Вниз!

Глава 1

Уважаемый читатель!

Мы с сыном представляем твоему вниманию рассказ, на который нас вдохновил Жюль Верн. Его «Путешествие к центру Земли» мы прочитали давно — каждый в своё время, но история осталась с обоими. С годами она не утратила своей силы, а только преобразилась, зажила новой жизнью.

Мы наложили его приключения на призму своего мышления и своего понимания. И превратили эмоции, которые нас переполняли, в буквы.

Нам с сыном было интересно. Мы вместе искали слова для страха и для надежды, для жары и для холода, для того момента, когда неизвестное становится родным. Мы переживали вместе с нашими героями — Клаусом, Штефаном, Сайибджоном. Мы спускались с ними в кратер, задыхались в туннелях, строили плот на берегу подземного моря и не знали, выберемся ли…

Теперь эта история перед тобой.

Не суди строго — мы старались.

С теплом и уважением, Стефан и папа.

Глава 1

Я не сказал бы, что Джизак — место, где человек вроде Клауса Крёмера мог бы найти душевный покой. Но мой отец, кажется, находил его везде, где были книги, камни и тишина. Городок этот стоял в долине, окружённый невысокими горами, сожжёнными солнцем до цвета старой бронзы. Но вопреки моим ожиданиям, здесь было много зелени. Вдоль всех дорог цвели кусты роз и какие-то жёлтые цветы, названия которых я так и не выучил. Парки — ухоженные, с арыками, где журчала вода. Даже в махаллях, узких улочках между глиняными дувалами, царил порядок. Каждое утро начиналось с тотального подметания дворов — шорох длинных веников по земле будил меня раньше петухов.

Люди здесь говорили на смеси языков, которую я так и не научился разбирать до конца. Но отца это никогда не смущало. Он жил в мире минералов, древних текстов и собственного темперамента — и этого ему хватало.

Воздух был сухим, как старая бумага. Тень давала обманчивую прохладу — стоило шагнуть на солнце, и кожу начинало жечь через минуту. Но пота не было. Никогда. Тело высыхало мгновенно, превращая жару в терпимое, хотя и неприятное, пекло. Я ненавидел эту сухость. Губы трескались, в носу вечно стояла какая-то корка, и хотелось закрыться в прохладной комнате с мокрым полотенцем на голове. Но главное — мне не хватало Киля. Балтики. Сырости, которая забиралась под одежду и заставляла дрожать даже в августе. Особенно по ночам, когда лежал без сна на своей койке и думал о доме. Не о Гамбурге, нет. О Киле. О Франциуссалее, дом 49. О бабушкином доме, который продали через три месяца после её смерти, потому что отец не мог платить за содержание, а я тогда ещё учился и не имел ни цента за душой.

Мне снился этот дом. Часто. Снилась кухня с высокими потолками, где всегда пахло супом — бабушкиными щами с фрикадельками, которые она варила по особому рецепту, доставшемуся от её матери из Минска. Она переехала в Киль в 1999 году, прихватив с собой только чемодан и этот рецепт. Я просыпался и ещё несколько секунд чувствовал этот запах — наваристый, уютный, такой домашний. А потом открывал глаза и вдыхал сухую пыль Джизака, смешанную с ароматом жасмина из сада за окном.

Остеклённая веранда, зимний сад, как называла бабушка. Вот чего мне не хватало больше всего. Дед построил её своими руками специально для бабушки — чтобы она могла сидеть там в любую погоду, пить чай и смотреть на улицу через большие окна. Там было прохладно летом и тепло зимой, и пахло деревом, старыми коврами и огурцами. Бабушка выращивала огурцы в маленьком парничке за верандой — хрустящие, с пупырышками, такие сладкие, что весь район приходил за рассадой. Я помню их вкус до сих пор: чуть горьковатая шкурка и сок, брызгающий при надкусывании. Мы сидели с бабушкой на веранде, я макал огурцы в соль, и она говорила, глядя на меня поверх очков:

— Штефан, ты такой же шмуцихман, как твой дед был. Грязнулька! Она говорила это с любовью, и я улыбался, вытирая сок с подбородка.

Я закрывал глаза и слышал её голос. Мелодичный, с мягким белорусским акцентом, который она так и не смогла побороть, хотя прожила в Германии больше двадцати лет.

Теперь дом продан. В нём живут чужие люди. Я видел их однажды, когда случайно проходил мимо — они переделали первый этаж в приёмную частного врача - какого-то индуса или египтянина — я не разобрал по вывеске. На двери висела табличка на двух языках, и в окнах висели какие-то медицинские стерильные жалюзи. Веранду, наверное, завалили картонными папками с историями болезней.

Я не пошёл внутрь. Просто постоял на другой стороне улицы, посмотрел на вывеску, на чужую дверь, и ушёл.

Отец не понимал моей тоски, для него дом был просто коробкой из камня и дерева. Он говорил: «Воспоминания — в голове, Штефан. Не в стенах». Но я знал, что это не так, запах бабушкиных щей нельзя было унести с собой в чемодане. Он остался там, в старых стенах, и теперь выветрился навсегда.

Наш дом в Джизаке стоял на окраине. Два этажа, сложенные из сырцового кирпича, с плоской крышей, где отец по вечерам раскладывал образцы пород под остывающим небом. Внутри всё пропахло пылью, старыми переплётами и чем-то кислым — возможно, реактивами, которыми он проверял состав камней. Я жил здесь уже полгода. С тех пор как отец вытащил меня из Киля с его вечной сыростью и серостью, пообещав, что в Узбекистане у меня «откроются глаза на настоящую геологию».

Пока глаза открывались только на утреннюю молитву с минарета и на то, как быстро пересыхает горло.

— Штефан! — голос отца грянул снизу, пробивая толстые стены. — Ты спустишься или будешь дышать пылью на втором этаже до вечера?

Клаус Крёмер не умел говорить тихо. Даже когда просил передать соль, это звучало как приказ адмирала перед абордажем.

— Иду, папа, — крикнул я в ответ, хотя до лестницы было три шага.

Отец стоял в гостиной, которая служила ему одновременно кабинетом, лабораторией и складом. Повсюду — стеллажи с образцами. Горный хрусталь, аметисты, какие-то серые конкреции, которые он называл «железомарганцевыми стяжениями», и десятки коробок с этикетками на немецком, русском и узбекском языках. В центре комнаты — тяжёлый дубовый стол, за которым отец проводил большую часть ночей. И сейчас на этом столе лежало нечто, заставившее меня замереть на нижней ступеньке.

Книга.

Но не просто книга. Такие я видел только в музеях — и то через витринное стекло. Переплёт из тёмной, потрескавшейся кожи, с медными уголками, покрытыми зелёной патиной. На корешке едва различимые буквы — то ли арабская вязь, то ли латиница, которую я не мог разобрать с порога. Книга была толстой, почти квадратной, и лежала раскрытой примерно на середине, придавленная снизу увесистым куском кварца, чтобы не закрывалась.

— Что это? — спросил я, подходя ближе. Отец поднял на меня взгляд. Его глаза — серые, с жёсткими морщинами в уголках — горели тем огнём, который я хорошо знал. Это значило: он нашёл что-то важное. Или что-то, что считал важным. Разница в его состоянии часто стиралась до полной неразличимости.

— Хроника Замина, — произнёс он с такой торжественностью, будто объявлял о рождении наследника престола. — Рукопись. Пергамент. Составлена в горной местности Заамин, недалеко отсюда. Старец собрал все известные на тот момент сведения о горах и минералах Центральной Азии.

Я сел на край стула, стоявшего у стены. Подо мной жалобно скрипнуло дерево.

— И откуда в Джизаке такая древность?

— Я купил её. — Отец сказал это так, будто речь шла о пучке редиски на базаре.

— Купил? — переспросил я. — У кого?

— У старьёвщика на барахолке, где «зелёный базар». Того самого, который продаёт те самые сомнительные монеты Сельджуков, о которых ты говорил, что они подделка. Оказалось, у него есть и кое-что поинтереснее.

Я вздохнул. То, что начиналось как очередное увлечение отца, уже приобретало черты безумной авантюры. Клаус Крёмер, профессор минералогии, которого выгнали из университета в Киле за «излишне радикальные теории о структуре земной коры», сидел в Узбекистане, покупал у базарных торговцев на барахолке древние манускрипты.

— И сколько ты за неё отдал? — спросил я.

Отец махнул рукой — жест, который означал: «не твоё дело, и вообще деньги — это пыль».

— Главное не цена, Штефан. Главное — что внутри. Он перевернул страницу. Пальцы у него были грубые, с вечными чёрными полосками под ногтями — смолы, грязь, окислы. Но листал он осторожно, почти нежно.

Я пододвинулся ближе. Пергамент был тёмным, жёлто-коричневым, с прожилками, которые проступали сквозь текст. Буквы — арабская вязь и латиница, странное смешение, которое я не смог бы прочитать даже под увеличительным стеклом. Иллюстрации на полях: драконы, свернувшиеся кольцами, горы с языками пламени на вершинах, фигурки людей с мотыгами.

— И что внутри? — повторил я его же вопрос, чувствуя, как во мне просыпается не столько интерес, сколько тревога.

Отец оглянулся на дверь, будто мог кто-то подслушивать в глиняном доме на окраине Джизака. Потом наклонился ко мне, понижая голос до того интимного шёпота, который всегда предвещал беду:

— Внутри, между страницами... был вкладыш.

— Вкладыш?

Он выпрямился, прошёл к шкафу, где среди образцов пород лежали его самые ценные вещи. Отпер ящик ключом, висевшим на шнурке на шее. Достал что-то, завёрнутое в тонкую замшу.

Я уже знал, что сейчас увижу, ещё до того, как он развернул ткань. Пергамент. Маленький, размером с ладонь. Пожелтевший до прозрачности по краям. И на нём — текст. Арабская вязь, но странная. Буквы плясали, сбивались в группы, повторялись. Шифр.

— Это шифр, — сказал я. Утверждение, не вопрос.

Отец посмотрел на меня с одобрением. Как на студента, наконец-то ответившего правильно.

— Да. И я уже понял кое-что. Текст написан на смеси арабского и латыни, но с заменой символов. Простейший шифр подстановки. Но есть нюанс... — он замялся, пальцы его забегали по краю пергамента. — Я думаю, ключ — в самом тексте. В повторяющихся последовательностях.

Я взял пергамент в руки. Пальцы ощутили сухую, почти горячую поверхность. Старый пергамент пах — чем-то сладковатым, животным, как старая обувь в церковном подвале.

— И что там, по-твоему, зашифровано? — спросил я, хотя уже знал, что последует дальше.

Глаза отца блеснули.

— Координаты. Штефан. Место. Указание на то, что скрыто под землёй в этих горах. То, о чём автор хроники не мог написать открыто из-за... ну, возможно, запрета или опасности. — Он вдруг схватил меня за плечо. Пальцы впились — больно. — Ты понимаешь? Это может быть открытие! Месторождение, о котором не знал никто! Или... или что-то другое. Неважно. Я должен это прочесть.

— А если это просто розыгрыш? — спросил я, откладывая пергамент на стол. — Старая шутка? Или чья-то неудачная попытка подделать древность?

Отец отпустил моё плечо так резко, будто обжёгся.

— Ты всегда такой, Штефан. Вечно сомневаешься. Где твоё любопытство? Где жажда приключений?

— Она умерла, когда я в четвёртый раз менял страну и школу из-за твоих «открытий», — сказал я, и это прозвучало резче, чем я хотел.

Отец нахмурился. На секунду в его глазах мелькнуло что-то — то ли обида, то ли усталость. Но он быстро взял себя в руки.

— Не будь занудой. — Он снова повернулся к пергаменту. — Посмотри лучше. Видишь эту последовательность? Три буквы повторяются через равные промежутки. Это не случайно.

Я посмотрел. Действительно, в тексте, написанном убористой средневековой скорописью, то и дело всплывало сочетание, которое отец обвёл пальцем. Что-то вроде «м-р-т-н-с». Или «м-р-т-е-н-с».

— Martens? — прочитал я вслух.

— Не «martens». — Отец покачал головой. — Подожди. Я почти разгадал замену. Мне нужно ещё несколько дней.

Несколько дней. Я представил себе, что такое «несколько дней» с отцом, который одержим шифром. Бессонные ночи. Крики «эврика!» в три часа утра. Походы к старьёвщику за новыми «ключами». Всё это уже было. И каждый раз это кончалось ничем. Ну, почти ничем. Однажды мы нашли пещеру с красивыми сталактитами — отец назвал это «аргументом в пользу его теории о карстовых процессах». В другой раз — старую заброшенную шахту, где водились только летучие мыши и сквозняк.

Я посмотрел на отца. Он уже не видел меня. Он смотрел на пергамент, и в его взгляде было что-то, что я называл про себя «лихорадкой Крёмера». Болезнь, которая поражала его всякий раз, когда он сталкивался с загадкой.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Расшифруешь — покажешь.

— Конечно, покажу! — воскликнул он, не отрываясь от пергамента. — Ты мой помощник. Ты поедешь со мной. Это прозвучало не как приглашение. Как приговор.

Я вышел на крыльцо. Солнце уже садилось за горы, и долина наполнилась оранжевым светом, в котором каждый камень казался драгоценным. Где-то вдалеке кричал ишак.

— Только бы это ничем не кончилось, — сказал я тихо, сам не зная, кому адресую эти слова — отцу, себе или этому городу, ставшему нашей очередной временной обителью.

В доме за моей спиной раздался радостный возглас Клауса Крёмера. Он что-то нашёл. Или ему показалось, что нашёл.

Я вздохнул и пошёл ставить чайник. В конце концов, если эта история и была безумной, то чай от неё не становился хуже.

Вернулся я с двумя чашками зелёного чая — горьковатого, с запахом сушёных яблок, который продавался в лавке через два дома. Отец даже не поднял головы. Он сидел, склонившись над пергаментом, и водил пальцем по строчкам, шевеля губами.

— Папа, — сказал я, ставя чашку рядом с локтем, на безопасное расстояние от чернил и камней. — Ты сегодня ничего не ел?

— А? — Он поднял мутные глаза. — Да, да, конечно. Спасибо.

Он отхлебнул чаю, поморщился — видимо, обжёгся, — и снова уткнулся в шифр. Я сел напротив, разглядывая книгу. Хроника Замина. Старый пергамент. Как эта вещь оказалась на пыльном базаре Джизака, среди поддельных сельджукских монет и старого шмотья у цыган - люлей? История умалчивала. Но отец был прав в одном: старьёвщик, продавший ему книгу, понятия не имел, что у него в руках. Иначе цена была бы не в «сколько-то-там-тыщ-сомов», а в тысячи евро.

— Слушай, — сказал я, пытаясь привнести в разговор хоть каплю здравого смысла. — Допустим, ты расшифруешь. Допустим, там действительно координаты. Что дальше? Ты поедешь в Таджикистан? В Кыргызстан? У нас нет денег даже на билеты до Ташкента.

Отец поднял голову. Улыбнулся. Эта улыбка мне не понравилась. Слишком самоуверенная.

— А кто сказал, что место далеко?

Я замолчал.

— Замин — это здесь, рядом, — продолжал отец, понижая голос до заговорщического шёпота. — Туркестанский хребет. Моголтау. Что, если координаты ведут туда?

Он ткнул пальцем в карту, висевшую на стене. Заляпанная, старая, с потёртыми складками. Он привёз её из Германии и упрямо отказывался менять на местную, потому что «эта точнее».

Палец указывал на горы к югу от Джизака. Примерно туда, где граница Узбекистана с Таджикистаном.

— Ты думаешь, этот старец из Замина знал о здешних пещерах? — спросил я с сомнением.

— Люди знали больше, чем принято думать, — отрезал отец. — Караванные пути. Рассказы путешественников. Могло быть всё что угодно.

Я хотел возразить, что это чистой воды спекуляция, но понял: бесполезно. Клаус Крёмер уже вцепился в эту идею. Он не отпустит её, пока не докажет — себе или всему миру — что был прав.

— Ладно, — сказал я, поднимаясь. — Я спать. Завтра на базар надо — рис кончился.

— Спи, — кивнул отец, не отрываясь от пергамента. — Завтра будет важный день. Я чувствую.

Я остановился на лестнице, обернулся. Он сидел за столом, сгорбленный, с растрёпанными седыми волосами, и водил пальцем по древним значкам. Свеча горела рядом — керосиновая лампа отец не любил, говорил, что «свет не тот». Тень от его руки прыгала по стене, и мне на секунду показалось, что это не человек, а гном из старых легенд — упрямый, слепой в своей одержимости.

— Папа, — позвал я тихо.

— Ммм?

— Не сиди всю ночь.

Он не ответил. Только махнул рукой — мол, иди уже.

Я поднялся в свою комнату. Лёг на койку, глядя в потолок, где трещины складывались в карту неведомой страны. Снизу доносилось бормотание. Отец разговаривал сам с собой. Или с пергаментом. Или с тем давно умершим старцем, который когда-то записал свои знания в горах Замина.

«Только бы это ничем не кончилось», — снова подумал я.

И заснул.

А утром всё пошло наперекосяк.

Глава 2

Следующие три дня превратили наш дом в осаждённую крепость. Или в сумасшедший дом — кому как больше нравится.

Отец не выходил на улицу. Вообще. Даже на крыльцо, где обычно сидел по вечерам с чашкой зелёного чая, глядя, как солнце уходит за Туркестанский хребет. Теперь он сидел за дубовым столом, сгорбленный, с пергаментом перед собой, и водил пальцем по строчкам, бормоча что-то себе под нос.

— Папа, — сказал я утром первого дня, — тебе надо поесть.

— Потом, — бросил он, не поднимая головы.

— Ты вчера тоже сказал «потом».

— Значит, и сегодня «потом».

Я поставил перед ним тарелку с лепёшкой и миску с чем-то, что соседка назвала «шакароб» — размоченный хлеб с овощами, острое и свежее. Отец машинально отломил кусок лепёшки, макнул в миску, положил в рот и забыл дожевать. Так и сидел с набитым ртом, глядя на руны.

Я вздохнул и убрал тарелку. Через час он даже не вспомнил, что она стояла.

На второй день стало хуже.

— Ты спишь? — спросил я, спускаясь к полуночи попить воды.

Отец сидел на том же месте. Свеча догорела почти до конца, оплывший воск застыл на столе жёлтой лужицей. Он даже не зажёг новую — работал при тусклом свете керосиновой лампы, которую всё-таки достал.

— Сплю, — ответил он. Глаза у него были красные, веки тяжёлые. — Я сплю с открытыми глазами. Экономия времени.

— Это не смешно.

— А я и не смеюсь.

Я хотел сказать что-то ещё, но понял: бесполезно. Лихорадка Крёмера достигла своего пика. Единственное, что могло её остановить, — разгадка. Или полное физическое истощение. Я не знал, что наступит раньше, и боялся узнать.

Он заставил работать и меня.

— Садись, — сказал он на второй день, кивая на стул напротив. — Бери лист. Переписывай. Ищи повторения.

— Я не умею читать руны.

— Не надо их читать. Надо их видеть. Глаз должен привыкнуть.

Я сел. Взял перо — отец принципиально не пользовался шариковыми ручками, говорил, что они «не чувствуют бумагу», — и начал перерисовывать знаки. Руны плясали перед глазами. Одни напоминали перевёрнутые деревья, другие — сломанные стрелы. Между ними попадались знакомые латинские буквы, но вперемешку с чем-то, чего я никогда не видел.

Через час у меня слипались глаза. Через два — заболела шея. Через три — я возненавидел древних писцов с такой силой, что готов был найти машину времени и набить им морду.

— Папа, я больше не могу.

— Можешь.

— У меня голова раскалывается.

— У меня тоже. Продолжай.

Отец не щадил ни себя, ни меня. Это было его обычное состояние в такие дни — он становился одержимым, и в этой одержимости не оставалось места для человеческих слабостей. Ни для голода, ни для усталости, ни для жалости.

На третий день он перекрыл выход из дома.

— Никуда не идём, — заявил он утром, когда я сунулся к двери. — Сначала шифр.

— Мне надо на базар. Рис кончился ещё вчера.

— Потерпим.

— Папа, это глупо. Мы не можем сидеть на хлебе и воде.

