утёр рот и прошёл к столу. Слегка качнулся и упал в кресло. Если бы Таня не видела его пять минут назад нормальным, она бы решила, что он пьян. Гетик открыл ящик стола, что-то нажал, что-то выдвинул — Таня не могла видеть, что именно, — и извлёк на свет толстый конверт из коричневой бумаги. — Здесь документы. Никаких письменных комментариев. От меня — никаких. Я к этой истории не имею отношения.

— Что, даже не хотите в суде рассказать, как вы раскопали страшную тайну? — поинтересовалась Таня, рассматривая выписку из храмовой книги о рождении некой Ронилы Торп.

— Смеешься? Я не знал, что Марисса из нас. Лекнир всё держал в тайне. Но она меня сдаст. Сразу. И я поеду за ней. Нет-нет, — он замотал головой, и двойной подбородок заходил ходуном. — Это без меня. Вон там указаны все имена. Фамилии указаны, адреса. Вызывайте, спрашивайте, а я пас. Ты обещала.

— Платье не получите тогда, — равнодушно заметила Таня, пролистывая бумаги. Чудесное домашнее платье нежно-голубого цвета с изящной шнуровкой на спине — его Марисса носила только в апартаментах, и никто кроме разве что слуг и Адриана, её в таком простом и откровенном наряде не видел. Такое платье, сохранившее тепло и запах хозяйки, стало бы настоящим украшением уродливой коллекции Гетика, и Таня обещала его достать, но ей было неуютно от одной мысли о том, что о таком придётся просить Адриана.

— Ты обещала! — взвился Гетик.

— Выступите в суде? — Таня вопросительно подняла бровь, и мужчина обмяк, и пуговицы на его сорочке опасно натянулись.

— Иди к бурунду в зад, — вяло огрызнулся он. — Одной картины будет достаточно. Откуда в тебе только взялась эта злоба? Ходила все, как пришибленная. Пряталась. А тут — взъелась.

Таня внимательно вглядывалась в бледные строчки телеграммы и не удосужилась ответить. Действительно, откуда в ней столько дерзости, столько неукротимой жажды действия? Она была склонна приписать всё любви к Адриану, которая вдруг расправила крылья и заслонила собой всё небо, заполнило пустоту, залечила раны и притупила боли. Вот уже которое утро аня просыпалась преступно счастливой, и несколько мгновений, пока день не обрушивал на её голову воспоминания о делах, купалась в теплых волнах эйфории.

Но когда Таня оставалась одна, когда вокруг царствовала полутьма и тишина, она проникала чуть глубжи в собственные мысли и чувства, и понимала, что настоящая причина вовсе не в любви. Шесть лет она прожила на Лурре как бы понарошку, замерев испуганным зайцем в ожидании, что вот-вот всё вернётся на круги своя и начнётся настоящая жизнь. Адриан сделал Тане бесценный подарок, сам того не понимая: отправив её в Москву, он помог найти ей дом, за который захотелось бороться. И этим домой стали Илирия и сам Мангон. И любовь, яркая и полная, явилась не причиной, а следствием слетевших с сердца оков.

Только приземленному пошлому Гетику вовсе не нужно было знать. Он обойдется многозначительным молчанием и движением бровью и не будет задавать больше вопросов. Неведомым образом Таня стала недосягаема для него.

— Замечательно поработали, Гетик, — она захлопнула папку с доказательствами. — Вы опасный человек: нашли то, что не смогли найти люди Мангона.

— Они просто не искали. Точнее, искали, но не там, — отмахнулся Гетик, но губы его расползлись в самодовольной ухмылке. — Но мне приятно признание. Чего уж скрывать. Моё дело таково, что редко слышишь за него похвалу.

Таня поднялась.

— Если передумаете насчет показаний в суде, обратитесь к Мангону. Он будет рад услышать все стороны.

Гетик быстро замотал головой.

— Нет. Нет-нет. Это не ко мне. Я доволен тем, что есть. И не намерен рисковать.

— Как знаете.

— Зена! Спальня-то тебе нужна ещё? Или можно убирать? — ехидно поинтересовался он.

Розовая спальня с обоями лососевого цвета, пурпурным балдахином с кистями и пудровым бельём — от воспоминания о ней становилось жутко. Таня предпочла бы спать на диване в библиотеке, нежели снова вернуться в то розовое месиво.

— Убирайте, — она передернула плечами, — а лучше сожгите к бурунду!

* * *

В её распоряжении был весь небоскрёб. Если не весь, то несколько неплохих апартаментов на разных этажах. Из окон одного из них открывался захватывающий вид на Илибург: огнями горели широкие проспекты, светились фонари на набережной Лироя, отражаясь в воде, уютно кутались в сады особняки, на западе взмывали вверх готические купола храма Великой Матери, а на севере белел новенький собор Единого. По лентам дорог катились тверамобили и экипажи, а над городом раскидывалось высокое зимнее небо.

И всё равно Таня с Адрианом раз за разом оказывались в малой библиотеке. Он готовил чай, скрестив ноги в свободных штанах, и тогда по комнате распространялся терпкий запах листьев. Иногда Таня приносила раху в высоких

Вскоре все знали, что малая библиотека в дальнем коридоре Сапфировой башни никогда не бывает открыта. Закрыта она была и в тот вечер.

На ковре валялись скомканные одеяла. Адриан сидел на них, уперевшись спиной в сиденье дивана, и выводил узоры на спине Тани. Он обводил пальцем каждый позвонок и каждую родинку, проводил под лопатками и над шеей. По её коже бежали мурашки, поднимая светлые волоски, и она иногда ёжилась под прикосновениями горячих пальцев.

— Твоя кожа похожа на звёздное молоко, — неожиданно сказал Адриан. — Это первое, о чём я подумал, когда увидел тебя в кабинете Амина.

— Звёздное молоко?

— Да, как в древней легенде про Антолиту, которая была столь прекрасна, что сама Великая Матерь завидовала её красоте. Слышала её? — Таня мотнула головой. — В Антолиту влюбился служитель храма Матери, прекрасный юноша Утон. Он слагал песни и, играя на лире, пел хвалебные оды богине, и говорят, пел столь прекрасно, что иногда звёздной ночью сама Великая Матерь спускалась в храм, чтобы послушать его, — рука Адриана поднялась по спине и легла на белое танино плечо, а большим пальцем же он нежно поглаживал её шею. — Она являлась в наос, обвивалась вокруг центральной статуи и, положив голову на лапы, слушала баллады Утона. Но однажды он не пришёл. Песни его больше не были о величии Драконицы, теперь они посвящались прекрасной Антолите. И Матерь не могла такого стерпеть. Она насылала на девушку болезни, нищету и испытания, но Утон только больше любил её. Больную, уставшую, нищую, он не оставлял её ни на секунду. И однажды Антолита обратилась к Матери и спросила, чем так прогневала её? Что может сделать, чтобы найти прощение? И тогда Матерь явилась ей и велела выдоить всё молоко у коровы, что отмечена во лбу звездой, а молоко вылить в храмовый колодец в знак подношения. Антолита послушалась, нашла такую корову и выдоила первое ведро молока. Но она не знала, что то — звёздная корова, молоко у которой не заканчивается никогда. То был дар фермеру Тону, но это уже другая легенда.

В камине уютно потрескивал огонь. В тот день он был небольшим, ласковым и согревающим, совсем не жгучим. Адриан притянул Таню к груди, накрыл руками, и она откинула голову ему на плечо.

— И что, Антолите удалось выдоить звёздную корову?

— Нет. Это было невозможно. Она приходила каждый день и до ночи доила корову, и таскала ведра молока в храмовый колодец. У неё не было времени видеть Утона, а хозяева коровы и жрецы злились на неё, что она переводит добро. И тогда Великий Дракон, муж Матери, сжалился над ней.

— Подожди, — Таня чуть отстранилась, чтобы видеть лицо Адриана. — У Матери есть муж? Ни разу о таком не слышала. И на двери в твоем замке никаких мужей не было.

— Его там и не может быть. Великий Дракон появился в легендах в тот момент, когда мир стал принадлежать мужчинам. Женщины сначала заняли более низкое положение, а потом стали и вовсе бесправными. Поклоняться богине-женщине стало невозможно, и в легенде появился некий Отец, который исправлял то, что натворила истеричная богиня.

— А на самом деле его не было? — спросила Таня так, будто что-то из легенд могло быть правдой. После встреч с драконицей среди звёзд она бы не удивилась.

— Нет. У драконов нет никакой проблемы с тем, что прародительница всего сущего женского пола. Хотя я склонен думать, что божественность едва ли имеет какое-либо отношение к полу и это всего лишь воплощение высшей воли в определённой форме. Впрочем, я сейчас ударюсь в философие, а это нам совсем не нужно, — Адриан прижался губами к обнаженному плечу Тани.

— И что было дальше? Дракон спас её? Антолита и Утон остались вместе?

— Великий Дракон построил лестницу из лунного света, и по ней Антолита поднялась на небо, где нашла свой покой. Великая Матерь более не могла навредить ей. А на небе до сих пор горят созвездия Антолиты и Звездного Молока. Кстати, в главном храме сохранился колодец, в котором вода немного мутная. Говорят, что это из-за звездного молока, которое до сих пор не иссохло.

— А Утон?

— А Утон до конца дней своих посвящал песни Антолите. Он не вернулся в храм и каждую ночь выходил с лирой под звездное небо, чтобы спеть возлюбленной новые строки.

Таня вздохнула, хотя в горячих объятиях древние сказки казались не такими печальными.

— Да, такие у нас легенды. В основном грустные или жестокие. Зато они красивые. В Сером Кардинале был гобелен, сотканный по этой легенде, но он сгорел, к сожалению.

— По крайней мере, Матерь не заставила девушку принять быка за мужа и родить получеловека-полукорову, — фыркнула Таня.

— Что? Откуда такие дикие идеи?

— О, это мифы моего мира. Я тебе однажды расскажу парочку. Они очень интересные, поверь мне.

— Верю тебе на слово, — усмехнулся Адриан, устраиваясь удобнее и притягивая Таню ближе. Несколько минут он наслаждался тишиной и теплом, а потом шепнул: — Когда ты мне расскажешь, что в коричневой папке, которую ты так стараешься не замечать?

Дыхание обожгло её ухо, и Таня сразу напряглась. Нега слетела, как пыль со страниц, и сна более не было ни в одном глазу. Тяжелая коричневая папка Гетика лежала на столике для корреспонденции рядом с дверью. Таня старалась не смотреть в ту сторону, но чувствовала её присутствие буквально кожей.

— Когда я отдам тебе её, вечер перестанет быть приятным, — тихо сказала она. — Ты начнешь хмурить брови и сжимать губы. Как обычно.

Тени сгустились и протянули холодные щупальца к её беззащитному телу. Захотелось подбросить поленьев в огонь, чем больше, тем лучше, чтобы было жарко, как любил Адриан.

— Что же там такое? Неужели? — он как будто понял. Подобрался, сел ровнее.

— Именно. Там информация о Мариссе. Ну вот, — Таня поднялась, увлекая одно из одеял за собой. Оставаться обнажённой больше не хотелось. — Ты теперь ни о чём другом думать не сможешь?

Адриан сидел перед ней на полу, и отсветы огня ласкали его тёмную кожу. Он мог ещё показаться уязвимым и мягким, но в глазах уже твердел лёд. Тане показалось, она чувствует,

— Извини.

— Я так и знала.

Таня прошла к двери, неуверенно взяла папку, будто та могла обжечь. Вернулась к дивану и протянула её Адриану.

— Вот. Предупреждаю: это будет неприятно.

Мангон смотрел на неё снизу вверх. Протянул руку, взял папку. Таня ожидала каких угодно комментариев, но он лукаво усмехнулся и заявил:

— В этом одеяле ты напоминаешь мне богиню древности, — и тут же уставился в бумаги.

Таня смущенно передёрнула плечами и схватила блузку с дивана.

Древняя богиня. Скажет тоже.

* * *

К Иллирии подбиралась весна. Серые булыжники мостовых всё ещё сковывал лёд, но что-то изменилось в самом воздухе. Он стал теплее и чуть более влажным, так что каждое сердце неизменно чувствовало: весна близко, за ближайшим поворотом, нужно только дождаться.

Для Тани конец зимы ознаменовался громким судом. О нём написала даже самая захудалая газетёнка, салоны и приёмы гудели новостями и сплетнями о Мариссе Мангон, что заключена в подземной тюрьме за государственную измену, а в рядах мятежников росло недовольство: дракон покусился на доброе имя человеческой женщины. Мрачная зимняя пора отступала, решив напоследок забрать кого-нибудь с собой в тёмное ничто.

Таня готовилась к выходу в зал. Ей нужно было занять место за десять минут до начала, и чем ближе подходило время, тем сильнее тряслись поджилки. Она сжала кулаки: нет, нельзя давать слабину! Надо пережить суд, а потом Лекнир обещал устроить встречу с зачинщиком и главным вдохновителем мятежей, с таинственным Филином. И тогда у них с Мангоном будет шанс всё закончить.

Послышались шаги, и прежде чем открылась дверь, Таня успела нацепить маску и набросить на голову капюшон. Сердце замерло на мгновение: если бы её увидели без маски, в зал суда вход был бы закрыт. Таковы правила: никто не должен знать, кто скрывается под ней.

На пороге стоял Адриан. Вопреки ожиданиям, он не был в жреческом одеянии, а на лице не было траурной краски. Он выбрал строгий чёрный костюм с укороченным камзолом и серебряными пуговицами, лишённый каких-либо украшений. В туго заплетённой косе тревожно алело перо.

Адриан окинул Таню взглядом, в пару шагов приблизился к ней и решительно сорвал маску.

— Что ты делаешь? Нельзя! — зашипела Таня, пытаясь удержать маску на лице, но тщетно.

— Ты что творишь? Мы же обсудили твоё участие в процессе и решили, что ты не идёшь.

— Ты сказал, что могу попробовать, если удастся сохранить мою анонимность, — раздражённо ответила Таня. — И мне удалось.

— И каким это образом? — Адриан скрестил руки на груди. Вид он имел холодный, как обычно, но Таня уже научилась различать типы его холодности. Это был случай крайнего недовольства, граничащего с гневом, когда взгляд его становился настолько ледяным, что вдоль позвоночника спускались колючие мурашки. — Женщины не имеют права быть присяжными.

— Поэтому я заняла место Рондо Карреску. Мы похожей комплекции, на мне широкие штаны и ботинки большего размера, чем мой. Черная мантия скроет фигуру, а маска — лицо. Я легко затеряюсь среди восьми таких же масок. Ни моя походка, ни поведение не выдадут того, что я женщина, — она усмехнулась. — Наконец-то то, что я не умею быть привлекательной, сыграет мне на руку.

Адриан втянул носом воздух, зло, прерывисто. Взял Таню за подбородок, внимательно посмотрел ей в глаза.

— Ты ошибаешься. Ты очень привлекательная женщина, и не заметит этого только глупец, — проговорил он.

— Ты пристрастен, — начала было она, но Адриан прервал её коротким крепким поцелуем.

— Я очень, очень на тебя злюсь, — проговорил он ей в губы, едва оторвавшись от них. — Я хочу, чтобы ты держалась подальше от всего, что может быть опасным. И переодевание в присяжного сюда тоже относится.

— А я повторю тебе ещё раз: мы пройдём через это всё с тобой вместе. Ты не можешь запереть меня в комнате. Больше — нет.

Адриан скрипнул зубами, глядя на Таню прямо и сердито, но и она не отводила взгляда. Гнев Мангона всё ещё страшил её, но теперь она всё чаще видела за льдистым янтарём глаз не дракона, а человека, и это придавало ей сил.

— Как ты уговорила Карреску? — спросил Адриан, и по тону его стало понятно, что он сдался.

— Гетик, — откликнулась Таня. Она отобрала свою маску, изображавшую красного дракона так, как их рисовали в древних свитках, и на этот раз Адриан не стал сопротивляться.

— Что, он добровольно расстался с такой суммой? — он удивленно вскинул бровь. — Представляю, сколько Карреску запросил за своё место и молчание.

— Без понятия, — Таня пожала плечами. — Шпилька одной скандальной тэссы решила все вопросы, и Гетик был готов полы платья мне целовать. К счастью, я их не ношу.

Адриан хмыкнул.

— Вы с ним спелись. Мне начинать беспокоиться?

— Думаешь, я не смогу устоять перед тупостью и кислым запахом Гетика?

Адриан рассмеялся, и Таня засмеялась вслед за ним. Напряжение спало, и страшный холод в драконьем взгляде тоже, и в этот момент раздался гонг, возвещающий о том, что до заседания осталось пятнадцать минут.

— Всё, уходи, — велела Таня. — Тебе нельзя здесь быть. Ты заинтересованное лицо, и если тебя здесь увидят, меня снимут из присяжных.

— Я буду осторожен, — Адриан наклонился и поцеловал её, на этот раз медленно и очень нежно. — Спасибо.

Таня почувствовала, как загорается краска на щеках. Адриану нравилась эта её особенность: сразу становилось ясно, смущена она или сердится, и это казалось ему очаровательным. Таня же неизменно хмурилась. Так произошло и в этот раз.

— Ну же, давай, иди. И ещё. Что бы там ни случилось, помни, что я рядом.

* * *

Девять — счастливое драконье число, поэтому присяжных и было девять человек. Они сидели в два ряда: четверо наверху и пятеро, в числе которых была Таня, внизу. Присяжным запрещалось переговариваться, ведь они выбирались из числа знатных людей, которые знали друг друга по голосам, но даже эта предосторожность не помогала: слухи об их составе просачивались в высший свет задолго до заседания.

В зал вошёл секретарь, сел за отдельный столик и принялся за приготовления: проверил ленту пишущей машинки, вставил в неё один лист бумаги, остальную разложил в аккуратные стопки. Заседание было закрытым, и потому места для зрителей оставались пустыми, а без них зал выглядел немного сиротливо. Вслед за секретарём явились драконы: Адриан в черном, и Денри в ослепительно белом. Вслед за ними вошёл судья.

Им оказался мужчина лет пятидесяти на вид, со смуглой кожей и седыми волосами. Карие глаза его внимательно блестели из-под кустистых бровей. Он

— Доброго дня, дэсторы. Начнём наше заседание, и да поможет нам Великая Матерь.

«Великая Матерь, помоги нам», — лёгкий шёпот пронёсся по залу, и Таня от всей души повторила молитву за остальными. Божественное вмешательство было бы не лишним.

— Главным судьёй выступает дэстор Сэндо Арэску, — представился судья, — секратарём — Оли Кафф. Обвинитель — Арло Моретти, адвокат — Торр Олэска. Заседание ведётся в закрытом режиме при участии девяти присяжных, — при этих словах у Тани замерло сердце — ей показалось, что Арэску смотрит прямо на неё и знает, что за маской дракона скрывается самозванка; конечно, это было невозможно. — Сегодня суд рассматривает дело тэссы Мариссы Мангон, урождённой Вольмен. Марисса Мангон обвиняется в государственной измене, умышленном причинении вреда Илирии, а также в причинении смерти наследнику драконов Адрану Мангону-младшему. Введите подсудимую.

В противоположном конце зала распахнулась невысокая деревянная дверь, и двое жандармов ввели через неё Мариссу. Её трудно было узнать с первого взгляда. Причёска растрепалась, и каштановые завитки падали на лицо, серое, опухшее от слёз. Марисса остановилась, окинув зал затравленным взглядом, и пошла дальше, только когда адвокат, худой Терр Олэска с влажными глазами пса, тронул её за локоть.

Таня нахмурилась. Она знала наверняка, что Марисса пусть и содержалась под стражей, но ей выделили большую сухую камеру с удобствами, к ней не применялись пытки, а несанкционированные допросы без Адриана были строго запрещены. И вот она стояла за трибуной, худая, дрожащая от страха, с красными от слёз глазами, и с обреченным видом осматривалась по сторонам.

Таня нахмурилась. Будь Марисса невиновна, она бы заявилась на заседание во всеоружии, яркая и смелая, не позволив никому покуситься на её честь.

«Что за игру ты ведёшь?» — подумала Таня.

— Тэсса Мангон, — обратился к ней судья, — по настоянию генерала Мангона я даю вам последний шанс сохранить то, что осталось от вашего доброго имени, принять наказание и удалиться в пустынный храм Матери. В противном случае суд будет вынужден выслушать всех свидетелей и обнародовать все обстоятельства вашей жизни. Ответьте, признаёте ли вы себя виновной в государственной измене и причинении смерти Адриану Мангону-младшему?

Марисса вздрогнула. Посмотрела на судью непонимающим взглядом, помедлила, как будтоне могла сразу понять смысл его слов, а потом втянула голову в плечи и замотала головой.

— Что вы такое говорите? Нет! Нет-нет. Видит Матерь, я была честной и любящей женой. Я бы никогда… Ах!

Арэску повернулся к Мангону и тот с выражением величайшего равнодуший на лице сделал приглашающий жест рукой, мол, начинайте процесс.

— В зал суда приглашаются родители тэссы Мангон, Крон и Сильва Вольмен.

Родители Мариссы, люди уже немолодые, были по-настоящему напуганы. Они жались друг к другу и не хотели отпускать рук, когда жандармы развели их по разным трибунам.

— Дэстор Вольмен, расскажите нам о своей дочери, — попросил обвинитель, пока судья разглядывал лежащие перед ним записи через монокль.

Крон Вольмен принялся рассказывать, какая его дочь умница, как она хорошо училась в интернатах, какое блестящее образование получила и как была признана лучшей невестой высшего света. Он запинался и промакивал лоб платком, но его волнение было вполне объяснимо.

— Какое влияние на вашу семью оказал Эрон Мангон, предыдущий генерал Илирии и отец Адриана Мангона?

— Такое же, как и на любую дворянскую семью, — проговорил Крон. — Он был гарантом нашего благополучия, я состоял на службе и некоторое время даже заседал в Сенате. Иногда дэстор Мангон бывал у нас на приёмах.

— Как интересно, — перебил его обвинитель Моретти. — Расскажите нам о приёме, который произошёл в месяц осеннего дракона пятнадцать лет назад.

Осенний дракон — первый месяц осени, яркий и тёплый, вспомнилось Тане. Время сбора урожая и пышных приёмов. Не было ничего удивительного в том, что тщеславный Эрон посещал их.

— Я едва ли могу вспомнить все приёмы, особенно такой давности, — отец Мариссы потёр лоб.

— Я вам подскажу. Это была охота. И на ней произошёл некий инцидент, — голос обвинителя был мягким, а вид — понимающим. Он походил на лису, что уговаривает зайца выйти из норы.

И Крон Вольмен был этим зайцем.

— Охота, да. Помню, — проговорил он, и его жена всхлипнула. Она не плакала, стояла, вцепившись в трибуну, и молчала. — Генерал Мангон приехал тогда к нам на несколько дней. Мы отвели ему восточное крыло. Мы охотились в наших угодьях, а вечерами пировали. Ничего особенного.

— Но в один день вы устроили пикник.

Крон вскинул на обвинителя умоляющий взгляд.

— Вы устраивали пикник, дэстор Вольмен? — вкрадчиво спросил обвинитель.

— Да. Это обычное дело на охоте. Палатки, раскладные столы, жареное мясо.

— Эрону Мангону было весело?

— Едва ли.

— Вы сами предложили ему развлечение?

— Я… нет. Он решил пострелять по тарелкам.

— И что случилось потом, дэстор Вольмен?

Обвинитель Моретти повысил голос и подался вперёд, и Крон отшатнулся.

— Протестую, дэстор Арэску! — воскликнул адвокат. — Это никак не относится к делу!

Марисса обреченно смотрела куда-то в сторону. Она больше не пыталась привлечь внимание Адриана: ему было как будто всё равно.

— Дэстор Моретти? — судья вопросительно поднял бровь.

— О, дэстор Арэску, это имеет прямое отношение к делу, — улыбнулся обвинитель. — Вы сейчас всё поймёте.

— Если вы зря тратите моё время, — предупредил судья, — я сокращу ваш допрос иных свидетелей.

— Конечно. Итак, дэстор Вольмен, — Моретти обернулся к старику, — что же случилось, когда Эрон Мангон решил пострелять по бутылкам?

Таня знала ответ, но внутренне сжалась, будто ожидая неминуемого удара.

— Произошёл… несчастный случай, — ответил Вольмен. Он больше не смотрел по сторонам, а отвечал, уставившись в одну точку, будто видел там отражение прошлого. — Она выбежала… неожиданно. Прям под выстрел. Эрон не успел среагировать. И выстрелил.

— Кто это был, Вольмен? — голос обвинителя стал жёстким, он проникал под кожу, как игла.

— Ах, ну зачем вы нас так мучаете⁈ — воскликнула мать Мариссы, и Крон вздрогнул, очнулся. Обвинитель досадливо поморщился.

* * *

— Это была служанка, — выдавил отец Мариссы. — Извините, мне сложно об этом говорить.

— Сознательное введение суда в заблуждение, дэстор Арэску, прошу обратить внимание, — обратился к судье Моретти, и тот кивнул, делая себе пометки. — Итак, это была служанка?

— Да.

— Тогда почему люди вспоминают, что тогда, пятнадцать лет назад, от пули погибла маленькая девочка?