— Можем. — Он посмотрел на меня жёстко, тем взглядом, который не терпел возражений. — Штефан, пойми. Каждый час, проведённый вне этого дома, — это час, потраченный впустую. Кто-то другой может найти ключ раньше нас. Или старьёвщик поймёт, что продал. Или... неважно. Мы не выходим, пока я не прочту этот текст.

— Пока ты не прочтёшь?

— Пока мы. — Он чуть смягчился. — Помоги мне, Штефан. Пожалуйста. Я не справлюсь один.

Я посмотрел на отца. Красные глаза, небритая щетина, впалые щёки. Он выглядел лет на десять старше, чем три дня назад. И в этом взгляде — отчаянном, лихорадочном — было что-то детское. Он не просил помочь с расшифровкой. Он просил не оставлять его одного в этом безумии. Я вздохнул и вернулся к столу.

— Показывай свои записи.

Отец просиял. В прямом смысле — его лицо осветилось такой радостью, что мне стало не по себе.

— Смотри, — затараторил он, разворачивая передо мной листы. — Я разбил текст на блоки. Видишь? Здесь восемь повторяющихся символов. Два из них похожи на латинские «R» и «N». Если предположить, что это шифр замены...

— Ты уже это говорил.

— Да, но теперь я проверил частотность. В руническом тексте самые частые символы должны соответствовать гласным. Если мы предположим, что самый частый символ — это «А», а второй по частоте — «Е»...

Я слушал вполуха. Не потому, что мне было неинтересно. А потому, что голова уже не соображала. Мы с отцом переписали пергамент четырежды, каждый раз находя новые детали, которые упускали раньше. Я мог рисовать эти руны с закрытыми глазами. И, кажется, уже видел их, когда закрывал веки — они светились красным на внутренней стороне век.

— ...и тогда третье слово может быть «montem» или «vallis»...

— Папа.

— ...но если это «montem», то перед ним должен быть предлог, а предлоги в латыни короткие...

— ПАПА.

Он замолчал. Посмотрел на меня обиженно, как на ученика, который перебил учителя.

— Я хочу попробовать кое-что, — сказал я.

— Что?

— Дай мне текст. Весь. И дай мне тишину. На час.

Отец нахмурился. Собственнический инстинкт боролся в нём с надеждой.

— Зачем?

— Хочу посмотреть на него с другой стороны. — Я не стал уточнять, с какой именно. Потому что сам ещё не знал.

Отец колебался секунду, потом подвинул ко мне пергамент.

— Час, — сказал он. — Я пойду налью чаю.

Он вышел. Я остался один.

В комнате стояла тишина, такая плотная, что я слышал, как потрескивает фитиль в керосиновой лампе. За окном — обычная жизнь Джизака: где-то кричали дети, лаяла собака, на минарете запели призыв к молитве. А здесь, внутри, время застыло. Только старый пергамент, желтоватый, с тёмными рунами, нарисованными чернилами, которые выцвели до коричневого.

Я смотрел на текст.

Ничего не менялось. Те же знаки, те же сочетания, которые отец уже разобрал на части, как часовщик разбирает старые часы. Мы искали закономерности — и не находили. Вернее, находили, но они вели в никуда. Шифр подстановки не работал. Частотный анализ упирался в то, что рун было больше, чем букв в латинском алфавите. Может быть, это вообще не латынь? Может быть, арабский? Или древнетюркский?

Я перевернул лист. И тут...

Не знаю, что это было. Глаз просто скользнул по строчке в обратном направлении — справа налево. Может быть, из-за того, что вчера я смотрел на арабские вывески на базаре. А может, потому что мозг устал настолько, что начал играть в свои собственные игры.

Но я увидел.

Там, где справа налево, сочетание рун складывалось в слово. Латинское слово. Короткое. Понятное.

Arx.

Крепость.

Я замер. Сердце стукнуло раз, второй, третий — и вдруг ухнуло куда-то вниз, в живот.

Не может быть.

Я перечитал снова. Справа налево. Руна за руной. Слово не исчезло. Оно было там, чёткое, как вкопанный в землю кол.

Arx.

Потом ещё. Дальше.

Sub montem.

Под горой.

Я отодвинулся от стола, будто пергамент мог укусить. Руки дрожали. Не от страха. От напряжения. От того, что три дня бессмысленной работы вдруг сложились в картину — и эта картина была страшной.

Потому что я понял. Не всё. Но достаточно.

Текст, написанный рунами, не был шифром в привычном смысле. Это была тайнопись, да — но не замена символов, а зеркальное отражение. Весь текст следовало читать справа налево. И тогда латинские слова выступали из рунической вязи, как барельеф из камня.

Я перевёл дух.

И тут же понял второе, более страшное.

Я не хотел, чтобы отец это узнал.

Мысль была предательской, и я сам испугался её. Но она уже вползла в голову и устроилась там, как змея в тёплом песке.

Если я скажу отцу, что разгадал шифр — он сорвётся. Он бросит всё и поедет. Куда бы ни вели эти координаты. В горы, в пустыню, в другой конец света. Он найдёт деньги, найдёт транспорт, найдёт способ. И мы отправимся искать то, что спрятано «под горой».

А что там? Сокровища? Гробница? Или что-то, что лучше не трогать?

Средневековый автор зашифровал это не просто так. Он боялся. Человек, живший века назад, зачем-то переписал свои знания неудобным, зеркальным способом, спрятал пергамент в книге — и надеялся, что его никто не прочтёт.

И теперь я, Штефан Крёмер, сидел над этим текстом и держал ключ в руках.

Но не поворачивал его.

— Ну что? — раздался голос отца.

Я вздрогнул. Он стоял в дверях с двумя чашками чая. Пар поднимался над ними, и я вдруг остро, до боли, захотел оказаться где угодно, только не здесь. В Киле. На веранде. В любой точке мира, где нет этого пергамента, этих рун и этого выбора.

— Ничего, — сказал я. Голос прозвучал ровно. Слишком ровно. — Ничего не выходит.

Отец поставил чашки на стол. Вгляделся в меня. Я выдержал его взгляд. Только не отводи глаза. Только не показывай.

— Ты что-то нашёл, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Нет.

— Штефан, я знаю тебя. У тебя лицо... — он поискал слово, — виноватое.

— У меня лицо усталое. Потому что три дня я рисую руны, папа. Три дня.

Отец помолчал. Потом кивнул, но я видел — он не поверил. Просто отступил. На время.

— Ладно. Давай заново. С начала.

Мы сели за стол. Я взял перо, обмакнул в чернила и начал переписывать руны в десятый раз. Но теперь каждая из них казалась мне насмешкой. Они складывались в слова, а слова — во фразы, и я читал их про себя, не произнося вслух.

Arx sub montem. Via per tres dies. Porta sine clavis. Qui intrat, non redit.

Крепость под горой. Путь в три дня. Ворота без ключей. Тот, кто войдёт, не вернётся.

Я сжал перо так, что оно хрустнуло.

— Штефан? — Отец поднял голову.

— Сломалось. — Я отбросил перо в сторону. — Найди другое.

Он встал, пошёл к шкафу. А я смотрел на пергамент и думал. Если я расскажу — он поедет. И я поеду с ним, потому что не оставлю его одного. И мы войдём в эти ворота без ключей.

А потом не вернёмся.

Я не знал, верить ли в проклятия древних писцов. Но одно я знал точно: мой отец был готов умереть за загадку. Вопрос был в том, готова ли к этому я.

Я посмотрел на его сгорбленную спину. На седые волосы, которые он не причесал уже три дня. На трясущиеся руки, когда он доставал новое перо из ящика.

Нет. Не сегодня. Сегодня я не скажу.

— Папа.

— Да?

— Может, отдохнём? Завтра с новыми силами.

Отец обернулся. Посмотрел на меня долгим взглядом.

— Хорошо, — сказал он неожиданно тихо. — Ты прав. Я вымотан. Давай завтра.

Он подошёл к столу, накрыл пергамент куском замши — бережно, как накрывают одеялом спящего ребёнка. Потом погасил лампу.

В комнате стало темно. Только луна светила в окно, разрезая пол темноту на две половины — светлую и чёрную.

— Спокойной ночи, папа, — сказал я.

— Спокойной ночи, Штефан.

Он пошёл к себе. А я остался сидеть в темноте, глядя на замшевый свёрток на столе, и чувствуя, как тяжёлый камень ложится на грудь.

Я разгадал шифр.

И теперь не знал, что с этим делать.

Глава 3

Я не спал всю ночь.

Лежал на своей койке, глядя в потолок, где трещины в штукатурке складывались в карты неведомых земель. За окном — тишина. Джизак спал, и только собаки перекликались где-то в махалле, да изредка проезжала машина, разрезая темноту жёлтыми фарами.

Перед глазами всё ещё стояли руны. И слова, которые я сложил из них.

Arx sub montem. Via per tres dies. Porta sine clavis. Qui intrat, non redit.

Крепость под горой. Путь в три дня. Ворота без ключей. Тот, кто войдёт, не вернётся.

Я переворачивался с боку на бок, сбрасывал одеяло, снова укутывался. Жара спала, но духота осталась — та самая, сухая, которая не даёт уснуть не от температуры, а от какого-то внутреннего напряжения.

«Тот, кто войдёт, не вернётся».

Средневековый писец не стал бы писать такие слова просто для красоты. Он верил в то, что писал. Или хотел, чтобы другие верили. Может быть, это было предупреждение. Может быть — испытание. А может — просто страшилка для непосвящённых, чтобы те не совали нос куда не следует.

Но отец не испугается. Отец прочтёт эти слова и увидит в них не угрозу, а приглашение.

Я закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. Или послезавтра. Когда я скажу. Потому что я понимал: молчать вечно не получится. Рано или поздно отец либо разгадает шифр сам, либо поймёт, что я его обманываю. А врать Клаусу Крёмеру — занятие неблагодарное. Он чуял ложь так же хорошо, как определял минералы на глаз.

«Ладно, — подумал я. — Завтра. Завтра скажу».

С этой мыслью я провалился в тяжёлый, липкий сон, полный рун, вулканов и теней, которые двигались сами по себе.

Проснулся я от того, что кто-то тряс меня за плечо.

— Штефан. Штефан, вставай.

Отец. Стоял надо мной, уже одетый, с горящими глазами. Волосы влажные — успел умыться. От него пахло дешёвым мылом и какой-то резкой травой, которую он добавлял в чай.

— Который час? — прохрипел я.

— Шесть утра. Вставай, мы продолжаем.

— Дай мне... пять минут.

— Нет. — Он дёрнул меня за одеяло. — Я кое-что понял прошлой ночью. Нужно проверить.

Я сел на кровати, потирая лицо. Сон не отпускал; голова была ватной, во рту — сухость, как после недельного похода по пустыне.

— Что ты понял?

— Не здесь. Внизу. Идём.

Он развернулся и вышел, даже не дожидаясь, встану я или нет.

Я встал. Кряхтя, как старик, натянул штаны, сунул ноги в сандалии и побрёл вниз.

Отец уже сидел за столом. Перед ним — пергамент, наши записи, чистая бумага. Он что-то быстро писал, макая перо в чернильницу с такой агрессией, будто чернила были врагами, которых надо уничтожить.

— Садись, — сказал он, не поднимая головы.

Я сел.

— Смотри. — Он развернул ко мне один из листов. — Я проверил направление письма.

У меня внутри всё похолодело.

— Что ты имеешь в виду?

— Руны. Мы читаем их слева направо, как привыкли. А что, если автор был левшой? Или специально перевернул текст? В средневековье использовали зеркальное письмо. Не часто, но бывало.

Он посмотрел на меня. Взгляд был острый, лихорадочный. И в нём читалось то, чего я боялся больше всего: он был близок к разгадке.

— Я попробовал читать справа налево, — сказал он. — Слово за словом. И знаешь что?

Я молчал. Сердце колотилось где-то в горле.

— Некоторые сочетания обрели смысл. — Он ткнул пальцем в лист. — Вот здесь. Руна, похожая на перевёрнутую «А», потом «R», потом крест. ARX. Крепость. Ты понимаешь?

Он смотрел на меня с торжеством. А я сидел и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Ты... прочитал? — спросил я тихо.

— Не всё. Но направление понял. — Отец откинулся на стуле. — Дальше — дело техники. Сегодня я расшифрую весь текст. Начало есть.

Он ждал. Хлопал глазами, как ребёнок, который показал отцу свой рисунок и ждёт похвалы.

А у меня в голове крутилось только одно: он уже близок. Ещё день — и он прочтёт сам. Может быть, даже сегодня. Моё молчание потеряло смысл.

— Папа, — сказал я.

Он поднял брови.

— Я.… — слова застревали в горле. — Я уже прочитал.

Тишина.

Отец замер. Даже дышать перестал. Сидел и смотрел на меня, и в его глазах медленно разгоралось что-то огромное — недоверие, надежда, страх, восторг — всё вместе.

— Что? — переспросил он хрипло.

— Я прочитал всё. Вчера. После того, как ты ушёл за чаем. — Я сглотнул. — Я понял, что текст надо читать зеркально. Справа налево. Я прочитал и... испугался.

— Испугался? — Отец наклонился вперёд. — Чего?

— Того, что ты захочешь поехать.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд. Потом медленно, очень медленно, улыбнулся. Улыбка была странной — не радостной, не злой. Она была... понимающей.

— Штефан, — сказал он мягко. — Ты боялся, что я решусь на безумство. И поэтому хотел уберечь меня. Я правильно понимаю?

Я кивнул.

Отец встал. Прошёл к окну, встал спиной ко мне, глядя на улицу. Там уже просыпался Джизак — кто-то тащил тележку с хлебом, мальчишки гоняли мяч по пыльной дороге, женщина в ярком платке поливала цветы у забора.

— А теперь, — сказал он тихо, — ты скажешь мне, что там написано. Всё. Без утайки.

Я вздохнул. Глубоко, как перед прыжком в воду.

— Там письмо. Средневековый учёный. Тот самый, из Замина.

Отец обернулся, но остался у окна. Слушал.

— Он пишет, что существует путь... внутрь Земли.

— Внутрь?

— Да. Другой мир. Или пещера. Или что-то, что он называет «крепостью под горой». Вход — в кратере вулкана.

Отец прислонился к косяку. Лицо его было бледным, но глаза горели.

— Какого вулкана?

— Там не сказано точно. Есть описание. Нужно подняться на определённую вершину. В определённый день. Когда тень от этой вершины укажет на вход.

Я замолчал. Потому что дальше шло самое страшное.

— И? — подтолкнул отец.

— И путь займёт три дня. Вход — без ключа, но тот, кто войдёт... — я запнулся, — тот, кто войдёт, не вернётся.

Отец молчал. Долго. Так долго, что я начал считать удары своего сердца. Пятнадцать. Двадцать. Тридцать.

— Проклятие? — спросил он наконец.

— Предупреждение.

— Древние любили запугивать. — Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Это не остановит меня, Штефан. Ты же знаешь.

Я знал. И поэтому боялся.

— Папа, послушай. Это безумие. Мы не знаем, где этот вулкан. Не знаем, жив ли он вообще. Координаты могут вести в никуда. И даже если вход существует — мы не спелеологи, не альпинисты, не...

— У нас есть ты, — перебил он.

— Что?

— У нас есть ты. Молодой, здоровый, с хорошей головой. И есть я — с опытом, со знаниями. — Он отлепился от косяка и шагнул ко мне. — Штефан, за всю свою жизнь я перерыл горы. Я ночевал в палатках при минусовой температуре. Я спускался в шахты, где воздух можно было резать ножом. Я готов.

— А я — нет! — вырвалось у меня.

Отец замер.

— Я не готов, папа. — Я сцепил пальцы, чтобы они не дрожали. — Я не хочу лезть в кратер вулкана. Я не хочу искать вход, который нарисует тень. Я не хочу читать проклятия на древних стенах. Я хочу... я хочу жить.

— Никто не собирается...

— Ты собираешься! — Я встал. — Ты всегда собираешься. Каждый раз. Каждое твоё «открытие» начиналось с «не бойся, Штефан, это просто прогулка». А заканчивалось — заброшенными шахтами, обвалами, вывихнутой лодыжкой и словами «прости, я не думал, что так выйдет».

Отец побледнел ещё сильнее. Но не отступил.

— Это другое.

— Одно и то же. Каждый раз одно и то же. — Я отвернулся, чтобы не смотреть на него. — Ты говоришь, что ищешь истину. А я вижу только то, как ты ищешь смерти.

Тишина повисла между нами густая, как патока.

— Хорошо, — сказал отец.

Я обернулся.

— Хорошо, — повторил он. — Ты не поедешь.

— Что?

— Ты не поедешь. Я поеду один.

— Папа...

— Ты же этого хотел? — Он посмотрел на меня спокойно. Без обиды, без злости. Просто констатировал факт. — Я найму проводника. Кого-нибудь из местных, кто знает горы. Или пойду сам. У меня есть карты, есть компас, есть снаряжение. В конце концов, я не впервые в горах.

Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ты не можешь пойти один.

— Могу.

— Ты потеряешься.

— Не потеряюсь.

— Ты упадёшь в трещину, и никто не будет знать, где тебя искать!

Отец пожал плечами.

— Значит, никто и не узнает. — Он вернулся к столу, взял пергамент. — Но сначала покажи мне всё. Текст. Полностью. Ты прочитал — запомнил? Сможешь восстановить?

Я смотрел на него и понимал, что попал в ловушку. Если я не поеду — он поедет один. Наверняка. Я знал его характер. Слово «опасность» для отца означало «интересно», слово «нельзя» — «почему?», а слово «смерть» — «ну, все когда-нибудь умрём».

Если я поеду с ним — у него будет хотя бы один человек рядом. Не эксперт, не проводник, не геолог. Просто сын. Который сможет сказать «стоп» или повернуть назад, когда отец ослепнет от своей одержимости.

Я сел на стул. Схватился за голову.

— Ты меня ненавидишь, папа?

— Что? — Он искренне удивился. — С чего ты взял?

— За то, что я пытаюсь тебя остановить.

Отец помолчал. Потом подошёл, положил руку мне на плечо.

— Штефан, я тебя люблю. И поэтому знаю: ты поедешь со мной. — Он слегка сжал плечо. — Не потому, что я заставляю. А потому, что ты не сможет оставить меня одного.

Я поднял голову. Заглянул ему в глаза — серые, усталые, но живые. Слишком живые для человека, который собирается лезть в жерло вулкана.

— Ты ужасный человек, — сказал я.

— Да, — согласился отец. — Но ты будешь со мной до конца?

Я молчал долго. Смотрел на пергамент, на записи, на карту на стене — пыльную, потёртую, с отметками гор, которых я никогда не видел.

— До конца, — сказал я еле слышно.

Отец улыбнулся. И в этой улыбке было столько света, столько безумной радости, что я на секунду почти забыл о страхе.

— Тогда показывай текст, — сказал он. — Восстанавливай. Слово за словом.

Я сел к столу, взял перо.

— Координат там нет, — сказал я. — Только описания. Придётся искать по приметам.

— Найдём, — отец сел напротив. — У нас целая жизнь впереди.

— Или не целая, — буркнул я.

— Оптимист.

Я начал писать. Руны всплывали в памяти одна за другой, и каждое слово давалось с трудом — не потому, что я забыл, а потому, что каждое из них приближало нас к краю.

«Я, писец...»

Отец читал через плечо и кивал.

«...видевший путь под землю, оставляю запись эту в год...»

— Дальше, — шептал он.

Я писал. И знал, что обратной дороги уже нет.

Глава 2

Глава 4

Отец не спал вторую ночь подряд. Я знал это, потому что слышал его шаги внизу — он ходил из угла в угол, иногда останавливался, что-то писал, потом снова ходил. Скрип половиц под его тяжелой поступью стал колыбельной Джизака, но эту колыбельную я слушал с закрытыми глазами и сжатыми кулаками.

Он готовился.

Я ещё не дописал последнее слово расшифрованного текста, а отец уже составлял списки. На клочках бумаги, на полях карт, на оборотной стороне моих записей — везде. Его почерк, который в обычные дни был просто неразборчивым, превратился в шифр, который не смог бы расшифровать даже средневековый монах.

— Папа, — сказал я утром, спускаясь вниз. — Ты вообще спускался?

Он поднял голову. Бледный, небритый, с красными глазами. Но улыбался.

— Спать буду в гробу, Штефан. Сейчас не до сна.

— Это ты мне в детстве говорил, когда я не хотел ложиться. «Спать будем в гробу». — Я сел на стул. — Я думал, это шутка.

— Это была шутка. А теперь — философия. — Он подвинул ко мне стопку листов. — Смотри. Я составил список необходимого.

Я взял первый лист. Почерк плясал, строчки наезжали друг на друга, но разобрать было можно.

— Инструменты: кирки (2), молотки геологические (3), зубила разного размера. Верёвка — минимум 50 метров. Карабины. Фонари керосиновые? Запас масла...

— Папа, откуда у нас деньги на всё это?

— Найду.

— Найдешь? — Я поднял на него глаза. — У нас нет денег даже на рис, ты помнишь? Мы вчера доели последнюю лепёшку.

Отец отмахнулся, как от назойливой мухи.

— Деньги — это пыль, Штефан. Я займу у...

— У кого?

— У кого-нибудь. — Он встал и начал ходить по комнате. — Старьёвщик даст под залог книг. Или продам часть образцов. У меня есть несколько хороших кристаллов — их купят в Ташкенте.

Я хотел возразить, но понял: бессмысленно. Когда у отца в голове загоралась лампочка «экспедиция», он становился неуязвим для доводов рассудка. Деньги появлялись из воздуха. Оборудование находилось у знакомых знакомых. Транспорт возникал там, где ещё вчера была пустота.

Он был волшебником. Опасным волшебником, который каждый раз обещал, что это в последний раз.

— Что ещё? — спросил я устало.

— Провизия. — Отец развернул другой лист. — Вода, консервы, сухари, сушёное мясо. Всё, что не портится и весит немного. Топливо для горелки — если будет горелка. Аптечка — я уже говорил с соседкой, она медсестра, даст рецепт на антибиотики.

— Антибиотики? — Я нахмурился. — Ты собираешься там воевать?

— Собираюсь там не умереть от заражения. Разница есть.

Он подошёл к карте на стене. Туркестанский хребет, Моголтау — горы, которые я видел каждый день из своего окна, но никогда не воспринимал всерьёз. Они были просто декорацией. Фоном для жизни в Джизаке. И вдруг эта декорация стала превращаться в место действия.

— Я нашёл, — сказал отец тихо.

— Что нашёл?

— Вулкан. Тот самый, о котором писал монах.

У меня перехватило дыхание.

— Откуда ты знаешь?

— Спутниковые снимки. Геологические данные. Я запросил у знакомого в университете Ташкента...

— Ты запросил? — перебил я. — Ты вчера вечером запросил данные, и уже сегодня утром у тебя ответ?

— Мир тесен, Штефан, когда ты знаешь правильных людей.

Он ткнул пальцем в карту. В точку к юго-востоку от Джизака, где горы смыкались в плотный, тёмный узел.

— Здесь. Потухший вулкан. По геологическим меркам — молодой. Последняя активность — может быть, тысячу лет назад. Как раз время, когда жил наш автор.

Я подошёл ближе. На карте это был просто значок — треугольник с подписью, которую я не мог разобрать.

— И ты уверен, что вход именно там?

— Уверен? — Отец усмехнулся. — Нет. Ни в чём я не уверен. Но это лучшее, что у нас есть. Координаты... — он запнулся, — координаты мы восстановим по описанию. Тень, вершина, время года. Всё это вычисляемо.

— Вычисляемо, — повторил я без выражения.

— Штефан, что с тобой? Ты как призрак.

Я отошёл от карты. Сел на стул, сцепил пальцы.

— Папа, давай поговорим серьёзно.

Он насторожился. Такое я говорил редко — только когда дело касалось реальной опасности.

— Давай.

— Текст. В нём написано: «тот, кто войдёт, не вернётся». Мы воспринимаем это как предупреждение средневекового суевера. А что, если там правда опасно?

— Конечно, опасно.

— Ты не понимаешь. — Я повысил голос. — Опасно — это когда можно сломать ногу. А там — когда можно умереть. Жара под землёй — вулкан может быть не потухшим до конца. Отсутствие воздуха — в старых тоннелях собираются газы. Риск обвала — я не знаю, в каком состоянии эти пещеры. А главное — даже если мы найдём этот «мир внутри Земли», сможем ли мы оттуда выбраться?

Отец слушал. Внимательно, не перебивая.

— Ты боишься, — сказал он, когда я закончил.

— Да. Я боюсь.

— Это нормально. — Он подошёл и сел напротив. — Я тоже боюсь, Штефан. Каждый раз, когда иду в неизвестность, боюсь. Но страх — это не причина отказываться. Страх — это причина быть осторожным.

— Между осторожностью и самоубийством есть разница.

— Есть. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Самоубийство — это когда не возвращаются. А мы вернёмся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я тебе обещаю.

Я хотел сказать, что его обещания ничего не стоят. Что он уже обещал мне сотни раз — вернуться домой вовремя, не лезть в опасные места, не рисковать понапрасну. И каждый раз нарушал обещание.

Но я промолчал. Потому что в его глазах была не только одержимость. Там была ещё надежда. Надежда, что на этот раз всё будет иначе.

Я подумал о побеге.

Мысль пришла не вдруг — она зрела последние два дня, пряталась в закоулках сознания, вылезала по ночам, когда я не мог уснуть. Просто уйти. Собрать рюкзак, взять немного денег, сесть на поезд до Ташкента, а оттуда — в Киль. Или куда угодно. Только не в горы, не в вулкан, не в этот безумный поход.

Я представил, как захожу в пустой дом. Как собираю вещи ночью, чтобы отец не услышал. Как пишу прощальную записку — короткую, сухую: «Папа, извини, я не могу. Не ищи меня».

И тут же понял: не смогу.

Не потому, что отец пойдёт без меня — это-то как раз меня и пугало. А потому, что я увидел его лицо, когда он прочитает записку. Растерянность. Обиду. И тоску — глубокую, чёрную тоску человека, которого предал тот, кого он любил больше всего на свете.

— Не пытайся, — сказал отец, будто прочитал мои мысли.

— Что?

— Сбежать. Я вижу по твоему лицу. — Он улыбнулся, но грустно. — Ты думаешь о побеге. Каждый раз думаешь перед нашими походами. Но ты никогда не уходил.

— Откуда ты знаешь? Я мог уйти. Ты бы не заметил до утра.

— Заметил бы. Я всегда замечаю, когда тебя нет.

Я отвернулся. В горле встал ком.

— Есть ещё одна причина, — сказал я тихо.

— Какая?

Я не ответил. Потому что думал о другом человеке. О человеке, который не спал сейчас где-то в другой части Джизака — или уже встал, потому что привык к ранним подъёмам.

Олечка.

Она появилась в моей жизни за полгода до этого, когда я только приехал в Узбекистан, злой, уставший и потерянный. Бабушкин дом был продан, Киль остался в прошлом, а в Джизаке не было ничего, кроме жары, пыли и отцовской одержимости. А потом на рынке, где я покупал помидоры — и вспоминал бабушкины огурцы, и злился на себя за эти глупые слёзы, — ко мне подошла девушка.

— Ты немец? — спросила она по-русски, с мягким акцентом.

— Да.

— А я из Самарканда. — Она улыбнулась. — У тебя грустные глаза.

Я не знал, что ответить.

— Я Олечка, — сказала она, протягивая руку. — Ты потерялся?

— Похоже на то, — ответил я, пожимая её ладонь.

Она была маленького роста, с тёмными волосами, заплетёнными в косу, и глазами цвета горького шоколада. Она говорила быстро, жестикулировала, смеялась громко и заразительно. Она была полной противоположностью моему угрюмому отцу и моей собственной хмурой натуре.

Мы начали встречаться. Встречаться — громкое слово для Джизака, где единственным местом для свиданий был парк с фонтаном и чайхана на углу. Мы сидели на скамейке, пили зелёный чай, и Олечка рассказывала мне об Узбекистане — о том, как пахнет цветущий урюк, почему в старых домах всегда есть айван и что такое настоящий плов.

Она была смелой. Отчаянно смелой — в том смысле, в каком не был даже отец. Если папа лез в приключения ради науки, то Олечка шла на риск просто потому, что было интересно.

— Ты боишься? — спросила она однажды, когда я рассказал ей об отцовских походах.

— Безумно.

— Зря. Бояться надо скуки. А всё остальное — приключения.

Я смотрел на неё и не понимал, как можно так относиться к жизни. Будто каждый день — подарок. Будто опасность — не повод отступать, а повод ускориться.

Я не сказал ей о пергаменте. Не говорил до вчерашнего дня. А вчера, когда отец уснул наконец — на час, обессиленный, — я выскользнул из дома и пошёл к ней.

Олечка жила с тётей в махалле за парком. Дом был маленький, но ухоженный — цветы на подоконниках, чисто подметённый дворик, на стене — вышивка сюзане, которую она делала сама.

— Что случилось? — спросила она, увидев моё лицо.

Я рассказал всё. О пергаменте. О шифре. О вулкане. О тексте, который я расшифровал. И о том, что отец готовится к экспедиции.

Олечка слушала, не перебивая. Только глаза её становились всё больше и больше.

— И ты едешь? — спросила она, когда я замолчал.

— Не знаю. — Я сел на стул, чувствуя, как ноги не держат. — Я думаю о побеге.

— О побеге?

— Да. Уехать. Пока не поздно.

Она подошла ко мне. Положила руки на плечи.

— Штефан, — сказала она тихо. — Ты не трус.

— Я трус. Я всегда был трусом.

— Нет. Ты просто осторожный. А это разные вещи. — Она наклонилась, заглядывая мне в глаза. — Но сейчас не время для осторожности. Твой отец идёт в неизвестность. И если ты его отпустишь одного — ты никогда себе этого не простишь.

— А если мы оба не вернёмся?

— Вернётесь. — Она сказала это так уверенно, будто уже видела наше возвращение. — Я вас встречу. С пловом. И скажу: «Я же говорила».

Я чуть не засмеался. Чуть не заплакал. Чуть не сделал и то и другое одновременно.

— Олечка...

— Штефан, — она взяла моё лицо в ладони. — Не бойся. Бояться скучно. А ты не скучный. Ты интересный. Ты тот, кто расшифровал то, что никто не мог расшифровать века. Ты нужен там. Внизу. Не для отца. Для себя.

— Для себя? — переспросил я.

— Чтобы узнать, кто ты на самом деле. Не сын своего отца. Не беглец из Киля. А ты. Настоящий.

Мы стояли так несколько секунд. Я смотрел на неё и думал, как же сильно я её люблю. И как же сильно боюсь.

— Обещай, — сказал я. — Что если я не вернусь... ты будешь помнить меня не трусом.

— Ты вернёшься, — повторила она. — А трусов я не целую.

И поцеловала меня.

Сейчас, сидя напротив отца в пыльной комнате, заваленной картами и списками, я вспоминал этот разговор.

— Папа, — сказал я.

— Да?

— Я еду с тобой.

Отец поднял бровь. Он ждал этого, но всё равно удивился.

— Передумал?

— Мне сказали, что бояться скучно.

— Кто сказал?

— Олечка.

Отец усмехнулся. Потом встал, подошёл ко мне и хлопнул по плечу — больно, по-своему.

— Умная девушка. Женись на ней.

— Сначала вернёмся.

— Сначала вернёмся, — согласился он. — А потом женишься. Договорились?

Я кивнул.

Отец вернулся к картам. А я смотрел на него и думал, что, может быть, в этот раз действительно всё будет хорошо. Может быть.

Но где-то глубоко внутри, там, где прячутся самые тёмные страхи, голос шептал: «Тот, кто войдёт, не вернётся».

Я заставил его замолчать.

— Что нужно купить первым? — спросил я.

Отец улыбнулся — светло, как ребёнок под ёлкой.

— Верёвку. Хорошую, толстую верёвку. Потому что без неё мы никуда не полезем. А с ней — полезем везде.

Я взял список и вышел в утренний Джизак. Солнце уже поднялось, и город шумел, жил, дышал. Женщина поливала цветы у забора — те самые, которые цвели вдоль всех дорог. Мужчина тащил тележку с хлебом. Мальчишки гоняли мяч.

Обычная жизнь.

А я шёл покупать верёвку, чтобы спуститься в недра земли.

— Только бы это ничем не кончилось, — прошептал я уже привычную молитву.

В ответ где-то закричал ишак.

И я улыбнулся.

Глава 5

Сборы завершились на рассвете.

Я стоял посреди нашей гостиной, которая за последние дни превратилась в склад снаряжения, и смотрел на два рюкзака, приготовленных у двери. Отец спал — впервые за последние сутки — свернувшись калачиком на старом диване, прямо среди карт и образцов пород. Я не стал его будить. Пусть спит. Впереди были дни, когда спать не придётся.

Мой взгляд скользнул по комнате. Стеллажи с минералами, которые отец не видел уже неделю — все его мысли были там, в горах. Коробки с этикетками. Стол, за которым мы просидели три дня, расшифровывая руны. И пергамент — замшевый свёрток, который отец положил в нагрудный карман и проверял каждые полчаса, даже во сне.

Я подошёл к окну.

Джизак просыпался. За глиняным забором соседка уже подметала двор — шорох веника по земле, привычный, почти гипнотический звук. Где-то кричал петух. Из чайханы через два дома тянуло дымом — там начинали печь лепёшки.

Обычное утро.

В последний раз.

— Штефан.

Я обернулся. Отец сидел на диване, протирая глаза. Выглядел он плохо — бледный, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами. Но улыбался.

— Ты не спишь?

— Не могу. — Я вернулся к столу. — Папа, ты уверен?

— В чём?

— Во всём. — Я обвёл рукой комнату. — В этом маршруте. В том, что мы делаем.

Отец поднялся. Потянулся — хрустнули позвонки. Подошёл к карте на стене.

— Маршрут простой, — сказал он. — Джизак — Самарканд. Электричка. Два часа, может, чуть больше. В Самарканде — пересядем. Дальше — такси до перевала. А там — пешком.

— Пешком? — переспросил я. — На сколько?

— Дня на три. Может, четыре. — Отец повернулся ко мне. — Главное — успеть до полудня. Двадцать третье апреля. Тень должна лечь точно.

Я посмотрел на календарь. Двадцать третье апреля — через четыре дня.

— А если не успеть?

— Успеем. — Он сказал это так, будто речь шла о том, чтобы не опоздать на автобус. — Я всё рассчитал.

— Папа, мы не знаем дороги. У нас нет проводника. У нас почти нет денег.

Отец помолчал. Потом усмехнулся.

— Деньги — это пыль, Штефан. Найдутся. А дорогу — найдём.

Я хотел возразить, но понял: бесполезно. Лихорадка Крёмера достигла пика, и никакие доводы рассудка не могли её остановить.

— Когда выходим? — спросил я.

— Через час. Электричка в Самарканд в восемь сорок.

Я посмотрел на часы. Семь тридцать.

— Час? А позавтракать?

— На вокзале.

Вокзал Джизака встретил нас утренней суетой.

Здание — белое, с колоннами, открытое несколько лет назад — выглядело почти новым. На привокзальной площади — клумбы с цветами, пальмы в кадках, аккуратные газоны. Внутри — просторный зал ожидания, буфет, справочная. Пахло свежей выпечкой, дизельным топливом и чем-то сладким — кажется, халвой.

— Билеты, — сказал отец, направляясь к кассе.

Женщина за стеклом — в синей форме с золотыми нашивками — посмотрела на наши рюкзаки, на отца — небритого, с горящими глазами — и спросила:

— Геологи?

— Да, — ответил я.

— В Самарканд?

— Дальше.

Она кивнула, будто ничего удивительного не услышала. Напечатала билеты.

— Сорок восемь тысяч сумов за двоих, — сказала она.

Я достал деньги. Сорок восемь тысяч — почти всё, что у нас было после покупки снаряжения. Отец не моргнул глазом.

Платформа.

Электричка стояла у перрона — сине-белая, с потёртыми сиденьями и запахом пыли, который, казалось, въелся в обшивку намертво. Такие поезда ходят по всей стране — неспешные, останавливающиеся на каждой станции, где на платформах продают лепёшки, варёную кукурузу и тёмный, как смола, чай в гранёных стаканах.

Мы загрузились в полупустой вагон. Отец сел у окна. Я — напротив.

— Два часа, — сказал он, глядя на часы. — Может, два с половиной. Остановок много.

— А от Самарканда? — спросил я.

— От Самарканда — такси. У меня есть знакомый, он довёзёт до перевала. — Отец замялся. — По крайней мере, так было в прошлый раз.

— В прошлый раз? Ты здесь уже был?

— Лет пятнадцать назад. С коллегами.

Я хотел спросить, жив ли ещё этот знакомый, помнит ли он отца, сможет ли помочь — но передумал. Всё равно ответ был бы: «Узнаем на месте».

Поезд тронулся.

Сначала Джизак проплывал за окном — окраины, махалли, плоские крыши, на которых сушился урюк. Потом потянулись поля. Хлопок, пшеница, арыки с водой, в которой отражалось утреннее солнце. Женщины в ярких платках, мужчины в тюбетейках, ослик, везущий тележку с дынями — хотя до сезона дынь было ещё далеко.

— Красиво, — сказал я.

— Да, — ответил отец, не поднимая головы от карты. — Только мы едем не за красотой.

Он разложил карту на коленях. Старая, советская, с потёртыми сгибами и карандашными пометками. Горы, перевалы, реки — всё это было нарисовано так, будто кто-то вручную переносил на бумагу душу этого края.

— Смотри, — сказал отец, водя пальцем. — От Самарканда — на юг, к Пенджикенту. Дорога идёт через перевал. Там, по расчётам, — он ткнул в точку, — вход.

— По расчётам?

— По координатам из пергамента. — Отец поднял голову. — Я проверил трижды. Это там.

Я смотрел на точку. Маленький крестик, нарисованный красной ручкой. Крошечный, почти незаметный, но от него, казалось, расходились круги — как от камня, брошенного в воду.

— Папа, — сказал я. — А что, если там ничего нет?

— Есть.

— Откуда ты знаешь?

Отец помолчал. Спрятал карту.

— Знаю, — сказал он тихо. — Чувствую.

«Чувствую» — не аргумент для учёного. Но я молчал. Потому что за этим словом стояло всё — вся его жизнь, все его поражения, все надежды, которые он вкладывал в камни и древние тексты.

Поезд замедлял ход. Маленькая станция. Вывеска, выцветшая на солнце. Женщина с ведром яблок — красных, мелких, наверняка кислых — заглядывала в окна вагона.

— Джизак — Самарканд, — объявил проводник, проходя по коридору.

— Ещё не Самарканд, — сказал отец. — Но скоро.

Я смотрел в окно. Горы приближались. Ещё час назад они были на горизонте — синие, размытые дымкой. Теперь они росли, заполняли собой полнеба, становились реальными — коричневыми, с белыми шапками на вершинах, серьёзными, не терпящими суеты.

— Красиво, — повторил я.

— Опасно, — поправил отец.

Мы замолчали.

Самарканд встретил нас жарой и ветром.

Вокзал здесь был большим — сталинский ампир, высоченные потолки, люстры, мраморные полы. Люди сновали туда-сюда, носильщики тащили тележки, дети бегали между взрослыми, и всё это гудело, шумело, жило своей особенной жизнью — жизнью перекрёстка, через который проходят тысячи дорог.

— Автостанция, — сказал отец, указывая в сторону выхода. — Нам туда.

Мы вышли на площадь. Солнце ударило так, что я зажмурился. И сразу — голоса, крики, тарахтенье моторов.

— Перевал! Перевал! — кричал парень в бейсболке, хватая прохожих за рукава. — Быстро довезу!

— До Пенджикента! — вторил ему другой. — Недорого!

Я смотрел на машины. «Шевроле Кобальт», «Лацетти», пара «Дэу Нексия» — обычный автопарк узбекских такси. Всё новое, практичное, без понтов.

Отец выбрал водителя на серебристом «Кобальте» — мужчину лет сорока, с аккуратной бородкой и цепкими глазами.

— До перевала? — спросил отец.

— До какого?

Отец назвал кишлак. Водитель задумался.

— Далеко. Шестьдесят километров, может, семьдесят. Дорога плохая.

— Сколько?

Водитель посмотрел на наши рюкзаки. Потом на отца.

— Сто двадцать тысяч, — сказал он. — По шестьдесят с человека.