На лице Крона отразилось страдание. Глаза его стали влажными, лоб покрылся испариной, а морщины вокруг рта стали глубже. Под ресницами залегли тени, а рот скривился, уехал на бок, как будто Крону стало нехорошо с сердцем.

— Вы бездушный человек! — снова

Вокруг Тани зашевелились присяжные. Им нельзя было разговаривать, чтобы не узнать друг друга случайно, но все переглядывались в поисках ответов и ожидании чужой реакции. Дышать в маске было сложно. Лицо вспотело, голова стала тяжелой от недостатка воздуха, а ведь заседание только началось. Что бы Таня только не отдала за свежее дуновение ветра!

А судья тем временем ударил металлическим молоточком по настольному колоколу, и зал наполнился густым звоном.

— Прошу тишины, тэсса Мангон! У нас идёт суд.

Она сгорбилась, отодвинулась чуть назад.

— Итак, кого убили на пикнике, дэстор Вольмер? — не отступал обвинитель.

Крон повесил голову.

— Девочку. Маленькую совсем, дочь служанки. Она выбежала неожиданно, выпрыгнула под пулю, генерал Мангон не успел ничего сделать. Девочка скончалась прямо там.

Его жена всхлипывала, прижимая платок ко рту. И если бы Таня не знала всей истории целиком, она бы подумала, что смерть служанки глубоко тронула женщину. Только правда была куда страшнее.

— Когда уехал Эрон Мангон?

— В тот же день. Сразу после пикника.

— И этот инцидент как-нибудь повлиял на ваши отношения с ним?

— Нет, — Вольмен мотнул головой, и его обвислые щёки затряслись. — Я служил потом в Сенате, я говорил. На благо Илирии.

— Я помню, — Моретти сдержанно улыбнулся. — У меня всё, дэстор Арэску.

Следующим отца Мариссы допрашивал её адвокат, и все его вопросы сводились к тому, какая она милая девушка и как сильно радеет на Илирию в общем и Мангона в частности. Портрет получался почти идеальным.

— Следующим свидетелем заявлен Рома Аринати. Пригласите, пожалуйста, — сказал судья.

Присяжные вновь завозились: такого имени не знал никто, ивсе гадали, кто предстанет перед ними.

В зал вошёл мужчина лет тридцати в очень простой, но опрятной одежде. В руках он комкал то ли шапку, то ли шарф и с любопытством и осторожностью осматривался, периодически кланяясь. Дольше всего жадный взгляд останавливался на драконах. Мангон как будто скучал, виде имел отстранённый и надменный, тогда как Денри собрался и подался вперёд. Перед ним разыгрывался спектакль, который сильно увлек молодого дракона.

— Проходите, Рома. Вставайте вот сюда, — обвинитель Моретти был воплощением благодушия. — Расскажите суду, кто вы, кем служите?

— Ну, это… Я Рома Аринати, сын Тоско Аринати, да. Моя семья приглядывает за станцией Серединной, что в земле Карту.

— Подскажите, вы встречали тэссу Мангон раньше?

Рома обернулся на Мариссу, коротко поклонился ей.

— Было дело, дэстор. Приезжала она лет пять назад. В экипаже таком богатом, чёрном. Двойкой запряжён был, кони знатные, крепкие, выносливые, я таких в наших краях не видал, да.

— Зачем же приезжала тэсса Мангон к вам?

Рома пожал плечами.

— Так одна Матерь ведает. Тэсса денег нам тогда привезла, целый бархатный мешочек.

— Зачем знатной госпоже привозить вам деньги?

Рома развёл руками.

— Матерь ведает, — повторил он. — У знатных свои причуды, грехи замаливают или порыв у них какой благородный. Нам всё равно. Мы от денег не отказались, у меня как раз третий малой родился.

— Хорошо, хорошо, — обвинитель как будто задумался, потёр подбородок. — А не расскажите, лет пять назад не происходило в вашей жизни чего любопытного?

— Как же не происходило? Происходило, — жизнерадостно заявил Рома. — Мне десять тогда было, но я запомнил кое-чего. К нам тогда сам дракон приехал. Точнее, проезжал мимо и останавливался коней поменять. Тоже знатные кони были, да.

— И что такого любопытного случилось?

Рома нахмурился.

— Я и сам не понял. Приглянулась ему как будто сеструха моя, самая младшая. У меня ещё одна есть, Ласка, так она замужем, на мельнице живёт. А младшую Котой звали. И вот захотел дракон забрать её с собой. Сказал, что подарит ей роскошную жизнь. Деньги родителям посулил огромные.

Таня тяжело вздохнула. Голова начинала болеть, а на сердце снова лёг громадный камень. Дальше историю было слушать невыносимо, и она смотрела на Мариссу. Та наконец перестала всхлипывать, прикладывать руки к лицу и стонать, она вцепилась в трибуну и смотрела широко распахнутыми глазами на Рому. И выглядела при этом так, будто вокруг неё бушевал чёрный океан, а трибуна осталась единственным осколком дерева, за который можно было удержаться посреди немилосердной бури. Таня прикусила губу до боли, до крови. Ей впервые стало по-настоящему жаль Мариссу и горько от того, что должно было произойти далее.

— И что решили родители? — спросил Моретти.

— Не мне их осуждать, — Рома мотнул головой, — видать, были на то причины. Жили мы небогато, да. Наверное, потому и согласились. Продали Коту дракону.

По ряду присяжных пронёсся низкий тяжёлый вздох.

— Как вы думаете, для чего понадобилась генералу Мангону ваша маленькая сестра?

Рома кинул испуганный взгляд на высокий подиум, откуда на него сверху вниз смотрел устрашающий Адриан Мангон. Тане стало сразу ясно, что правдиво на этот вопрос мужчина не ответит никогда.

— Матерь ведает, дэстор. Значит, нужна была, раз спросил.

— И что, никаких предположений? Может, вы слышали что-нибудь?

— Да мне десять лет было, дэстор, — умоляюще протянул Рома, нещадно комкая то ли шапку, то ли шарф. — Что я понимал?

— Последний вопрос, Рома, — пообещал обвинитель. — Вы с тех пор видели с сестрой?

— Нет, дэстор, никогда

На этом допрос со стороны Моретти закончился, а Терр Олэска с несчастными глазами не знал, зачем вообще пригласили обычного станционного смотрителя на заседание и отказался разговаривать с ним.

— Вынужден согласиться с дэстором Олэской, — заявил судья, снимая монокль. — Какое отношение имеет этот молодой человек к делу?

Моретти улыбнулся. У него была чарующая улыбка с ровным рядом белоснежных зубов, такую в Илирии нечасто можно было встретить.

— Я сейчас всё поясню. Только прошу сначала ознакомиться с одним письмом, оно приложено к делу. А я позволю себе прочитать его вслух, — обвинитель достал из внутреннего кармана сложенный лист. — Письмо записано внучкой Лонто Деску, бывшего некогда слугой в доме Вольменов, с его слов. Деску почти девяносто лет, он давно прикован к постели и не смог приехать, но надиктовал письмо, которое мы заверили у нотариуса. Пропустим приветствия и обещания в верности драконьему правительству… Вот. 'Я помню тот день, как сейчас. Господа сели за стол, покрытый чёрной тканью. Горели свечи. Господа начали с молитвы, и тэсса Вольмен опять плакала, тихо, как будто Эрен Мангон мог её услышать. Нам было запрещено горевать по маленькой Мариссе, рассказывать о её смерти и носить траур. Мы все должны были делать вид, что всё хорошо, что Марисса жива, а на охоте погиб какой-то другой человек. Мы даже хоронили её тайно.

Стук в дверь был как гром в ночи. Несчастная

Как только «Марисса» немного подросла, её стали отправлять в интернаты и лицеи с полным проживанием, каникулы она проводила с гувернанткой на море, и в доме её практически не бывало. Тэссе было очень тяжело видеть её. Мы не знали даже имени несчастной девочки, а она в ответ ненавидела всех вокруг. Мы ужасно виноваты перед ней, а ещё больше — перед нашей милой Мариссой, которая похоронена на краю кладбища, как обычная служанка, а память её чтут разве что родители. Раньше я до смерти боялся генерала, но теперь он улетел, а я уже стар и в могиле обеими ногами. Ваше письмо подарило мне шанс наконец покаяться и рассказать эту историю Если вы встретите господ Вольменов, передайте им мои извинения за плохую службу и за то, что я, возможно, сломал своим письмом их жизни. Но по-другому просто нельзя'. С уважением и так далее.

* * *

Моретти с торжествующим видом осмотрел зал, надеясь на бурную реакцию, но вокруг висела удушающая болезненная тишина. Казалось, она ложилась на плечи и прижимала к земле. Даже Таня, которая знала историю до мелочей, видела все документы и не раз обсуждала их с Адрианом, боялась пошевелиться. Крон Вольмен уронил голову на руки, его жена безостановочно рыдала. Марисса продолжала цепляться за трибуну, но с лица её исчезло всякое страдание, сменившись жесткостью. И о чудо, так она стала намного красивее.

Таня почувствовала зудящую радость. Перед ней наконец была не несчастное дрожащие подобие, а женщина, дерзнувшая назвать себя женой дракона. А позади оставался Адриан, который до последнего считал себя ответственным за Мариссу, которая оступилась и совершила ошибку, но это была и его ошибка тоже. Он должен был наказать её, но каждый день наказывал и себя за небрежность и беспечность. Таня не могла повернуться к нему, не могла ничего сказать, только сжала ладонь в кулак и положила его на стол, давай ему знак, что она рядом. Заметил ли он, понял ли — она не знала.

Обвинитель обернулся к подиуму, на котором восседали судья и драконы.

— Обвинение заявляет, что у тэссы Мангон был мотив, чтобы сотрудничать с мятежниками и совершить государственную измену. Настоящее её имя — Кота Аринати, она дочь станционного смотрителя Аринати, которого уже нет в живых. Кота была вынуждена заменить Мариссу Вольмен, и сделала это с потрясающим для маленькой девочки искусством. Совпадений слишком много, и они уже не могут считаться совпадениями.

— Это смешно! — воскликнул адвокат Мариссы. Он был растерян: в тайны семьи Вольмен его никто не посвящал, и ему приходилось всё отрицать — единственная стратегия, при которой у защиты были хоть какие-то шансы. — У вас нет доказательств.

— Зато перед нами непосредственные участники событий. Тэсса Вольмен, что вы скажете?

Мать Мариссы в ответ тонко всхлипнула и как будто хотела что-то сказать, но осеклась под строгим взглядом мужа.

— Напоминаю, — произнес судья, — что ложь на суде расценивается как тяжёлое преступление. На вашем месте я бы хорошенько подумал, стоит ли дальше молчать. Если версия обвинения правдива и вы признаетесь, в рамках этого дела вы не будете признаны виновными.

Пока чета Вольменов молчала, следующим допрашивали директора лицея Коллеи, где получала диплом Марисса. Его пригласили по заявке адвоката Олэски.

— Она была добросовестной ученицей, — говорил директор. — Нет, с юношами она встречаться не могла. Мужской и женский корпусы расположены на разных берегах Отолуры, встречаются студенты всего пару раз в год: на зимней ярмарке и на весеннем балу. С этим у нас строго.

Моретти, казалось, был чрезвычайно доволен показаниями директора.

— Уважаемый дэстор Арэску, пригласите, пожалуйста, Хорию Вотескула.

В зал вошёл высокий молодой человек с копной светлых волос и озорной улыбкой на красивом лице. Он немного кренился вправо и с интересом наблюдал за присутствующими в зале из-под длинной чёлки. На нём был серая тюремная роба, которая удивительным образом ничуть не портила впечатления от стройного тела. Его сопровождали два жандарма, которые лишь отошли в сторону, когда начался допрос, но зал не покинули.

— Представьтесь, пожалуйста.

— Хория Доко Вотескул, лорд северных земель, — Хория насмешливо поклонился.

Присяжные закопошились. Они явно знали этого мальчишку, его семья была слишком известна и влиятельна в Илибурге, и арест Вотескула год назад произвёл много шума в столице.

— Вы знаете Мариссу Мангон лично?

— Конечно. Правда, во время нашего знакомства она была ещё Вольмен.

— Расскажите, как вы познакомились, — попросил Моретти.

— На зимней ярмарке. Она была самой яркой девушкой, я — неотразимым юношей. Мы не могли не заметить друг друга.

— И вы общались только на лицейских праздниках?

— О нет, — улыбнулся Хория, — у студентов есть с десяток способов видеться, о которых воспитатели ничего не знают. Самовлюбленные снобы.

— Какими были ваши отношения?

— А какими могут быть отношения между парнем и девушкой? — он продолжал ухмыляться, самодовольно и нагло.

— Вотескул, отвечайте на вопросы обвинения, — перебил его судья.

— Хорошо-хорошо, — Хория поднял руки, закованные в наручники. — Между нами была любовная связь. Недостаточно тесная, чтобы помешать ей выйти замуж, но и не невинная.

Марисса вскинула голову.

— Хория, умолкни!

Он повернулся.

— Извини, милая. У меня больше нет ничего общего с вашим делом, и мне обещали срезать срок. Так что каждый сам за

Судья вновь стукнул по колокольчику, и его звон растёкся по залу.

— Соблюдайте порядок! Отвечайте только на вопросы обвинителя и защиты.

— Как скажете, дэстор Арэску.

— Марисса говорила вам, как она относится к драконам? — продолжил Моретти.

— О, она только об этом и говорила, когда у нас было… ну, свободное время. Она ненавидела Мангонов и всех драконов вместе с ними. Простите, дэстор Мангон, за прямоту.

Адриан никак не отреагировал на его слова, а лицо Мариссы становилось всё более каменным. От несчастной обречённости не осталось и следа.

— Что произошло дальше?

— Я вступил в группировку Белый Сокол. Мы были дворянами, которые поддерживали идею свержения драконов, собственно, поэтому на мне эти замечательные браслеты. И Марисса горячо сочувствовала нам. Когда появился Филин, а вместе с ним этот доктор, Лекнир, я их познакомил.

— Когда это было?

— Уже после завершения обучения.

— И какое место заняла Марисса среди мятежников?

Хория коротко рассмеялся:

— А это уже вопрос не ко мне. Вскоре после их знакомства с Лекниром Марисса пропала из моего поля зрения, хотя Белый Сокол и считался элитной группой и мы знали очень много. Я пытался спрашивать, но мне сказали, что это не моё дело.

— Вы общались с Мариссой после этого?

— Мы виделись на приёмах. Она создавала впечатление добропорядочной тэссии и делала вид, что не имела близкого знакомства со мной.

— Что вы почувствовали в связи с этим?

— Ничего, — пожал плечами Хория. — Она мне наскучила к тому моменту, и у меня были другие любовные интересы. Но я очень удивился, когда узнал, что Марисса названа невестой Мангона. Это было так иронично, а я неравнодушен к иронии.

— Вы не сопоставили это событие с её мятежными взглядами?

— Нет. Я решил, что тэссия просто сменила сторону в погоне за высоким положением. Поиграла в мятеж и забыла. Это так типично для женщин.

— Тэсса Мангон, как вы прокомментируете показание Хории Вотескула? — Моретти обратился к Мариссе.

Она ответила, высоко подняв голову:

— Это наглая ложь. Хория никогда не отличался ни честностью, ни благородством. Вы пообещали ему смягчение срока, и он готов нести какой угодно бред.

— Ты можешь смешать меня с грязью, Марисса, — ответил тот, — я заслужил. Я сам измазался по самую шею. Но вот воспоминание о том родимом пятне ты у меня не заберешь.

Присяжные переглянулись, кто-то хмыкнул. Хория не стал упоминать, что за родимое пятно и где оно находится, вероятно, опасаясь гнева драконов, но Таня кожей почувствовала разрастающийся гнев Адриана. Он тенью полз по залу, холодному и душному. Суд велся над Мариссой, но стал бесконечным позором именно для Мангона.

— Ты мерзавец, Хория, — прошипела Марисса.

— О да. И мы были прекрасной парой, — Вотескул криво улыбнулся, и улыбка его была обаятельной и порочной. Перед такой, подумалось Тане, и правда было бы сложно устоять.

— Последнее доказательство находится в вашей папке, дэстор Арэску. Подшито к тридцатой странице, — Моретти повернулся к подиуму, пока жандармы оттаскивали Хорию.

— Эй, а как же моё помилование? Мне зачтётся помощь суду?

— Это документ, написанный тэссой Мариссой собственноручно, — продолжал обвинитель, — на следующей странице есть заключение эксперта. Документ содержит секретную информацию о членах Сената, их передвижениях, а также личных делах кардинала Мангона.

— Откуда у вас этот документ? — спросил Арэску, изучая мятую страницу через монокль.

— От агента контрразведки. Имени назвать не можем, оно засекречено, но данные подтверждены главой Третьей канцелярии, его письмо с личной печатью также приложено. Таким образом, вину Мариссы Мангон в государственной измене можно считать доказанной, а также то, что она совершила её намеренно и в трезвом рассудке.

— Позвольте это решать суду, дэстор Моретти, — попросил Арэску. Он всё ещё вглядывался в страницу с доносом Мариссы, и лицо его оставалось сосредоточенным и строгим. Денри листал свою копию документов, хотя видел их не один раз, Мангон же сидел рядом и рассматривал ряды присяжных, будто среди ярких масок было что-то интересное.

— Я обращаюсь сейчас к чете Вольмен, — сказал наконец судья. — Вам есть, что добавить к своим показаниям? Даю вам последний шанс, и суд уходит на перерыв.

Крон откашлялся.

— Нет, судья Арэску, мы…

— Крон, хватит! — голос тэссы Вольмен зазвенел не хуже судейского колокольчика. Лицо её, маленькое и круглое, было красным от слёз, но глаза высохли. — Это с самого начала была плохая идея. Нельзя было соглашаться. Эта девчонка разрешила нашу жизнь, отобрала наше право на горе, а теперь она растоптала имя моей девочки, смешала его с грязью. Поэтому я не намерена более покрывать эту порочную…

— Замолчи! — на этот раз кричала Марисса. Грудь под простым платьем тяжело вздымалась, глаза блестели чистым гневом. Она была красива, Марисса или Кота, как её ни назови, и будь Таня мужчиной, сердце бы её точно дрогнуло. — Замолчи, глупая женщина. Из-за ваших глупых игр меня лишили семьи и жизни, превратив в куклу. Я выживала, как могла, и была примерной дочерью. Гордостью семьи Вольмен. Я привела вас в семью дракона, если бы не я, вы бы гнили в своём мерзком поместье на границе земель.

— Ты растоптала память Мариссы…

— Я и есть Марисса! — воскликнула она горячо, гневно.

* * *

И тут впервые заговорил Адриан.

— Марисса, ты покрыла позором фамилию Мангон, и я лишаю тебя права её носить. Я даю тебе последнее слово перед тем, как суд решит твою судьбу.

Лёд драконий глаз и огонь девичьих щек. Его благородство и её страсть. Его ум и её хитрость. Прямая жесткость его фигуры и нежность её платья. Их взгляды встретились, воли схлестнулись в последний раз, и нутро Тани зашлось от ревности.

Марисса выпрямилась, сложила руки перед собой. Она смотрела только вперед и вверх, на трибуну, на которой восседал её бывший муж, а весь остальной зал, а вместе с ним и весь мир перестали существовать.

— Что ж, дорогой, все карты вскрыты, верно? Ты слишком быстро докопался до сути, подозрительно быстро, и я везде, за каждым шагом торчащую белобрысую макушку, — её голос сочился горечью, а губы кривились от болезненной усмешки. — Я не буду облегчать вам задачу, и признания от меня не жди. Не нужно врать, что это облегчит мою участь. Ты давно вынес мне приговор, я поняла это по нашему опустевшему дому и по твоим глазам. Я не удивляюсь, если ты умеешь убивать взглядом, у тебя бы это хорошо получилось. Так что мне нет смысла покрывать себя позором и брать на себя какую-то вину, толку в том не будет никакого. И если это моё

Таня сидела в странном оцепенении. Она не могла повернуть голову и посмотреть на Адриана. Боялась увидеть в его лице страдание, раскаяние или любовь к этой женщине и одновременно боялась не увидеть их. Из-под всех личин Мариссы наконец показалось её истинное лицо, и оно было обезображено страданием, и Таня не могла не жалеть её. Ей оставалось только сжать зубы и умолять время идти быстрее, чтобы этот бесконечный суд, жаркий, душный, тянущийся, как старая жвачка, наконец закончился.

— Суд удаляется на вынесение приговора, — провозгласил судья и стукнул по колоколу.

Адриан так ничего и не сказал.

Присяжных собрали в небольшой комнате длинным столом из красно-коричневого дерева, который Тане напоминал казённую мебель в администрации провинциального города. Суд получался беспрецедентным: на голосование присяжных собирался заявиться сам судья в сопровождении драконов. И только ожидание их появления не позволяло всем начать бурную дискуссию.

Судья вошёл в сопровождении Адриана и Денри. Нервно кивнул сопровождающему жандарму, и тот покинул комнату, оставшись за дверью. Арэску оглядел присяжных. Вздохнул.

— Что ж. уважаемые дэсторы, нам предстоит принять непростое решение.

— А что в нём непростого? — спросил один из присяжных в маске синего дракона. — Тэсса Мангон совершила государственную измену, что карается смертью.

— Подождите, у неё были трагические причины… — возразил другой.

— Какими бы трагическими ни были причины, это дело не меняет, — пылко ответил «синий».

— А я вот думаю, как у жандармов получилось так быстро раскрутить столь древнюю историю? — протянул третий, в изумрудной маске. — Уверен, никто в этой истории не хотел бы добровольно вытаскивать её на свет. Сколько заняло основное расследование? Месяц?

— Полтора, — холодно поправил его Мангон. — Видите ли, дэсторы, совсем недавно нам пришлось расследовать похожее дело, в котором одну девушку выдали за другую, чтобы получить доступ к руководящей должности её отца и супруга. У жандармерии были на руках все методы и связи, чтобы провести схожее расследование. Горящими руками, так сказать.

«Фаруха!» — мысленно воскликнула Таня, и по спине пробежал холодок.

— И кто же эта девушка? — спросил «жёлтый дракон». — Это тоже связано с изменой?

— Не беспокойтесь, к нашему делу то не имеет никакого отношения. Девушка находится в безопасности, но раскрытие самозванки задело бы слишком много влиятельных людей, и было принято решение оставить всё, как есть.

— То есть одна из дам в высшем свете — самозванка? — возмутился «жёлтый».

— Вы полагаете — одна? — удивлённо поднял бровь Мангон. — Уважаемый присяжный, вы уверены, что стоит разорять все осиные гнёзда, что сплетены в Сенате?

— А ваша жена, — начал другой присяжный, тучный мужчина в огромном черном плаще. Он тяжело дышал, ему явно было жарко, и он наконец не выдержал, сорвал маску и бросил её на стол. Кто-то ахнул. — Чёртова маска! Как будто мы не знаем, кто за ними прячется. Дэстор Мангон, а «предательство» вашей жены — это точно то гнездо, которое стоит шевелить?

Мангон бросил на него уничтожающий взгляд.

— Марисса напрямую связана с мятежниками, она передавала им информацию и связана с несколькими покушениями на сенаторов, — вступил в разговор Денри. — Её присутствие во власти слишком опасно, а наказание станет хорошим ударом по мятежникам.

Судья потёр подбородок.

— Меня беспокоит только одно обстоятельство, — сказал он. — Марисса — человек, женщина, а волнений в народе и так слишком много. Не станет ли её казнь поводом для нового освободительного похода?

— Можно дать интервью «Илибуржцу», рассказать историю Мариссы, описать её предательство.

— Прекрасно, — отозвался Денри, — давайте расскажем всем, что старый дракон убил человеческого ребенка и притащил родителям другого, словно щенка. Это очень понравится Илибургу.

Он бросил на Мангона обеспокоенный взгляд, но тот и бровью не повёл. Он смотрел на присяжного, что сидел в самом конце стола, узкоплечего юношу в маске красного дракона. Таня, которая изо всех сил притворялась юношей, подняла руку к груди и осенила её кругом — священным знаком Великой Матери.

— Есть другой вариант, — проговорил Адриан. — Не обязательно отправлять Мариссу на виселицу. На юге, на границе Таль-Фанской пустыни, есть большой храм Великой Матери. Ранее туда часто ссылали непокорных жён и излишне разговорчивых любовниц. Храм сейчас не так велик, как в былые времена, но до сих пор действует. Доверим Мариссу милости Великой Матери.

Судья вздохнул, окинул взглядом присутствующих.

— Что ж, голосуем, дэсторы. И да поможет нам Великая Матерь.

* * *

В день, когда чёрный экипаж отъехал от жандармерии и тюрьмы «Красный камень», никто не вышел его провожать. Не было ни родственников, ни плакальщиц, ни горожан. Мало кто знал об отбытии экипажа, да и те не посчитали нужным явиться. Одна лишь служанка, старая верная Раду, добровольно отправилась в дальнее путешествие вместе со своей госпожой.

— Я не могу остаться, дэстор, — говорила она накануне вечером, сжимая в морщинистых руках узел с пожитками. Адриан гадал, почему она не взяла чемодан? К чему эта показушность?

— Ты не должна следовать за Мариссой, Раду. Здесь у тебя будет кров, и еда, и приличное жалование. Я никогда не забывал о твоей верности.

Раду с горечью покачала головой.

— Извините меня за прямоту, дэстор. Но того Адриана Мангона, которому я была верна, больше нет. Я смотрю на вас и не нахожу в своей душе отклика. Мой господин остался там, с сердцем тэссы Мариссы, и я последую за ним хоть на край миров. А вас я не знаю, и слишком стара, чтобы начинать новое служение.

Слова её хлыстом ударили Адриана, но он не изменял себе и оставался недвижим и невозмутим. Если он не хочет, чтобы всё было, как раньше, нужно что-то менять, а вместе с переменами уходят люди. Это нормально. Люди всегда уходят.

— Я не имею права удерживать тебя. По закону осужденная имеет право взять с собой одного сопровождающего. Пожалуй, будет лучше, если им будешь ты. Проследи, чтобы

— Поверьте, я сделаю всё, что в моих силах.

Чёрный экипаж выехал через Южные ворота, проехал мимо места, где когда-то Таня выпрыгнула из машины, мимо руин дома, где пряталась Фаруха, и в щель между черными шторами Марисса видела Серый Кардинал, замок Мангонов, что восседал на отвесном берегу Отолуры, как старый ворон. Раду осенила себя кругом Матери и плотнее задернула шторы.

Глава 10

Порвавшаяся струна

— Ты к нему не пойдёшь.

Отступать было некуда: Адриан загнал её в угол, как настоящий дракон, нависая, обжигая дыханием. Тане оставалось только смотреть на него снизу вверх, упрямо сложив руки на груди.

— Гетик говорит, что Лекнир требует меня к себе. Срочно. По поводу нашей договорённости. Ты помнишь: я избавляюсь от Мариссы, а он знакомит меня с их предводителем.

— Это опасно.

Таня слышала эту короткую фразу уже десять раз за утро, поэтому в нетерпении всплеснула руками.

— Как будто когда-то мне было в Илибурге безопасно! Адриан, я совсем близко к Филину. Еще буквально несколько сантиметров, и я смогу схватить его за дряблый зад и вытрясти всё, — она сжала кулак, демонстрируя, как крепко схватит негодяя.

— Меня смущает твоя любовь хватать кого попало, — усмехнулся Адриан. — И всё-таки моё драконье существо кричит об опасности. А я привык ему доверять.

Таня вцепилась в ворот его рубашки, подтянулась так, что её губы практически касались его, горячих, пахнувших пряным чаем.

— Я почти их достала, Адриан. Почти. Ещё немного, и я принесу Филина с Лекниром на блюде, и тогда вы сами его возьмёте его, а я буду стоять в стороне. Никакого риска. Только узнаю. Только назначу встречу. И отдам его вам.

Мангон не мог противиться. Руки заскользили по её крепким бёдрам, сжали талию и потом наверх, к длинной белой шее. Губы касались её губ легко, дразня и наслаждаясь.

— Это опасно, — поцелуй. — Я не хочу тебя отпускать, — поцелуй. — Не хочу тебя терять.

— Ты меня не потеряешь. Просто доверяй мне.

Он не мог отказать. Сдавался, отступал перед Таниным детским упорством со странной смесью страха и удовольствия, позволял ей и тут же жалел. И не мог иначе. Поэтому на следующий день Таня выскользнула из Сапфировой башни в промозглый весенний вечер. От Лироя нестерпимо тянуло холодом, воздух был ледяным и влажным. Небо ещё не почернело, оно оставалось тёмно-синим, и на нём не горело ни одной звезды.

— Доброго вечера, тэссия, — лакей в красном пиджаке догнал её уже на улице. — Вам подготовить машину? Вызвать водителя?

Он не накинул даже пальто и теперь стоял, обняв себя руками и пританцовывая на месте.

— Не нужно, я найму экипаж, — Таня улыбнулась. — Идите скорее внутрь.

В окнах небоскребов зажигался свет. Один за другим вспыхивали желто-оранжевые прямоугольники, теплые и далекие. Тане почему-то показалось, что это прощание с ней. Она подняла ворот, засунула руки глубже в карманы и побрела прочь, прогоняя тревожные мысли. Перешла по мосту Лирой, оставляя позади круглую площадь и небоскребы, и на первой же стоянке нашла пустующий экипаж.

— В храм Единого, — сказала коротко.

Возница обернулся, усмехнулся.

— Не поздно ли по храмам разъезжать, тэссия?

— В самый раз, — Таня бросила мешочек, и возница легко поймал его. Открыл и присвистнул. — Это чтобы ты не болтал. Хватит?

— Более чем, тэссия. Буду нем, как мертвый дракон.

Возница щёлкнул поводьями, и лошадь тронулась с места, сначала неохотно, шагом, а затем быстрее, рысью. Колёса загремели по влажной брусчатке Илибурга, отдаваясь эхом от стен домов. Воздух был насыщен сыростью и дымом, поднимающимся тяжелыми клубами из труб. Узкие прямоугольники света вытягивались из окон и ложились на мостовую, но не дотягивались до копыт лошади, исчезая в густеющем сумраке.

Небо, ещё недавно оттенённое глубокой синевой, теперь стремительно наливалось чёрным — ночь вступала в свои права. Звезд не было, только высокий бледный диск луны. За окнами проносились особняки с высокими заборами, за которыми темнели обнажённые весенние сады. Они быстро остались позади, сменившись более скромными домами, жавшимися друг к другу, как старики у печки. А затем и эти здания шагнули назад, выплюнув экипаж на набережную — открытую, сыроватую, с острым, почти металлическим запахом воды.

На улицах было пустынно. Лишь изредка мелькали фигуры прохожих в длинных плащах, да сновали другие экипажи — блестящие, лаковые, с гербами на дверцах. Богатые жители столицы, не желая коротать промозглый весенний вечер в одиночестве, разъезжались по званым ужинам. И Тане это было только на руку.

В районе, где возвышался недостроенный храм Единого, было совсем темно и пусто. Это был рабочий квартал, где люди ложились рано, потому что берегли топливо и рано поднимались работать. Редко можно было встретить пьяницу, который шатаясь шел кабака, но на этом все. Таня легко выскользнула из экипажа и, бросив вознице еще монету для собственной удачи, пошла к храму. Главные ворота оказались закрыты, но дверца справа не заперта.

Главный неф храма утопал в полутьме. Высокие своды терялись в темноте, и только слабое свечение жаровен у стен очерчивало белоснежные арки и колонны. Воздух был наполнен запахом известки, свежего камня и золы, словно храм ещё дышал недавним строительством, словно не успел остыть. Шаги отдавались глухим эхом, терялись в пустоте, напоминая, как велико это пространство.

Таня ступала медленно, будто боясь нарушить хрупкое молчание. Белые стены, пока ещё не покрытые фресками, отражали её тень — удлинённую, призрачную, словно двойник из другого мира. Пустые ниши зияли чернотой там, где еще не успели вставить витражи. Через один из них струился лунный свет, падая на плиту пола бледным серебристым пятном.

Алтарь возвышался в конце нефа — изящный, строгий, словно выточенный из одного куска света. За ним — низкая дверца, почти незаметная в вечерней тени. Таня остановилась на полпути, замерла, вслушиваясь. Сжала кулаки, пытаясь успокоить внутреннюю дрожь. Как бы ни храбрилась она, как бы ни смеялась над опасностью перед Адрианом, здесь, в этой звонкой темноте, страхи воплотились в тени и обступили плотным кольцом.

Таня тряхнула головой, зло сжала губы: хватит! Она почти дошла, осталось сделать пару шагов, и все закончится. Лекнир устроит ей встречу с Филином, или она выбьет право на нее кулаками.

С таким настроем Таня толкнула дверцу и оказалась в уже знакомом коридоре. Опалубка, лестница, ведра — всё здесь известкой, казалось, она забивается в легкие и оседает в них каменной пылью. Седую мглу разгонял свет, полосой пробивавшейся из-под одной двери: её ждали. Таня подтянулась, сгребла страхи

Постучала.

— Войдите.

Лекнир снова сидел за своим столом, будто и не вставал с их последней встречи, только бумаг перед ним прибавилось. Он поднял голову — лицо худое, осунувшееся — и смерил её долгим ледяным взглядом.

— Я ждал тебя, Зена.

У Тани мурашки пробежали по коже от этого тона, но она напомнила себе, что нет смысла волноваться, что она почти у цели.

— Надеюсь, с хорошими новостями. Потому что эта история с Мариссой стоила мне кучи нервов, — она пододвинула стул, быстро и громко, чтобы прогнать вязкую тишину, и села напротив.

Лекнир сцепил длинные пальцы на столе.

— Что ж, — голос его был тих, но в нем сквозил холод стали, — стоит признать, ты избавилась от Мариссы… ловко. И жестоко.

Таня вскинулась, почувствовав неприятный укол. Не спросил — обвинил.

— Во всем, что произошло с Мариссой, виновата она одна, — бросила она.

— Возможно. Но наш дракон мог её помиловать. Сохранить семью, дать шанс. Связать ей руки, заставить и дальше играть по его правилам… Вместо этого он всё швырнул к твоим ногам. Моё почтение, — Лекнир медленно склонил голову, чуть вбок, продолжая наблюдать за Таней, а ей стало трудно дышать. И Таня почувствовала: это не похвала. Это тяжёлое, холодное обвинение, замаскированное под уважение. Слова ложились на грудь камнем.

— Вы обещали… — она облизала пересохшие губы. — Обещали встречу с Филином. Кажется, я выполнила все условия.

Лекнир прищурился, будто видел Таню впервые.

— Напомни-ка, почему ты так рвёшься к Филину?

Конечно, он помнил. Но снова начал эту свою игру. Ту, в которой Таня всегда оказывалась на шаг позади. Ненавидела это. Но деваться было некуда.

— Мне надо задать ему вопросы.

— Какие, позволь спросить?

— Не позволю, — выдала она, упрямо глядя в глаза. — Договоренности рассказывать о содержании не было. У нас с вами.

На лице Лекнира, будто вырезанном из серого камня, на мгновение мелькнуло одобрение. Или насмешка. Невозможно было понять. Только монокль на цепочке дрогнул, и рубиновая искра вспыхнула, как маячок.

— Тогда для начала я тебе расскажу одну историю, а потом мы… решим.

И снова укол тревоги, острый, холодный. Слово «мы» взбудоражило, и Таня чуть расслабила кулаки. Значит, ещё союзники, и ещё не всё потеряно. Просто тяжелая неделя. Просто ещё одна. Как и последние шесть лет.

— Всё началось с записки, — Лекнир взялся за ящик стола. — Передала мне её Марисса. Через адвоката. Опасный поступок, верно? Хочешь взглянуть?

Не дожидаясь ответа, он протянул сложенный вчетверо листок. Она взяла двумя пальцами, словно это была не бумага, а яд.

Таня непослушными пальцами развернула листок, не сводя взгляда со спокойного Лекнира. Он между тем неспешно отложил бумаги, подровнял их, щёлкнул пресс-папье, стряхнул с плеча невидимую пылинку.

Почерк Мариссы Таня узнала сразу — тонкая изящная вязь драконьих букв.

«Присмотрись к Зене. Она не та, за кого себя выдает».

Таня зажала кулаки, почувствовала холод липкого пота под рубашкой. Мир сузился до этих букв. До Лекнира, который не сводил с неё взгляда.

Она бросила листок на стол. Бумага, шурша, упала рядом с револьвером. Над ним — сухие пальцы Лекнира.

— Я хочу, чтобы ты дослушала мою сказку до конца. И надеюсь, — он сделал паузу, подчёркивая слово, — мне не придётся тебя уговаривать.

Таня поёрзала на стуле. Одну ногу поставила так, чтобы удобно упереться. Боковым зрением отметила: рядом стул, чуть дальше — брошенная швабра. На случай, если придется обороняться, но видела Матерь, как ей не хотелось такого развития событий!

Лекнир подался вперёд.

— Я всё же решил проверить. По Илибургу Зену помнят. Помнят в портах, трактирах, гостиницах… До самого Россовского тракта. А дальше — тишина, — он развел руками. Лицо оставалось бесчувственной маской, только голос становился всё тягучее.

— Прошло много времени, — проворчала Таня.

— Несколько месяцев, — парировал Лекнир. — А потом ты внезапно объявляешься в Радии. Только по письмам. Ни единой живой души, видевшей тебя между этими двумя точками.

Он выдержал паузу.

— И тут я кое-что вспомнил. Осенью со мной хотел встретиться один человек. Олли. Мелкий писарь, вечный проныра, лезущий со своими теориями. Я не спешил его принимать. Тогда он утверждал, что нашёл кое-что… про беловолосую девчонку. Я отмахнулся. А потом Олли пропал.

Он следил за ней, цепляясь за каждую мелочь в её лице, за каждое непроизвольное движение. Одной Великой Матери известно, каких сил ей стоило следить за своими реакциями. Таня пожала плечами.

— Не знаю я никакого Олли.

— Верю. Ты врёшь мастерски, Зена. Но не в этом. Ты не убийца, — Лекнир чуть склонил голову, изучая. — Но знаешь, что я обнаружил, когда стал искать беловолосых девчонок в Илибурге?

Таня машинально бросила взгляд на револьвер. Пальцы Лекнира тут же дрогнули. Они оба это заметили.

Она облизнула пересохшие губы.

— И что же?

— А то, что такие, как ты, попадаются нечасто. И заметить их проще, чем кажется. — Лекнир чуть подался вперед, его голос стал вязким, как тягучий яд. — Виталина Амин рассказывала, что у Мангона шесть лет назад была любовница. Северянка, с короткими волосами. Он убил её в обмен на свою человечность.

Таня стиснула зубы.

— Дальше.

— А дальше — смотритель станции дирижаблей вспомнил беловолосую девицу с косами, которая прибыла в Илибург несколько месяцев назад. Найти её следы было очень сложно, тут нужно отдать драконам должное, но в конце концов мои люди нашли лакея, который работал в тот день в башне и которого перевели на довольно пыльное место. Он был обижен и с удовольствием поделился рассказом о Денри Огресе и его женщине. И вдруг она — пуф! — пропала. — Он щёлкнул пальцами. — А чуть позже в Илибурге появляется Зена. Милая, наивная Зена, которую притащил в Убежище сирота Мирча.

Комната будто качнулась.

«Если сейчас рухнуть под стол… он выстрелит, но, может, не попадёт. Или я успею зацепиться за его ноги…»

Лекнир всё говорил, как будто смакуя каждое слово.

— Я проверил дважды. И выходит, все три — одна и та же. Я прав… Татана?

Это имя, которое Мангон шептал с такой нежностью, сказанное этим холодным, вязким голосом, полоснуло по нервам. Таня почувствовала, как кровь стучит в висках.

Лекнир наблюдал, как матерый кот перед прыжком, напряжённый до последней жилки.

Таня улыбнулась. Криво. Хищно.

— Ты думал слишком долго.

Она сорвалась с места. Повернулась, припала на правую ногу, и вцепилась в стул, чтобы метнуть его. И в этот момент грянул выстрел.

* * *

Пуля попала в стул, его отбросило назад,

— Пусти, тварь! — его голос сорвался почти в визг. Лекнир, тонкий, больной, оказался беспомощен против грубой силы. У него свело ногу, он скривился от боли, а Таня все тянула его на себя, словно огромную рыбину из сети. Наконец она вытащила его из-за стола, протащила, сбрасывая бумаги, и неуклюже бросила на пол. Монокль слетел и покатился, тускло блеснув стеклом. С глухим стуком упало пресс-папье. Лекнир охнул. Таня тяжело дышала, чувствуя, как горят мышцы от напряжения. Камень на цепочке монокля горел в твераневом свете.

Таня рванула к выходу. Лекнир успел перевернуться, схватить ее за лодыжку.

— Вот черт! — выругалась она по-русски и, не раздумывая, со всей силы наступила каблуком ему на пальцы. Он взвыл, а Таня рванула дверь кабинета.

Коридор встретил ее плотной темнотой и удушающим запахом извести. Таня побежала направо, к алтарю, но стоило ей выглянуть, как она увидела несколько высоких широкоплечих мужчин, патрулировавших зал.

«Черт», — мысленно повторила Таня, повернулась назад, но только для того, чтобы встретиться глазами с ненавидящим взглядом Лекнира. Он прижимал к груди пострадавшую руку. Словно ошпаренная кошка, Таня выпрыгнула из коридора в алтарное пространство, залитое бледным лунным светом.

— Эй, это она? — пробасил один из стражников.

— Она, — отозвался второй. — Держи, ребят!

Мужчины рванули к ней, а Таня скользнула вправо, вдоль стены, зацепила ведро, свалила стопку холстов. По пути ей попалась кисть на длинной палке, Таня схватила её даже не задумываясь. Она успела пробежать еще несколько метров, прежде чем ей преградили путь.

— Доставить ее мне живой! — приказал Лекнир, выходят из темноты. Голос его дрожал от гнева, но снова стал привычно холодным, от минутной истеричности не осталось и следа.

— Ага, так я вам и далась, — процедила Таня, готовясь к бою. Она расставила ноги шире, чуть присела, поудобнее перехватила свое хлипкой оружие и приготовилась защищаться. Жгучий огонь и адреналин разлились по жилам, и это чувство радости и ярости смешивались, подзадоривая и веселя.

Трое приближались, широкие плечи заслоняли ползала. Громадины. Первый — заросший бородач с рассечённой бровью. Второй — лысый, с шеей, как у быка. Третий помельче, но с мерзкой ухмылкой.

— Аккуратней, я сказал! — раздался голос Лекнира. — Она нужна живой!

Бородач напал первым. Таня шагнула в сторону, уходя от захвата, кисть шикнула в воздухе и ударила его в скулу. Он отшатнулся, зарычал. Второй уже тянул руки, и Таня ткнула древком в живот — глухой звук, лысый согнулся, но удержался на ногах.

— Мразь! — выдохнул он, хватая её за руку.

Таня вывернулась, опустив кисть вниз, и резким движением подсекла его по коленям. Лысый грохнулся на пол. В это время третий схватил кисть с другой стороны, рванул на себя. Древко скользнуло в ладонях, оставляя острые занозы. Таня зашипела и уцепилась изо всех сил, но он был сильнее. Лысый тянул на себя, и она была вынуждена шагнуть к нему, еще и ещё. В лицо пахнуло кислым пивом и луком. Таня дернула древко в последний раз и врезала лысому в пах. Он захрипел, но Таня уже на него на смотрела — её обхватил бородач. Удар от мелкого — она едва успела поднять кисть, разрывая объятия бородача, но стражник тут же схватился за древко и вырвал хлипкое оружие из её рук.

Таня разочаровано застонала, вмиг почувствовав себя обездоленной, практически голой. Лысый снова кинулся на неё, и она, опираясь спиной на бородача, пнула его в грудь ногами, а в следующий момент ей в лицо прилетел жесткий удар от мелкого. Губы вспыхнули болью, тонкая кожа лопнула, по подбородку потекла кровь.

— Попалась! — прошипел бородач ей прямо в ухо.

Взбешённая, Таня резко откинула голову назад, попала затылком ему в нос. Стражник охнул, грязно выругался, но хватки не ослабил. Вместо этого он перехватил её одной рукой, а второй вцепился в короткие волосы, болезненно потянул назад, заставляя вытянуть беззащитную шею. Таня брыкалась, пыталась дотянуться ногтями до маячащих рядом лысоко и мелкого, но все было тщетно. Лицо ломило от боли, мышцы горели, татуировка щипала предплечье, призывая выпустить драконий огонь. Еще немного, и Таня будет готова сдаться и выпустить его.

Она слышала собственное хриплое дыхание, чувствовала солёный привкус крови во рту, а обида и бессилие жгли грудь. Лунный свет равнодушно лился на неё из высоких окон, облизывая обнаженную шею. Шаги Лекнира глухо раздавались по храму, болезненно неровные, с каждой секундой всё ближе.

— Я вас… сожру, — выдохнула Таня пустую угрозу. Глухой смех обдал её ухо влажным дыханием.

Ничего она не сделает. Это понимали все, и Таня в первую очередь. Какой бы крепкой она ни была, противостоять огромному бородачу она не сможет. Лысый и мелкий приближались, и она уже почти чувствовала их удары. Лекнир их остановит, но до этого каждый успеет ей отомстить за сопротивление и унижение. Желудок дернулся, внутри всё сжалось. Кто-то из стражников ударил кулаком по ладони — мерзкий звук, будто ложкой по каше. Боль пульсировала в черепе. Глаза застилал пот, подбородок заливала кровь. «Сейчас… вот сейчас… и всё,» — мелькнула жалкая мысль.

А в следующую секунду что-то блеснуло в воздухе, раздался чавкающий звук, и бородач вдруг ослабил хватку. Преодолевая слабое сопротивление Таня вырвалась из захвата.

— Борко? — спросил лысый, но Борко уже не мог ответить: между глаз у него торчал короткий кинжал.

— Что это за херня⁈ — вскричал мелкий и тут же замолчал: Таня врезала ему в лицо ногой.

Мелькнула тень, луч лунного света перерезал плотный черный плащ. Короткое изящное движение, и лысый повалился на пол, не сдержав протяжный стон. Ещё удар, и мелкий больше не поднимется.

Таня его узнала. Узнала и плащ, и фигуру, и движения. Радость ударила в голову, сбивая с толку, голова закружилась от облегчения. Она почти выдохнула: «Тень», — но сильные пальцы уже схватили её за запястье и потащили прочь из храма.

Лекнир вскрикнул не от боли — от унижения. Таня оглянулась, увидела, как он резко выхватил револьвер, развернулся к ним, но слабая нога подвела. Он едва не рухнул без своей трости, поспешно схватился за серый алтарный камень. Глаза

— Стой! — выкрикнул он, вскидывая оружие.

Пальцы дрожали от злости, но хватка оставалась цепкой. Таня уже знала этот взгляд — сейчас он не думает, не взвешивает. Он стреляет, когда его загоняют в угол. Он стреляет, чтобы вернуть себе контроль.

— Тень! — предупреждающе крикнула она. В этом коротком возгласе было все: и радость, и тревога, и предупреждение.

Тень, не оборачиваясь, дернул её за собой ещё сильнее. И именно в этот момент Лекнир выстрелил. Выстрел резанул по пространству, звук заметался под сводами храма. Тень рванулся влево, и пуля прошила его плащ насквозь, ударила в колонну рядом, осыпав пылью и осколками известки. Второй выстрел — выше, мимо.

— Найти их! — рявкнул Лекнир, хватаясь за камень, чтобы не упасть. — Я их сожгу, слышите⁈ Живо!

Сзади раздался топот, но Таня уже не слушала. Двери храма были совсем близко, они успеют выскользнуть в благословенную прохладу прежде, чем до них доберутся. Снова выстрел, пуля пролетела совсем близко, царапнув душу страхом. Тень потянул её вправо и замер: навстречу из боковой двери вышли новые стражники.

Без слов, без оглядки они встали спина к спине. Таня чувствовала лопатками надежное тепло, и былое отчаяние вновь сменилось весельем. Хищные лепестки под курткой шевелились, щекоча кожу. Волоски встали дыбом. Ближайший стражник выхватил короткоствольный пистолет, его грязный ствол масляно блеснул в лунном свете, но Таня выбила его ногой. Сзади раздавались удары и стоны, но она не беспокоилась: Тень не подведет. Его плащ взметнулся, опал ей на плечо, словно погладил, и тут же Таня скользнула вниз и вправо, меняясь с Тенью местами. На полу уже лежало четверо, ещё одного она встретила короткими сильными ударами в нос и в челюсть.

— Ты привела с собой помощника, Татана? — Лекнир был совсем рядом, хромал от колонны до колонны, бледный и злой, как смерть. — Играешь грязно?

— А у тебя тут целый храм стражи, ублюдок! — выкрикнула она и тут же замолкла, потому что Тень коротко скомандовал:

— Вперёд.

Он скинул щеколду с двери, навалился на неё. В щель подуло ледяным ночным воздухом, Таня вдохнула его прерывисто, жадно. Щели уже хватало, чтобы ей туда просочиться, последний рывок, и вот перед ними открылась улица с широкой подъездной дорогой…

Выстрел. Тень охнул, повалился вперёд. Таня вскрикнула, кинулась к нему на холодную склизкую брусчатку.

— Адриан, — бормотала она, пытаясь отцепить его плащ дрожащими пальцами. — Ты ранен?

Какой глупый вопрос. Но выстрел будто выбил все мысли из её головы. Не думая ни о чем, она стаскивала маску с лица Тени, обнажая Мангона. Он морщился от боли, скалил зубы. Опираясь на искусственную руку, другой он скользнул вниз по бедру, потом поднял к лицу: ладонь была алой от крови. Таня тихонько застонала.

Дверь храма снова заскрипела — чужие руки давили на нее.

— Царапина, — прохрипел Адриан. — Помоги подняться. Надо уходить.

Таня нахмурилась, коротко кивнула. Действие — это было хорошо, понятно и просто, намного лучше, чем склоняться над раненым Адрианом, обмирая от ужаса. Она подставила плечо, потянула вверх, поднимая его на ноги. Тревожно оглянулась: дверь почти открылась, в проеме показались перекошенные рожи стражников. Адриан уже поднялся и, ковыляя, потащил ее вдоль стены налево, через подворотни на задний двор храма, широкий, заставленный телегами с материалами для строительства. Сзади послышались крики.