Отец не торговался. Достал деньги, отсчитал. Это было почти всё, что у нас оставалось.

— Папа, — сказал я. — Мы же говорили, что в Самарканде займём.

— Займём, — ответил он, не оборачиваясь. — На месте.

— А если нет?

— Значит, будем работать.

Мы загрузились в машину. «Кобальт» пах новым пластиком и освежителем — ёлочкой, как в дешёвых такси по всему миру. Водитель включил музыку — узбекскую, с тягучим горловым пением и ритмом, от которого хотелось закрыть глаза.

— Три часа, — сказал водитель, выезжая на трассу. — Если без проблем.

— А с проблемами? — спросил я.

— Может, четыре. Дорога — серпантин. Грузовики. — Он усмехнулся. — Но вы не бойтесь. Я довезу.

Отец сидел на переднем сиденье, глядя на горы. Я — сзади, между рюкзаками, чувствуя, как каждый камень на дороге отдаётся в позвоночнике.

Город остался позади. Сначала — окраины Самарканда, дома с плоскими крышами, цветущие кусты у заборов, дети, которые махали нам вслед. Потом — пустырь. Потом — горы.

Дорога вилась серпантином, поднималась всё выше. Внизу, в долине, осталась зелень — сады, поля, арыки. Здесь, наверху, был только камень и солнце.

Водитель вёл уверенно, но не быстро — то и дело пропуская грузовики, которые ползли вверх, содрогаясь от натуги.

— Дорогу сделали лет двадцать назад, — сказал он, перекрикивая музыку. — До этого здесь тропы были. Караваны ходили.

— Караваны? — переспросил я.

— Шёлковый путь. Старые дороги. — Он покосился на отца. — Вы туда, на перевал? Там старые тропы.

— Туда, — ответил отец.

Водитель покачал головой.

— Осторожнее там. Места глухие. Волки есть. И люди... — он не закончил.

— Люди? — спросил я.

— Всякие бывают.

Мы замолчали.

Я сидел на заднем сиденье и смотрел, как горы сменяют друг друга. Коричневые, красные, серые — слоёные, как пирог, который пекли миллионы лет. Кое-где — пятна зелени, можжевельник, низкорослые кусты. И тишина — такая, что, когда водитель выключил музыку, в ушах зазвенело.

— Останавливаемся здесь, — сказал водитель через три часа, сворачивая на обочину.

Мы вышли из машины. Воздух был холодным и прозрачным — совсем не таким, как внизу. Горы дышали, и в этом дыхании чувствовалось что-то древнее, тяжёлое, нечеловеческое.

Отец расплатился с водителем. Они обменялись парой фраз по-узбекски, которых я не понял. Водитель кивнул, забрался в машину и уехал, оставив нас одних.

— Дальше — пешком, — сказал отец.

Я посмотрел на тропу, уходящую вверх, между скал. Узкая, каменистая, она терялась за поворотом, и за ней было только небо.

— Папа, — сказал я. — Мы можем вернуться. Прямо сейчас. Ещё не поздно.

Отец посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся.

— Поздно, Штефан. — Он закинул рюкзак на плечи. — Поздно было, когда я купил ту книгу у старьёвщика.

Он пошёл вперёд.

Я стоял на обочине, смотрел на пыль, которую подняла машина, и думал об Олечке. О её словах: «Ты вернёшься». О её руках, которые гладили мои щёки.

Я взял рюкзак. Лямки привычно впились в плечи.

И пошёл за отцом. В горы. В неизвестность. Туда, откуда, возможно, не возвращаются. Пути назад действительно не было.

Глава 6

Машина уехала, оставив нас в тишине.

Я стоял на обочине и смотрел, как серебристый «Кобальт» исчезает за поворотом, унося с собой последнюю связь с цивилизацией. Пыль осела на камни, и снова стало слышно только ветер — сухой, холодный, пахнущий снегом и чем-то древним, что живёт в горах без людей тысячи лет.

— Ну, — сказал отец, затягивая лямки рюкзака. — Нам туда.

Он показал на тропу, уходящую вверх между серыми скалами. Тропа была узкой, каменистой, кое-где заваленной обломками, и терялась за первым же поворотом.

— Долго идти? — спросил я.

— По карте — часов шесть до первого кишлака. — Отец сверился с компасом. — Там переночуем. А утром найдём проводника.

— Проводника?

— Дальше в горы без него не сунемся. — Он посмотрел на меня. — Я бывал в этих местах, но не здесь. Местность опасная. Нужен человек, который знает каждый камень.

Я хотел спросить, откуда у нас деньги на проводника, но не стал. Всё равно ответ был бы: «Найдём».

Мы пошли.

Первый час дался легко — дорога была не крутой, и я почти не чувствовал рюкзака. Отец шагал впереди, иногда останавливался, сверялся с картой и компасом, кивал сам себе и шёл дальше. Он не говорил ни слова, но я видел — он был счастлив. По-настоящему, по-детски счастлив. Глаза горели, щёки порозовели от ветра, и он будто помолодел на десять лет — забыл про усталость, про бессонницу, про всё на свете.

Я не разделял его счастья. С каждым шагом я чувствовал, как мир за спиной становится всё дальше, как истончается ниточка, связывающая меня с домом, с Олечкой, с обычной жизнью, где нет ни рун, ни пергаментов, ни гор, готовых раздавить тебя своей тяжестью.

Через два часа дорога стала круче. Тропа превратилась в осыпь — каждый шаг съезжал назад, под ногами скрежетал камень, а из-под подошв летела серая пыль.

— Папа, привал? — спросил я.

— Ещё час, — ответил он, не оборачиваясь.

Я вздохнул и пошёл дальше.

Через час мы остановились у маленького ручья — вода была холодной, как лёд, и пахла снегом. Я скинул рюкзак, опустился на камень и закрыл глаза.

— Штефан, — сказал отец.

— Что?

— Смотри.

Я открыл глаза. Он показывал на долину внизу — туда, откуда мы пришли. Дорога, расселина, машина — всё исчезло. Только горы, зелёные склоны и белые пятна облаков, которые ползли по ущелью, как живые.

— Красиво, — сказал я.

— Да, — ответил отец. — А теперь вставай. Нам ещё идти.

Кишлак мы увидели через четыре часа.

Он прилепился к склону — десяток домов из серого камня, плоские крыши, редкие деревья. Дым из труб — единственное, что выдавало жизнь в этом забытом богами месте.

— Туда, — сказал отец, и мы пошли вниз по тропе, которая вилась между скал, ведя к людям.

Нас встретили собаки. Три дворняги с поджатыми хвостами выскочили из-за первого же дома и залаяли так, что я отшатнулся. Но отец поднял руку, что-то сказал по-узбекски, и собаки замолчали — не ушли, но замолчали.

Из дома вышел старик в стёганом халате и тюбетейке. Он посмотрел на нас долгим взглядом — спокойным, цепким, оценивающим. Потом спросил что-то на узбекском.

— Мы ищем Сайибджона, — ответил отец на том же языке. Я не понял слов, но имя услышал отчётливо.

Старик кивнул. Показал на дом в конце улицы — самый дальний, почти у скалы.

— Сайибджон живет там. Но он не берёт чужаков.

— Передайте ему, что пришёл Клаус Крёмер, — сказал отец. — Из Германии. Он помнит меня.

Старик ушёл. Мы остались ждать у первого дома, не решаясь ступить дальше. Собаки улеглись на солнце и заснули, будто нас и не было.

— Откуда ты знаешь этого Сайибджона? — спросил я.

— Встречались лет десять назад. Я тогда работал здесь, искал месторождения. Он был проводником у нашей группы. — Отец помолчал. — Лучший проводник в этих горах.

— И он согласится?

— Должен. Мы остались должны друг другу.

Я не стал спрашивать, что это значит.

Минут через двадцать старик вернулся. Кивнул.

— Идите. Он ждёт.

Дом Сайибджона был самым большим в кишлаке — два этажа, сложенные из серого камня, с верандой, застеклённой по-старинке. На крыше — плоской, как площадка — сушились травы, и их запах смешивался с дымом из трубы.

На веранде стоял человек.

Он был невысоким, сухощавым, с лицом, выдутым ветрами — тёмным, морщинистым, с глубокими складками вокруг глаз. Глаза были светлыми — почти белыми — и смотрели они на мир спокойно, без любопытства, без страха, без суеты. Сайибджон не улыбнулся, когда увидел отца. Просто кивнул.

— Клаус, — сказал он. Голос был низким, тихим, но я услышал каждое слово, хотя между нами было метров десять.

— Сайибджон. — Отец подошёл к веранде. — Ты не изменился.

— Ты изменился. — Проводник посмотрел на отца, на его седые волосы, на складки на лице. — Стареешь.

— Все стареют.

— Не все. — Сайибджон перевёл взгляд на меня. — Это сын?

— Да. Штефан.

— Похож на тебя, когда ты был молодым. — Он помолчал. — Заходите. Чай пить будем. Потом разговаривать.

Мы зашли.

Внутри дом был простым — глиняные стены, деревянный потолок, печь, которая топилась по-чёрному. Из утвари — только самое необходимое. Никаких украшений, никаких лишних вещей. Сайибджон жил так, будто каждый предмет мог оказаться лишним грузом, и не хотел ничего, что могло бы тянуть его вниз.

Он поставил перед нами чайник — зелёный чай, горьковатый, с травами — и сел напротив.

— Зачем пришёл? — спросил он без предисловий.

Отец достал пергамент. Развернул. Показал.

— Я нашёл то, о чём ты рассказывал мне десять лет назад. Легенду о дыре в земле, о горе, которая дышит. — Глаза отца горели. — Это не легенда. Я расшифровал руны. Вход существует. И он здесь, рядом.

Сайибджон взял пергамент. Посмотрел на руны без всякого выражения — как смотрят на камень, на дерево, на что-то неживое. Потом вернул.

— Я знал, что ты вернёшься, — сказал он. — Ты искал это всю жизнь.

— Ты пойдёшь со мной?

— Там опасно, Клаус.

— Я знаю.

— Там могут не вернуться.

— Я знаю.

Сайибджон посмотрел на меня. Долго, спокойно, будто читал что-то на моём лице, написанное только для него.

— А он? — спросил он.

— Он идёт со мной.

— Зачем?

Я хотел сказать: «Чтобы отец не погиб один». Но слова застряли в горле.

— Он мой сын, — сказал отец. — И он смелее, чем думает.

Сайибджон кивнул.

— Завтра идём, — сказал он. — Надо купить припасы. Воды, хлеба, сушёного мяса. У нас нет лишнего, но куплю у людей сколько смогу.

— У нас нет денег, — сказал я.

Сайибджон посмотрел на меня. Спокойно, без укора.

— Я иду не за деньги.

— А зачем? — спросил я.

Он не ответил. Встал, вышел на веранду и долго смотрел на горы — серые, тяжёлые, нависающие над кишлаком.

— Ты взял верёвку? — спросил он, не оборачиваясь.

— Да, — ответил отец.

— Хорошую?

— Хорошую.

— Надеюсь.

Мы остались ночевать у Сайибджона.

Он выделил нам комнату — маленькую, с низким потолком и двумя топчанами. Отец уснул почти сразу — впервые за много дней выключился, как лампочка, и засопел в подушку. А я лежал и смотрел в потолок, слушая, как за стеной ходит Сайибджон — тихо, почти бесшумно, как зверь.

Я думал о нём. О его спокойствии. О глазах, которые видели больше, чем говорили. О том, как он смотрел на меня — без страха, без любопытства, без осуждения. Просто — как на часть пейзажа, как на камень, как на дерево, как на что-то, что существует само по себе, независимо от его желания.

И впервые за много дней я почувствовал что-то похожее на спокойствие.

Сайибджон не боялся. Не говорил громких слов. Не строил иллюзий. Он просто знал горы — так, как другие люди знают свои ладони. И если он согласился идти с нами, значит, у нас был шанс.

Я закрыл глаза и уснул под звук его шагов.

Утром мы закупали припасы.

Сайибджон ходил по кишлаку не спеша, заходил в каждый дом, о чём-то говорил с соседями — коротко, почти жестами. И каждый раз уходил с сумкой — хлеб, сыр, сушёное мясо, горсть сухофруктов, фляга с водой.

— Не много? — спросил я.

— На три дня. — Сайибджон взвесил сумку в руке. — Больше не унести.

Отец проверял снаряжение. Молотки, верёвки, карабины — он перебирал всё, как хирург перед операцией.

— Всё в порядке, — сказал он наконец. — Мы готовы.

— Нет, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Не готовы. — Он посмотрел на отца. — Ты не готов. Ты слишком много думаешь. Горы не любят, когда думают. В горах надо чувствовать.

Отец хотел возразить, но промолчал. Я впервые видел, чтобы он молчал, когда кто-то с ним спорил.

— Завтра на рассвете выходим, — сказал Сайибджон. — Спать сегодня рано.

Вечером мы сидели на веранде: Сайибджон, отец и я. Пили чай — горький, с травами, от которого ныли зубы. Молчали. Каждый думал о своём.

Я смотрел на горы. Они были чёрными на фоне закатного неба, и где-то там, за хребтом, была дыра в земле — вход туда, откуда, возможно, не возвращаются.

— Сайибджон, — спросил я. — Ты веришь, что там что-то есть?

Он помолчал. Долго. Потом поставил чашку.

— В горах всё, что ты ищешь, есть. — Он посмотрел на меня. — Вопрос в том, что ты найдёшь.

— А ты что хочешь найти?

Он снова замолчал. Я уже думал, что он не ответит.

— Я хочу увидеть, — сказал он наконец. — Увидеть то, чего никто не видел. И вернуться. — Он посмотрел на отца. — Если мы вернёмся.

Отец кивнул. Без слов. Потому что слов уже не было.

Мы легли спать, когда солнце ушло за горы.

Я лежал на топчане и слушал, как за стеной Сайибджон молится — тихо, на языке, которого я не понимал. И в его голосе было что-то такое, от чего моё сердце перестало колотиться. Впервые за много дней.

Я закрыл глаза.

Завтра мы шли в горы.

Завтра начиналось самое страшное.

Но сегодня, в эту минуту, сидя на топчане в глиняном доме на краю земли, я впервые почувствовал: может быть, у нас действительно есть шанс выжить.

Я уснул.

И мне снилась Олечка. Она сидела на веранде бабушкиного дома в Киле, ела огурец и смеялась.

— Ты вернёшься, — сказала она во сне. — Я же говорила.

Я верил ей. Впервые за всё это время.

Настоящая вера.

Не та, которую придумываешь, чтобы не сойти с ума. А та, которая приходит, когда смотришь на человека и понимаешь: он не даст тебе упасть.

Сайибджон был таким человеком.

И мы шли с ним в неизвестность.

Спокойные.

Готовые.

Живые.

Глава 7

Мы вышли затемно.

Сайибджон не сказал ни «вставайте», ни «пора». Он просто постоял в дверях нашей комнаты, глядя на нас, и мы проснулись сами — оба одновременно, будто он имел власть будить людей одной силой своего присутствия.

За окном ещё темнело. Горы были чёрными, небо — фиолетовым, кое-где ещё теплились звёзды.

— Чай на столе, — сказал Сайибджон и вышел.

Мы оделись молча. Я натянул штормовку — утром в горах было холодно, хотя днём обещали жару. Отец накинул свой старый пуховик, который помнил ещё его экспедиции в Сибирь. Рюкзаки — уже собранные, ещё с вечера — ждали у двери, как верные псы.

Завтрак был скудным — лепёшка, горсть сухофруктов и горячий чай, от которого ныли зубы. Сайибджон не ел. Он сидел на корточках у порога и смотрел на восток, где небо начинало светлеть.

— Когда выходим? — спросил отец.

— Когда солнце коснётся пика, — ответил проводник, показав на самую высокую вершину за кишлаком.

— Почему?

— Свет упадёт на тропу. Так легче идти.

Мне показалось, что он говорит о чём-то другом, но я не стал спрашивать.

Солнце коснулось пика ровно через полчаса. Первый луч ударил по скале, и она засветилась розовым — как огромный кристалл, как маяк, зажжённый для нас.

— Пошли, — сказал Сайибджон.

Мы вышли из кишлака — трое: он впереди, отец за ним, я за отцом. Нас не провожали. Кишлак ещё спал, и только собаки подняли головы, проводили нас взглядами и снова уткнулись мордами в лапы.

Тропа уводила вверх.

Сразу за околицей кишлака земля изменилась.

Я не заметил, когда это произошло — может быть, через час ходьбы, а может, и раньше. Зелёные склоны остались где-то внизу, и теперь под ногами был камень. Мелкий, острый, красновато-чёрный, он хрустел, как битое стекло, и сыпался вниз при каждом шаге.

— Лавовое поле, — сказал отец, заметив мой взгляд. — Древнее. Миллионы лет назад здесь текла лава.

— И сейчас есть вулканы? — спросил я.

— Потухшие. — Он показал на скалы вдали, чёрные, с острыми, как ножи, гребнями. — Но остались.

Я смотрел вокруг и чувствовал, как внутри нарастает тревога. Это место было мёртвым. Не просто безжизненным — именно мёртвым. Чёрные камни, серый песок, ни травинки, ни кустика, ни даже мха. Только ветер, который свистел между скал, и наши шаги, слишком громкие в этой пустоте.

— Ничего не растёт, — сказал я.

— Растёт, — ответил Сайибджон, не оборачиваясь. — Ты не видишь.

Он нагнулся, поднял что-то с земли и показал мне. Маленький серый лишайник, почти неотличимый от камня, на котором рос.

— Ему сто лет, — сказал проводник. — Может, больше.

Я посмотрел на лишайник. Он казался мёртвым — сухим, хрупким, похожим на пепел. Но Сайибджон сказал «растёт», и я поверил.

Мы шли дальше.

Чёрные пустоши тянулись на километры.

Я перестал смотреть на часы — время здесь текло иначе, будто застывая вместе с камнями. Солнце поднялось высоко, но не грело — ветер сдувал тепло, и я зябко кутался в штормовку, хотя пот уже высыхал на спине, не успев выступить.

Отец, наоборот, не чувствовал холода. Он шёл бодро, почти бежал за Сайибджоном, то и дело на ходу доставая карту и компас.

— Смотри, — говорил он, догоняя проводника. — Здесь, по моим расчётам, разлом. Если мы повернём на восток, то выйдем прямо к...

— Не надо, — перебивал Сайибджон. — Там обрыв. Дорога здесь.

Отец обиженно замолкал, сверялся с картой, но спорить не решался.

Я шёл следом и слушал их.

Сайибджон не делал лишних движений. Он ступал на камни так, будто знал каждый из них по имени — никогда не оступался, никогда не сбавлял шагу на подъёме, никогда не задыхался на крутых участках. Он был частью этих гор — такой же серый, такой же неразговорчивый, такой же древний.

— Сайибджон, — спросил я, когда мы остановились на короткий привал. — Ты ходил здесь раньше?

— Много раз.

— Далеко?

Он посмотрел на гребень, закрывавший горизонт.

— Вон туда. — Он показал на чёрную скалу, острую, похожую на наконечник копья. — Дальше не ходил.

— Почему?

— Дальше горы не пускают.

Отец усмехнулся.

— Горы не могут никого пускать или не пускать, Сайибджон. Это геология, а не мистика.

— Клаус, — спокойно ответил проводник, — ты много знаешь о камнях. Но ничего не знаешь о горах.

Отец хотел возразить, но я перебил:

— А нас пустят?

Сайибджон посмотрел на меня. Долго. Потом перевёл взгляд на отца, потом снова на меня.

— Не знаю, — сказал он. — Посмотрим.

Мы пошли дальше.

К полудню пейзаж стал ещё мрачнее.

Чёрные скалы сменяли друг друга — невысокие, приземистые, будто кто-то вырвал их из земли и бросил, как ненужные игрушки. Кое-где виднелись провалы — тёмные дыры в земле, от которых тянуло холодом.

— Осторожнее, — сказал Сайибджон, когда я подошёл к одному из провалов. — Туда лучше не падать.

— Что там? — спросил я, заглядывая в чёрную бездну.

— Ничего. — Он помолчал. — То есть ничего, что хотел бы найти.

Я отошёл от края. Отец же, наоборот, подошёл ближе, достал молоток, постучал по камню на краю провала, заглянул внутрь.

— Базальт, — сказал он. — Хорошей сохранности. Возможно, есть образцы с вкраплениями оливина...

— Клаус, — позвал Сайибджон.

— Что?

— Иди сюда.

Отец нехотя отошёл от провала, спрятал молоток и догнал проводника.

Я шёл последним и думал о том, как мы отличаемся друг от друга. Отец видел в этом мёртвом мире только науку — породы, разломы, минералы. Сайибджон видел живое — то, что дышит, то, что помнит, то, что может убить. А я не видел ничего, кроме страха, который рос с каждым шагом.

— Привал, — сказал Сайибджон через три часа.

Мы остановились у подножия скалы, нависавшей над нами, как чёрная волна, застывшая в момент падения. Тени в этой расселине были такими густыми, что я не видел собственных ног.

— Что будем делать? — спросил я.

— Сидеть, — ответил Сайибджон. — Ждать.

— Чего?

— Тени.

Отец кивнул — он понял. А я нет.

Мы сели на камни. Сайибджон достал лепёшки и флягу с водой. Разделил всё на троих — поровну, без слов.

— Мы правильно идём? — спросил я у отца.

— По расчётам — да. — Он достал пергамент, развернул его на коленях. — Здесь, в этом районе, вход. Если тень от пика ляжет точно на расселину.

— А где пик?

Отец показал на скалу. Тупую, широкую, похожую на спящего зверя.

— Это пик?

— Нет. Тот, дальше.

Я посмотрел. За скалой, вдали, виднелась ещё одна вершина — острая, как игла, уходящая в небо.

— Далеко, — сказал я.

— Мы будем там завтра, — сказал Сайибджон. — Если не умрём по дороге.

Отец усмехнулся, но усмешка вышла натянутой.

— Не умрём, — сказал он. — Я не для того шёл десять лет, чтобы умереть на подходе.

Сайибджон ничего не ответил. Отвернулся и начал смотреть на тени, которые медленно ползли по земле, удлиняясь, сгущаясь, превращаясь из серых в чёрные.

Я сидел между ними — между отцом, который верил в науку, и Сайибджоном, который верил в горы. И не знал, кто из них прав.

Может быть, оба.

А может быть, никто.

Через час мы пошли дальше.

Тени удлинились, идти стало труднее — ноги проваливались в камни, рюкзак тянул вниз, и каждый шаг давался с боем.

Сайибджон шёл так же спокойно, как утром. Он не ускорялся, не замедлялся. Он просто шёл — и этого было достаточно, чтобы мы шли за ним.

Отец, наоборот, начал сдавать. К вечеру он сбавил шаг, задышал тяжело, и я видел, как он хватается за поясницу.

— Папа, — сказал я. — Отдохни.

— Не надо, — прохрипел он. — Мы почти на месте.

— Мы нигде не почти на месте, — сказал Сайибджон, не оборачиваясь. — Но отдых нужен.

Он остановился у небольшого выступа, где камень нависал над землёй, создавая подобие навеса.

— Здесь ночуем, — сказал он.

— Но ещё светло, — запротестовал отец.

— Завтра будет темно, если ты упадёшь.

Отец хотел спорить, но я положил руку ему на плечо.

— Папа. Послушай его.

Отец посмотрел на меня. Помолчал. Потом кивнул.

— Ладно.

Мы поставили палатку — маленькую, тесную, в которой мы втроём едва помещались. Сайибджон не полез внутрь — он сел у входа, на камень, и снова смотрел на горы, на тени, на звёзды, которые уже начали проступать на фиолетовом небе.

— Сайибджон, — окликнул я.

— Да.

— Ты не спишь?

— Сплю. — Он усмехнулся — впервые с нашей встречи. — С открытыми глазами.

Я вспомнил слова отца несколько дней назад. Он сказал то же самое.

Горы.

Люди.

Они становились похожими друг на друга — упрямыми, молчаливыми, живущими по законам, которых я не понимал.

Я лёг в палатке, закрыл глаза. Снаружи выл ветер — жалобно, как дикий зверь.

— Сайибджон, — позвал я снова.

— Да.

— Мы дойдём?

Он помолчал.

— Дойдём, — сказал он наконец. — А куда — посмотрим.

Я уснул под этот ответ.

И впервые за много дней мне не снилось ничего. Только чёрная пустошь, каменные скалы и тени, которые росли, росли, пока не закрыли всё небо.

А утром мы шли дальше.

В глубь гор.

В неизвестность.

Туда, откуда, возможно, не возвращаются.

Глава 9

Вулкан открылся нам не сразу.

Мы шли по гребню, цепляясь за камни, когда Сайибджон остановился и поднял руку. Жест был таким резким, что я замер на полуслове — мы с отцом уже привыкли: если проводник останавливается, значит, есть причина.

— Смотрите, — сказал он тихо.

Я поднял голову.

Впереди, за полосой чёрных скал, возвышалась гора. Не похожая на те, что мы видели раньше. Она была ниже соседних вершин, но шире — массивная, приземистая, с пологой вершиной, срезанной будто ножом. Склоны её были тёмными, почти чёрными, кое-где покрытыми рыжими подтёками, похожими на старую кровь.

— Это он? — спросил я.

Отец достал карту, сверился с компасом. Его руки дрожали — от холода или от волнения, я не понял.

— По координатам — да. — Он поднял глаза на гору. — Вулкан. Потухший.

— Как он называется? — спросил я Сайибджона.

Проводник покачал головой.

— Никак. — Он помолчал. — Местные обходят его стороной. Говорят, там плохое место.

— Плохое? — переспросил я.

— Духи. — Он пожал плечами. — Или газы. Или то и другое.

— И ты пришёл?

Сайибджон посмотрел на меня долгим взглядом.

— Я пришёл, чтобы вы не пропали.

Отец уже не слушал. Он смотрел на гору, и в его глазах горел тот самый огонь — лихорадка Крёмера, которая толкала его вперёд, не спрашивая ни о страхах, ни о смертях.

— Идём, — сказал он.

Подъём начался сразу, без пологого подступа.

Казалось, сама земля решила не пускать нас. Склон был крутым — таким, что приходилось цепляться руками за выступы, чтобы не соскользнуть вниз по осыпи. Камни хрустели под ногами, сыпались вниз, и каждый раз, когда я слышал их шуршание, мне казалось, что это смеётся гора — глухо, зло, предвкушая нашу гибель.

— Держись левее, — сказал Сайибджон. — Там твёрже.

Я сместился влево. Под ногами оказалась базальтовая плита — шершавая, с трещинами, но надёжная.

Отец шёл первым. Шёл тяжело, хватаясь за камни, дыша с присвистом — астма, которую он не лечил годами, напоминала о себе на каждом подъёме.

— Папа, — крикнул я. — Может, передохнём?

— Не надо, — ответил он не оборачиваясь. — Скоро кратер.

— Он прав, — сказал Сайибджон. — Не надо останавливаться. Остынешь — сил не будет.

Я замолчал, стиснул зубы и полез дальше.

Час. Два. Три.

Я перестал считать время. Солнце перемещалось по небу, тени удлинялись, укорачивались, меняли направление, но я не обращал на них внимания. Только руки, только ноги, только камни — острые, холодные, вечные.

Когда мы добрались до края кратера, я рухнул на колени.

— Штефан! — Отец подхватил меня под руку. — Ты в порядке?

— Да... — Я вытер лицо — рукавом, по-детски. — Да, я в порядке.

Я поднял голову.

Вход в кратер зиял перед нами — чёрная дыра в земле, края которой были оплавлены, будто кто-то огромный проткнул гору раскалённым копьём. Внутри было темно — так темно, что свет не проникал дальше первых метров.

— Красиво, — прошептал я.

— Страшно, — поправил Сайибджон.

Он стоял поодаль, не приближаясь к краю. Смотрел на дыру так, будто знал, что там, внутри, и это знание не доставляло ему радости.

Отец подошёл к краю. Достал пергамент, развернул, сверился.

— Здесь, — сказал он. — Точно здесь. Вход.

— А как мы спустимся? — спросил я.

Отец заглянул вниз. На краю что-то блеснуло — я подошёл ближе и увидел стальной трос, прикреплённый к скале. Ржавый, старый, но ещё держащийся.

— Кто-то был здесь до нас, — сказал Сайибджон.

— Давно, — ответил отец. — Очень давно.

Он провёл пальцем по тросу. Ржавчина осыпалась, обнажив тусклый металл под оранжевой коркой.

— Но кто?

— Неважно, — сказал отец. — Важно, что мы не первые.

Я посмотрел на трос. Потом на чёрную дыру. Внутри — тишина, такая плотная, что в ушах звенело. Ни звука. Ни ветра, ни камнепада, ни шороха. Только пустота, которая дышала холодом.

— Мы спустимся? — спросил я.

— Да, — ответил отец.

— Не сегодня, — сказал Сайибджон.

Отец обернулся.

— Почему?

— Тень.

Проводник показал на запад, где солнце клонилось к горизонту, вытягивая чёрные силуэты скал по земле.

— По твоей записи, — сказал Сайибджон, кивая на пергамент, — вход открывается, когда тень от той вершины укажет на расщелину. — Он показал на пик, возвышавшийся к югу от вулкана. Острый, как игла, он уходил в небо, и сейчас его тень падала на восток — далеко от кратера.

— Сейчас не видно, — сказал отец.

— Не видно, — согласился Сайибджон.

Мы стояли у кратера и смотрели на тени. Они ползли по земле, удлиняясь, сгущаясь, превращаясь из серых в чёрные. Но ни одна из них не касалась края дыры.

— Придётся ждать, — сказал отец.

Сколько? — спросил я.

Отец сверился с пергаментом. Что-то прошептал, водя пальцем по строкам.

— По расчётам — завтра. В полдень.

— А если нет? — спросил я. — Если тень не ляжет?

— Ляжет, — сказал отец. — Не может не лечь.

Я смотрел на тени и не был в этом уверен.

Мы разбили лагерь в ста метрах от кратера — там, где ветер не задувал с такой силой.

Палатку не ставили — только расстелили спальники на камнях, укрывшись от ветра низкой скалой. Сайибджон развёл маленький костёр — из сухих кустов, которые он нашёл в расселине — и повесил над огнём котелок с водой.

— Чай, — сказал он. — Горячий.

Мы пили чай и смотрели на гору. На чёрную дыру, которая темнела на фоне закатного неба.

Я думал о том, что завтра, может быть, мы спустимся туда. Или не спустимся — если тень не укажет путь. И в этом «если» была надежда.

Слабая, трусливая надежда.

Может быть, ничего не случится. Может быть, тень пройдёт мимо, и мы постоим у края, посмотрим вниз и уйдём. Домой. В Джизак. К Олечке.

— Ты улыбаешься, — сказал отец.

— Нет, — ответил я.

— Улыбаешься. Я видел.

Я отвернулся к костру, чтобы он не заметил моих глаз. В них, наверное, было написано всё — и страх, и надежда, и стыд за то, что я надеюсь на провал.

— Не бойся, Штефан, — сказал отец. — Мы спустимся.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я всю жизнь к этому шёл. — Он посмотрел на пергамент, который держал в руках. — И ты со мной.

Сайибджон молчал. Сидел у костра, подбрасывал ветки, и смотрел на огонь. Тени плясали на его лице, делая его старше, строже, непроницаемее.

— Сайибджон, — спросил я. — Ты веришь, что завтра тень укажет на вход?

Он помолчал.

— Верю, — сказал он.

— Почему?

Проводник поднял глаза к небу — тёмному, звёздному, бесконечному.

— Потому что если не верить, зачем сюда идти? — Он посмотрел на меня. — Ты тоже веришь. Просто боишься.

— Я не...

— Боишься. — Он не дал мне договорить. — И правильно. Бояться надо. Трусы живут дольше.

Он замолчал, и мы больше не говорили.

Я лёг в спальник, но не спал. Смотрел на звёзды, которые казались здесь ярче, чем внизу — огромные, холодные, как льдинки.

Отец спал — по-настоящему, впервые за много дней. Я слышал его ровное дыхание, видел, как он свернулся калачиком, как ребёнок, и мне стало страшно. Не за себя. За него.

Если мы спустимся туда — он не остановится. Он пойдёт до конца. И я пойду с ним.

А если тень не укажет путь?

Я закрыл глаза и представил, как мы просыпаемся, собираем рюкзаки и идём обратно — вниз, к кишлаку, к дороге, к дому.

Ничего не случилось. Вход не открылся.

Мы возвращаемся.

Я почти улыбнулся во сне.

Но где-то глубоко, там, где прячутся самые честные мысли, голос шептал: «Не вернётесь».

Я проснулся от того, что солнце светило в лицо.

— Вставай, — сказал Сайибджон.

Он стоял надо мной, уже собранный, с рюкзаком за спиной.

— Завтрак, — сказал он, протягивая лепёшку и флягу.

Я сел. Огляделся.

Отец уже был на ногах. Он стоял у края кратера, глядя на солнце, которое медленно поднималось из-за гор.

— Скоро, — сказал он, не оборачиваясь. — Скоро.

Я подошёл к нему.

— Папа, — сказал я тихо. — А если нет?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом улыбнулся — грустно, как-то по-старчески.

— Значит, не судьба. — Он положил руку мне на плечо. — Но я в это не верю.

Мы стояли рядом, смотрели на восток, где солнце поднималось всё выше, и тени укорачивались, сползая со склонов, прячась в расщелины.

Через несколько часов тень от вершины должна была указать путь.

Или не указать.

Я не знал, чего хочу больше — чтобы она указала или чтобы прошла мимо.

— Боишься? — спросил Сайибджон, подходя к нам.

— Да, — честно ответил я.

— Хорошо. — Он кивнул. — Значит, ты живой.

Отец усмехнулся. Сайибджон не улыбнулся.

Мы сели на камни и стали ждать.

Солнце поднималось.

Тени укорачивались.

А где-то внизу, в чёрной дыре, ждала неизвестность.

И я молился — кому? не знаю. Может быть, горам. Может быть, пергаменту. Может быть, Олечке, которая осталась в Джизаке, в другом мире, где нет ни кратеров, ни рун, ни проклятий.

«Пусть не укажет, — думал я. — Пожалуйста. Пусть не укажет».

Но тени ползли.

И приближались.

И я знал — они укажут. Потому что иначе зачем было всё это?

Зачем?

Я не находил ответа.

Глава 8

Ночь в расселине выдалась холодной.

Я лежал в спальнике, слушал, как ветер свистит между скал, и считал удары своего сердца. Раз. Два. Три. Сто. Не помогало. Мысль о том, что нас ждёт, вползла в голову и устроилась там, как змея в тёплой норе — свернулась кольцами и не шевелилась.

Вулкан. Спуск. Тьма.

Я перевернулся на другой бок. Отец спал — я слышал его дыхание, ровное, спокойное, без того присвиста, который появлялся, когда он волновался. Ему не спалось только перед расшифровкой. Теперь, когда цель стала реальной — чёрной дырой в земле, которую я видел перед закрытыми глазами, — он спал как младенец.

Рядом, у входа в наше каменное убежище, сидел Сайибджон. Он не спал — я видел его силуэт на фоне звёздного неба. Проводник сидел неподвижно, как изваяние, и смотрел туда, где за хребтом угадывался вулкан.

— Сайибджон, — позвал я шёпотом.

Он не ответил. То ли не услышал, то ли не хотел отвлекаться.

Я закрыл глаза и попытался уснуть.

Не получилось.

Утром мы вышли затемно — Сайибджон разбудил нас, когда небо на востоке только начала разливаться серым.

— Чай, — сказал он, протягивая мне кружку.

Я взял. Горячий, горький, с травами, которые я не мог различить. Обжёг губы, но не почувствовал.

— Сегодня дойдём? — спросил отец.

— Если повезёт, — ответил Сайибджон.

— А если нет?

— Значит, завтра.

Отец кивнул, закинул рюкзак на плечи и пошёл вперёд.

Я двинулся за ним, чувствуя, как каждый камень под ногами отдаётся в позвоночнике. Ныли плечи — рюкзак, вчера казавшийся просто тяжёлым, сегодня весил как бетонная плита. Ныли колени. Ныло всё.

Дорога становилась круче.

Мы шли по осыпи — мелкой, острой, которая сыпалась вниз при каждом шаге. Я несколько раз поскользнулся, удержался чудом, и каждый раз Сайибджон, не оборачиваясь, говорил:

— Не смотри вниз.

Я смотрел. И жалел об этом.

Внизу, там, откуда мы пришли, кишлак уже исчез — растворился в утренней дымке. Только горы, камни и серая пустота, которая тянулась к горизонту.

— Холодно, — сказал я.

— Это ещё тепло, — ответил отец. — Выше будет хуже.

Я не спросил, насколько выше. Не хотел знать.

К полудню начался ветер.

Он дул с запада, с ледников, которых я не видел, но чувствовал — холод пробирался под куртку, заползал за шиворот, леденил пальцы. Я натянул капюшон, замотал шею шарфом, но ветер находил щели, которые я не мог закрыть.

— Папа, — крикнул я, перекрывая свист. — Мы можем остановиться?

— Нет, — ответил отец. — Мы почти на месте.

— Ты так говорил два часа назад.

— Значит, через два часа тоже буду говорить.

Сайибджон остановился. Повернулся ко мне.

— Устал? — спросил он.

— Да.

— Иди медленнее. Но не останавливайся. Остановишься — не встанешь.

Я вздохнул и пошёл дальше — медленнее, как он сказал. Но страх догнал меня сразу, обогнал и уселся на плечи, тяжёлый, как второй рюкзак.

Страх.

Я думал о том, что будет, когда мы дойдём. Вход в кратер. Тень от вершины. Спуск. Тьма. Тысячи тонн камня над головой. Ни воздуха. Ни света. Ни выхода.

— Штефан.

Я поднял голову. Отец смотрел на меня сверху — он успел уйти вперёд и теперь ждал на повороте.

— Ты отстаёшь, — сказал он.

— Я иду.

— Иди быстрее.

Я попытался ускориться, но ноги не слушались. Они стали тяжёлыми, как камни, по которым я шёл.

— Папа, — сказал я, когда поравнялся с ним.

— Что?

— Я боюсь.

Он посмотрел на меня. В его глазах не было страха — только усталость и решимость.

— Знаю, — сказал он.

— Я не хочу туда лезть.

Отец молчал. Сайибджон тоже молчал — стоял в трёх шагах, смотрел в сторону, делал вид, что не слышит.

— Штефан, — сказал отец наконец. — Я не заставляю тебя идти.

— Заставляешь.

— Нет.

— Если я вернусь — ты пойдёшь один. А я не могу оставить тебя одного. Значит, заставляешь.

Отец вздохнул. Провёл рукой по лицу — небритому, усталому, с тёмными кругами под глазами.

— Ты прав, — сказал он тихо. — Я заставляю. Потому что без тебя я не справлюсь.

— С чем?

— С собой. — Он посмотрел мне в глаза. — Я знаю, что могу не вернуться. Но если ты будешь рядом — у меня будет шанс.

Я хотел сказать, что это эгоизм. Что он не имеет права рисковать мной ради своего шанса. Что Олечка ждёт меня внизу, и бабушкин дом в Киле, который я никогда не верну, и нормальная жизнь, в которой нет ни кратеров, ни рун, ни проклятий.

Но я промолчал.

Потому что увидел в его глазах то, чего не замечал раньше — страх. Не за себя. За меня.

— Ладно, — сказал я. — Идём.

Мы пошли дальше — я, отец и Сайибджон. Тропа вилась между скал, поднималась всё выше, и с каждым шагом мир внизу становился всё меньше, а мир наверху — всё больше.

Я думал о безумии.

О том, как мы оказались здесь — трое на склоне горы, посреди пустоты, где нет ничего, кроме камней и ветра. Полгода назад я сидел в Джизаке, пил зелёный чай и слушал Олечку. А теперь я шёл к кратеру вулкана, чтобы спуститься под землю, туда, откуда, возможно, не возвращаются.

— Сайибджон, — спросил я.

— Да.

— Ты не боишься?

Проводник обернулся. Посмотрел на меня спокойно, без улыбки.

— Боюсь, — сказал он.

— А выглядишь — нет.

— Кому от этого легче? — Он показал на отца, который шагал впереди. — Он тоже боится. Но идёт.

— Ты идёшь не за наукой, — сказал я. — Зачем ты идёшь?

Сайибджон помолчал.