— Взять их! Вытащите им кишки! — голос Лекнира нельзя было спутать ни с каким другим.

Адриан посмотрел на Таню жадным горящим взглядом, а потом вцепился ей в волосы, притянул к себе и поцеловал до боли в разбитых губах, слизывая с них кровь.

— Я так зол… — горячо и горько прошептал он ей на ухо. — Так зол на тебя, Татана.

А в следующую секунду оттолкнул её, и когда наемники во главе с Лекниром ворвались в подворотню, они увидели большого черного дракона, правая лапа которого была измазана густой драконьей кровью. На спине у него сидела белокожая девчонка. Она встретилась глазами с Лекниром, а затем дракон взмыл вверх, расправляя крылья.

И воздух взорвался темнотой.

* * *

В апартаментах Адриана было темно, только в кабинете горел свет. Здесь стояла та самая душная, обволакивающая духота, которую он так любил, а ещё едва уловимо пахло кардамоном и горьковатым шафраном. Знакомый запах.Егозапах.

Адриан сидел на краю стола, бинтуя ногу. Пуля не попала в мышцу, она пролетела по касательной, оставив после себя глубокую царапину. Адриан оставался обнажённым, в одних джертовых шортах, которые растягивались в тонкую сетку при превращении в дракона и помогали сохранять хоть какую-то видимость приличия при трансформации обратно в человека. Он перевязывал ногу: накладывал виток за витком эластичный бинт, белый на тёмной коже. Таня стояла у двери, нервно скрестив руки на груди. Смотрела, как бинт тугими объятиями обнимает его бедро, и кусала губы. Нужно было что-то сказать, но она никак не могла придумать, что именно.

— Нужно зашить рану. Позвать Ческу? — все-таки спросила она.

Адриан поднял голову. Его лицо блестело от пота и боли, янтарные глаза жёсткие, почти хищные.

— У нас нет времени на эту ерунду, — отрезал он и снова склонился над раной.

В дверь постучали. Регавик. Заспанный, в простой рубашке и штанах, зато с клинком на поясе. Таня, несмотря ни на что, обрадовалась его появлению — в эту секунду это было единственное, что хоть немного разбило нависшее над ней чувство вины.

— Адриан, ты вызывал? — коротко спросил он, бросив хмурый взгляд на ногу. — Тэссия Зена, добрый вечер.

— Я больше не Зена, — ухмыльнулась Таня. Как же было хорошо в этом признаваться.

— Тогда… Менив-Тан? — предположил он.

— Татана, — перебил Адриан, отрывая бинт зубами. Говорил резко, почти зло. — Та самая, кого я променял на собственную человечность.

Словно это было очевидным фактом. Похоже, Регавик был едва ли не единственным, кому Мангон действительно доверял. Воистину пришло время снимать все маски.

— Вы удивительно бодро выглядите для жертвы Великой Матери, — хмыкнул Регавик, скрывая замешательство.

— Работаю над этим, — Таня протянула руку. — Татьяна Синицына. Рада снова познакомиться.

Регавик пожал локоть крепко, с той искренней силой, которую, как она знала, он проявлял не со всеми. Вглядывался в лицо так, будто видел его впервые.

— Адриан, объяснишь, что происходит? — спросил он.

— Да, — Мангон распахнул шкаф, доставая свежую одежду. Прежняя осталась лежать обрывками на площади за храмом Единого. — Мятежники раскрыли Татану.

— Марисса написала Лекниру записку, чтобы проверил мою историю внимательнее, — пояснила Таня, как будто оправдываясь. — И он принялся рыть. Нашёл, где обрывается след Зены, вышел на Менив-Тан и даже раскопал слухи о том,

Регавик кивнул.

— Понятно. Охрана Татане нужна?

— Да, но это позже. Я ставлю всё, что у меня есть, что с утра никого в храме Единого не останется. Поэтому мы выдвигаемся туда немедленно, — сказал Адриан, натягивая рубашку. — Собери всех, кого сможешь, сними с дежурств, вызови из дома. У тебя пятнадцать минут. Потом мы выдвигаемся.

— Кого ловим-то? — пробасил Регавик.

Адриан замер, застёгивая рубашку, пальцы замедлились на пуговице.

— Без понятия.

Регавик снова кивнул так, будто этой информации ему было достаточно, и ушёл. Едва за ним захлопнулась дверь, в кабинете вновь стало тихо. Адриан натянул брюки, стараясь не морщиться, но на лбу опять выступил пот. Прежде, чем повязка скрылась за одеждой, Таня заметила, что на ней расцвело яркое кровавое пятно.

— Я иду с тобой, — сказала она ровно. А внутри все сжалось, словно она шагнула со скалы.

Адриан не обернулся, просто набросил на плечи камзол.

— Нет.

— Адриан.

— Нет, — повторил он. — Это не обсуждается.

Таня стиснула кулаки.

— Я не девчонка, которую можно запереть, пока мужчины играют в героев. Это и моя война, бурунд бы тебя побрал!

Он вздохнул. Подошёл к столу, прихрамывая, взял револьвер. Медленно, молча зарядил барабан, вынимая пули из бархатной коробки. Пальцы работали уверенно, как на автомате.

— Ты понятия не имеешь, что там будет, Татана. Это ловушка. Если я пойду один — будет шанс. Если ты рядом — я буду думать, как вытащить тебя. А не как выбраться самому, — он поднял на неё взгляд. Жёсткий, колючий. — Поэтому ты останешься здесь.

Таня задохнулась от возмущения и несправедливости… от предчувствия боли. Странное оцепенение разливалось по телу, будто она попала в самый эпицентр истории, в тот момент свершалась сама судьба, та самая, против которой не попрёшь.

— Прекрати решать за меня. Ты всё время это делаешь, — проговорила Таня, чувствуя, как сжимается горло. Ногти впились в ладони, но она не обратила внимания. — Ты же видел, я умею держать удар, умею быть сильной. И если ты думаешь, что спрячешь меня за спину — чёрта с два!

Адриан зло сощурился.

— Мне плевать на сильную Татану. Мне нужна живая.

— Мне тоже нужен живой Адриан, а не герой, который подохнет там! — она подошла ближе, ткнула пальцем ему в грудь. — Если ты уйдёшь, я всё равно пойду следом. Как делала всегда.

На миг — тишина. Только хрипловатое дыхание.

Адриан втянул воздух, словно борясь с чем-то внутри. Положил ладонь на её затылок, притянул ближе. Лоб ко лбу. Его жар обжёг кожу, запах — родной, до боли.

— Я не хочу, чтобы с тобой… — он осёкся. — Чтобы ты…

Таня подняла руки, осторожно обняла его за шею. Он обмяк, как будто выпустил из груди весь застрявший в ней воздух. Секунда. Затишье перед тем, что должно было случиться. Буря уже была рядом.

— А я — с тобой, — её голос чуть дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Так что остаётся одно — идти вместе. Или ты меня тут привязать собрался?

Адриан выдохнул сквозь зубы, нехотя, с каким-то изломанным смешком, словно нашёл в ней отголосок той упрямой жизни, что всё ещё держала его самого на плаву. Поднял глаза, жёлтые, полные усталости, боли и того самого неизъяснимого, что с самого начала заставляло Таню держаться за него вопреки всему.

— Проклятая ты женщина, — хрипло проговорил он. — Ладно. Надень что-нибудь удобное. И возьми пистолет, а не эту игрушку, что ты таскаешь.

Таня кивнула, стиснув зубы, ощущая камень в груди. Ещё секунда — и она бы дрогнула, сказала бы, что боится. Потому что боялась. До озноба, до судорог в пальцах. Но не сказала. Только коротко кивнула, развернулась и вышла из кабинета, оставляя за собой запах кардамона, шафрана и нависающего перед бурей воздуха. Адриан проводил её взглядом, прежде чем вновь заняться оружием.

Время их больше не ждало.

Глава 11

Возвращение дракона

На улице стояла ночь, но у самого горизонта уже разлилось жидкое золото, предвещая рассвет. В воздухе пахло сыростью, камень мостовой поблёскивал от ночного тумана. Таня выпрыгнула из экипажа, сапоги глухо стукнули о брусчатку, и на мгновение всё вокруг показалось застывшим, словно город затаил дыхание перед чем-то неминуемым. На площади перед храмом было пусто. Илибург досматривал последние сны, и лишь в высоких витражных окнах мерцал зыбкий свет, отбрасывая через цветное стекло неровные тени. Тени двигались, сливались и разъединялись, будто внутри храма что-то происходило.

Из переулков один за другим выходили жандармы, тяжело стуча каблуками, выстраиваясь в ровные ряды. Мангон появился из экипажа — высокий, холодный, непреклонный. На нём была чёрная форма с серебряными пуговицами и воротом-стойкой, на плечах — тяжёлое пальто со светло-серым подкладом, отороченное чёрным мехом. Пальцы в перчатках легко поправили серебристый аксельбант под грудью. На поясе поблёскивала пряжка, а на лице застыло то самое ледяное выражение, каким был известен генерал Мангон. Спокойствие перед бурей.

Он окинул жандармов быстрым взглядом, что-то прикинул в уме, кивнул.

— По возможности никого не убивать, — произнёс спокойно, но так, что слышали даже самые дальние ряды. — Всех — под арест. Ни одна крыса отсюда не уйдёт.

— Есть, генерал! — коротко кивнул капитан, и по рядам прошёл волной отработанный отзвук приказа.

Таня стояла там же. На ней было такое же пальто, распахнутое на груди, под ним белела блуза мужского кроя, обтянутая корсетом с металлическими пластинами. Плотные брюки, заправленные в высокие сапоги, спасали от холода и сырости. Таня чувствовала, как внутри разгорается странное, опасное возбуждение.

Они оба знали: это последняя ночь. Дальше или свет, или бездна.

Адриан бросил на Таню быстрый взгляд — почти неуловимый, но она поймала его, поняла без слов. Кивок в сторону тяжёлых створок храма: пора. Таня сделала шаг вперёд и встала у его правого плеча, чуть позади. И никто не дерзнул оспорить её право, ни один жандарм, ни Регавик, молча занявший позицию слева от Мангона, привычно обхватив рукой топорик на длинном древке. Они были готовы — те, кто должен был войти в храм и изменить всё.

Жандармы подошли к вратам. Створки поддались тяжёлому толчку, распахнулись внутрь с глубоким стоном, отразившимся от каменных сводов. Изнутри дохнуло тёплым светом и запахом свечей, но под ним угадывался железный привкус крови и грядущей расплаты.

Они вошли. Шаг.

Под сводами разнёсся гулкий удар каблука Мангона о каменный пол. Чёткий, отмеренный, словно метроном

Шаг.

Таня ступала рядом, не отставая, сапоги звонко отбивали ритм, вторя его шагам. Внутри всё горело. Страх ушёл. Осталась только сладкая, болезненная дрожь, как перед чем-то, что уже невозможно остановить. Её пальто летело за спиной, блуза и корсет отражали неверные блики огней в жаровнях.

Шаг.

Регавик шёл тяжело, но надёжно. Его сапоги, сшитые из грубой кожи, отдавались глухим эхом. Топорик сверкнул, оказавшись наготове.

И так — трое, в надменном молчании, они вошли в сердце чужого логова, как те, кто больше не просит, а берёт. В храме от напряжения дрожал воздух. Свечи на алтаре затрепетали, будто испугались. Люди в тёмных одеждах обернулись, движения их замерли. Они видели не жандармов, не военных, а приговор. Среди них стоял и Лекнир. Он как раз отдавал какой-то приказ, но так и замер с вытянутой рукой.

— Надо же, вы пришли, — криво усмехнулся.

Мангон не снизил темпа. Он шёл, как король по своим владениям, как хищник, уверенный в победе, и Тане казалось, сам храм склонится, если он прикажет.

Их шаги звучали как удары судьбы. Раз. Два. Три.

Весь неф храма был заполнен людьми. Их было три-четыре дюжины, но казалось, что сотни. Они были разными: бедными и зажиточными, испуганными и суровыми, с баулами, сумками и пустыми руками: все те, кто был так или иначе связан с мятежниками и кому теперь угрожала опасность. Им нужно было бежать, искать новое место, чтобы жандармы не добрались до них. Навряд ли Лекнир был столь милосерден, подумалось Тане, скорее всего, он просто боялся, что люди могут начать говорить лишнее. У одной из колонн, ближе к алтарю, жались художники. Таня их узнала сразу, хоть и видела один раз. Она вглядывалась в лица, умоляя Великую Матерь об одном: только бы не было Жослена, только не он. Вглядывалась и не видела знакомого красивого лица в обрамлении золотых кудрей. Вероятно, Великая Матерь благоволила ей в тот день. Может, подумалось ей, и вся операция пройдёт успешно.

Впереди, у алтаря, темнели фигуры — те, кто ещё вчера распоряжался жизнями, а сегодня, как надеялась Таня, дрожал за свою. Она шла рядом и больше не пряталась за спиной дракона, чувствуя, как сама становится легендой.

И вдруг Таня чуть не споткнулась. В толпе, заполнившей храм, она увидела их — Призраков. Мятежники сбились в стайку чуть в стороне, как всегда держались особняком. У ног валялись баулы, сумки, свёртки — как у большинства, кто в этот час собирался бежать вместе с Лекниром. Кэлин заметил её первым. Лицо его побледнело, губы сжались в узкую, мрачную линию. За руку его держала Анка, под шубкой у неё виднелось добротное платье, одно из тех, что подарила ей Таня. К его ногам жались Тома и Клёша, и сердце Тани сжалось от боли и ярости.

«Как он посмел притащить сюда детей?»

— Зена? — голос Мирчи разрезал напряжённую тишину. Он изменился: стал взрослее, резче, будто время возложило ему на плечи чужую тяжесть. Руки сжались в кулаки. — Ты… с ними?

Мангон замедлил шаг, повернув голову на звук. Легко, лениво — и от этого особенно страшно. Дети испуганно переглянулись, Анка отвела взгляд, спрятала лицо на плече Кэлина.

— Мирча… — Таня выдохнула его имя. Она пыталась держаться, казалась себе сильной и собранной, но стоило увидеть эти лица — знакомые, близкие, когда-то тёплые, — и всё разлетелось.

— Проклятая предательница! — голос Мирчи дрожал. Он сам весь трясся, не в силах справиться с болью и разочарованием. Кэлин положил ему руку на плечо, но тот сбросил её нервным движением.

— Мирча, — позвал Кэлин. Низкий, сухой голос и взгляд, полный ненависти. — Оставь.

— Нет, я хочу знать, за что она продалась! — Мирча не унимался. Он говорил всё громче, почти срываясь на крик. — Давай, признавайся, чем тебя купили?

Мангон не вмешивался. Мог бы, но не стал. Просто остановился, давая Тане возможность всё уладить самой. А Таня горела изнутри. Болью. Стыдом. Отвращением к себе. Видит Великая Матерь… она не хотела. Только не так.

«Я умею держать удар, умею быть сильной», — как просто было хвалиться в душной безопасности кабинета, а теперь всё происходило по-настоящему. Мангон чуть приподнял бровь, не произнеся ни слова. Но это молчаливое требование было громче любого приказа.

Это был урок. И она должна его усвоить.

— Зены не существует, Мирча, — холодно и твердо проговорила Таня. Ей пришлось сжать зубы, чтобы они не стучали. — И я вас не предавала. Потому что никогда не была вам верна.

На мгновение Призраки застыли, прижавшись друг к другу, словно одинокие скалы в бушующем море. Клёша и Тома не понимали, что происходит, большой сильный Рому прижал ближе незнакомую Тане девушку, Анка вздохнула, вцепилась в рукав Кэлина. А сам Кэлин… наверное, если бы мог, он бы убил её. Не забыл, Таня видела это по его глазам. Не забыл и не простил. Тишина натянулась, как струна. Никто не двигался, только смотрели, пожирая глазами дракона и его странную спутницу. Таня прерывисто выдохнула и успела решить, что стычка с Призраками закончилась…

А потом Мирча исступлённо закричал:

— Будь ты проклята! Ублюдская драконья подстилка!

Обвинение ударило по ней, хлёсткое, как пощёчина. Таня отпрянула, горло сжало от боли и стыда. На секунду мир словно замер, всё вокруг замолкло, утонув в давящей, вязкой тишине. Даже дети испуганно вжались в друг друга, поняв — случилось нечто, за что наказывают без суда.

И в эту мёртвой тишине прозвучал удар каблука. Один-единственный. Гулкий, от которого по спине побежали мурашки. Адриан. Шагнул в сторону, медленно поднимая здоровую руку, пальцы сжались подобно когтям, что схватили невидимую прядь. Мирча дёрнулся, глаза его округлились от внезапного, липкого ужаса. А затем лицо исказила гримаса боли, он судорожно схватился за голову и рухнул на плиты храма.

Таня похолодела. Она успела забыть, как драконы могут действовать на разум человека, касаясь его своей волей, словно стальным клинком.

— Адриан… не надо… — сорвалось с её губ.

Она дотронулась до рукава — и дрогнула от жара его кожи. Золотые драконьи глаза смотрели на неё, не мигая.

— Никто не смеет оскорблять мою женщину! — его голос разнёсся под сводами, словно раскат грома, заставив людей инстинктивно пригнуться.

Мангон сделал резкое движение кистью, словно отбрасывал мусор. Мирча безвольно повалился на камни. Таня увидела, как дети сжались в комок, Анка сильнее схватилась за Кэлина,

— Я достаточно долго терпел, — спокойно бросил Адриан. — Есть ещё желающие?

— Есть!

Голос раздался от алтаря, где стоял Лекнир в компании жрецов. Принадлежал он высокому старцу в серой рясе, подпоясанной простым шнуром. Лица его видно не было, его скрывал объемный капюшон, под которым клубился полумрак. Все в храме вдруг сложили руки на груди — кулак в кулак — и склонили головы. Недвижимыми остались только Мангон с Таней и Регавиком да жандармы.

— Кто ты? — голос Адриана резанул воздух, глухой, жёсткий, непривычно требовательный.

— Кто я? Вы же так долго искали встречи со мной. Лгали. Воровали. Лезли, как паразиты… — мужчина развёл руками. — Что ж, вот он я. Филин.

Таня выдохнула и забыла сделать вдох. Филин. Тот самый, ради встречи с которым она притворялась мятежницей, служила Лекниру и рисковала жизнью. Вот он, стоял, как ни в чём ни бывало, прямой, из плоти и крови, такой… омерзительно реальный. Таня не могла отделаться от ощущения, что её обманули. Не может же все быть так банально и буднично.

— Отлично, — Адриан даже не пытался скрыть презрения. Он метнул взгляд на капитана жандармов. — Арестуйте всех.

— Господин… — Лекнир было потянулся к Филину, но когда жандармы шагнули вперёд, Филин рассмеялся. Смех был громким, чистым, почти молодым, и ни капли не напоминал дряхлый голос старца. Смех взрослого, сильного мужчины.

Таня заметила, как напрягся Адриан, как сжал пальцы на эфесе шпаги. Он вглядывался в серую фигуру, будто надеялся разглядеть что-то скрытое в ней.

— Не может быть…

Смех оборвался резко, как и начался. Старец посмотрел на Мангона, и Таня заметила в отсвете пламени серебро его бороды.

— Узнал? Мой голос до сих пор звучит в твоей голове, так ведь… сын?

* * *

Старец выпростал руки из-под рукавов, уцепился за край капюшона и стянул его с головы, явив лицо мужчины пожилого, но не дряхлого. Серебристые волосы он стянул в хвост, ухоженную длинную бороду украшали драгоценные кольца. Вокруг жесткого рта залегли глубокие морщины, между бровей — злая складка.

По храму пронёсся вздох удивления. Лекнир сделал шаг назад, больная нога подкосилась, и он чуть не рухнул, лишь в последний момент уцепившись за жреца, который выглядел ничуть не менее поражённым. Перешёптывания быстро стихли, и в храме воцарилась напряжённая тишина.

Таня не видела Эрона Мангона прежде, но заметила в его лице знакомые, любимые черты: форма глаз, их янтарный цвет, нос с легкой горбинкой, скулы… Она метнула взгляд на Адриана. Тот застыл, положив руку на эфес, но она ясно почувствовала: за холодностью пряталась не ярость, а глубокое потрясение. Адриану как будто не хватало слов, внутри у него бушевал ураган, который сметал все мысли, и ему отчаянно требовалось время, чтобы прийти в себя.

И тогда Таня шагнула вперёд.

— Вы что, намекаете, что вы Эрон Мангон? — хрипло усмехнулась она, привлекая всё внимание на себя.

Филин медленно повернул к ней голову, поднял бровь. Точь-в-точь, как это делал Адриан, и от этого сходства мурашки побежали по спине.

— Лекнир, только представьте, — не унималась Таня. — Вы служите Филину, чтобы уничтожить драконов. Какая была бы ирония, если бы он сам оказался драконом. Ещё и тем самым, кто, в отличие от Адриана Мангона, был и правда жесток…

— Замолчи, девка! — велел Филин. Не зло, а раздраженно, словно отмахнулся от назойливой мухи. Таня почувствовала, как её разума коснулась ледяная волна чужой воли. Ей даже стало любопытно, если бы не защита Великой Матери, что бы с ней стало? Упала ниц, рыдала бы от боли, умоляла отпустить? — Кто давал тебе право влезать в мужской разговор?

Она не успела ответить.

— Мой отец на Звёздном острове, — голос Адриана прозвучал глухо, надсадно, но почти спокойно. — Созерцает тайны Вселенной.

Филин снова рассмеялся, коротко и зло.

— Чтобы я, Эрон Мангон, торчал на каком-то Матерью забытом острове и смотрел, как крутятся точки в небе? Я⁈ — прогремел он. — И на кого я должен был оставить Илирию. Уж не на тебя ли?

— Ты нарушил правила Великой Матери, — Адриан упрямо гнул своё.

— Великая Матерь! — Эрон столкнул с алтаря чашу, она с грохотом покатилась по полу. — Она мертва, а если нет, то ей давно плевать на нас.

Лепестки на татуировке Тани опасно зашевелились. Она зажгла внутри огонь, почувствовала, как он растекается по телу, искрит на кончиках пальцев. Одно лишнее движение, старик, пообещала Таня себе, и она покажет силу Великой Матери.

— Ты сошёл с ума, — покачал головой Адриан.

— Я прозрел, змеёныш, — Эрон подошёл ближе. Шаги его были тяжелыми, громкими. Они отдавались по каменным плитам, будто разрывая напряжение, натянутое между колоннами. Все в храме замерли, не смея дышать. — И тебе пора. Ты слабый, наивный и безвольный, таким был и таким останешься на всю жизнь. Любишь людей? Желаешь им лучшего, — слова его истекали ядовитым сарказмом, — а они готовы твою голову насадить на колья. Помнишь Уэлла, а, сынок? Помнишь, что они с ним сделали?

Таня сглотнула. Перед внутренним взором предстала картина головы прекрасного голубого дракона, что лежала на площади, облепленная жирными мухами. И это сделали люди.

— Ты веришь в людей, а они пошли за мной, не раздумывая. Они убивали твоих сторонников, громили улицы, строили планы твоего убийства. Глупец! Люди не понимают ни добра, ни мудрости, — Эрон схватил за грудки одного из жрецов, встряхнул его как следует и швырнул на колени. — Они понимают только силу, — он протянул руку, и жрец припал к ней губами.

— Потому что ты никогда не давал им другого выбора, — бросил Адриан. — Ты выжег из них всё, что могло быть светлым. Говорил о долге, а правил страхом. Убеждал, что только сила имеет право на жизнь. И теперь удивляешься, что они стали похожи на тебя.

Эрон дернулся, но продолжил:

— Нет, сын. Дай им хлеб, и они предадут тебя. Отходи их палкой, и они на коленях попросят ещё.

В зале висело тяжелое удушливое молчание. Люди ловили каждое слово сребробородого старца, и сложно было сказать, боятся они его, боготворят или ненавидят. Никто не выкрикнул протестного слова, никто не встал на сторону Адриана. Даже Лекнир оставался недвижим, хмуро наблюдая за выступлением дракона, которому он служил. Знал ли он? Маловероятно. И Таня гадала, что за мысли роются в его холодном больном мозгу.

— Люди другие, — Адриан не отводил взгляда. — Они могут быть лучше. Я видел это. Я верю в это. А ты… ты остался жить в прошлом, отец. В мире, где всё решает клинок. Но тот

Эрон медленно оскалился, и его голос стал тише, ядовитее:

— Мир и есть клинок, змеёныш. И тот, кто забудет об этом, окажется на его острие.

— Ты ошибаешься, — заявил Адриан. — И всегда ошибался.

— Совет драконов развален, — проговори Эрон, — ты один, а рядом с тобой глупый драконыш, который даже побоялся сюда прийти. Где он, Адриан? Я хочу посмотреть в его трусливые глаза.

— Как надоел… Хочешь, я ему топором промеж глаз залеплю, а? — мрачно предложил Регавик, так, что его фразу услышали лишь Мангон и Таня.

Таня сглотнула. Денри в апартаментах не было, и люди Регавика не смогли его нигде найти. Он уехал с Марго, и Таня бы не удивилась, если бы он в эту ночь предавался удовольствиям в каких-нибудь банях.

— С тобой я один справлюсь, — отрезал Адриан.