— Когда я был мальчишкой, — сказал он наконец, — мой дед рассказывал о горе, которая дышит. Говорил, что там, внутри, — другая земля. Другие люди. Другая жизнь. — Он замолчал, смотря куда-то в сторону. — Я не верил. А теперь... теперь хочу увидеть.

— Увидеть — что?

— Правду. — Он посмотрел на меня. — Ту, за которую не стыдно умереть.

Я не нашёлся, что ответить.

К вечеру мы добрались до плато.

Ровная площадка на высоте, где ветер дул с такой силой, что приходилось кричать, чтобы услышать друг друга. Сайибджон показал на выступ, где можно было укрыться, и мы поплелись туда, согнувшись под тяжестью рюкзаков и усталости.

— Здесь ночуем, — сказал проводник. — Завтра — кратер.

— Завтра, — повторил отец. Глаза его горели в темноте, как угли.

Я сел на камень, скинул рюкзак и закрыл глаза.

— Штефан.

Я открыл глаза. Сайибджон протягивал лепёшку.

— Ешь, — сказал он. — Силы нужны.

Я взял. Отломил кусок, положил в рот. Лепёшка была сухой, твёрдой, почти безвкусной — но я жевал, потому что надо было жевать.

— Ты молодец, — сказал вдруг Сайибджон.

— Что?

— Не сдаёшься. Боишься — но идёшь.

— А есть выбор?

— Всегда есть выбор. — Он кивнул вниз, в темноту, где остался кишлак, дорога, цивилизация. — Можешь вернуться. Я провожу.

Я посмотрел на отца. Он сидел в трёх шагах, спиной к нам, и смотрел на звёзды.

— Не могу, — сказал я.

— Знаю. — Сайибджон отвернулся. — Потому и говорю — молодец.

Я лёг в спальник, укрылся с головой, чтобы не слышать ветра. Но ветер всё равно пробивался — свистел, выл, плакал над горами.

И в этом вое мне слышалось: «Не ходи. Не ходи. Не ходи».

Я зажал уши руками и закрыл глаза.

Отец говорил, что страх — это топливо. Сайибджон говорил, что бояться надо.

А я думал, что страх — это клетка. И я в ней, запертый на ключ, который не могу повернуть.

Потому что ключ был у отца.

А он не собирался открывать дверь.

Утром мы проснулись от холода.

Ветер стих — это было странно, неестественно. Горы замерли, как звери перед прыжком, и в этой тишине я услышал, как бьётся моё сердце.

— Кратер, — сказал Сайибджон, показывая на гребень.

Он был там. В полукилометре. Чёрный, страшный, притягивающий, как магнит.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Я всё ещё боюсь.

Отец подошёл ко мне. Положил руку на плечо.

— Я тоже, — сказал он. — Но мы идём.

И мы пошли.

Вверх.

К кратеру.

К спуску.

К неизвестности.

А страх шёл рядом — дышал в спину, шептал проклятия, обнимал ледяными руками.

Но я шёл.

Потому что выбора не было.

Или был — но я отказался от него той ночью, когда расшифровал руны и не сказал отцу правду.

Сейчас я расплачивался за своё молчание. Каждым шагом. Каждым вздохом.

— Штефан.

Я поднял голову. Сайибджон ждал на повороте, протягивая руку.

— Держись, — сказал он. — Скоро придём.

Я взял его руку — сухую, твёрдую, как камень — и сделал шаг.

Потом ещё. И ещё.

А кратер ждал.

Чёрный. Холодный. Бездонный.

И я знал — мы войдём.

Потому что иначе нельзя.

Потому что отец не отступит.

Потому что Сайибджон не предаст.

Потому что я — трус, который идёт в самое пекло, чтобы не сойти с ума от мысли, что мог остаться.

Мы шли.

Втроём.

В никуда.

Или — куда?

Я не знал.

Никто не знал.

Только горы.

Но они молчали.

Глава 9

Мы увидели его на рассвете третьего дня.

Сайибджон, который обычно не тратил слов на описания, вдруг остановился и сказал:

— Там.

Я поднял голову. Две скалы, которые мы обходили последние полчаса, расступились, и в проходе открылась чёрная стена. Не гладкая — вся в складках, в рубцах, в глубоких трещинах, от которых по коже бежали мурашки.

— Похоже на слоёный пирог, который сгорел, — сказал я.

— Базальтовые колонны, — поправил отец, но голос у него дрогнул. — Вулканическая порода. При медленном остывании лава растрескивается на правильные шестигранники.

Я не спрашивал про шестигранники. Я смотрел на чёрную стену и думал о том, что мы пришли.

Вулкан не возвышался над горами — он лежал в седловине между двумя пиками, придавленный временем, засыпанный осыпями. Если бы мы не знали, куда идти, мы прошли бы мимо — приняли бы его за очередной обрыв, очередной провал, очередную каменную рану на теле хребта.

Но мы знали.

Отец расправил карту на плоском камне — в последний раз, как мне показалось. Сверяться больше было не с чем. Дальше только пергамент и чутьё Сайибджона.

— Подъём займёт часа три, — сказал проводник, глядя на склон. — Не больше.

— Почему так быстро? — спросил я.

— Потому что там, — он кивнул наверх, — ничего нет. Только камни и ветер. Идти легко — если не бояться высоты.

Я посмотрел на склон. Он был круче всего, по чему мы шли до сих пор. Чёрные плиты налезали друг на друга как чешуя, и между ними зияли провалы — неглубокие, но достаточно широкие, чтобы сломать ногу.

— Легко, — повторил я с сомнением.

— Легко, — подтвердил Сайибджон. — Потому что страшно.

Я не понял, но не стал спорить.

Подъём оказался хуже, чем я предполагал.

Не потому, что было трудно — хотя трудно было. А потому, что каждый шаг напоминал: назад дороги нет. Если сорвёшься, полетишь вниз по этим плитам, и никто тебя не поймает — ни отец, ни Сайибджон, ни те, кто остался внизу, в долине.

Я старался не смотреть вниз. Смотрел только на спину отца — он шёл впереди, цепляясь за выступы, и его пуховик мелькал среди чёрных скал, как белый флаг на поле битвы.

— Папа, — крикнул я.

— Да?

— Ты видишь кратер?

— Нет ещё. Но скоро.

«Скоро» растянулось на два часа.

Мы карабкались — не шли, а именно карабкались, хватаясь за камни, подтягиваясь на руках, переползая через гребни. Те участки, где можно было идти прямо, сменились осыпями — мелкий сланец сыпался из-под ног, и я несколько раз съезжал вниз, оставляя на камнях куски собственной одежды.

Сайибджон двигался так, будто подъём был для него прогулкой. Он не торопился, но и не отдыхал — просто ставил ногу туда, куда надо, и шёл. Без лишних движений, без кряхтенья, без вздохов. Я смотрел на него и завидовал — не его силе, а этой спокойной уверенности, будто он знал наперёд каждый камень на этом склоне и каждую трещину.

— Сайибджон, — спросил я, когда мы остановились перевести дух.

— Да.

— Ты здесь был раньше?

— Нет.

— А почему тогда... — я не договорил.

— Горы одинаковые, — ответил он. — Надо просто чувствовать.

Отец усмехнулся, но ничего не сказал.

Кратер открылся внезапно.

Мы перелезли через очередной гребень — и упёрлись в пустоту. Небо кончилось, и началась дыра.

Я замер на краю, не дыша.

Вулкан был огромным. Не в высоту — в ширину. Кратер зиял перед нами, как раскрытая пасть, края которой обросли чёрными натёками, похожими на застывшую слюну. Внутри — темнота. Такая густая, что, казалось, её можно потрогать.

— Ну, — сказал отец тихо. — Мы на месте.

Он опустился на колени — не от усталости, а чтобы заглянуть внутрь. Достал пергамент, развернул, положил перед собой на камень.

— Здесь написано... — начал он.

— Знаю, — перебил я.

Отец поднял голову.

— Что ты знаешь?

— Что нужно выбрать правильный проход. Тот, на который укажет тень вершины.

Отец удивлённо посмотрел на меня.

— Я же читал перевод. Помнишь? В Джизаке. — Я помолчал. — Ты тогда спал, а я перечитывал.

— И не сказал?

— А смысл? Ты бы всё равно не отступил.

Отец хотел что-то возразить, но передумал. Вернулся к пергаменту.

— Тень, — сказал он. — Тень от пика. В полдень.

Сайибджон стоял у края, вглядываясь в темноту.

— Их там несколько, — сказал он. — Проходов.

— Что? — Отец подошёл к нему.

— Смотри. — Проводник показал рукой. — Справа щель. Слева — другая. Посередине — третья.

Я подошёл к краю. Сайибджон был прав — изнутри кратер казался не одной дырой, а целой паутиной расщелин. Чёрные, узкие, они уходили вглубь, и невозможно было угадать, куда ведёт каждая.

— Тот, на который падает тень, — сказал отец. — Только один.

— А если тень не упадёт ни на один? — спросил я.

Отец посмотрел на солнце. Оно поднялось уже высоко, но до полудня оставалось ещё часа два.

— Упадёт, — сказал он. — Должна.

Мы сели на камни у края и стали ждать.

Я смотрел на солнце и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство. Надежда. Слабая, трусливая надежда на то, что тень пройдёт мимо, что ни один из проходов не окажется в тени, что мы постоим здесь, посмотрим вниз и уйдём.

— Ты опять улыбаешься, — сказал отец.

— Нет.

— Улыбаешься.

Я отвернулся. Не хотел, чтобы он видел мои глаза — в них сейчас было написано всё, о чём я молчал.

— Штефан, — отец взял меня за плечо. — Я знаю, о чём ты думаешь.

— Откуда?

— Потому что я твой отец. — Он помолчал. — И потому что я сам надеялся на это, когда был молод.

— На что?

— Что чудо случится. Что дверь не откроется. — Он усмехнулся. — Но чудес не бывает, Штефан. Бывают только правильные расчёты.

Он достал компас, часы, снова сверился с пергаментом.

— Ещё час.

Час.

Я смотрел, как тени ползут по камням. Медленно, почти незаметно, но неумолимо. Южный пик отбрасывал чёрный треугольник, который сначала лежал далеко от кратера, потом приблизился, потом коснулся края.

— Скоро, — сказал Сайибджон.

Я затаил дыхание.

Тень ползла. Она перевалила через край кратера, скользнула вниз по внутренней стене и...

Остановилась.

Прямо над средней расщелиной.

— Вот он, — сказал отец. Голос у него сел. — Вот он, проход.

Я смотрел на чёрный треугольник, застывший на камнях, и чувствовал, как надежда умирает в груди. Медленно, как тень, но в обратную сторону.

— Ты расстроен, — сказал отец. Не спросил — сказал.

— Я боюсь, папа.

— Это не одно и то же.

— Сейчас — одно и то же.

Сайибджон подошёл к краю, посмотрел вниз, на расщелину, которую осветила тень. Потом на солнце, которое уже начало клониться к западу.

— Завтра, — сказал он. — В это же время.

— Завтра, — согласился отец.

Я перевёл дыхание. Завтра. Ещё один день. Ещё одна ночь. Ещё немного отсрочки перед тем, как шагнуть в неизвестность.

Отец посмотрел на меня.

— Не надейся, Штефан. Завтра мы спустимся.

— Знаю, — сказал я.

И мы пошли искать место для ночлега — подальше от края, где не так дует ветер и не снится страшное.

Я шёл и думал о том, что пути назад уже нет. И никогда не было.

Просто до сегодняшнего дня я мог делать вид, что это не так.

Теперь — не мог.

Глава 10

Мы ждали три дня.

Первый день был самым тяжёлым, потому что он был первым. Мы проснулись на рассвете, собрались у края кратера и стали смотреть на солнце. Оно поднималось медленно, будто дразнило нас, — тени укорачивались, сползали со склонов, прятались в расщелины.

— Скоро, — сказал отец, глядя на часы.

Я смотрел на южный пик — тот самый, острый, как игла. Его тень ползла по камням, приближаясь к кратеру. Вчера, когда мы только нашли это место, тень указала на среднюю расщелину. Сегодня должна была указать снова.

Мы ждали.

Ветер стих — такое случалось редко в этих горах, и тишина казалась неестественной. Даже камни молчали, не осыпались, не шуршали под ногами.

— Странно, — сказал Сайибджон.

— Что? — спросил я.

— Тихо.

Он посмотрел на небо. Чистое, синее, без единого облака. Солнце светило так ярко, что глаза слезились.

— Хорошая погода, — сказал отец. — Нам повезло.

Сайибджон покачал головой.

— Не люблю, когда тихо.

Я не понял, что он имел в виду, но спрашивать не стал.

За полчаса до полудня тень южного пика коснулась края кратера.

— Ещё немного, — прошептал отец.

Мы смотрели, как чёрный треугольник ползёт вниз по внутренней стене. Медленно. Неумолимо.

И замер.

Прямо над средней расщелиной.

— Вот он, — сказал отец. — Проход.

Я почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Надежда, которую я лелеял все эти дни, рассыпалась в прах. Чудо не случилось. Тень указала туда же, куда и вчера.

— Спускаемся, — сказал отец и шагнул к краю.

— Стой, — сказал Сайибджон.

Отец обернулся.

— Что?

— Не сегодня.

— Почему? Тень указала. Всё правильно.

— Солнце уходит, — ответил проводник. — Мы не успеем спуститься до темноты.

Отец посмотрел на небо. Солнце уже начало клониться к западу — до заката оставалось часа три, не больше.

— Ладно, — сказал он сквозь зубы. — Завтра.

Он отошёл от края, сел на камень и уставился в одну точку.

Я перевёл дыхание. Ещё один день.

Второй день принёс туман.

Он приполз с запада — серый, густой, липкий. Сначала закрыл вершины, потом спустился ниже, и к рассвету мы сидели в молоке, не видя ничего дальше вытянутой руки.

— Плохо, — сказал Сайибджон.

— Хорошо, — поправил я шёпотом, чтобы отец не услышал.

Отец сидел у края кратера, вглядываясь в серую пелену. Плечи его были напряжены, пальцы сжимали пергамент.

— Не видно, — сказал он. — Абсолютно ничего.

— Придётся ждать, — сказал Сайибджон.

— Сколько?

— Пока не уйдёт.

Отец мерил шагами площадку — от края до скалы, от скалы до края. Я сидел на камне и смотрел, как он ходит. Тридцать шагов туда, тридцать обратно.

— Папа, — сказал я. — Успокойся.

— Я спокоен.

— Ты не спокоен.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Ты рад, да? — спросил он неожиданно.

— Чему?

— Что мы не можем спуститься.

— Я не рад, папа. Я просто...

— Что?

— Боюсь.

Он подошёл ко мне. Сел рядом.

— Я тоже боюсь, — сказал он тихо. — Но туман пройдёт.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что иначе быть не может.

Мы сидели рядом и смотрели, как туман клубится над кратером, закрывая вход, пряча от нас расщелины. Где-то там, под этой серой пеленой, ждала темнота. И я был благодарен туману за то, что он её прячет.

Туман не прошёл ни в полдень, ни к вечеру.

Мы ночевали в лагере, и всю ночь я слышал, как отец ворочается в спальнике. Он не спал. Считал часы, смотрел на небо, ждал.

— Папа, — позвал я.

— Что?

— Ложись спать.

— Не могу.

Я сел. Свет луны падал на его лицо — бледное, уставшее, с лихорадочным блеском в глазах.

— Ты себя не жалеешь, — сказал я.

— Себя — нет. — Он помолчал. — Времени жалко.

— Время никуда не денется.

— А мы? — Он посмотрел на меня. — Мы знаем, сколько нам осталось?

Я не нашёлся, что ответить.

Третье утро началось с ветра.

Он пришёл с востока — холодный, сухой, злой. Сорвал туман со склонов, разорвал его в клочья, разметал по ущельям. Небо открылось — синее, чистое, без единого облака.

— Сегодня, — сказал Сайибджон.

Я посмотрел на отца. Он стоял у кратера, вглядываясь вдаль, туда, где поднимался южный пик.

— Сегодня, — повторил он.

Мы ждали у края. Солнце поднималось медленно — я считал минуты, хотя на часах было всего восемь утра.

Ветер стих так же внезапно, как начался. Тишина вернулась, и в этой тишине я услышал, как бьётся моё сердце.

— Скоро, — сказал отец.

Я смотрел на тень южного пика. Она ползла по камням, сокращалась, приближалась к кратеру.

— Вчера она указала на среднюю расщелину, — сказал я.

— Сегодня укажет туда же, — ответил отец.

— А если нет?

Отец не ответил.

За час до полудня тень коснулась края кратера. Отец достал пергамент, проверил записи — хотя проверять было нечего, он знал их наизусть.

— Сейчас, — прошептал он.

Мы смотрели, как тень ползёт вниз по внутренней стене. Медленно. Неумолимо.

И вдруг солнце скрылось за облаком.

Тонкое, лёгкое, белое — оно налетело откуда-то с севера и закрыло свет.

— Нет! — Отец вскинул голову. — Нет!

Я смотрел на облако. Оно плыло по небу, не торопясь, будто издевалось над нами.

— Папа, — сказал я.

— Молчи.

— Папа, оно пройдёт.

— Когда?! — Он почти кричал. — Когда оно пройдёт?

Сайибджон положил руку ему на плечо.

— Пройдёт, — сказал он спокойно. — Мы никуда не спешим.

Отец сбросил его руку, отошёл к скале и замер, глядя в небо.

Мы ждали.

Три минуты. Пять. Семь.

Облако ушло так же внезапно, как появилось. Солнце ударило в глаза, и я зажмурился.

— Смотри! — крикнул отец.

Я открыл глаза.

Тень южного пика лежала на камнях. Чёрная, чёткая, будто нарисованная тушью. Она указывала прямо на среднюю расщелину — на ту самую, что мы видели два дня назад.

— Вот он, — сказал отец. Голос у него дрожал. — Вот он, вход.

Он шагнул к краю, но Сайибджон остановил его.

— Погоди.

— Что ещё?

— Завтра. — Проводник посмотрел на солнце. — Уже поздно. Тень уходит.

Отец посмотрел вниз, на расщелину, которая уже начала тонуть в сумерках. Потом на небо, где солнце клонилось к западу.

— Завтра, — сказал он. — На рассвете.

Он отошёл от края. Достал пергамент, развернул, посмотрел на руны, которые знал наизусть.

— Старец из Замина не ошибся, — сказал он тихо. — Путь существует.

Я смотрел на расщелину, на тень, которая медленно сползала со стены кратера, и чувствовал, как надежда умирает в груди. Медленно, как эта тень, но в обратную сторону — не уходя, а приближаясь.

Сайибджон стоял у костра, подбрасывал ветки.

— Завтра спускаемся, — сказал он. Не спросил — сказал.

— Да, — ответил отец.

Я молчал.

Всю ночь я не спал. Лежал в спальнике, смотрел на звёзды и думал.

Отец был прав. Мы нашли вход.

Тень указала.

Путь открыт.

Завтра мы начнём спуск.

И ничего — ни туман, ни облака, ни мои молитвы — не смогут этого изменить.

Я закрыл глаза и попытался представить, что будет завтра. Темнота. Холод. Камни под ногами. Верёвка, уходящая в неизвестность.

Не получилось.

Страх был слишком большим, чтобы его можно было вообразить. Он был везде — в воздухе, в камнях, в моей собственной крови.

— Штефан.

Я открыл глаза. Отец сидел рядом — я не слышал, как он подошёл.

— Не спишь?

— Нет.

— Я тоже. — Он помолчал. — Ты жалеешь, что пошёл?

— Нет, — сказал я.

— Не ври.

— Я не вру. — Я сел, посмотрел на него. — Я жалею, что не остановил тебя, когда была возможность.

Отец усмехнулся.

— Ты пробовал.

— Мало.

— Много. — Он положил руку мне на плечо. — Штефан, я знаю, что ты боишься. И знаю, что ты идёшь не за наукой. Ты идёшь за мной.

Я кивнул. Говорить не было сил.

— Спасибо, — сказал отец.

— За что?

— За то, что ты есть. — Он посмотрел на звёзды. — И за то, что не бросил меня.

Мы сидели рядом до рассвета — молчали, смотрели, как тают звёзды, и ждали.

Ждали того момента, когда надо будет шагнуть в темноту.

Отец — с верой.

Я — со страхом.

Сайибджон — с тем спокойствием, которое бывает только у людей, которые уже видели всё и ничего не боятся.

А внизу, в чёрной расщелине, ждала неизвестность.

Завтра мы начнём спуск.

Сегодня я ещё мог притворяться, что это не всерьёз.

Завтра — не смогу.

Глава 11

Утро четвёртого дня было ясным и холодным.

Отец поднял нас затемно — я слышал, как он возится со снаряжением, звякает карабинами, бормочет что-то себе под нос. Сайибджон уже сидел у потухшего костра, пил чай и смотрел на восток, где небо только начинало светлеть.

— Одевайтесь теплее, — сказал проводник, не оборачиваясь. — Там холодно.

Я натянул штормовку, поверх — старый пуховик, который отец привёз из Сибири. Штаны — двое, одни поверх других. Шерстяные носки — те самые, что вязала соседка в Джизаке. Берцы — тяжёлые, с толстой подошвой.

— Как на войну собираешься, — усмехнулся отец, увидев меня.

— На войну страшнее, — ответил я.

Отец перестал улыбаться.

Снаряжение разложили на камнях: верёвка — пятьдесят метров, надёжная, альпинистская, купленная ещё в Самарканде. Карабины — штук десять, разных размеров. Фонари — два налобных и один ручной, большой, который отец называл «прожектором». Запасные батарейки — целый пакет, хоть и старые, но отцовские, проверенные. Аптечка, фляги с водой, сухой паёк на три дня. Геологические молотки — отец взял два.

— Всё, — сказал он, проверяя снаряжение в последний раз. — Можно спускаться.

— Нет, — сказал Сайибджон.

— Что ещё?

— Узлы. — Проводник подошёл к верёвке, провёл пальцами по узлам, затянул каждый заново. — Теперь можно.

Он подошёл к краю кратера, посмотрел вниз, в расщелину. Там было темно — чёрная пустота, которая уходила в никуда.

— Я первый, — сказал он.

— Нет, — ответил отец. — Я.

— Ты стар, Клаус. — Сайибджон сказал это спокойно, без злости. — Если сорвёшься — мы тебя не вытащим.

Отец хотел возразить, но проводник уже взял верёвку.

— Я проверю путь. Если что — крикну. — Он перекинул верёвку через край. — Ждёте здесь.

Он перевалился через край и исчез.

Мы с отцом остались вдвоём. Я смотрел в чёрную дыру, слушал, как камни сыплются под ногами Сайибджона, и считал секунды.

— Не бойся, — сказал отец.

— Я не боюсь.

— Боишься.

— Ну, боюсь, — сказал я. — А ты нет?

Отец помолчал.

— Боюсь, — сказал он. — Но я ждал этого момента всю жизнь. Страх — не повод отступать.

— Ты уже говорил.

— Повторю ещё раз.

Снизу донёсся голос Сайибджона:

— Порядок! Можно спускаться!

Отец взял верёвку, проверил крепление на скале. Потом посмотрел на меня.

— Иди за мной. Держись на три метра. Увидишь, что я остановился — останавливайся. Понял?

— Понял, — сказал я.

Отец перевалился через край.

— Папа, — сказал я.

Он поднял голову.

— Осторожнее.

Он кивнул и исчез.

Я остался один наверху. Ветер дул в спину, подталкивая к краю. Я взял верёвку — она была холодной и шершавой, пахла смолой.

— Господи, — прошептал я, — помоги.

И шагнул в пустоту.

Первые метры дались легко.

Стены расщелины были шершавыми, зазубренными — можно было опираться ногами, даже не скользя. Я спускался медленно, перебирая руками верёвку, чувствуя, как она вибрирует — где-то внизу отец двигался, и его шаги отдавались в моих ладонях.

— Штефан? — крикнул отец.

— Здесь я!

— Не отставай!

Я ускорился — и тут же пожалел об этом.

Нога соскользнула с камня, я повис на верёвке, больно ободрав ладони. Сердце ухнуло в пятки, и я замер, не дыша.

— Всё в порядке? — крикнул снизу отец.

— Да, — ответил я, хотя в порядке не было ничего.

Я перехватил верёвку, нашёл ногой выступ и продолжил спуск.

Темнота сгущалась с каждым метром.

Сначала я ещё видел пятно света над головой — круглое, белое, как луна в полнолуние. Потом оно уменьшилось — сначала до размера тарелки, потом до монеты, потом до точки.

— Фонари, — сказал Сайибджон снизу.

Я щёлкнул кнопкой на налобном фонаре. Свет выхватил из темноты стену — серую, мокрую, покрытую какими-то налётами. Камни блестели, как стекло.

— Скользко, — сказал отец. — Осторожнее.

Дальше спускаться стало труднее.

Стены сузились — мы попали в каменный мешок, где можно было двигаться только боком, прижимаясь спиной к одной стене и упираясь ногами в другую. Верёвка здесь уже не нужна была — я просто протискивался в щель, царапая куртку и сдирая кожу с пальцев.

— Это и есть проход? — спросил я, когда голос отца зазвучал совсем рядом.

— Да, — ответил он. — Старец из Замина не обманул.

— Не обманул, — повторил я.

Сказать по правде, я надеялся, что ошибся. Что проход окажется ложным, что мы упрёмся в стену и вернёмся. Но щель не кончалась — она вела всё глубже и глубже.

Холод усилился.

Когда мы спустились метров на пятьдесят, воздух стал влажным и тяжёлым. Я чувствовал его кожей — он забирался под куртку, заползал за воротник, леденил пальцы. Дыхание вырывалось белым паром.

— Сколько ещё? — спросил я.

— Не знаю, — ответил Сайибджон. — Но верёвка ещё есть.

Я посмотрел вниз. Свет фонарей выхватывал из темноты только камни — острые, неровные, пахнущие сыростью и чем-то ещё, чему я не мог подобрать названия.

— Стойте, — сказал отец.

Я замер.

— Смотрите.

Он поднял фонарь. Свет упёрся в стену — ровную, гладкую, не похожую на те, что были раньше. Она была почти чёрной, с прожилками, которые блестели как золото.

— Гипс, — сказал отец. — С примесями серы. Очень старый.

— Красиво, — сказал я.

— Опасно, — поправил Сайибджон.

— Почему?

— Сера. Если пойдут газы — мы не заметим.

Отец достал из кармана спички — чиркнул, и они загорелись ровным пламенем.

— Воздух есть, — сказал он. — Хорошо.

Мы продолжили спуск.

Через час я перестал чувствовать ноги. И руки. И всё остальное.

Я шёл на автомате — переставлял ноги, перехватывал верёвку, протискивался в щели. В голове была пустота — ни страха, ни надежды, ни мыслей. Только холод, темнота и камни, которые никогда не кончались.

— Привал, — сказал Сайибджон.

Мы остановились на маленьком уступе — метра три в ширину, не больше. Стены здесь расступились, и можно было сесть, вытянув ноги.

Отец раздал лепёшки и воду.

— Не много, — сказал он. — Дорога каждая крошка.

— Мы далеко от поверхности? — спросил я.

— Метров двести, — сказал Сайибджон.

— Двести, — повторил я. — Только двести.

— Только, — усмехнулся отец. — А кажется — на краю земли.

Я посмотрел вверх. Там не было ничего — только чёрная пустота. Света с поверхности я не видел. Казалось, что нас похоронили заживо.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— А если мы не найдём дорогу назад?

— Найдём.

— А если нет?

Отец помолчал.

— Значит, будем жить здесь. — Он усмехнулся. — Камни изучать.

Я не нашёлся, что ответить.

Сайибджон встал.

— Идём, — сказал он. — Долго сидеть нельзя — замёрзнем.

Мы поднялись и пошли дальше.

Вниз.

В темноту.

В неизвестность.

Я шёл и думал об Олечке. О доме в Киле. О веранде, которую дед построил для бабушки. О солнце, которого я, может быть, никогда больше не увижу.

— Штефан.

Я поднял голову. Отец смотрел на меня.

— Не отставай.

— Я здесь, — сказал я. — Я всегда здесь.

Отец кивнул и отвернулся.

Мы шли.

Камни. Темнота. Холод.

И ни конца, ни края этому пути.

Но мы шли.

Потому что другого выхода не было.

Или был — но мы оставили его наверху, у края кратера, вместе с солнцем и ветром.

Глава 12

Мы шли уже несколько часов, когда тоннель начал меняться.

Сначала я не заметил — просто идёшь и идёшь, смотришь под ноги, чтобы не оступиться, и не думаешь о том, что вокруг. Но потом свет фонаря упёрся в стену прямо передо мной.

Я остановился, чуть не врезавшись лицом.

— Папа, — позвал я.

Отец обернулся. Сайибджон тоже.

Мы стояли в узком проходе, который упирался в глухую стену, и от неё в разные стороны расходились три расщелины — левая, правая и средняя. Узкие, чёрные, похожие на рты, которые ждали, чтобы нас проглотить.

— Выбираем, — сказал Сайибджон.

Отец подошёл к каждой из расщелин, заглянул внутрь. Свет его фонаря терялся в глубине, не достигая стен.

— Пергамент ничего не говорит о выборе, — сказал отец задумчиво. — Старец из Замина пишет только о входе.

— Может, там, внизу, будет ясно, — сказал я.

— А может, не будет, — ответил отец. — Или будет поздно.

Мы стояли втроём у развилки и молчали. Только камни сыпались откуда-то сверху — мелко, сухо, как шёпот.

— Я проверю правую, — сказал отец. — Вы ждите здесь.

— Нет, — сказал Сайибджон. — Идём вместе. Нельзя разделяться.

— Если мы все пойдём и упрёмся в тупик — потеряем время.

— Время у нас есть. — Проводник посмотрел вверх, в темноту, где осталась поверхность. — Тела — не теряем.

Отец хотел возразить, но передумал.

— Ладно, — сказал он. — Начинаем с левой.

Мы шагнули в левую расщелину.

Сразу стало теснее. Стены сомкнулись так, что я мог пройти только боком, втянув живот и прижимаясь спиной к мокрым камням. Куртка заскрежетала по скале — ещё немного, и я останусь в одной рубашке.

— Папа, — позвал я.

— Здесь я.

— Слышу. — Я перевёл дыхание. — Долго ещё?

— Не знаю.

Мы шли минут десять, может, пятнадцать. Потом Сайибджон, который шёл первым, остановился.

— Тупик, — сказал он.

Я просунул голову вперёд, посмотрел через плечо отца. Свет фонаря упирался в стену — ровную, гладкую, без намёка на проход.

— Возвращаемся, — сказал отец. Голос его звучал ровно, но я заметил, как дёрнулась щека.

Мы попятились — другого слова не подобрать. Пятились, как крабы, цепляясь за камни, роняя мелочь из карманов, чертыхаясь на каждом шагу.

Когда мы выбрались обратно к развилке, я сел прямо на камни и вытер лицо. Оно было мокрым — не от пота, от конденсата, который оседал на стенах и капал сверху.

— Правая, — сказал Сайибджон.

Отец кивнул.

Правая расщелина оказалась шире, но опаснее. Пол был наклонным — скользким от какой-то слизи, которая похрустывала под ногами. Я наступил, чуть не упал, ухватился за стену и ободрал ладонь.

— Держитесь за верёвку, — сказал Сайибджон.

Он пропустил верёвку между нами — я держался за неё, как за спасательный круг.

— Видите что-нибудь? — спросил отец.

— Нет, — ответил Сайибджон. — Но я чувствую ветер.

— Ветер?

— Да. Слабо тянет. Значит, где-то выход.

Мы пошли дальше. Я прислушался — действительно, где-то далеко, за стеной камня, гудел воздух. Не ветер в привычном смысле — а движение, дыхание, жизнь.

— Есть что-то, — сказал отец. — Может быть, большой зал.

— Может быть, — ответил Сайибджон.

Мы прошли ещё метров сто по наклонному полу. Туннель расширялся — я уже мог выпрямиться в полный рост, даже поднять руки.

— Свет, — вдруг сказал Сайибджон.

— Что? — переспросил я.

— Свет. Впереди.

Я посмотрел. Сначала ничего не увидел — только тьма. Потом, где-то далеко, в самом конце туннеля, мелькнуло что-то серое, не чёрное.

— Это не солнце, — сказал отец. Он тоже заметил. — Слишком бледно. Может быть, кварцевая жила. Или слюда.

— Или люминесценция, — сказал Сайибджон.

— Это ты откуда знаешь? — удивился отец.

— Дед рассказывал. В горах есть камни, которые светятся сами.

— Гнилушки, — усмехнулся я.

— Не гнилушки, — ответил отец. — Минералы с фосфоресценцией. Редкость.

Мы ускорили шаг. Свет становился ярче — серо-зелёный, неживой, но ощутимый. Он лился откуда-то из-за поворота, и я уже мог различать контуры стен.

— Осторожнее, — сказал Сайибджон.

Он первым дошёл до поворота, выглянул и замер.

— Ну? — спросил отец.

— Идите сюда.

Мы подошли.

За поворотом открылся зал. Небольшой, метров двадцать в поперечнике, с высоким сводом, который терялся в темноте. Стены его были покрыты чем-то блестящим — мелкие кристаллы, вкрапления, жилы. Они светились — слабо, но достаточно, чтобы видеть без фонарей.

— Красиво, — прошептал я.

— Опасно, — ответил Сайибджон.

— Почему?

— Смотри.

Он поднял фонарь. Свет выхватил из темноты дыры в стенах — три, четыре, пять... десятки. Они уходили во все стороны, как норы.

— Ещё развилки, — сказал отец.

— Много, — сказал Сайибджон.

Я подошёл к одной из дыр, заглянул внутрь. Там было темно, холодно, и пахло чем-то кислым, как уксус.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец. — Но мы должны проверить.

— Все? — спросил Сайибджон.

Отец помолчал. Потом покачал головой.

— Все не сможем. Будем искать главный.

— Как?

— По ветру. — Отец поднял руку, замер. — Чувствуешь?

Я прислушался. Да, ветер был — слабый, почти неощутимый, но он тянул откуда-то слева, из широкого прохода в стене.

— Туда, — сказал Сайибджон.

Он направился к проходу, но отец остановил его.

— Погоди. — Он достал пергамент, развернул, посмотрел на руны. — Здесь ничего не сказано про выбор пути. Только про вход и про тень.

— Значит, дальше будем выбирать сами, — сказал я.

— Сами, — повторил отец.

Мы вошли в широкий проход. Ветер стал сильнее — он дул прямо в лицо, холодный, сырой, с запахом, которого я не узнавал.

— Живой, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Воздух живой. — Он принюхался. — Где-то близко вода.

Мы пошли быстрее, почти бегом. Туннель расширялся, свод поднимался, и я уже не боялся удариться головой.

— Стойте, — вдруг сказал Сайибджон.

Он остановился и поднял фонарь.

Мы стояли на краю обрыва.

Свет не доставал до дна. Он падал вниз, в чёрную пустоту, и терялся там, как камень в колодце.

— Обходим, — сказал отец.

— Как? — спросил я.

Он посветил направо. Узкий карниз вёл вдоль стены куда-то в темноту.

— По карнизу, — сказал отец.

— А если сорвёмся?

— Не сорвёмся, — ответил Сайибджон.

Он шагнул на карниз первым — спиной к стене, лицом к пропасти. Прошёл шаг, другой, третий.

— Держи верёвку, — сказал он.

Мы двинулись за ним — я за отцом, прижимаясь к стене, чувствуя, как под ногами сыплется каменная крошка.

— Не смотри вниз, — сказал отец.

Я посмотрел. Пожалел.

Там, внизу, было пусто. Бездонно пусто. Темнота, которая не кончалась.

— Я говорил — не смотри, — сказал отец.

Я отвернулся и пошёл дальше, считая шаги. Двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать пять.

Карниз кончился.

Мы стояли на новом уступе, и перед нами снова были развилки. Три тоннеля — гладкие, ровные, будто их кто-то просверлил.

— Опять выбирать, — сказал я.

— Да, — ответил отец.

Он подошёл к первому тоннелю, заглянул внутрь. Потом ко второму. Потом к третьему.

— Везде тянет ветер, — сказал он. — Не пойму, откуда.

— Тогда будем проверять по очереди, — сказал Сайибджон.

Отец кивнул.

Мы выбрали левый тоннель и пошли.

Я шёл и думал о том, что мы делаем. Проверяем вслепую, тычемся в темноте, как котята. Каждый неверный шаг — потеря времени и сил. Каждый верный — чуть ближе к неизвестности.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— А если мы никогда не найдём дорогу?

— Найдём.

— А если заблудимся?

— Не заблудимся. — Он обернулся. — Сайибджон помнит каждую трещину.

— Помню, — сказал проводник.

— А если он забудет?

Отец не ответил.

Мы шли. Тоннель петлял, уходил вниз, потом вверх, потом снова вниз. Ветер то появлялся, то исчезал. Светящиеся камни на стенах встречались всё реже.

— Тупик, — сказал Сайибджон.

Я подошёл, посмотрел через его плечо. Стена. Гладкая, ровная, как после обработки.

— Возвращаемся, — сказал отец.

Мы пошли обратно. Ко второй развилке. Потом к первой. Потом снова ко второй.

Я перестал считать. Перестал думать. Только идти, идти, идти — и смотреть под ноги, чтобы не оступиться.

— Штефан.

Я поднял голову. Отец смотрел на меня.

— Ты как?

— Живой.

— Это главное.

Он улыбнулся — устало, натянуто — и отвернулся.

Мы пошли дальше.

Вниз.

В темноту.

Выбирая путь за путём.

И не зная — правильный ли.

Глава 13

Жара пришла незаметно.

Сначала я подумал, что мне показалось — после нескольких часов в ледяной темноте любой холод казался теплом. Но чем глубже мы спускались, тем отчётливее становилось: воздух больше не обжигал лёгкие. Он стал сухим, плотным, как перед грозой, и в нём появился привкус — горьковатый, металлический.

— Жарко, — сказал я.

— Да, — ответил отец. Он расстегнул пуховик, стянул шапку. — Вулканическое тепло.

— Мы идём к центру?

— Нет. Но близко к магматической камере. Очень древней, но ещё тёплой.

Сайибджон шёл впереди, молчал. Я смотрел на его спину — он давно снял куртку и теперь двигался в одной рубашке, рукава закатаны до локтей.

— Сайибджон, — позвал я.

— Да.

— Пить хочешь?

Он обернулся.

— Пить хочу. Но воду беречь.

Я посмотрел на свою флягу. С утра я уже отпил два глотка — больше, чем положено. Отец не сказал ни слова, но я заметил, как он пересчитывает наши запасы каждые несколько часов.

— Сколько у нас осталось? — спросил я.

— На день, — ответил отец. — Если экономить.

— На день, — повторил я. — А если мы не найдём воду за день?

Отец не ответил.

Мы шли дальше. Тоннель пошёл вниз — круто, почти отвесно. Пришлось снова цепляться за верёвку, спускаться спиной вперёд, чувствуя, как камни осыпаются под ногами.

Жара усилилась. Я снял пуховик, потом штормовку, остался в одной футболке. Она мгновенно намокла — не от пота, от влажности, которая стала липкой и тяжёлой.

— Воздух, — сказал Сайибджон.

— Что с ним? — спросил я.

— Плохой.

Отец достал спички, чиркнул. Спичка вспыхнула — тускло, неохотно, и погасла через пару секунд.

— Кислорода меньше, — сказал он. — Но дышать можно.

— Можно, — повторил я. — А долго?

Отец не ответил.

Где-то через час мы остановились на привал. Сайибджон раздал лепёшки — они стали твёрдыми, как камень, и я давился ими, запивая последними глотками воды.

— Всё, — сказал я, вытряхивая флягу. — У меня пусто.

Отец протянул свою.

— Пей.

— А ты?

— Я меньше расходую.

Я посмотрел на него — губы у отца потрескались, голос стал хриплым.

— Ты не меньше расходуешь, папа. Ты просто не пьёшь.

— Пью, — сказал он. — Пей давай.

Я взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, и пахла серой.

— Где здесь может быть вода? — спросил я у Сайибджона.

— Где-то, — ответил он. — Без воды не бывает таких туннелей.

— Каких?

— Длинных. — Он показал на стены. — Вода их протачивала. Значит, она была. Может, и есть.

— А если пересохла?