— Справишься? Да ты даже не похож на настоящего дракона! Посмотри, какую самку ты себе выбрал, — с презрением продолжил Эрон. — Она даже на женщину не похожа. Я разочарован.

— А ты на дракона не похож. И ничего, живёшь как-то, — проворчала Таня, складывая руки на груди. Слова старика её не задели, но каждое унижение в сторону Адриана она готова была обернуть кровью.

— Угомони свою самку, Адриан, — велел Эрон. — Иначе это сделаю я.

— Её зовут Татана, — ответил тот с нескрываемой гордостью. — И она сама решает, когда и что ей говорить. А если ты решишь тронуть её, тебе придется иметь дело со мной.

Эрон хмыкнул, но помедлил, замешкался. Он подошёл совсем близко, оставив алтарь и жрецов за спиной. Теперь Таня могла рассмотреть, что его кожу покрывали коричневые пигментные пятна, а из носа торчали неприятные жесткие волосы.

— Если бы у меня было чуть больше времени. Если бы ты не устроил всю эту истерику, — Эрон обвел взглядом зал, намекая на аресты, что затеял его сын, — я бы показал, чего стоит её верность. За сколько монет она продала бы себя.

Адриан дернул подбородком. Таня сжала кулаки, из которых тонкими струйками вырывался дым. Ей было тяжело дышать от ярости, которая сдавила грудь. Этот старик не смел говорить таких вещей её Адриану.

— Это и был твой план? Разрушить всё, что мне дорого? — Адриан устало усмехнулся. — Ты повторяешься, отец.

— Не из злобы, — лениво протянул Эрон. — Из жалости. Я хочу, чтобы ты наконец открыл глаза. Ты цепляешься за слабость, обнимаешь предателей и тешишь себя иллюзиями. Ты всё ещё мальчишка, а страна не игрушка. Ей нужен сильный, безжалостный правитель. А тебе — кнут. Но, как всегда, ты испортил всё своим мальчишеским упрямством.

Он притворно вздохнул, будто был огорчён.

— И теперь все эти люди умрут из-за тебя.

* * *

Произнёс это Эрон так буднично, будто рассуждал об омлете на завтрак. По залу прокатился низкий ропот. Люди начали переглядываться, оживать. Даже Лекнир, до этого молчаливо прижавшийся к колонне, пошатываясь, шагнул вперёд.

— Филин… — голос его дрожал, — у нас был другой план. Нужно выводить людей, забрать бумаги…

— Заткнись, недоумок! — взревел Эрон. — Я не намерен слушать твоё нытьё. Вы все — все! — недостойны правления драконов. Вы можете только ползать в грязи и молить меня о пощаде.

В этот момент Таня посмотрела ему в лицо, и что-то внутри неё оборвалось. Глаза под седыми, как паутина, бровями горели ядовито-жёлтым. Зрачки сузились в хищные вертикали. Его лицо вытянулось, стало острым, словно каменная маска. Сам Эрон, казалось, вырос.

Адриан понял всё раньше. Рванул фибулу, и плащ тяжело упал к его ногам.

— Татана, Регавик, выводите людей, — отрывисто приказал он, не сводя взгляда с отца. Регавик кивнул, а Таня едва не задохнулась от тревожного предчувствия.

— Недостойные! Познайте же гнев истинного дракона!

И Эрон Мангон, старый генерал, исчез, а на его месте оказался величественный дракон, такой огромный, что плечами он подпирал арки сводов. Он оказался серебристо-графитовым, большие чешуйки его, каждая размером со щит, потускнели от времени. На морде вдоль челюсти и бровей, на груди, под лапами и на хвосте тянулись длинные ороговевшие хребты, напоминавшие седой камень. На губы свисали длинные мохнатые вибриссы, и их распирали огромные желтые клыки. Дракон раскрыл пасть и зарычал, обдавая людей жаром и запахом серы. И это был уже не просто рёв — это была древняя, безжалостная мощь, сама суть старого мира, в котором правил страх.

Он внушал ужас, настоящий, животный страх. Таня почувствовала острое желание убежать и спрятаться, и только неимоверным усилием воли она заставила себя стоять на ногах. Губы её тронула жесткая усмешка. Плевать. Она стояла не за добрые сказки, не за идеалы — за Илирию. И Адриана.

— Драккар мне в зад, — потрясённо проговорил Регавик, смотря на дракона снизу вверх, и Таня молча согласилась.

И в этот момент люди побежали, словно до этого они были под заклятием, которое внезапно спало. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Людская волна ударила в двери, а те не открылись, и прихожане быстро сбились в плотную толпу, которая шевелилась, шумела, рыдала и давила тех, кто ближе всего к дверям.

— Проклятье, — Регавик сплюнул прямо на пол храма чужого бога. — Беру слева.

Таня обернулась в последний раз. Дорогая сорочка разошлась по швам, опала лоскутами. Человеческая кожа темнела, покрывалась чешуёй, протез тоже менялся, превращаясь в подобие лапы, — еще несколько секунд, и в храме появится второй дракон, а это значит, места живым людям тут не будет.

— Возьму справа, — закричала Таня. Регавик одобрительно кивнул ей, и они разошлись.

Раздался надсадный рёв. Когда драконы столкнулись, стены храма задрожали, посыпалась штукатурка. По сводам прокатился гул. Люди закричали — нестройно, истерично, хрипло — отхлынули от фронтальной стены храма, чтобы с новой силой податься к ней, сминая первые ряды.

— Раздави меня… каток! — ругалась Таня, перепрыгивая через лавку. Кто-то из драконов ударил лапой по стене, и в спину полетела крошка. — Ну, Адриан… устрою я тебе потом.

Таня влетела в перепуганного жреца, вцепилась в него:

— Запасные выходы! Где⁈

Он показал дрожащей рукой на арку справа, и Таня потащила его туда, заставив отворить дверь. За спиной рычали драконы, кидались друг на друга, кусались, пытались разодрать друг другу глотки. Когти чиркали по камню, высекая искры. Лестницы обрушились на алтарь, расколов его пополам. Таня обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Эрон привстал на задние лапы и набрал в пасть воздух.

— Ложись! — заорала она, срывая голос, и сама рухнула за каменную скамью.

Люди испуганно оглянулись, закричали. Кто-то послушно опустился на пол, другие споткнулись, повалились сверху. Эрон выпустил струю огня, но Адриан подставил

Таня высунулась из-за скамьи, посмотрела с тревогой на своего чёрного дракона, но тут же одёрнула себя: каждый должен заниматься своим делом. Несчастный дрожавший жрец уже распахнул дверь в благословенную прохладу утра, и оттуда повеяло холодом.

Таня подскочила к ближайшему прихожанину, который лелеял обожжённую руку, как ребёнка, схватила его за жилет, направила к двери:

— Уходи! Убирайся отсюда.

Жрец махал ему рукой, призывая поторапливаться. Надо же, отметила Таня, не сбежал. Трясся, бледный, мокрый от пота, но стоял.

— Выходим! — она подходила к людям, поднимала их, толкала в сторону запасного выхода. — По одному! Через боковые двери. Выходим по одному.

Кто-то рванул напролом, расталкивая всех. Таня схватила его, встряхнула — пустые глаза, лицо залито слезами и потом.

— Очнись! — и влепила пощёчину. — Приди в себя! По одному! Иначе сдохнешь тут!

Кто-то вцепился в руку. Таня чуть было не ударила, но вовремя сдержалась, увидев женщину. Грязная, перепуганная, она плакала и кричала:

— Мой ребёнок! Мой малыш! Он должен быть где-то тут…

Храм содрогнулся, будто всё здание вздрогнуло от боли. Таня резко обернулась — Адриан прижал Эрона к стене, и чудесная фреска Сен-Жана обрушилась на них, осыпая пылью и золотыми крошками. Пепельный дракон мотал головой, рвал воздух пастью, но огонь больше не шёл. Он хрипел, давился, когтями рвал чешую Адриана.

— Выходим! — снова закричала Таня и добавила, обращаясь к женщине: — Выходите, я найду вашего ребенка. Ну же, быстрее!

Пошла было в центр зала, но споткнулась. Посмотрела вниз. Перед ней лежал мужчина и смотрел пустыми остановившимися глазами. Затоптали. В ужасе и панике люди зажали такого же несчастного, и он не смог выбраться.

Таня зажала рот рукой, подняла взгляд к потолку, где по голубому куполу летали белоснежные нарисованные голуби. Больно прикусила щёку, почувствовав приближение приступа паники, заставила себя цепляться за реальность. Её накроет, как пить дать, накроет.

«Нет… не сейчас… не здесь…»

— К выходу! По одному! — снова закричала Таня, обдирая горло, цепляясь за боль. Ухватила несчастного мужчину за грудки, отволокла в сторону, чтобы не мешал и не пугал людей. Огляделась. В стороне, почти у самого алтаря, жались призраки, и Кэлин пытался разобрать завал из лавок, чтобы его люди могли подобраться к выходу. Таня не думая перемахнула через одну скамью, вторую.

Мангон зарычал: Эрон оттолкнул его, и он заскользил по храму, ломая скамьи. Он замедлился буквально в паре метров от Тани, едва не сбив её. От его раскалённой чешуи шёл жар, перемешанный с запахом железа.

— Ты слабак! — пепельный дракон с трудом выговаривал слова. Он попытался подняться на лапы, но одна — И вот доказательство.

Эрон поднял хвост и ударил. Только не Мангона, а по колонне, которая тут же захрустела, покрылась трещинами, а в следующую секунду посыпалась на головы Призракам.

— Мирча-а-а! — в исступлении закричала Таня, но вышел только надсадный хрип — горло больше не справлялось. Но прежде, чем Таня успела закричать, Адриан взметнулся, за мгновение преодолел расстояние до людей и накрыл их своим телом. Камни лупили его по хребту, спине и бокам, прижимали крылья к полу, черный дракон содрогался от каждого удара, но стоял.

Таня бежала к нему, перелезая через скамьи, сдирая ногти, задыхаясь. А Эрон издал хриплый каркающий звук:

— Слабак… ты умрёшь за людей. Я сам… убью тебя.

Он поднялся наконец на лапы, пробил дыру в потолке и вырвался в рассветное небо.

Таня подлетела к чёрному дракону, такая маленькая против его огромной головы. Положила руки на его морду, тёплую и липку от крови.

— Адриан? — голос её дрогнул, сорвался на всхлип.

Он медленно повернул шипастую голову. Янтарные глаза встретились с её взглядом — тяжёлые, уставшие, но живые. В этих глазах было что-то мучительное, осмысленное, будто он извинялся без слов.

— Держишься?

Адриан кивнул, легко ткнулся ей в плечо, чуть не сбив с ног, и принялся выбираться из-под завалов. Его протез — он разделился на стержни и больше походил на каркас, нежели на полноценную лапу — валялся в стороне, и Таня подтащила его ближе, помогая всунуть в него чешуйчатую культю.

— Потерпи…

Из-под живота дракона один за другим выползали Призраки. Помятые, в ссадинах и пыли, ошарашенные, но живые. Хрипло кашляли, кто-то выругался, кто-то глянул на неё, не веря, что выбрался.

— Я надеялся, твой выродок-отец тебя прикончит.

Таня обернулась. Лекнир. Стоял, припав на одну ногу, вцепившись пальцами в бедро. Лицо бледное, на лбу — капли пота, губы сжаты до побелевшей нитки. Боль почти сводила его с ума, но в глазах плясал тот самый безумный огонёк.

— Лекнир, здесь опасно, — холодно отозвалась Таня, закрепляя протез. — Убирайся вместе со всеми.

— О, я уйду, — процедил он, сделав несколько хромых шагов вперёд, — но у меня есть незавершённое дело.

Рука медленно поднялась из кармана с зажатым в ней револьвером, поблёскивающим сталью, тяжёлым. Таня похолодела.

— Волчья пена. Знаешь такую? — Лекнир говорил почти ласково.

Волчья пена — пули с вольфрамом, которые способны пробить чешую дракона. Таня с Призраками как-то выкрали такие для Лекнира, и вот теперь он использует их против Адриана.

Адриан не успел вырваться, крылья его всё ещё прижимали к полу большие куски колонны. Он дернулся и застыл, глядя на Лекнира.

— Нет! — она бросилась вперёд, но Лекнир перехватил её быстрее, чем она ожидала. Худые пальцы вцепились в её волосы, рывком дёрнули назад. Таня вскрикнула, рухнула на колени, пытаясь вырваться. Ногти впились в его запястье, но тот даже не вздрогнул.

Выстрел. Хлопок разорвал пространство, стёр из мира все прочие звуки.

Тут же — второй.

И звонкая пустота после выстрелов, короткая и в то же время до боли долгая.

Глава 12

Однажды мы все возвращаемся домой

Таня замерла на коленях перед Лекниром, чувствуя, как внутренности сковывает ужас. В голове зазвенело. Надо было обернуться, посмотреть, вот только не было никаких сил. Может быть, Лекнир выстрелил не в Адриана, а в неё, поэтому она не может двигаться? А может, её сердце остановилось. Ей даже не было больно, осознание ещё не наступило, и всё её существо восставало против этого осознания. Адриан не мог умереть, иначе небо её мира рухнуло бы.

— Это невозможно… —

Таня вскинула голову и увидела его удивлённое лицо, худое, вытянувшееся. Он выглядел несчастным, и в воспалённых глазах дрожала влага. Влекомая тщетной надеждой, Таня быстро обернулась и так и застыла на коленях перед поднимающимся драконом. На нём не было ни царапины, а смятые в лепёшки пули валялись на грязном полу. Мангон стряхнул с крыльев камни и крошево, попробовал опереться на протез — получилось не с первого раза, а потом поднялся во весь свой рост, демонстрируя хищное великолепие тела.

Таня не могла бы сказать, сама ли она вспомнила тот случай, а может, этот образ ей послал Мангон или сама Великая Матерь, но перед её взором встал солнечный зимний день. Она бежала по крышам, и под сапогами гулко дребезжали старые жестяные листы. Воздух резал горло запахом сырого железа, мазута и копоти. Из разбитых дымоходов валил вонючий пар, влажный и липкий. Где-то за спиной остались Призраки, Кэлин и Рому, в воспоминаниях слышались их далёкие голоса, но куда ближе — окрики жандармов. Руку ей жёг футляр с настоящим сокровищем — вольфрамовыми пулями, смертью драконов. Жандармы вот-вот должны были настигнуть её, она чувствовала спиной их жадные пальцы, готовые в любой момент схватить её, сдёрнуть с крыши. Таня повернула голову и увидела его — Тень. Он также бежал по крышам соседнего дома, рядом, но оставляя пространство для манёвров. Вот оно, простое решение. Таня подкинула футляр в руке, прикидывая вес, и бросила через проулок на крышу соседнего дома. Замочек насмешливо блеснул в лучах солнца, и вот длинные пальцы Тени, затянутые в перчатки, легко сомкнулись вокруг него. Пойман. А позже, в переулке, когда лёгкие пылали от бега, а губы от неразумного поцелуя, Тень легко вытряхнул футляр из рукава и протянул ей: «Ты кое-что забыла». Кэлин проверил: пули были на месте. Только… какие пули.

— Ты подменил их! — закричала Таня радостно и зло. Он знал, он был готов, и обвёл их вокруг пальца. Ах, какое облегчение, что Адриан так невыносим!

Дракон склонил голову, как будто улыбаясь, но длилось это всего мгновение. В следующее он уже задрал голову, с тревогой вглядываясь в светлеющее небо. Где-то там, в вышине, парил старый Эрон, безумный, опасный. Адриан бросил последний взгляд на Таню — она поняла всё, решительно нахмурилось, пусть сердце всё ещё ныло от пережитого ужаса — и, резко оттолкнувшись от земли, вылетел в пробоину в потолке. Несколько кусков отвалилось от свода, упали на пол, подняв облако пыли, но никого, к счастью не задели.

Таня выдохнула. Жив. Значит, можно и ей заняться делами.

— Лекнир, — она обернулась, хищно улыбаясь. — Ты мне надоел, честное слово.

Лекнир стоял, опустив руки. На лице ни злости, ни холодной язвительности — только бесконечная усталость. Он поставил на Филина и на свою ненависть всё, что у него было. И проиграл. Его повелитель оказался мерзкой крылатой тварью, храм — разрушен, подчиненные — кто разбежался, кто арестован, а идеалы… Возможно, с ним остались его принципы и его мечты о мире без драконов, но теперь они померкли, треснули, облупились, как старое полотно. Смерть в когтях дракона или наручники на запястьях — это не имело больше никакого значения.

— Ох, Великая Матерь, на тебя даже злиться невозможно. Капитан! — крикнула Таня. — Арестуйте Лекнира и отправьте в «Красный камень».

Жандарм послушно отделился от толпы, подошёл к алтарю. Схватил Лекнира за сюртук, резко развернул к себе спиной, и тут у Лекнира подогнулась больная нога, и он наверняка бы рухнул, но жандарм вздернул его вверх, не давая упасть. С тихими щелчками закрылись наручники. Жизнь Лекнира отныне не представляла ни интереса, ни опасности.

Таня повернулась к Призракам. Они стояли на месте, пыльные, потрёпанные, но живые. Клёша всхлипывала, Анка гладила её по голове, и в глазах девушки больше не было презрения. Она смотрела на Таню… с восхищением? Что увидела эта маленькая храбрая сирота в беловолосой женщине дракона, что так её поразило? Таня не знала, да и спрашивать было ни к чему.

— Выходите через боковые двери, — велела она. — Возьмите только то, что не будет вам мешать идти. Всё остальное оставляйте. Я не знаю, что будет дальше, и вам нужно найти безопасное место.

Кэлин смотрел мрачно, но не спорил. На его щеке краснела свежая царапина, длинная, яркая, но кровь уже начала подсыхать. В этот момент вперёд вышел Мирча.

— Ты не можешь приказывать нам, что делать! — начал он. — Ты предала нас и не достойна…

Таня тяжело вздохнула. Иногда приходится выбирать, даже если не осталось ни сил, ни желания. И как бы ни хотелось сохранить остатки тепла, иногда нужно распахнуть окна в холод, чтобы прогнать болезненную духоту. Она потеряет Призраков, уже потеряла. Зато они спасутся, а вместе с ними и худенькая Анка, и насупленный Тома, и перепуганная Клёша. Поэтому Таня сгребла Мирчу за грудки, притянула к себе и проговорила негромко, но очень чётко:

— Я тебе не подружка, ты ещё не понял. Я говорю от имени генерала драконов, — и потом, обращаясь к остальным: — Бросить свой скарб и вон из храма! Это приказ.

Она отпустила Мирчу, и тот попятился. Откуда-то сверху раздался страшный рёв. Он прокатился по храму, словно шаровая молния, заставив людей, которые еще не успели сбежать, снова запаниковать. Таня подбежала под пролом в потолке и посмотрела наверх. В небе, затянутом тучами, подсвеченными золотом рассветных лучей, столкнулись два дракона. Они сцепились в смертельной схватке, крылья их рвали воздух, они тянулись к глоткам друг друга и рычали, ревели так, что дрожали стены. Эта сцена была страшной в своей первобытной дикости и неукротимости. Она обнажала истинную природу драконов, и люди, привыкшие к тому, что их правители сдержанны, в ужасе бежали.

Таня с беспокойством глянула в небо, потом осмотрела храм. Людей осталось совсем немного, даже Призраки наконец выбирались из каменной ловушки. На полу остались пострадавшие, некоторые из них не пережили возвращение дракона.

— Капитан, справитесь? — спросила Таня, хлопнув жандарма по плечу.

— Всё под контролем, тэссия, — откликнулся он, признавая её право отдавать приказы.

— Мятежники арестованы?

— Некоторые скрылись в подвалах, но мы их найдём.

— Полагаюсь на вас, капитан, — сказала Таня. Нашла глазами Регавика, кивнула ему. Он все понял без слон: на этом её дела в храме были завершены.

Таня выбежала на улицу, задрала голову. В небе все продолжалась схватка. Драконы сталкивались, кружились, кусались и царапались, а потом разлетались, чтобы подготовиться к новой стычке. На улицы высыпали люди. Стояли, подняв головы,

— Уходите по домам! — закричала она. — Прячьтесь! Тут опасно!

— Татана!

Таня резко обернулась, и сердце её замерло. Жослен. Обеспокоенный, золотые волосы облаком окружают лицо, рубашка не заправлена в брюки, поверх — какое-то странное пальто. Явно собирался впопыхах, накинул, что попалось под руку, и всё же в этом своём нелепом виде он был особенно живым. Подбежал, Таня ткнулась в его грудь: не то короткое объятие, не то мягкий удар как укор.

— Что ты тут делаешь? Здесь опасно.

Жослен взял её руки, сжал локти.

— Что произошло, Татана? Что с нашим храмом? — спросил он.

У Тани рвалось сердце. Вся работа Жослена, то, что вытаскивало его из пучины серых однообразных будней и горя от потери жены — всё рушилось, крошилось, горело. С неба снова раздался громоподобный рык, и Жослен рывком прижал Таню к себе, закрывая её голову руками, неосознанно и быстро, а сам задрал голову, вглядываясь в серо-золотой купол.

— Раздери меня Бурунд… — проговорил он.

Передышка закончилась, и драконы с новой силой кинулись друг к другу. Пепельный, Эрон, стукнул чёрного лапой, спил протез, и тот, кувыркаясь, полетел вниз. Адриан зарычал, извернулся, стараясь достать до спины противника. Эрон извернулся, глянул вниз. Увидел площадь, заполненную людьми, и устремился к ней, словно огромный камень. Люди закричали, рванулись в разные стороны, принялись сталкиваться и ругаться. Кто-то толкнул Таню в спину. Жослен поволок её в сторону, ругаясь то на драконьем, то на родном ларошском.

Адриан не дал рону рухнуть в толпу. Он поднырнул под пепельного дракона, прошелся шипами по его животу, подкинула вверх. Таня выбралась из объятия Жослена. Времени не было.

— Уходи, — попросила она, но тон стал вдруг приказным. — Уходи, умоляю, иначе я прикажу жандармам арестовать тебя!

— Мои ребята, мои художники? Что с ними?

Таня посмотрела в лицо другу. Не уйдёт же, видит Великая Матерь! Вздохнула.

— Я видела несколько человек. С ними жандармы, их вывели через северные двери. Да, давай, беги, — Таня закатила глаза, ненавидя Жослена за упрямство. — Не смей умереть! Иначе я тебя у самой Матери найду!

И тут она увидела в небе ещё одного дракона. Красная точка стремительно приближалась, обретала знакомые черты, и вот его уже ни с кем нельзя было спутать.

— Денри! — завопила Таня, что есть сил. Голос её хрипел и срывался, горло саднило. Она замахала руками. — Денри!

Красный дракон услышал. Или почувствовал. Склонил голову, а потом резко начал снижаться. Людей к тому моменту на площади уже почти не осталось, а те, кто остался, сбежали при виде ещё одного чешуйчатого монстра. Денри не остановился до конца, спланировал на площадь, подставляя крыло, и Таня по нему забежала на спину. Денри оттолкнулся от площади, тяжело заработал крыльями и снова взлетел. Таня фиксировала ноги уже на ходу, рискуя свалиться в любой момент, но спину друга она знала, как собственные пальцы. Она нашла нужные чешуйки почти не глядя, отогнула их, просовывая ноги и прижимая сверху чешуёй. На пару мгновений её грудь залила глубокая благодарность: Денри не бросил её на земле, не признал слабой, а взял с собой в небо сражаться за Илибург. И Адриана.

Но для сантиментов не осталось больше ни времени, на прав. Битва приближалась, Адриан и Эрон сцепились, изрыгая дым и пламя, и до них оставалось всего ничего. Таня сердито сдернула с себя куртку, бросила её вниз. Зажгла в груди огонь, который вспыхнул легко, будто вечность этого ждал. А может, так оно и было. Держась одной рукой, в другой Таня сформировала огненный шар, горячий, пульсирующий, как сердце дракона. Страх сковал плечи, сжал горло, но в пальцах горел огонь, а значит, Таня покажет Эрону, чего стоит пророчица Великой Матери.

* * *

Денри влетел в схватку сразу, не примеряясь и не раздумывая. Его когти прошлись по спине Эрона, отбрасывая его от Мангона. Эрон кувыркнулся в воздухе, и тут же Таня направила в противника огненный шар. На удивление, пепельный дракон дёрнулся, будто огонь мог прожечь его чешую. Издав радостный вопль, Таня принялась формировать второй.

Эрон развернулся, замахал огромными крыльями, отлетая подальше, так, чтобы видеть новых врагов. Его рёв сотряс воздух, от вибрации у Тани свело живот. Великолепный, древний, смертельно опасный дракон. Как же жаль, что он — враг. А в следующую секунду не осталось возможности и на эти простые размышления: Эрон пошёл в атаку. Мангон и Денри, коротко переглянувшись, разделились: один пошёл вверх, другой вниз. Только и Эрон был не так прост: он ловко ушёл от когтей Адриана, и тот врезался в Денри. Таня едва не улетела со спины, ей пришлось прижаться к горячей чешуе, впиться в неё пальцами, ломая ногти. Сердце сделало кульбит, в висках стучала кровь, а драконы уже заходили в новую атаку.

Адриан осторожничал. Таня это заметила не сразу, только когда они с Денри оказались бок о бок, и вместо того, чтобы врезать по пепельной туше со всей силы, Адриан мазнул взглядом по Тане и едва попал по Эрону лапой. Таня закусила от досады губу и тут же отправила в Эрона следующий огненный шар. Она должна была догадаться, что станет только помехой в воздухе, что она слабая, хрупкая, бескрылая… слишком ценная для Адриана. Но Таня не подумала. Взлетела, гонимая адреналином, и страхом, и чувством собственной неуязвимости. Ей хотелось в небо, в драку, на равных и бок о бок.

Клыки Эрона пролетели в сантиметрах от её спины, кожу обдало смрадным, обжигающим дыханием. Рыкнул Адриан, бросился вперёд — и в пылу гнева не рассчитал. Когти Эрона рассекли обрубок его левой лапы.

«Великая Матерь, взываю к тебе», — Таня потянулась к богине, выше людей, драконов и облаков.

Денри кинулся вперёд, описал шипастой головой круг — Таня едва успела среагировать на знак, припасть к спине, уцепиться за выступ — и штопором поднырнул под живот Эрона, пытаясь дотянуться до его бледного живота. Ему удалось оставить пару царапин, дымящаяся кровь прыснула на лицо Тани. Её замутило.

«Великая Матерь, самое время вмешаться!»

Казалось, молодые драконы должны взять числом, но Эрон держался. Он не только крупнее и опытнее, он накопил в себе невиданную силу. Пламя его проникало под чешую, рёв сбивал с крыльев, сам ветер подчинялся ему. Адриан бросался снова и снова, но всякий раз нарывался на когти и клыки.

Эрон взвыл, и Мангон отлетел, едва удержавшись в воздухе.

«Матерь, ты где,

Эрон устремился вперёд, поймал шальной поток воздуха и ухватил Денри, который не успел увернуться. Страшные когти прошлись по его спине, высекая искры, зацепились за чешуйки, словно крючки. Он поймал Денри! Таня обернулась, с ужасом наблюдая, как красно-оранжевое покрытие окрашивается бордовым, а потом Эрон сжал лапу и как следует тряхнул Денри, вырывая у него чешую с мясом.

Таня попыталась ухватиться взмокшими ладонями за выступы, но куда там. Её выбросило, словно куклу. Чешуйки, что придерживали ноги, распороли штаны и кожу под ними. Секунда — и Таня оказалась в воздухе, зависла на короткий миг, и страх сжал её внутренности. А потом она начала падать.

Время сначала остановилось, а потом помчалось, как безумное. Воздух вырвал из лёгких крик и проглотил его. Таня не слышала собственного голоса, только тонкий свист вокруг, будто сам рассвет взвизгнул от ужаса. Мир перевернулся. Небо слиплось с землёй, а потом исчезли сами понятия «верх» и «низ».

Сначала был только холод, бьющий по лицу, как ледяной кнут. Затем — острый, хищный ужас: «Я не знаю, как остановиться!». Не за что зацепиться, некуда дотянуться. Пустота схватила её, как зубастая пасть, и держала.

Мысли в исступлении бились в голове: «Это всё. Сейчас. Я разобьюсь. Я не успела…»

Её пальцы судорожно сжимали воздух. Мышцы дернулись — напрасно, тело не слушалось. В животе взорвался комок тяжести, от которого подступила тошнота. В висках билось: быстрее-быстрее-быстрее. Она чувствовала, как разлетаются волосы, как разрывает кожу обжигающий ветер, но боль отодвинулась куда-то назад — остался только голый страх.

А наверху: драконы. Оба — её. Оба кинулись было вниз, но Эрон воспользовался их страхом и паникой. Он налетел коршуном, мешал устремиться вниз, вгрызался, цеплялся и рвал. И Таня успела зло подумать: «Хватит обо мне!..» — когда её тело перестало ей подчиняться.

А потом всё оборвалось. Словно чья-то чужая бесплотная ладонь легла на сердце и сжала его. Мир почернел. Таня почувствовала, как исчезает — не тело, не сознание, а сама она, — сжимается в незначительную искру, и тут же эта искра озарилось пламенем.

Великая Матерь пришла.

Это было не больно, это было больше, чем боль. Её обожгло изнутри, не столько плоть, сколько саму душу, будто сдернули кожу, оставив её голой и трепещущей. Богиня вселилась в её тело, в разум, в саму суть Менив-Тан. Таня сразу поняла, что она слишком мала для такого. Словно в крохотную глиняную чашу залили кипящее железо.

«Вот оно, вот как это должно быть…» — успела подумать она, сквозь страх, ужас и — о, Матерь! Восторг. В последний миг, когда тело ещё хоть как-то отвечало её воле, Таня закрыла глаза и шепнула мысленно: «Ну наконец-то…»

А открыла уже не она.

Глаза — красно-оранжевые, в которых мерцало небо, кровь и огонь. Падение замедлилось, хрупкое тело зависло, как насмешка над законами мира. Таня осталась внутри, сторонним наблюдателем в собственном теле. Она одновременно была и не была, ощущала и видела — и всё это сквозь призму великой, яростной, беспредельной воли.

Внизу прибавилось людей. Они пересматривались, галдели, показывали пальцем. Волновались и боялись. Были в восторге.

Сражение ещё продолжалось какое-то время. Адриан рвался, вырывался из захвата, стремясь вниз, за Таней. Денри бил в спину Эрону, царапал крылья. Таня — та часть её, что осталась и наблюдала — чувствовала, как каждый их взмах отдаётся внутри, как их паника, гнев и отчаяние цепляются за остатки её собственной воли.

И вдруг красный дракон замер. Его глаза, налитые золотом, встретились с её — с чужими, но всё ещё родными.

—Менив…?— имя сорвалось, тяжёлое, почти шипящее, вязло между клыков, будто ему самому больно было ему произносить.

Адриан обернулся. Таня — или Великая Матерь? — ощутила, как в его сердце что-то надломилось. Горечь. Понимание. Облегчение. Он понял. Он так долго боялся этого момента, и теперь он настал.

А за ним понял и Денри. Его взмах замедлился, когти дрогнули. Печаль, растерянность и преклонение — всё смешалось в нём, как в огне.

И только Эрон продолжал метаться, бросаясь грудью на соперников. Он не хотел видеть. Не мог принять.

— Хватит! — потребовала Великая Матерь. — Ты принёс и так много бед, Эрон.

Её голос разлетелся над ареной, наполнил собой дрожащий воздух. Он срывался с Таниных губ, но был чужим, гулким, строгим, будто чья-то вечная, непоколебимая воля заставила ткань мира дрожать. Пепельный дракон застыл, развернул окровавленную морду. Его глаза пылали тревожным светом, и Таня через богиню ощутила… ошеломление, обиду и ужас. Он боялся — о, как же он боялся!

— Ты… — прошипел Эрон сквозь дым.

— Неужели ты думал, что я тебя не найду? Глупец. — Голос её был холоден, как металл, и горяч, как огонь, пересекающий пустыню ночью. — Ты обманул меня с ритуалом. Подсмотрел, как испытание проходит Борка. Не пожалел девчонку, разыграл спектакль. И после этого надеялся уйти от наказания?

Таня чувствовала, как в груди Эрона ёкнуло что-то маленькое, жалкое. Она с удивлением поняла, что за этим стальным, наглым, безумным зверем прятался кто-то, кого было страшно увидеть даже ему самому.

— Ты спрятался под рясу этому лицемеру, Единому, — голос усиливался, собирая бурю, — скрылся среди его сладких пророчеств. Умно, Эрон. Но Мать твоя умнее.

И Таня ощутила это целиком — не только словами. Великая Матерь не просто говорила. Она пронизывала. Она ломала внутри него последние щиты. Таня — та, что осталась там, внутри — ощущала этот страх, эту дрожь, как свою. Её наполнило странное удовлетворение. И ужас от того, что это удовлетворение — тоже не её.

— Ты не можешь… — отвечал Эрон. — Ты не должна!

— Что, сын мой? Существовать? Жить? — Великая Матерь растянула губы Тани в улыбке, и та вдруг поняла, что богиня наслаждается её телом, слабым, хрупким… до боли живым в своём несовершенстве. Ей нравилось чувствовать себя смертной, ощущать ледяные прикосновения ветра на щеках, вдыхать горький запах дыма.

— Всё равно! — зарычал Эрон. — Я в своём праве! Я не раб, не я писал законы и не обязан их соблюдать. Я величайший из правителей, и этот мир будет принадлежать мне!

Денри оскалился, но Матерь остановила его одним движением пальцев.

— Я устала от твоих капризов, сын! —

— Я не буду там гнить заживо! — Эрон отлетел назад, готовясь к нападению. — Может ты и богиня, но ты в теле глупой потаскухи. Сегодня люди увидят, как я одержу победу над богом!

Таня ощутила безграничную усталость и раздражение. Эрон рванул вперёд, огромный, быстрый, но Матерь выкинула руку вперёд, и он резко остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Завис, вытаращив страшные змеиные глаза, размахивая хвостом. Таня почувствовала, как между пальцев левой руки бьётся пылающее драконье сердце, как будто она и вправду держала его. Великая Матерь сжала её пальцы, и Эрон распахнул зубастую пасть, захрипел. По губам покатилась кровь, бусинами закапала на землю.

— Ты разозлил меня, сын. Твой путь сегодня окончится.

Таня чувствовала, как сопротивлялся Эрон изо всех своих нечеловеческих сил. Всю волю к жизни и власти он вложил в последнюю борьбу, но был обречён. Танины пальцы, хоть и не сжимали настоящего сердца, раскраснелись и покрылись пузырями ожогов, а Великая Матерь всё сжимала их, и сердце Эрона билось неровно, с перебоями, отчаянно и рвано. Удар. Пауза. Удар. Удар. Молчание…

Челюсть пепельного дракона безвольно отвисла, глаза подёрнулись дымкой. Великая Матерь разжала руку, как будто отпуская его, и Эрон полетел, кувыркаясь, на землю. Он падал тяжело и беззвучно, словно вырванный из неба кусок старого мира. Его крылья беспомощно трепыхнулись раз, другой — и бессильно обвисли вдоль тела. Пепельная туша, в которой ещё недавно клокотала древняя, страшная сила, теперь казалась просто обугленным мясом, обросшим костью и кровью.

Люди на площади молчали, не в силах даже закричать. Кто-то споткнулся, кто-то уронил оружие. А Таня — та, что осталась внутри — видела, как от его пасти тянется слабая струйка дыма.

Эрон грохнулся на храмовую площадь с таким звуком, будто рушился весь город. Камни прекрасного портала рассыпались, словно игрушечные. Столб пыли взвился в воздух, пропахший кровью и палёной плотью.

Великая Матерь обернулась внутрь Тани, посмотрела на неё ласково и печально, нежно провела когтистой лапой по обуглившейся душе.

«Прощай», — сказала она и покинула несчастное тело.

* * *

Адриан был бессилен. Там, где свершалась воля Великой Матери, не было места ни его гневу, ни его желаниям. Внутри росли отчаяние и горечь, когда он наблюдал за тем, что делала с Татаной Великая Матерь, но помочь он не мог. Знал ведь, знал с той самой минуты в тюрьме, что этим всё закончится, но надеялся. Поистине надежда — удел слепцов.

Смерть Эрона не вызвала в нём сожаления. Старик сжёг в его душе последние остатки уважения и сочувствия, оставив только усталость. Его туша свалилась на храм Единого, но Адриану было всё равно, он следил за Татаной. Вот она замерла, будто обратилась внутрь себя, а потом вздохнула и медленно закрыла глаза. Всё закончилось: для Илибурга и для неё. Тело Татаны после того, как его покинула Великая Матерь, не рухнуло на землю, а на глазах у изумленной толпы опустилось мягко, словно перо. А вслед за ним — черный дракон, словно воплощение провожающей в последний путь Тени.

Адриан обернулся на земле, оставшись в одних джертовых брюках, но едва ли его нагота смущала его, ровно как не смущал потерянный протез, измочаленная в кровь культя, ноющие кости, укусы и царапины. Внутри горел огонь, и даже дождь, обрушившийся с исстрадавшегося неба, не принёс облегчения. Босой, Адриан брёл мимо тела отца, когда услышал хриплый голос:

— Ад… риан…

Вместе со струйкой дыма из окровавленной пасти вырвалось его имя. Адриан замер, распахнув глаза.

— Адриан… Даже бог… не смог… — выговорил Эрон и закашлялся. Или рассмеялся — кто уж тут разберёт.

Это он, Эрон Мангон, вдруг понял Адриан. Он во всем виноват. В том, что гибли люди, а другие шли в мятежники, теряя благополучие, дом и свободу. В том, что Адриан лишился Серого Кардинала и спокойного сна. В том, что Татана… она…

Адриан развернулся на пятках и направился в храм. Люди смотрели на своего правителя-дракона, по обнажённой спине которого, как плети, лупили струи дождя, камни впивались в босые ноги — ему было всё равно. Там, среди груды разорванной одежды он нашёл револьвер с черной перламутровой ручкой. И так же широким шагом вернулся на храмовую площадь, где лежал огромный пепельный дракон. Он ещё дышал, тяжело, со свистом, но раз за разом его бок поднимался и опадал всё тяжелее. С неба вместе с дождём падал пепел. Откуда он только взялся? Адриан встал напротив морды так, чтобы отец видел его.

— Адриан…

— Ты мне приготовил подарок, отец. Помнишь? Послал мальчишек за пулями, — одним движением Адриан откинул барабан и одну за другой вставил два патрона с красной узорчатой оболочкой. С щелчком барабан закрылся. — Волчья пена. Помнишь?

Змеиные глаза Эрона широко распахнулись, и в них плескалась жидкая лава истинного первородного страха. Он знал, что это не блеф, что это — конец.

— Ты… не посмеешь, — Эрон попробовал пошевелиться, но только дернул лапой. — Я твой отец!

Адриан поднял руку с зажатым в нём револьвером. Его взгляд встретил взгляд отца, и в том больше не было власти, только мольба.

— Не стоит бояться, отец. Это всего лишь подарок.

Бам! Звук заметался по площади, отражаясь от стен. Бам!

Два выстрела прозвучали один за другим. «Волчья пена» и впрямь плавила драконью броню. Пули вошли аккуратно между глаз пепельного дракона, оставив после себя отверстия, которые тут же наполнились дымящейся кровью.

Адриан отбросил револьвер, словно ядовитую змею. Тот со стуком упал на плитку, прокатился в сторону, и стоило Мангону отвернуться, как зеваки набросились на трофей. Адриану было всё равно. Спотыкаясь об острые камни, он брёл туда, где лежала Татана, белая, перепачканная сажей, с обожжёнными руками и потухшей татуировкой. Пепел облепил её щеки, шею и грудь подобно ритуальному раскрасу, что наносил Адриан перед траурными служениями.

Адриан замер над ней. Несмотря на крепкие мышцы, выступавшие под белоснежной кожей, Татана казалась хрупкой, переломанной, не совсем настоящей. Её ресницы не дрожали. Губы, которые могли так красиво улыбаться, застыли в последнем выдохе. Адриан требовалось несколько секунд, чтобы осознать, потому что ужас реальности не умещался в сердце. А потом из груди его вырвался не то стон, не то хрип, едва сдерживаемый, но полный боли и горечи настолько, что если бы кто услышал его, сам задохнулся бы от тоски. Адриан рухнул на колени, на камни и грязь, подхватил Татану, прижал к груди. От

Адриан прижал Татану её к себе, зарычал, стиснув зубы так сильно, что они едва не крошились. И продолжал черпать осси, окутывать им безжизненное тело. Как страшно, как отчаянно было осознавать, что еще несколько часов назад оно так живо откликалось на ласки, а теперь лежало на руках не более живое, чем земля или камень. На ресницах выступили слёзы, редкие и болезненные, словно осколки, и смешались с дождём и пеплом. Вокруг собирались люди, но Адриан, их поверженный правитель, не замечал их, баюкая в руках свою единственную любовь.

— Адриан! — голос Денри не сразу достиг его разума. — Адриан Мангон, я требую тебя подняться.

Явился. В белоснежной мантии, отделанной мехом, по которой вились, словно змею, золотые узоры. Мантия скрывала его наготу. И где только успел достать? Конечно, он не мог выйти перед народом обнаженный, будущему правителю это не подобает.

— Иди к бурунду, Огрес! — огрызнулся Мангон и снова спрятал лицо в волосах Татаны. Нет, он ещё не отчаялся, держался на самом краю пропасти и продолжал загребать горстями магию.

— Адриан Мангон, встань!

Пустое. Тот делал вид, что не слышит. Или не слышал в самом деле. И только когда его плеча коснулись жесткие пальцы, а знакомый голос вкрадчиво произнёс «дэстор Мангон», Адриан поднял голову. Рядом стоял Ческу, старый врач, почтительно склонившись. Он выглядел усталым и сочувствующим, в руках он держал протез Адриана, уже сложенный из лапы в обычную конечность.

— Позвольте, я помогу, — Ческу закрепил протез, и Адриан смотрел на его действия с легким непониманием: зачем, когда вокруг рушится мир? Врач потом попробовал оторвать от него Татану, осторожно, но настойчиво. — Можно я посмотрю?

Голос его тихий, вкрадчивый ронял зерна надежды и успокоения. Ческу как будто постарел за последние месяцы, но одно оставалось неизменным: за его тактичностью и мягкостью скрывалась огромная сила. Адриан поднял на него взгляд раскрасневшихся глаз.

«Я не могу. Не могу отпустить. Это будет значить, что её больше нет. А я не смогу без неё».

Ческу кивнул, как будто все понимал. Мангон молчал, вцепившись в безжизненное тело Татаны, как зверь — в добычу. Однако врач не отступил, положил сухую теплую руку ему на плечо, сжал:

— И всё же позвольте посмотреть. Если ей ещё можно помочь, мы теряем время.

Адриан кивнул, ослабил хватку, позволяя помощникам забрать у него Татану и чувствуя себя предателем. Всё внутри кричало: нет, ей уже нельзя помочь, она умрёт в окружении чужих людей из-за твоей слабости. Но Ческу уже приказал уложить Татану на чей-то плащ и склонился над ней, доставая свой стетоскоп.

Адриан поднялся. Толпа вокруг них становилась плотнее: люди смелели, выходили из домов, сбивались в группки. Они преговаривались, вглядывались в полуобнаженного Мангона, чью кожу усеивала чешуя, другие наглели настолько, что подходили к поверженному Эрону, как будто не опасаясь, что чудовище может быть ещё живо. Взгляд скользнул по знакомым лицам: те самые мятежники, друзья Татаны. Название их шайки вылетело из головы, да и не важно это было. Стояли, смотрели во все глаза, ошарашенные, молчаливые. Другие-то шептались, толкали друг друга локтями, переговаривались, и голоса их висели легким маревом над площадью, а у этих слова слова были казёнными.

Взгляд скользнул ещё левее и остановился, задрожал. В проёме разрушенного храма стоял Жослен. Он выглядел растрепанным и растерянным, хватался за обрушенные камни, не в силах сдвинуться с места. Взгляд его был прикован к Татане, что лежала на земле. Адриан сжал зубы. Второй раз в жизни ему придётся говорить Жослену, что Татана умерла и он её убил. А Жослен ответит грустно и спокойно: «Я знал, что так будет». И не добавит: «Лучше бы тебя в её жизни не было», — но они оба будут знать, что это правда.

— Адриан Мангон!

Денри. Голос высокомерный, громкий, бьет по ушам, как визг торговки. Адриан устало повернулся к нему. Денри стоял не один, за его спиной виднелись сенаторы и даже парочка человек из Малого Совета, его люди, которых он сам подбирал. Как забавно, подумалось ему, но почему-то совсем не интересно.

— Адриан Мангон, люди Илирии, правительство Илибурга, а так же я как их представитель обвиняем тебя в государственной измене! — объявил Денри.

* * *

Дождь становился сильнее, смывая пепел с разбитых крыш, сбивая его в мутные струи, что стекали по мостовой. Он оставлял на белоснежном плаще Денри грубые мерзкие пятна. Пепел почему-то был важен, в отличие от капризов Огреса.

Люди прибывали на площади — сперва осторожно, прижимаясь к стенам, оглядываясь, будто каждый ждал, что сейчас сверху вновь обрушится огонь. Кто-то держал детей за руки, кто-то прикрывал голову плащом. Их лица были серыми от копоти и страха.

Они переговаривались вполголоса, шепот вязким облаком висел в воздухе.

— Это он убил Мангона?

— А кто ещё? Огнём пыхал, я сам видел.

— А вон тот… в белом… тоже из ихних?

— Ты подверг жителей столицы опасности! — продолжал Денри, громко, обращаясь не к Адриану, а ко всем сразу. — Твой отец, Эрон Мангон, обманом получил человечность, а потом возглавил мятеж против драконов. Он нарушил законы богов и людей, а значит, никто из его семьи не может пользоваться доверием.

Когда Денри заговорил, часть толпы шарахнулась, словно от плети. Они не ждали, что на их глазах будет вершиться судьба их мира. Несколько стариков осенили себя кругом, кто-то сплюнул под ноги. Но когда прозвучало слово «измена», пространство дрогнуло.

— Давай короче, Огрес, — мрачно откликнулся Адриан.

Денри нахмурился. Он готовил переворот заранее, у него были сторонники, например, те, кто притащил ему этот пошлый белый плащ. И теперь Денри возвышался над ним, полуодетым, грязным, уставшим, словно король над дикарём.

— Народ Илирии объявляет о твоём свержении! — торжественно провозгласил он.

И тут же посыпались выкрики. Не стройный хор — разрозненные, неуверенные, как первые капли дождя после долгой засухи.

— Долой драконов!

— Всех на кол!

— Он же зверь, я сам видел, зубы — как ножи!

Кто-то, наоборот, дернул соседа за рукав:

— Тихо ты! А то жандармы заберут.

Пока одни кричали, другие глазели на поверженного Эрона, несколько человек уже обшаривали седельную суму, выуживая что ни попадя — кинжал, рассыпавшиеся монеты. Один мальчишка схватил обгоревшую пряжку и тут же спрятал за пазуху.

Толпа жадно смотрела на белоснежный плащ Денри, на его чистоту среди копоти и грязи, на его уверенность, будто он не был таким же, как Мангон. И никто вслух не напомнил, что кровь у них одна. Пока.

Кто-то зашептал:

— А этот… ведь тоже…

— Погоди. Пусть договорит.

Площадь бурлила, как чёрная вода в котле. Страх, озлобление, жадность и желание наконец-то быть на стороне победителя сцепились в единый ком, готовый покатиться за тем, кто крикнет громче. Денри оглядел промокших людей покровительственно, почти умилённо. Адриан против воли вспомнил слова отца: «Дай им хлеб, и они предадут тебя». Как иронично, но он и теперь не был готов их ненавидеть, словно его люди были напакостившими детьми, слишком неразумными, слишком вспыльчивыми.

— Я освобождаю тебя от полномочий кардинала и генерала Илирии, — объявил Денри.

«Прочь, Мангон», — крик полетел в Адриана, как камень. Он не поморщился.

Они напуганы, люди эти, подумал Адриан. Напуганы и озлоблены. «Им нужен козёл отпущения, так почему бы им не стать мне, огромному чудовищу, который на их глазах дышал огнём, а после застрелил собственного отца?» И Денри умело воспользовался ситуацией, Эрон был бы им доволен. И всё-таки… если бы Денри пришёл к нему, если бы попробовал договориться, Адриан ушёл бы сам. Он мечтал об этом годами, перечерчивал карты, строил планы, собирал пустынную амуницию. Но Денри не пришёл. Он даже допустить не мог, что кто-то добровольно откажется от трона Илирии.

— Серьезно? — проговорил Адриан. — Ты хочешь это делать сейчас?

«Над телом Татаны?» — но договорить не смог.

Один из сенаторов тронул Денри за плечо, зашептал что-то ему на ухо. Тот кивнул, вновь посмотрел на Адриана.

— Поданные настаивают на казни, но… Я знаю, что ты старался править достойно. И поэтому я позволю тебе так же достойно уйти.

Адриан вскинул голову, осмотрел Денри с ног до головы, медленно, оценивая каждый миллиметр его роста, гонора и самомнения. Он пытался определить, может ли оставить любимый город в лапах этого тщеславного молодого дракона, а потом вдруг со всей ясностью понял… что ему всё равно. Оглянулся на толпу, волнующуюся, стремящуюся поглотить его, сжать, растоптать. На жандармов, что ту толпу сдерживали. На Жослена, который в изнеможении жался к разрушенной стене храма. Там, внутри, погибло дело и его рук тоже. Адриан столько лет жил ради этих людей. У него получалось из рук вон плохо, сейчас, израненный, униженный, он находил в себе силы однако признать это. Кардинал Мангон был слабым правителем, но видит Великая Матерь, он старался, а теперь он устал. И утомление это было столько глубоко, что не оставило сил ни на гнев, ни на ненависть, разве что обида чуть точила внутренности, но это, наверное, от недостатка сна.

И тогда Адриан улыбнулся.

— Власти захотел, да, Огрес? — голос его звучал громко и по-насмешливому едко.

— Я просто выражаю волю народа, Мангон, — отозвался тот.

«Какой народ, Денри? — хотелось спросить. — Что ты знаешь о моем народе?»

Но в этот момент послышался голос Ческу:

— Кислородные трубки мне, быстро! Приготовить экстренный набор!

Адриан вмиг забыл и о Денри, и о толпе, которая гудела и требовала сослать, арестовать, казнить, отдать на растерзание. Это перестало иметь какое-либо значение.

— Ческу? — сдавленно позвал Адриан. — Зачем тебе набор, Ческу?

— Не мешайте, дэстор Мангон, — отозвался врач. — Отойдите, не загораживайте дорогу.

Адриан послушно отступил, с немым отупением наблюдая, как к Ческу бегут медицинский братья в темно-серой одежде, как опускаю на землю носилки, а сам врач решительным движением рассекает шею ниже гортани и уже тянется за трубкой.

«Жить? Она будет жить?»

Адриан Мангон, дэстор ледяное сердце, не проронил больше ни слова. Этого и не требовалось: Ческу не стал бы биться на мертвецом. В голове шумело, облегчение было столь ошеломительным, что от него стало больно. Ему требовалось время, несколько бесконечных секунд, чтобы вспомнить, как дышать. А люди вокруг возмущались, накатывали, кричали, шумели, двигались. Сенаторы облепили Денри, трогали его за руки и плечи, шептали, посматривали косо. И над всем этим дождь. Дождь и пепел. Ни свободы, ни тишины, ни простора для мысли.

И Денри стоял тут же, словно ничего не произошло. Как будто жизнь кого-то одного в этой стране можно было стереть с лица земли и не заметить.

— Так ты хочешь власти, Огрес? — повторил Адриан, глядя исподлобья. — Если хочешь, забирай. Нахлебайся ею до одури, пока обратно не полезет, а потом… А потом ты найдешь меня.

— Что он несёт? — спрашивали вокруг.

— Убирайся, Мангон, — прорычал Денри.

Адриан обернулся в последний раз. Татану положили на носилки, белую, облепленную пятнами пепла, и уже несли прочь. Ческу обернулся и коротко кивнул — то ли прощание, то ли клятва.

Адриан вздохнул. Как же он устал. Дело было сделано, движение мятежников обезглавлено. Его отец, могучий пепельный дракон Эрон, лежал мёртвый под мелким весенним дождем, и тёмная бордовая кровь залила мокрую брусчатку. Денри вполне уверенно чувствовал себя во главе Илирии, и если он приведет страну к гибели… что ж, это было не его, Мангона, дело.

А Татана… оставлять её было мучительно больно. Если б Адриан мог, он бы бросил к её ногам все, что у него было, только что осталось с ним? Его крылья, огонь в груди и бесконечная дорога под ногами. А ещё любовь. Только что стоит его любовь? Она в который раз толкала Татану к самому краю пропасти. Хватит. Если она выживет, о, Великая Матерь, если только Татана выживет, он больше не приблизится к ней.

Адриан развернулся и пошел прочь. Некоторое время зеваки ещё видели его широкую спину, покрытую черной чешуей, но вскоре весь

Глава 13

Между небом и славой

Золотое сияние. Оно было везде, заполняло пространство от неба до земли, но и небеса, и даже сама земля — все было из золота. Сияние постоянно двигалось, менялось, закручивалось в узоры и распадалось. Его касания были прохладными и приятно кололи кожу, щекотали её. Здесь, в мире золотого сияния, стояла абсолютная тишина, настолько всеобъемлющая, что в ней глохли не только слова, но и мысли. И Таня плыла в этом свечении, покачиваясь на его волнах. Оно скрывало какие-то свои тайны, важные и обширные, как сама Вселенная, но Таня была недостойна их узнать, и это её странным образом устраивало, поэтому она просто отдавалась золотым завихрениям, которые ласкали её кожу.

В первый раз этот мир дрогнул от далекого голоса. Он звал Менив-Тан, и имя это откликнулось волной, что прокатилась по золотому морю. Оно потянуло Таню за собой, но быстро потухло, как затухал каждый звук. Второй раз её побеспокоило ощущение тепла, как будто луч солнца скользнул по щеке, задержался пятном на белой коже. Таня нахмурилась, завертела головой: откуда здесь солнце? А потом снова тишина и мерное покачивание.

В третий раз была мысль. Она появилась слабой тенью на границе сознания, и золотое свечение пыталось прогнать её, но тщетно. Тень росла, дрожала, становилась то бледнее, то чётче, каким-то далеким воспоминанием, ещё неверным, туманным, но тревожным. Золотое море раскачивалось всё сильнее, по его поверхности пошли волны, сначала мелкие, с искрящимися барашками, а потом все крупнее и крупнее. Движение свечения больше не напоминало укачивание, оно поднимало Таню на вершину гребня и бросало в клубящуюся пучину. И вот когда на неё обрушилась самая большая волна, увлекая в тёмное нутро, Таня вдруг вспомнила:

— Адриан!

… и проснулась.

В высокие окна светило робкое весеннее солнце, и кроме него ничего не было видно. Кроме него и бескрайнего бледно-голубого, будто полинявшего, неба. Таня обнаружила себя лежащей на широкой кровати с белым мягким изголовьем. Лоб перевязан, руку обхватывали ремни, а над кроватью висел странный прибор с несколькими круглыми шкалами, на которых дрожали стрелки. В большой светлой комнате никого не было.

Таня села в кровати и застонала: голова тут же отозвалась тупой болью. Она стащила бинты, сорвала с рук провода и уставилась на татуировку. Лилии, черные по краям и бледно-красные внутри, замерли, словно мёртвые. И ничто не отзывалось внутри на зов, не зажигался огонь, не вспыхивали вены, будто никогда и не было благословения Великой Матери. Лишь мёртвые лилии на руке напоминали о драконьем огне, и от этих мыслей стало вдруг тоскливо, словно она щенок, что хозяин выбросил на дороге. Таня нахмурилась и зло, с остервенением, потёрла руку.

— О, вы… очнулись!

Таня вскинула голову и увидела в дверном проёме парня в белом халате. На вид ему было лет двадцать, то есть не намного меньше самой Тани. Высокий и худой, он немного горбился, как если бы часами просиживал над бумагами или сгибался под тяжестью собственного роста.

— Простите, великая пророчица, — и опустив голову, незнакомец тут же рухнул на одно колено.

— Эй, парень, ты чего? — Таня вскочила было, но боль тут же вернулась, прострелив затылок, и пришлось опуститься обратно. — Какая я тебе великая? Поднимайся.

— Я не смею, — заявил незнакомец.

— Я в тебя подушкой кину, так и знай, — пообещала Таня, но голос её звучал слабо и неуверенно. — Ну же, хватит там гнуться. Подойди, пожалуйста. Да-да, ты можешь встать, — она тяжело вздохнула. — Что случилось-то? Никто никогда передо мной на колени не валился.

Парень подошёл ближе, медленно, несмело. Он смотрел на Таню сверху вниз, но взгляд его был таким, будто она стояла на недосягаемой высоте и светилась, что маяк в Седом море. Замер на почтительном расстоянии, сложил руки на животе. Таня потерла лоб: голова и так раскалывалась, а странное поведение незнакомца не добавляло облегчения.

— Как тебя зовут?

— Лесо, великая пророчица, — ответил он и склонил голову.

Таня от досады крякнула и хлопнула рукой по кровати.

— Почему ты меня так называешь, Лесо?

Он вскинул изумленный взгляд. Губы его, полные, яркие, открылись в изумлении.

— Потому что вы победили Эрона Разрушителя и спасли Илибург, — с придыханием ответил Ласо. — Все видели, как вы парили в воздухе. И огонь из ваших рук тоже все видели. И как вы остановили Эрона. И… низвергли его.

Воспоминания обрушились на Таню бурным потоком, горячим и смрадным. Она разом вспомнила и свинцовое небо, и бой драконов, и обжигающее дыхание, и вонь из пасти пепельного старика. Она словно наяву увидела блестящую кровь на лапах Адриана, и как Эрон вцепился в спину Денри, выдирая чешую. На мгновение её охватило былое отчаяние, а потом она вспомнила явление Великой Матери. Воспоминания эти поблекли, но даже бледные картины приносили с собой благоговейный ужас. В груди похолодело, горло сперло, и Таня потёрла шею непослушной рукой. Великая Матерь была всесильна и безгранична, ни один человек не смог бы вместить её волю. И пусть Эрон был повержен, Таня должна была отправиться вслед за ним.

— Почему я жива? — спросила она хрипло.

— Потому что вы великая… — завел было Ласо старую песню.

— Нет! — Таня прервала его. — Я должна была сгореть. Я сгорела, Бурунд меня раздери! Почему я жива?

Парень смотрел на неё с несчастным видом, не зная, что ответить. Он не был виноват, не знал ничего ни о драконах, ни о богах, просто оказался не в то время в неподходящем месте. Таня это все прекрасно понимала. Запустила привычным движением руку в волосы, дернула отросшие пряди.

— Позвольте я позову доктора Ческу? — несмело предложил Ласо. — Он знает больше меня.

— Да, — рассеянно кивнула Таня. — Будь так добр.

Ческу появился почти сразу. Невысокого роста, преклонных лет, вид он имел очень ухоженный, Таня бы сказала — достойный. Костюм его был простым, но новым и чистым, ботинки блестели, а пепельные усы над темными губами аккуратно подстрижены и уложены. Одним словом, Ческу представлял из себя образцового придворного врачевателя. Вот только его появление ничем Тане не помогло. Доктор, конечно, померил температуру, посчитал пульс и взял кровь на анализы, посоветовал больше отдыхать и не волноваться, но как тут не волноваться, когда Таня чувствовала себя как будто подвешенной в невесомости, не имея ни малейшего представления, что происходит вокруг?

— Дэстор Ческу, — она сжала запястье врача, когда поняла, что тот собирается уходить, — расскажите мне, что со мной случилось?

Он

— Признаться, тэссия, я нахожусь в замешательстве. То, что мы видели, хочется назвать божественным проявлением, но вы же понимаете, что Великая Матерь давно считается мифом, и я бы выглядел дураком, если бы заявил, что в вас вселилась богиня.

— То, что она вселилась, я знаю, — отмахнулась Таня, вызвав искреннее удивление. — Что произошло потом, когда я отключилась?

Ческу снова помолчал, поджав губы.

— Дэстор Огрес сам расскажет, — наконец проговорил он. — Тэссия, я не имею права вмешиваться…

— Эрон, — перебила Таня. — Он мертв?

— Да. Дэстор Мангон застрелил его.

Внутри все вмиг похолодело. Значит, волчья пена была у Адриана с собой. Что стоило ему направить револьвер на собственного отца? Что происходило у него в душе, когда он нажимал спусковой крючок? Грудь обожгло острое сочувствие и желание найти Адриана, обнять, посмотреть ему в глаза. Он не должен быть один.

— А дэстор Мангон? С ним всё в порядке?

— Когда я видел его в последний раз, он был в добром здравии, — уклончиво ответил врач.

— Он придёт?

Ческу отвел глаза, чем вызвал у Тани приступ раздражения. Опять от неё что-то скрывают, снова секреты и недомолвки. Видит Великая Матерь, как ей всё это надоело!

— Дождитесь дэстора Огреса, пожалуйста, — сказал Ческу, решительно сжимая ручку своего саквояжа. — Он вам всё расскажет. Не нужно заставлять меня. Я не имею права влезать в государственные дела да и не хочу, если честно. Моя задача — сделать так, чтобы великая пророчица была здорова. На этом всё.

Таню не выпустили. Ческу сказал, что это опасно, что в городе ходят слухи о явлении Великой Матери, а журналисты ночуют у дверей Изумрудной башни, и прятаться в апартаментах на самой её вершине — лучший выход. Таня видела — врёт, врёт и не краснеет, только в том не было вины Ческу, и она скрипела зубами, но ждала, пока друг соизволит её навестить.

Потянулись скучные однообразные дни. Денри не приходил, Адриан — тоже, что разбивало Тане сердце. После всего, что они пережили, неужели она не заслужила от него доброго слова, ласкового прикосновения? Неужели ему наплевать, как она себя чувствует? Запертая в башне, как проклятая принцесса, Таня изнывала от скуки и неопределённости, а потому накручивала себя, придумывала различные версии, одна болезненнее другой, и становилась несчастнее день ото дня. Она подолгу смотрела в окно на то, как входили и выходили люди из небоскрёбов, как у дверей толпились журналисты, в надежде увидеть знакомый силуэт. Но даже если Адриан и появлялся на площади, с такой высоты узнать его не было никаких шансов.

Денри явился на пятый день. Таня уже вставала и чувствовала себя вполне здоровой. Кожа её приобрела нормальный цвет и больше не зудела, как после ожогов, и даже голова перестала болеть. Великая Матерь больше не отзывалась, как бы Таня ни молилась, и красные лилии на руке оставались недвижимы. В один из дней, когда она ходила кругами по гостиной, в двери повернулся ключ, и в апартаменты зашёл Денри.

— Менив-Тан!

Он изменился. Как будто резко повзрослел за то время, что они не виделись, возмужал. В манере держать себя мальчишеская легкость сменилась твердостью, в лице появилась усталость, у рта залегли еще не морщины, но первые намёки на них.

— Денри! — Таня сорвалась с места, порывисто обняла друга, с облегчением чувствуя его руки у себя на спине. Сердце радостно забилось. Наконец-то хоть одно знакомое лицо, родной запах, хоть один человек, которому на неё не наплевать.

— Как ты себя чувствуешь, моя пророчица? — Денри улыбался и гладил Таню по волосам. Она задрала голову и зажмурилась, как кошка.

— Умираю от скуки. Почему ты запер меня здесь?

— Для твоего собственного блага, — раздался мелодичный женский голос. Марго.

Конечно, Денри пришёл не один. За его спиной стояла Марго и с выражением смиренного терпения ждала, пока на неё обратят внимание. Она была прекрасна, как и всегда: элегантное, но не вызывающее платье, легкий макияж, сложная прическа, окутывающая красивое лицо облаком волос. Красные губы изогнуты в легкой улыбке. Вот только радость Тани разом поутихла.

— Здравствуйте, тэссия.

— Здравствуй, великая пророчица, — откликнулась Марго.

Таня отступила, убрала руки от чужого мужчины. Сердце тоскливо сжалось: ничего никогда не будет по-прежнему. Не стоило забываться.

— Не называйте меня так, — бросила она. В устах Марго это звание звучало, как оскорбление.

Вот только Денри не разделял её скептицизм. Он буквально излучал жизнерадостность. Широко улыбаясь, прошёл вглубь гостиной, осмотрел её с видом хозяина.

— Почему же? Ты и есть великая пророчица! Ты привела в этот мир Великую Матерь, и люди вспомнили, кто их настоящий бог! Ты помогла нам победить Эрона… Как его называют?

— Разрушителя, — с улыбкой подсказала Марго.

— Именно! Спасла Илибург. Теперь этот титул по праву твой. Ты уже легенда, Менив, но подожди! Подожди, и наши имена будут звучать от Седого моря до Туманных островов.

— Хоть ты можешь мне ответить, что произошло, когда я потеряла сознание? Все делают таинственный вид и отводят глаза. Это бесит! Я чувствую себя то ли заложницей, то ли… дурой.

Марго снисходительно улыбнулась, а Денри поспешил заверить:

— Не усложняй, Менив. Это я запретил тебе что-то рассказывать, чтобы ты узнала все от меня.

— И сам не появлялся неделю, — усмехнулась Таня.

— Государственные дела, — развел руками Денри. — Их оказалось больше, чем я представлял. Но теперь я же здесь. В Илирии происходят большие изменения. Нам удалось договориться с людьми и найти решение давней проблемы. Предводителей мятежей мы арестовали, может, казним парочку, но всех остальных помиловали. Видишь ли, люди не хотят, чтобы ими правили драконы. И остаться без нашей защиты тоже не хотят. Пытаются усидеть на двух стульях, это так типично для человека, — от усмехнулся.

— И что же, вы нашли выход?

— Да. Больше никаких Малых Советов из драконов. У власти остается только один из нас… в паре с человеком. Дракон может править, только если рядом с ним есть человек, который обладает такой же властью. Кажется, решение вполне изящное.

Таня скрестила руки на груди. Тревожная мысль закралась в голову, но она просто спросила:

— И как же вы будете выбирать этого человека?

Денри посмотрел на неё, улыбаясь немного смущенно и загадочно.

— Зачем же мне выбирать? Я давно выбрал, — и он повернулся к Марго, протянул ей руку. Она потупила глаза, вложила пальчики в протянутую ладонь, и Таня почувствовала, как ей становится муторно. Что

Марго шагнула вперед, встала рядом с Денри, коснулась его руки. Их пальцы сплелись. Марго мастерски умела сказать улыбкой больше, чем иные говорили словами. Таня потерла лоб. Ей казалось, что стоило провалиться в беспамятство, как мир покатился к Бурунду в трещину.

— Хорошо, а Адриан? Он у вас будет третьим? — спросила она, хмыкнув, но улыбка быстро исчезла с её лица, потому что Денри и Марго переглянулись. Быстрый, почти неосознанный взгляд двух людей, которые что-то задумали. — Прекращайте так делать! — воскликнула Таня. — Что с Адрианом?

Денри вздохнул с досадой, и тут инициативу перехватила Марго. Она подошла ближе, так, что Таня почувствовала сладкий запах её духов, присела рядом и положила руку на плечо. Рука у неё оказалась тонкая, почти невесомая, и Таня вдруг почувствовала себя неуклюжей и неказистой со своими мускулистыми плечами.

— Менив-Тан, — Марго начала нежно и тихо, словно ступала босыми ногами по стеклу, — Мангон ушёл.

— Как это — ушёл? Куда?

Таня посмотрела на Денри, но тот отвёл взгляд, как будто не хотел иметь дела с этими женскими переживаниями. Прохладные пальцы Марго скользнули по горячей коже.

— Понимаешь, толпа хотела крови… За всё, что произошло с Илибургом. За Эрона. И Денри позволил ему уйти, чтобы не случилось беды.

Таня посмотрела ей в глаза, большие, цвета горького шоколада, в тот момент они были тёплыми и влажными, и в них плескалось сочувствие.

— Так и сказал: уходи? — спросила Таня, и когда Марго замялась, потребовала громче: — Хватит делать из меня идиотку! Говорите прямо, что случилось на этой проклятой площади⁈

Марго вздохнула, убрала руку, как будто говоря: ну что ж, ты сама напросилась. А Таня переводила взбешенный взгляд с неё на Денри и обратно, чувствуя, что ступает по скользкому дну, и злясь из-за этого. Эти двое решили играть с ней в игру, и можно было бы закрыть на это глаза, но дело касалось Адриана, и видела Матерь, этого она допустить не могла.

— Денри изгнал его.

В комнате повисло молчание, которое длилось несколько мучительных секунд, после которых Таня взорвалась:

— Что ты сделал? — она тут же позабыла про Марго, бросилась к Денри, ударила его в плечо. — Ты что натворил, я тебя спрашиваю?

— Менив, успокойся…

Но Таня не могла успокоиться. Гнев заливал грудь горечью, и она захлебывалась, задыхалась, путаясь в словах, что не происходило с ней уже много лет.

— После всего, что Адриан сделал? После потери Кардамона? Этого… Кардинала! После смерти Уэлла и Аррон, сражения с Кейблом? После мятежей, смертей, пожаров? Смерти его ребенка? Предательства жены? Убийства отца? Ты… ты! Ты изгнал его? — у Тани не было сид кричать, она хрипела Денри в лицо, дрожа от желания ударить его в лицо. О Великая Матерь, она никого не хотела так ударить, как своего друга именно потому, что тот был другом.

— Менив, тихо…

— Тихо⁈ Я больше не буду тихой! Ты что, бурунд тебя дери, творишь?

— Замолчи! — закричал Денри. Впервые на её памяти. Красивое лицо его исказилось гневом, глаза вспыхнули красным. — Замолчи и сядь. Если ничего не понимаешь, то закрой хотя бы рот и послушай умных людей.

Таня, пораженная, отступила. Марго было дотронулась до её руки, но Таня брезгливо скинула её пальцы с себя.

— Давай, Денри, удиви меня.

Он стоял напротив в генеральском мундире, на одно плечо был накинут камзол, грудь пересекал аксельбант с серебряными наконечниками. Прошёл в одну сторону, до окна, потом в другую.

— Народ ненавидел Мангонов, — начал он. — Если мы когда-то и пользовались уважением, эта семейка умудрилась все испоганить, — Таня покачала головой, и Денри выставил руку, давай знак замолчать. — Сначала безумный Эрон, потом его сын. Не делай такое лицо, как бы ты перед ним ни преклонялась, Адриан — бесполезный правитель. Если бы я закрыл глаза, позволил ему вернуться в Сапфировую башню, мятежи бы продолжились. Как он только смог победить Кейбла? С ним бы мы достигли большего.

— Кейбл бы не позволил тебе захватить власть, — проворчала Таня.

— Возможно. Но мне бы и не пришлось, Кейбл бы держал её крепко. Думаешь, я изгнал Мангона из-за тщеславия?

— Да, именно так я и думаю.

Денри взмахнул руками, ударил по бёдрам. Поднял голову к потолку, как будто взывал к милости Матери.

— Мы провели пять лет бок о бок, Менив. И ты так плохо меня знаешь?

«Я знаю тебя слишком хорошо».

— Мне пришлось пойти на это, — продолжил Денри. — Остаться одному со всеми проблемами, что наворотил Мангон, пообещать народу избавление. Пришлось принести жертву? Да. Мангону пришлось уйти. Живым, обрати внимание, и невредимым. Просто уйти. А мы остались здесь, Менив.

Денри подошел к ней, положил руки на плечи, легонько сжал. Он никогда раньше себя так не вёл, настолько рационально, продуманно. Денри всегда был вспыльчивым, импульсивным и честным в своем огне, но теперь он оброс новым слоем, которого прежде Таня не видела и пока не знала, к добру это или худу.

— Присоединяйся к нам, моя пророчица. Дракон, человек и голос бога — вместе мы совершим великие дела, вот увидишь, — голос его стал мягким, почти мечтательным. — Мы победим врагов на юге и заявим о себе северу. Никто больше не посмеет приблизиться к нашим границам, никто не поставит под сомнение наш авторитет. И ты будешь стоять на пьедестале вместе с нами, — Денри легко тронул её за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза. — У тебя будет всё. Я осыплю тебя золотом, отдам любой дом в городе, кардинал составит в честь тебя служение для храмов. Только оставайся по мою руку, Менив-Тан, как завещала Великая Матерь.

* * *

— Я больше не слышу её, Денри.

Он дернулся, отвел глаза. Ему потребовалось всего пара мгновений, чтобы собраться с мыслями и натянуть улыбку, но Таня успела заметить тень разочарования. Она с самого начала была бесконечно ценна своей связью с Великой Матерью, до которой не могли дотянуться даже драконы, и вот после исполнения предназначения эта связь разорвана. Кому Менив-Тан нужна теперь, обугленная и пустая?

— Это ничего, Менив. Тебе просто нужно отдохнуть, и Матерь обязательно приоткроет тебе свои замыслы. Да, так и будет.

Рядом снова оказалась Марго. Она не шагнула — перетекла с места на место, сладкая, тягучая, смуглая, как карамель. Встала близко, прижалась к Тане, и они втроем образовывали теперь очень узкий круг, словно были заговорщиками.

— А если нет, — проговорила

Если бы могла, Таня бы расхохоталась. Они понятия не имели, что завещала ей Матерь и где её, Танино, место, но пытались манипулировать ею, играть, словно она была котенком, готовым бегать за верёвочкой. Может быть, не сознательно, по крайне мере, Таня из последних сил на это надеялась, но Денри жаждал её использовать. Он разбирал старинную подругу на составляющие, оценивал и вешал ярлык: годна или нет. И даже если не годна, если она пуста, как старая ваза, то и её можно использовать, чтобы бросать в неё объедки, например.

— Чего ты хочешь, Менив-Тан? — спросил Денри.

Таня вскинула на него удивленный взгляд. Ему было интересно её мнение? Тщетно. Денри улыбался легко, самодовольно и ждал ответа, который его устроит.

— Свободы, Денри, — проговорила Таня. В носу предательски щипало. — Я планировала, когда этот ад закончит, отправиться в путешествие.

— Ха-ха, свободы! — радостно воскликнул Денри. — Её у тебя будет, сколько угодно! Я выделю тебе лучших охранников и мешок золота. Напишу везде, и тебя примут как богиню.

— По-твоему, это похоже на волю, Денри? — тихо спросила Таня. — Ты думаешь, боги свободны?

Таня мало имела дел с небесным порядком, но была убеждена: боги отнюдь не свободны. Их держат на цепи те, кто в них верит. Они связаны обязательствами перед своими последователями, скованы законами мира, в котором обрели силу, и вынуждены поддерживать образ, который от них ожидают. Их власть — это не право делать что угодно, а обязанность держать равновесие, исполнять просьбы, наказывать, миловать и сохранять порядок, даже если сами они давно устали или мечтают о другом. Чем больше власти — тем туже петля из чужих молитв, тем крепче цепи. Боги устали, но никому нет до этого дела.

Пока Таня думала об этом, Денри встал, подошел к окну. Глянул вниз, а потом махнул рукой:

— Подойди, Менив-Тан, посмотри. Твои люди ждут тебя. Они ждут великую провидицу, которая спасла их от безумного чудовища.

Таня подошла к окну. Там, внизу, на круглой площади и в самом деле собрались люди. С высоты они выглядели муравьями, которые двигались по им одним известным законам. Кто-то принес стяг с огненным кругом Великой Матери. Те, кому было плохо видно, взбирались на постаменты памятников, фонари и на плечи друг друга. Кто-то пел песню: до Тани долетал мотив, но слова рассеивались во влажном весеннем воздухе. У ограждения, вдоль которого тёк Лирой, началась потасовка.

— Выйди к ним вместе с нами, Менив, — Денри подошёл сзади и нежно зашептал ей на ухо. — Не бросай их в темноте.

Таня сжала руками подоконник так, что онемели пальцы. Она хотела сказать что-то резкое, колкое, но не успела: мир померк.

* * *

Встреча четвертая.

Вокруг была чернота, но чернота эта была наполнена светом звезд и цветом галактик. Таня снова обнаружила себя на острове, парящем в невесомости. Странным образом она могла дышать, втягивая в себя пыль времен. Ей не было холодно или жарко, радиация не отравляла её тело, а вакуум не высушивал его. Когда рядом была Великая Матерь, законы природы переставали работать.

Большая драконица лежала в туманном облаке, белом, синем и розовом, в котором запутались созвездия, и держала в лапах огромную книгу. На чешуйчатом носу её сидели очки с золотыми дужками. Не обращая ни на что внимания, Матерь послюнявила когтистый палец и, поправив очки, перелистнула страницу. По новому развороту скользили планеты и астероиды, и небесный змей пытался их догнать и проглотить. Между страниц висела закладка, которая изгибалась, как раздвоенный змеиный язык.

Таню снова охватило чувство бесконечного благоговения. Не в силах справиться с ним, она упала на одно колено, как совсем недавно Ласо перед ней, и склонила голову.

— Великая Матерь!

Драконица оторвалась от книги, стащила с носа очки.

— Ох, кто тут у нас! Моя любимая Менив-Тан, — протянула она с той интонацией, с какой тётушка обращается с любимым шаловливым племянникам. — Поднимись, дитя.

Таня, трепеща внутри, встала и увидела, что драконица положила голову на передние лапы и рассматривала её огромными желтыми глазами. Книга плавала рядом, вмиг заброшенная.

— Посмотри, Менив-Тан, ты справилась. Нашла моего Эрона и помогла преподать ему урок, — пророкотала богиня. — А заодно тысячам людей, которые вспомнили, кто их бог.

— Почему вы не сказали мне, в чем именно моя задача? Если бы мы знали, что ищем Эрона, все бы закончилось намного быстрее!

— Хммм, — протянула Великая Матерь, покачивая когтем зависшую меж звезд книгу. — Знай ты, что нужно найти старого хитрого дракона, который ненавидит людей, где бы ты стала его искать? И нашла бы там, где он оказался?

Среди мятежников, которые боролись с властью драконов. Не просто прячущимся среди них, а возглавляющим бунт, вдохновляющим, твердящим, что драконы — зло. О нет, узнав о возвращении отца, Адриан не искал бы его в подпольных организациях и тайных сообществах. Возможно, он отказался бы от идеи поймать Филина, гася очаги восстаний и сосредоточившись на поисках отца… там, где его никогда не было.

— Он был все это время в храме Единого… Мы бы никогда не догадались, — призналась наконец Таня.

— Единый! — зло пыхнула Матерь. — Лысый прохиндей! Улыбался мне, пока укрывал моего мятежного сына, а потом посмел врать, что он не знал. Знал!

Таня вспомнила, что и правда, когда она в последний раз разговаривала с Матерью, та пила чай с ехидным божеством в оранжевых одеяниях. Сейчас его нигде видно не было.

— А где же Единый?

Драконица снова фыркнула.

— Он, видишь ли, обиделся, — она сделала неопределенный жест лапой, но при этом огромная морда её выглядела до неприличия довольной. — Ему не понравилось, что драконы разгромили его новый храм, а люди вдруг вспомнили, что их богиня реальна и всесильна. Последователей у него поубавилось, и он крайне оскорблен. На самом деле, я знаю, что мой век подходит к концу, — Матерь вдруг стала непривычно серьезной. Пропало её обычное ехидство, и стало ясно видно, сколь древнее она божество. — Люди меняются. Вскоре им не нужны будут дикие боги возмездий, нас заменят боги мирные и милосердные.

— Такие, как Единый?

— О, этот хитрец будет в первых рядах. Ему уже не терпится, поэтому он вдохновляет строить эти белые храмы с вычурной росписью, как будто веру можно измерить позолотой, — в голосе Великой Матери сквозила горечь. — Это неизбежно, да.

— После пробуждения я была как будто обугленной, пустой. Я боялась, что вы больше не откликнетесь, — призналась Таня.

— Хо-хо, дитя, да ты привязалась ко мне! Или… к своей избранности? — в глазах богини поселилось лукавство, и Таня замялась. — Ахаха, перестань! Ты человек, и это нормально. Вы все невероятно тщеславны, и в этом не уступаете богам. Заняв твоё тело, я вспомнила, почему мои дети так жаждут сохранить человечность. Эти острые чувства, и тщетность бытия, и хрупкость жизни… Это так приятно, Менив-Тан, что я едва удержалась, чтобы не высушить тебя до дна.

— Я должна была умереть! — Таня сжала кулаки, подалась вперёд. — Адриан говорил, что ваши пророки не выживают…

— Должна была, — кивнула Матерь. — Но я решила, что это скучно. И что за твою помощь я могу подарить тебе шанс на жизнь. Кроме того… Адриан так трогательно молился и так отчаянно пытался тебя спасти, что я не смогла остаться равнодушной.

Сердце замерло от невыносимой нежности. Таня прерывисто вздохнула, чтобы унять тянущую боль в груди.

— Адриан пытался меня спасти?

— О, изо всех сил, — улыбнулась богиня. — Он совершал совершенно глупые действия, но порыв его души долетел даже до меня и перепугал мне небесных мотыльков. Так что я сохранила тебе жизнь, Менив-Тан.

— Да, но только… моя татуировка, — Таня вытянула руку. — Она больше не работает.

Великая Матерь приблизилась. Голова её была размером с дом, красные чешуйки переливались, и в каждой кружились звезды. Она вглядывалась в тоненькую человеческую руку, будто увидела там что-то интересное.

— Ты что же, думаешь, это обычный рисунок? — наконец выдохнула она вместе с парочкой туманностей. — Да, твой дар истощен и навряд ли когда-то восстановится, но эти лилии — знак твоей принадлежности ко мне, как и твоё имя, Менив-Тан. Пророками не становятся на полставки, ими остаются до конца жизни.

Радость осветила Таню изнутри, как первый луч солнца после долгой зимы. Великая Матерь не отвернулась, не забыла её, не бросила, хотя пророчество — всегда смертный приговор. Сердце дрогнуло, болезненно сжалось, а потом расправилось, наполнившись тёплым, почти детским счастьем. Мир снова обрел смысл. Пусть её избранность принесёт боль и страх, но сейчас она знала: Великая Матерь смотрит в её сердце.

— Спасибо…

— Но это не всё, дитя. Ты пророчица, а значит, тебя ждут великие дела. Денри уже сделал тебе своё предложение? О, он сочинял текст несколько ночей, предугадывая твоё возмущение, и всё равно всё испортил. Готова поспорить, он мямлил, как новорожденный дракончик.

Таня усмехнулась.

— Скорее уж строил из себя не пойми что, — сказала она.

— Он научится, дай ему время. И он станет гораздо лучшим правителем, если рядом с ним будешь ты. Это мой второй подарок: твое богоподобие. Люди будут любить тебя. Они поставят тебе золотой трон в моем храме, оденут тебя в драгоценные камни и будут ловить каждое твое слово. Конечно, я иногда буду тебе приоткрывать завесу будущего, но ты сможешь нести людям любое слово, и оно станет истиной.

Великая Матерь взирала на своего человечка с видом благосклонного покровительства, весьма довольная ею и собой. И Таня сжималась под взглядом глаз, в зрачках которых рождались и умирали галактики. От божественного подарка стало дурно. Она представила, как человеческое поклонение превращается в удавку на шее, а храм — в золотую клетку, и отчаяние сжало горло ледяными пальцами.

— Тебе что-то не нравится? — с подозрением протянула Великая Матерь.

Храбрость крошилась под гневным взглядом божества, но Таня, дрожа и обмирая, подняла голову. Благоговейный трепет рождался в глубине сердца, такой сильный, что от него мутило, но Таня всё равно стояла, стиснув зубы и сжав кулаки. Ей нельзя было отступить, потому что на кону было слишком много.

— Спасибо, Великая Матерь, за такую честь, но…

— Ох уж это человеческое «но»! Я завещаю заповедь, где запрещу использовать это треклятое «но»!

— Матерь, заповеди — удел милосердных богов, — Таня нашла в себе силы растянуть губы в улыбке. — А удел простых девчонок, как я, — безызвестность и свобода.

Драконица сузила огненные глаза.

— Так вот чего ты хочешь? Остаться никому неизвестной?

— Да, — Таня пожала плечами. — Найти Адриана. Увидеть мир. Пожить, посмеяться, мёрзнуть и изнывать от жары. И умереть там, где никто не вспомнит, кто я. И не остаться в некрополе под храмом, где на меня будут давить тонны камней.

Великая Матерь некоторое время изучала её, как будто подозревала, что она издевается. Таня не торопилась. Страшное божественное давление стало выносимым, и больше не хотелось упасть на колени и разрыдаться.

— Я готова подарить тебе свободу, которую ты так жаждешь, так и быть, — медленно проговорила драконица. — Но!

— Но? — с улыбкой переспросила Таня.

— Но если ты доверишься мне. И Адриану. Это будет непросто, Менив-Тан, но решать тебе. Сможешь, и я подарю тебе свободу.

И Великая Матерь приблизилась к ней, чтобы выставить своё последнее требование.

* * *

— Менив? Ты слышишь меня?

Комната вернулась, а вместе с ней запах чистящего средства, которым протирали сегодня столы, и луч солнца, безжалостно бьющий в высокий окна, и голос Денри. Он стоял напротив, протянув руку, и чего-то ждал.

— Выйди с нами на балкон. Посмотри. Эти люди — они ждут только тебя. Ждут, что ты станешь их путеводной звездой.

Он говорил, а Тане казалось, что воздух вокруг сгустился, сделался вязким, как мед. Каждое слово Великой Матери отдавалось внутри глухим эхом, и от него дрожали руки. Это было… неправильно. Глупо. Безумно. Таня снова повторила себе, что не станет, что у неё ещё есть время. Можно найти иной путь, отвернуться, сбежать, забыть. Но всё это было ложью, которую она тщетно пыталась скормить себе, как горькое лекарство. Потому что правда была в другом: ослушайся она, и её жизнь превратится в черно-золотую гравюру, дорогую и холодную. Отступить значило навсегда лишиться свободы, оставшись в клетке своего предназначения на радость Денри, Марго, народа… Даже Великой Матери. И сама мысль об этом казалась невыносимой, ужасала Таню до самых глубин её существа. Только страх, липкий, мерзкий, казался последней преградой между ней и чем-то невозможным — острым, прекрасным, чуждым. И Таня вдруг поняла: не решиться страшнее.

Она сделала шаг и вложила руку в ладонь Денри. Марго взяла её за другую руку, и втроём они вышли из тёплой комнаты на продуваемый всеми ветрами балкон.

Ветер, холодный, влажный, уже

— Ну как тебе, Менив? — спросил Денри. Он улыбнулся, притянул к себе Марго уверенным, интимным движением. Ветер подхватил его огненно-рыжие волосы, бросил на лоб и глаза. Улыбалась и Марго, широко, радостно, почти смеялась над весенним днем, и ветром, и приближающейся коронацией.

Таня прошла вдоль длинного балкона, рукой проводя по ледяному парапету. Она делала вид, что завороженно вглядывается в людей. Она и правды была заворожена, только не толпой — высотой. Идея Великой Матери показалась ей по-настоящему жестокой, хотя… если все закончится плохо, в этом тоже будет своя свобода.

Таня оглянулась в последний раз на Денри и Марго. Они стояли в целых десяти шагах, счастливые, уверенные в победе. И тогда она развернулась и крепко схватилась за парапет.

— Ты чувствуешь, насколько… Менив⁈ — крик Денри разорвал холодный дрожащий воздух. — Менив, не смей!

Поздно. Таня легко запрыгнула на ограждение, повернулась на одних носках, покачнулась, едва не свалившись вниз, чувствуя, как под ногами качнулась бездна. Денри и Марго кинулись к ней, перепуганные, но слишком медленные. Она улыбнулась, раскинула руки в стороны и за мгновение до того, как Денри успел бы её схватить, оттолкнулась от ограждения и… спрыгнула.

— Менив! — кричал Денри, протянув к ней руку, но свистящий в ушах воздух заглушил его крик.

Денри, друг, который вытащил её из пропасти ненависти к себе, тот, кто научил её летать, а потом забыл, променяв на власть. Тот, кто хотел запереть её и превратить в символ своего могущества. А она не символ. Она — чёртов шторм.

И Таня в тот самый миг, когда её лицо резанул ледяной воздух, вытянула вперёд обе руки и показала два средних пальца, со всей злостью, со всей болью и со всей радостью, которая вдруг вспыхнула в груди.

«Прочувствуй момент, Денри».

И полетела вниз.

Первое мгновение всё было почти красиво — лёгкость, падение, свобода. А потом как нож пронзила мысль: а что, если никто не поймает? Если сейчас, в эту секунду, всё кончится не освобождением, а тупым, ломким ударом о землю, хрустом костей, тишиной, в которой больше не будет ни боли, ни надежды, ни самой Тани Синицыной? Дикий, первобытный ужас захлестнул её так, что крик разорвал горло. Мир расплылся, и падение стало бесконечным, каждое мгновение — вечностью, в которой Таня успевала пожалеть, возненавидеть себя и снова жаждать, чтобы кто-нибудь, хоть кто-нибудь, подхватил её, вырвал из этого страшного полёта в никуда. И в последнее мгновение, когда она уже почти отчаялась, пара когтистых лап обхватила её за талию, и рванула вверх.

Воздух вырвался с легким «ха», бока заломило от драконьей хватки, а Таня вдруг со всей болезненной ясностью осознала: жива! Внизу простирался город, и свинцово-серая лента Лироя, и каменные набережные, и блестящие стеклом небоскребы. Сотни людей, жаждущих её явления. Денри и Марго, в конце концов. Все они остались там, внизу, и от облегчения на глазах вскипели слёзы, и Таня не выдержала, закричала, сдирая глотку:

— Да-а-а!

А потом крик её прервался, сменившись рыданием, а по щекам текли, текли слезы облегчения и ошеломляющей радости.

* * *

Дракон разжал когти, и Таня легко спрыгнула на землю. Илибург остался позади, и с холма было видно его стену, и пригород, который разползался вокруг, и шпили небоскребов, на которых играло солнце.

— У-ху! — воскликнула Таня, подпрыгнув и вскинув руки вверх, не в силах справиться с восторгом, который её охватил. А когда Адриан наконец вновь стал человеком, кинулась к нему, обняла за шею, впилась в пересохшие губы.

— Ты что творишь? — воскликнул Адриан, отцепляя её от себя. — А если бы меня внизу не было? Ты с ума сошла?

— Как это — не было бы? — вполне искренне удивилась Таня. — Раз Великая Матерь сказала, значит, ты был бы рядом обязательно. Мне оставалось только поверить.

— Проклятье! — Адриан провёл руками по лицу. — Я когда увидел, думал… Что ты…

— Да вот ещё! — фыркнула Таня. — Мне религия отца не позволяет с балконов без дела прыгать. Кроме того, у меня осталась парочка вопросов к одному дракону.

— Какие, например?

— Например, почему, когда я очнулась, его не было рядом?

Адриан вздохнул, привлёк её к себе, поцеловал в белобрысую макушку. Таня почувствовала запах кардамона и шалфея, тот самый, который заметила ещё шесть лет назад во время первой встречи. Сколько всего произошло с тех пор! И тем не менее, несмотря ни на что, они вместе.

— Дай угадаю, ты решил спасать меня от себя? — спросила Таня.

— Да.

— И опять забыл обсудить со мной план спасения?

— Мне всё время кажется, что я знаю лучше, — проговорил Адриан. — Прости. Я должен был прийти к тебе.

Таня не ответила сразу. Прислонилась лбом к его груди, слушая, как под ладонью стучит сердце.

— Главное, что пришёл, — сказала она наконец. — Главное, что я ещё могу вот так стоять с тобой. Всё остальное… мы как-нибудь решим.

Он обнял её крепче и поцеловал.

Таня стояла на холме и смотрела на Илибург, мокрый после недавнего дождя, в лучах ещё холодного, бледного солнца. Тонкий слой снега растаял, обнажив темно-коричневую жирную землю. Она уже покрылась легким кружевом первых всходов, а потом весна окончательно вступит в свои права, и мир станет солнечным и отчаянно-зеленым, теплым и ароматным. Таня особенно любила это время — мгновение между зимой и весной, хрупкое, как дыхание, острое, как предчувствие.

Адриан подошёл, одетый в простую рубашку и брюки. Застёгивал последние пуговицы, и если бы не благородное лицо да коса с алым пером, никто бы не подумал, что перед ними Мангон.

— Они будут меня искать? — спросила Таня.

— Будут, — отозвался он. — Денри так просто не отпустит свою пророчицу. А если не найдут, объявят, что ты вознеслась. Напишут службу, воздвигнут пару часовен.

Таня поморщилась.

— Мерзость какая.

— Полностью согласен.

Они замолчали. Пальцы Адриана, изящные, горячие, легко коснулись её ладони — вроде бы случайно, но Таня почувствовала, как от этого касания побежали мурашки. Она обхватила его руку, сплела пальцы с его так крепко, будто боялась, что он опять исчезнет.

— Что ты будешь делать дальше? — спросила Таня, заранее зная, что услышит.

— Пойду в Аль-Абур. Пустыню, откуда илирийцы когда-то пришли, спасаясь от проклятия. Давным-давно я

— А ты… Татана, — он повернулся к ней, — пойдёшь со мной?

Таня внимательно посмотрела на него. Четко вычерченный профиль, янтарные глаза, нос с едва заметной горбинкой. Адриан, от которого она когда-то так хотела убежать, но так и не смогла.

— Что, не хочешь больше решать за меня? — усмехнулась она.

— Очень хочу, — признался он, улыбнувшись. — Но я учусь так не делать.

— Хорошо. Тогда мне потребуется удобная обувь, чтобы в неё не забивался песок. И панамка.

Они стояли так, рука в руке, под серым небом, среди мокрых деревьев, на руинах всего, что когда-то казалось важным. Город внизу уже жил без них, по новым законам, и больше им не принадлежал. А впереди лежала дорога, неизведанная, а потому такая манящая. И впервые в жизни они оба были никому ничего не должны.

Это было странно, горько и… прекрасно.

Эпилог

Элса бежала босиком по прохладным плитам коридора. Камень ещё не успел прогреться, и под ногами приятно холодило. Мир за окнами был залит золотым светом — вечернее солнце медленно клонилось к холмам, длинные тени от кипарисов падали на дорогу, выложенную крупными коричневыми плитами, а в воздухе пахло травой, нагретыми камнями и чем-то сладким, что повара поставили остывать на кухонный подоконник.

В столовой почти накрыли ужин. На длинном тяжёлом столе уже стояли тарелки с нарезанными фруктами, дымился хлеб, большие пузатые кувшины с холодным лимонадом отливали янтарем. Пахло мясом, который подадут чуть позже, сочным, в блестящей глазури. В саду пели птицы, и слышно было, как на заднем дворе щебечет вода в фонтане.

Элса на мгновение замерла у двери. Ей нравилось это ощущение, когда всё почти готово, когда дом замер в ожидании, и нужно только собрать всех, чтобы стало по-настоящему хорошо. Она поправила выбившуюся светлую прядь, заправила за ухо и побежала дальше.

В первой комнате, куда она вбежала, сидели братья.

Грегор и Уэлл опять о чём-то спорили. Грегор, черноволосый, высокий, уже совсем взрослый, сидел, откинувшись на спинку кресла, сложив на груди руки. Его лицо было серьёзным, суровым даже, но Элса знала: когда никто не видит, он умеет смеяться так, что от его веселья замирает всё вокруг. Уэлл — пепельноволосый, мягкий, светлый — напоминал ей облачко. Он всегда говорил тихо и как-то по доброму, но так, что к нему все прислушивались. Даже суровый Грегор. Уэлл сидел на подоконнике, болтая ногой и, кажется, пытался убедить брата в какой-то глупости.

— Вы опять спорите? — возмутилась Элса, вставая в дверях, упирая руки в бока совсем как мама. — А ужин-то уже почти готов!

Братья обернулись.

— Элс, мы через пару минут… — начал Грегор.

— Нет-нет, сейчас, пока ничего не остыло! — потребовала она и с важным видом выставила вперед подбородок.

Уэлл засмеялся. Грегор встал, подошёл и легко подхватил Элсу под мышки, подняв над полом. Элса звонко рассмеялась. Её братья могли обращаться в драконов, в отличие от неё, но когда она вот так кружилась в руках Грегора, на секунду ей казалось, что у неё тоже есть крылья.

— Опять командуешь? — брат опустил её и сжал бока так, что стало нестерпимо щекотно. Элса залилась смехом еще громче.

— Да-да! — крикнула она, пытаясь увернуться от ловких пальцев. — Потому что я главная!

Уэлл подошёл сзади, растрепал ей волосы.

— Пошли, принцесса.

Элса выскользнула из-под его руки и со смехом побежала дальше, слыша за спиной их шаги и добродушное бормотание Грегора:

— Ну что за вредина растёт…

Следующей была библиотека — её любимое место после сада. В ней всегда пахло старой бумагой, смолистым деревом и чуть пряным ароматом чернил. На книжных полках пригрелись солнечные блики, словно маленькие котята. Окна здесь были раскрыты настежь, ветерок трепал лёгкие шторы, на столе лежали карты, книги и какие-то странные камушки, похожие на слёзы.

За столом сидел её отец.

Он писал. Свободная рубаха была распахнута у шеи, длинная, тёмная коса с красным пером упала на плечо. Элса на цыпочках подкралась к нему сзади, осторожно заглянув через плечо. На бумаге тянулись красивые буквы, непонятные ей слова, а рядом лежала маленькая глиняная фигурка — человечек с вытянутыми руками, раскрашенный в разноцветные треугольники. Отец рассказывал, что привёз это фигурку из далёких песков.

Он заметил её, поднял глаза и улыбнулся.

— Принцесса, ты за мной? — спросил отец, отложив перо.

— Ужин. — Элса распахнула глаза. — А ты опять застрял в своих книгах.

— Уже иду, — усмехнулся он, погладил её по голове, и она, довольная, выбежала на улицу.

На просторном квадратном дворе было по-летнему светло и тепло. Солнце уже опускалось за крыши, покрытые красной черепицей, и небо окрасилось розовым и оранжевым. Внутренний двор заполнял запах цветов, в белом жасмине гудели пчёлы. На ровной площадке в тени кипарисов стояли дети — ученики. Их мама учила их боевым искусствам.

Они все стояли на одной ноге, с закрытыми глазами, сложив руки перед грудью в сложном жесте, стараясь не шевелиться. Мама ходила среди них, невысокая, крепкая, с короткими светлыми волосами, и поправляла то одного, то другого. Мальчишка, маленький, с веснушками на носу, корчил рожицы, кривил губы, выпятив язык и перекосив лицо. Мама заметила. Повернулась — лицо её было загорелым, и на нём только появились первые тонкие морщинки, словно лучики солнца — и прошептала:

— Ты когда-нибудь научишься стоять ровно, Рио?

Мальчишка тут же выпрямился, будто его потянули за макушку.

Элса стояла у дверей, затаив дыхание. Мама посмотрела на неё, улыбнулась и хлопнула в ладоши.

— Занятие на сегодня окончено! Дома учим двадцать шестую связку. Кто не выучит, на занятие не допущу, так и знайте.

Ученики расслабились, опустили ноги. Они уходили по одному, на прощание сложив руки и поклонившись своей учительнице. Она отвечала им тем же. Элса оставалась на месте, изнывая от нетерпения, но не вмешивалась: было нельзя ни в коем случае.

— Уже накрыли? — наконец спросила мама, присев, чтобы быть с ней на одном уровне.

Элса закивала:

— Да, да, уже давно!

Мама обняла её, прижала к себе, и запах солнца, яблок и чего-то родного, что не назвать словами, наполнил весь мир. Элса обхватила её за талию, прижалась, на мгновение зажмурилась, чтобы запомнить этот вечер.

— Тогда пойдём.

Во дворе воздух всё ещё дрожал от дневного зноя, а в

Впятером они вошли в столовую.

Медовый свет закатного солнца заливал комнату, играл бликами на стеклянных кувшинах, отражался в золотистых боках фруктов, а воздух был густым от запахов трав, хлеба и печёных груш.

Они заняли свои места, и когда все сели, солнце скользнуло последним тёплым лучом по столу, прежде чем дверь мягко закрылась.

Снаружи пели цикады. Над холмами медленно угасал день. В семье Адриана и Татаны Мангон царил мир.

Конец.