Сайибджон пожал плечами.

— Тогда будем искать дальше.

Я закрыл глаза и попытался представить себе воду. Холодную, чистую, из горного ручья. Или из чайханы в Джизаке — свежую, с кусочками льда, которую подают в пиалах по утрам. Или из бабушкиного крана в Киле — ледяную, с привкусом железа, которая так хорошо утоляла жажду после долгой прогулки по Франциуссалее.

— Штефан, — сказал отец. — Ты слушаешь?

— Что?

— Я говорю — пошли.

Я открыл глаза. Поднялся. Ноги дрожали — от слабости или от страха, я не понял.

Мы пошли дальше.

Туннель расширялся, свод поднимался. Я мог идти в полный рост, даже не нагибаясь. Отец включил большой фонарь — «прожектор», как он его называл, — и свет выхватил из темноты новые стены.

Они были другими. Не гладкими, не шершавыми — покрытыми чем-то блестящим, как слюда. Кристаллы росли прямо из камня, образуя причудливые узоры.

— Галит, — сказал отец.

— Что?

— Каменная соль. — Он подошёл к стене, отколол кусочек, лизнул. — Солёная.

— Вода, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Каменная соль. — Проводник показал на стены. — Осаждается из воды. Значит, вода была здесь. Много воды.

— А сейчас?

Сайибджон опустился на корточки, постучал по полу.

— Слушайте.

Я прислушался. Где-то внизу, глубоко под нашими ногами, что-то шумело. Не гулко, не звонко — а так, будто кто-то шевелился в темноте.

— Вода, — сказал Сайибджон. — Где-то близко.

— Где? — спросил отец.

— Надо искать.

Мы разбрелись по залу — каждый в свою сторону, шаря фонарями по стенам, прислушиваясь к шуму.

— Здесь, — сказал Сайибджон.

Он стоял у стены, где камни были особенно блестящими, и водил пальцем по какой-то трещине.

— Что? — спросил я, подходя.

— Воздух. — Он показал на трещину. — Тянет. И влажно.

Отец подошёл, приложил ладонь к стене.

— Тёплая, — сказал он. — Но влажная. За стеной — вода.

— Как достать? — спросил я.

Отец достал молоток, постучал по камню. Глухо. Не звонко.

— Пустота, — сказал он. — Сантиметров пять, не больше.

Он ударил сильнее. Камень треснул, но не развалился.

— Помогайте, — сказал он.

Мы били по стене — молотками, камнями, чем попало. Сайибджон нашёл острый обломок и долбил им, как зубилом.

— Ещё, — сказал он, задыхаясь.

Я ударил. И снова. И снова.

Камень раскололся. От стены отвалился кусок размером с голову, и в проёме показалось что-то чёрное. Я поднёс фонарь.

Вода.

Она стояла в естественной впадине — маленькое подземное озеро, чёрное, неподвижное, как зеркало.

— Не пить сразу, — сказал отец. — Неизвестно, что там. Минералы могут быть ядовитыми.

— А проверять как? — спросил я.

— На себе, — сказал Сайибджон.

Он опустился на колени, зачерпнул горсть воды и поднёс к губам. Не отпил — просто смочил язык. Замер. Прислушался к себе.

Отец смотрел на проводника, и я видел — он боится. Боится не за воду. Боится, что Сайибджон сейчас выплюнет эту воду, схватится за горло и упадёт. И мы останемся втроём. Нет — вдвоём. Я и отец. В этой жаре. Без проводника. Без воды.

— Солёная, — сказал Сайибджон. — Горькая. Но пить можно.

Отец выдохнул. Я не заметил, что он задерживал дыхание, пока не услышал этот выдох.

— Не много, — добавил Сайибджон. — Литр, может, два. Вся вода.

Он зачерпнул ладонями, отпил. Протянул мне.

Я опустился на колени. Вода пахла серой и гнилью — такой запах бывает в старых колодцах, где давно не было живого. Но пить хотелось так, что я готов был пить даже это.

Я зачерпнул горсть, отпил. Горько. Солёно. Тепло. Но это была вода. Она текла по горлу, и я чувствовал, как она возвращает мне жизнь.

— Не много, — повторил Сайибджон. — Набирайте понемногу.

Мы черпали флягами — полную не набрать, так, на донышко. Вода в озере убывала на глазах. Сначала я видел чёрную гладь, потом дно — серый камень, покрытый слизью. Потом только мокрые пятна.

— Всё, — сказал отец.

Он поднял свою флягу, встряхнул. Половина. У меня — треть. У Сайибджона — чуть больше.

— Дня на два, если беречь, — сказал отец.

— А если мы не выйдем за два дня? — спросил я.

Отец посмотрел на меня. У него покраснели глаза — от жары, от сухости, от усталости.

— Выйдем, — сказал он.

— Ты говорил так же насчёт воды сначала. Что у нас есть запас.

— Я ошибся.

Я замолчал. Не ожидал, что отец признает ошибку.

— Бывает, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Ошибаться. — Он закинул рюкзак. — Главное — признавать.

Отец кивнул.

Мы пошли дальше.

Жара не спадала. Теперь к ней добавилась духота — такой воздух бывает перед песчаной бурей, когда нечем дышать, когда каждый вдох режет лёгкие. Губы потрескались до крови. Я слизывал её солёным языком и думал, что это тоже вода. Моя собственная кровь.

— Штефан, — сказал отец.

— Угу.

— Ты как?

— Хочу наверх.

— Потерпи.

— Терплю.

Мы шли. Тоннель уходил вниз — полого, но неумолимо. Я смотрел на часы — прошло ещё три часа. Пять. Семь.

Я перестал считать.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— А если мы никогда не найдём дорогу?

— Найдём.

— А если не найдём? — Я остановился. — Если мы будем брести здесь, пока не кончится вода, пока не кончатся силы, пока не...

— Штефан. — Отец подошёл ко мне. Взял за плечи. — Послушай. Я не знаю, есть ли здесь что-то. Может быть, мы зря спустились. Может быть, старец из Замина ошибался или просто шутил. Но я знаю одно — мы не сдадимся. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Повтори.

— Мы не сдадимся.

Отец кивнул.

— А теперь идём. Сайибджон уже далеко.

Мы догнали проводника. Он стоял у нового разветвления — три тоннеля, как и раньше.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Что?

— Ветер.

Я подставил лицо. Да, ветер был — слабый, почти неощутимый, но он тянул откуда-то справа. И во влажном воздухе ветра был тот самый запах, который мы уже встречали.

Вода.

— Туда, — сказал Сайибджон.

Мы пошли дальше. Вниз. В жару. В неизвестность.

Глава 13

Жара пришла незаметно.

Сначала я подумал, что мне показалось — после нескольких часов в ледяной темноте любой холод казался теплом. Но чем глубже мы спускались, тем отчётливее становилось: воздух больше не обжигал лёгкие. Он стал сухим, плотным, как перед грозой, и в нём появился привкус — горьковатый, металлический.

— Жарко, — сказал я.

— Да, — ответил отец. Он расстегнул пуховик, стянул шапку. — Вулканическое тепло.

— Мы идём к центру?

— Нет. Но близко к магматической камере. Очень древней, но ещё тёплой.

Сайибджон шёл впереди, молчал. Я смотрел на его спину — он давно снял куртку и теперь двигался в одной рубашке, рукава закатаны до локтей.

— Сайибджон, — позвал я.

— Да.

— Пить хочешь?

Он обернулся.

— Пить хочу. Но воду беречь.

Я посмотрел на свою флягу. С утра я уже отпил два глотка — больше, чем положено. Отец не сказал ни слова, но я заметил, как он пересчитывает наши запасы каждые несколько часов.

— Сколько у нас осталось? — спросил я.

— На день, — ответил отец. — Если экономить.

— На день, — повторил я. — А если мы не найдём воду за день?

Отец не ответил.

Мы шли дальше. Тоннель пошёл вниз — круто, почти отвесно. Пришлось снова цепляться за верёвку, спускаться спиной вперёд, чувствуя, как камни осыпаются под ногами.

Жара усилилась. Я снял пуховик, потом штормовку, остался в одной футболке. Она мгновенно намокла — не от пота, от влажности, которая стала липкой и тяжёлой.

— Воздух, — сказал Сайибджон.

— Что с ним? — спросил я.

— Плохой.

Отец достал спички, чиркнул. Спичка вспыхнула — тускло, неохотно, и погасла через пару секунд.

— Кислорода меньше, — сказал он. — Но дышать можно.

— Можно, — повторил я. — А долго?

Отец не ответил.

Где-то через час мы остановились на привал. Сайибджон раздал лепёшки — они стали твёрдыми, как камень, и я давился ими, запивая последними глотками воды.

— Всё, — сказал я, вытряхивая флягу. — У меня пусто.

Отец протянул свою.

— Пей.

— А ты?

— Я меньше расходую.

Я посмотрел на него — губы у отца потрескались, голос стал хриплым.

— Ты не меньше расходуешь, папа. Ты просто не пьёшь.

— Пью, — сказал он. — Пей давай.

Я взял флягу, сделал глоток. Вода была тёплой, почти горячей, и пахла серой.

— Где здесь может быть вода? — спросил я у Сайибджона.

— Где-то, — ответил он. — Без воды не бывает таких туннелей.

— Каких?

— Длинных. — Он показал на стены. — Вода их протачивала. Значит, она была. Может, и есть.

— А если пересохла?

Сайибджон пожал плечами.

— Тогда будем искать дальше.

Я закрыл глаза и попытался представить себе воду. Холодную, чистую, из горного ручья. Или из чайханы в Джизаке — свежую, с кусочками льда, которую подают в пиалах по утрам. Или из бабушкиного крана в Киле — ледяную, с привкусом железа, которая так хорошо утоляла жажду после долгой прогулки по Франциуссалее.

— Штефан, — сказал отец. — Ты слушаешь?

— Что?

— Я говорю — пошли.

Я открыл глаза. Поднялся. Ноги дрожали — от слабости или от страха, я не понял.

Мы пошли дальше.

Туннель расширялся, свод поднимался. Я мог идти в полный рост, даже не нагибаясь. Отец включил большой фонарь — «прожектор», как он его называл, — и свет выхватил из темноты новые стены.

Они были другими. Не гладкими, не шершавыми — покрытыми чем-то блестящим, как слюда. Кристаллы росли прямо из камня, образуя причудливые узоры.

— Галит, — сказал отец.

— Что?

— Каменная соль. — Он подошёл к стене, отколол кусочек, лизнул. — Солёная.

— Вода, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Каменная соль. — Проводник показал на стены. — Осаждается из воды. Значит, вода была здесь. Много воды.

— А сейчас?

Сайибджон опустился на корточки, постучал по полу.

— Слушайте.

Я прислушался. Где-то внизу, глубоко под нашими ногами, что-то шумело. Не гулко, не звонко — а так, будто кто-то шевелился в темноте.

— Вода, — сказал Сайибджон. — Где-то близко.

— Где? — спросил отец.

— Надо искать.

Мы разбрелись по залу — каждый в свою сторону, шаря фонарями по стенам, прислушиваясь к шуму.

— Здесь, — сказал Сайибджон.

Он стоял у стены, где камни были особенно блестящими, и водил пальцем по какой-то трещине.

— Что? — спросил я, подходя.

— Воздух. — Он показал на трещину. — Тянет. И влажно.

Отец подошёл, приложил ладонь к стене.

— Тёплая, — сказал он. — Но влажная. За стеной — вода.

— Как достать? — спросил я.

Отец достал молоток, постучал по камню. Глухо. Не звонко.

— Пустота, — сказал он. — Сантиметров пять, не больше.

Он ударил сильнее. Камень треснул, но не развалился.

— Помогайте, — сказал он.

Мы били по стене — молотками, камнями, чем попало. Сайибджон нашёл острый обломок и долбил им, как зубилом.

— Ещё, — сказал он, задыхаясь.

Я ударил. И снова. И снова.

Камень раскололся. От стены отвалился кусок размером с голову, и в проёме показалось что-то чёрное. Я поднёс фонарь.

Вода.

Она стояла в естественной впадине — маленькое подземное озеро, чёрное, неподвижное, как зеркало.

— Не пить сразу, — сказал отец. — Неизвестно, что там. Минералы могут быть ядовитыми.

— А проверять как? — спросил я.

— На себе, — сказал Сайибджон.

Он опустился на колени, зачерпнул горсть воды и поднёс к губам. Не отпил — просто смочил язык. Замер. Прислушался к себе.

Отец смотрел на проводника, и я видел — он боится. Боится не за воду. Боится, что Сайибджон сейчас выплюнет эту воду, схватится за горло и упадёт. И мы останемся втроём. Нет — вдвоём. Я и отец. В этой жаре. Без проводника. Без воды.

— Солёная, — сказал Сайибджон. — Горькая. Но пить можно.

Отец выдохнул. Я не заметил, что он задерживал дыхание, пока не услышал этот выдох.

— Не много, — добавил Сайибджон. — Литр, может, два. Вся вода.

Он зачерпнул ладонями, отпил. Протянул мне.

Я опустился на колени. Вода пахла серой и гнилью — такой запах бывает в старых колодцах, где давно не было живого. Но пить хотелось так, что я готов был пить даже это.

Я зачерпнул горсть, отпил. Горько. Солёно. Тепло. Но это была вода. Она текла по горлу, и я чувствовал, как она возвращает мне жизнь.

— Не много, — повторил Сайибджон. — Набирайте понемногу.

Мы черпали флягами — полную не набрать, так, на донышко. Вода в озере убывала на глазах. Сначала я видел чёрную гладь, потом дно — серый камень, покрытый слизью. Потом только мокрые пятна.

— Всё, — сказал отец.

Он поднял свою флягу, встряхнул. Половина. У меня — треть. У Сайибджона — чуть больше.

— Дня на два, если беречь, — сказал отец.

— А если мы не выйдем за два дня? — спросил я.

Отец посмотрел на меня. У него покраснели глаза — от жары, от сухости, от усталости.

— Выйдем, — сказал он.

— Ты говорил так же насчёт воды сначала. Что у нас есть запас.

— Я ошибся.

Я замолчал. Не ожидал, что отец признает ошибку.

— Бывает, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Ошибаться. — Он закинул рюкзак. — Главное — признавать.

Отец кивнул.

Мы пошли дальше.

Жара не спадала. Теперь к ней добавилась духота — такой воздух бывает перед песчаной бурей, когда нечем дышать, когда каждый вдох режет лёгкие. Губы потрескались до крови. Я слизывал её солёным языком и думал, что это тоже вода. Моя собственная кровь.

— Штефан, — сказал отец.

— Угу.

— Ты как?

— Хочу наверх.

— Потерпи.

— Терплю.

Мы шли. Тоннель уходил вниз — полого, но неумолимо. Я смотрел на часы — прошло ещё три часа. Пять. Семь.

Я перестал считать.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— А если мы никогда не найдём дорогу?

— Найдём.

— А если не найдём? — Я остановился. — Если мы будем брести здесь, пока не кончится вода, пока не кончатся силы, пока не...

— Штефан. — Отец подошёл ко мне. Взял за плечи. — Послушай. Я не знаю, есть ли здесь что-то. Может быть, мы зря спустились. Может быть, старец из Замина ошибался или просто шутил. Но я знаю одно — мы не сдадимся. Понял?

— Понял, — сказал я.

— Повтори.

— Мы не сдадимся.

Отец кивнул.

— А теперь идём. Сайибджон уже далеко.

Мы догнали проводника. Он стоял у нового разветвления — три тоннеля, как и раньше.

— Чувствуешь? — спросил он.

— Что?

— Ветер.

Я подставил лицо. Да, ветер был — слабый, почти неощутимый, но он тянул откуда-то справа. И во влажном воздухе ветра был тот самый запах, который мы уже встречали.

Вода.

— Туда, — сказал Сайибджон.

Мы пошли дальше. Вниз. В жару. В неизвестность.

С каждым шагом я чувствовал, как фляга на поясе становится легче. Вода уходила — через глотки, через пот, через горячее дыхание. Я считал глотки, как пули в револьвере. Осталось немного.

Впереди снова заблестели стены. Сайибджон поднял руку.

— Слышите?

Я прислушался. За камнем что-то шуршало — не вода, не ветер. Что-то живое? Или просто камни осыпаются от жары?

— Вода, — сказал проводник. — За этой стеной.

Он постучал по камню. Глухо. Слишком глухо.

— Толстая, — сказал отец.

— Пробить можно?

Отец провёл ладонью по стене, ища трещины.

— Здесь. — Он показал на едва заметную линию, идущую сверху вниз.

Мы били по камню — молотками, обломками, ногами. Камень не поддавался.

— Ещё, — сказал Сайибджон.

Я ударил из последних сил. Молоток выскользнул из рук и улетел в темноту.

— Чёрт.

Отец протянул свой.

— Держи.

Я ударил снова. И снова. И снова.

Камень треснул. Трещина пошла по стене — тонкая, как паутина. Я толкнул стену плечом.

Ничего.

— Вместе, — сказал Сайибджон.

Мы упёрлись в стену втроём, навалились.

Стена не двинулась.

— Ещё раз, — сказал отец.

Мы отступили на шаг и ударили плечами.

Что-то хрустнуло. Камни посыпались из стены, как зубы из старой челюсти. В проёме блеснула вода — чёрная, неподвижная, манящая.

— Озеро, — прошептал я.

— Не озеро, — сказал Сайибджон. — Ручей. Слушай.

Я прислушался. За стеной вода не стояла на месте — она текла. Тихо, почти беззвучно, но это был именно поток, живой и настоящий.

Мы не стали ждать. Отец первым опустился на колени и зачерпнул пригоршню воды.

— Пить можно, — сказал он. — Холодная.

Я припал к воде. Она была ледяной — после духоты туннеля это казалось чудом. Она текла по лицу, по шее, по груди, и я пил, пил, пил, не в силах остановиться.

— Довольно, — сказал Сайибджон, отрывая меня от ручья. — Всё хорошо. Но не запивай жажду сразу — живот заболит.

Я откинулся на камни, тяжело дыша. Вода внутри меня была холодом, который расходился от желудка по всему телу.

— Теперь, — сказал отец, когда фляги наполнились до краёв, — можно и дальше идти.

Сайибджон кивнул. Я не сказал ничего.

У меня не было слов.

Только жажда, которая отступила, и страх, который остался.

Но теперь, когда за спиной была вода, страх стал меньше. Слабее. Трусливее. Он прятался в темноте, но не лез в душу.

Мы пошли дальше.

Вниз.

В темноту.

Туда, где ждала разгадка.

Или смерть.

Но теперь, когда мы напились, смерть казалась не такой близкой.

Глава 3

Глава 14

Вода кончилась на второй день.

Я не заметил, когда это случилось — просто поднял флягу, встряхнул и услышал пустой звон металла. Ни капли. Ни даже влаги на стенках. Сухо, как в пустыне.

— У меня всё, — сказал я.

Отец не ответил. Он стоял у стены, прижимаясь к ней лбом, и тяжело дышал.

— Папа?

— Слышу, — сказал он. Голос у него был чужим — хриплым, скрипучим.

— У тебя есть вода?

Отец поднял свою флягу. Потряс. Что-то плеснуло — на донышке, на пару глотков.

— Пей, — сказал он, протягивая флягу.

— Нет. Ты старше.

— Я твой отец.

— Поэтому и не возьму.

Он посмотрел на меня. Глаза у него ввалились, губы потрескались до крови, лицо стало серым.

— Глупый, — сказал он.

— Упрямый, — ответил я.

Он убрал флягу.

Сайибджон стоял поодаль, прислонившись к стене. Он не пил уже давно — фляга его лежала в рюкзаке, я видел, что он её даже не достаёт.

Мы пошли дальше.

Жара усилилась. Воздух стал плотным, тяжёлым, каждый вдох давался с трудом. Я ловил себя на том, что дышу чаще, чем нужно, а воздуха всё равно не хватает.

— Сколько ещё? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец.

— Примерно?

— Примерно — слишком много.

Я перестал задавать вопросы.

Через час я понял, что не могу идти. Ноги стали чужими — они двигались, но я не чувствовал их. Я шёл на автомате, как механическая кукла, у которой кончается завод.

— Штефан, — сказал отец.

— Угу.

— Не останавливайся.

— Я не останавливаюсь.

— Ты замедляешься.

Я хотел ответить, что иду с той же скоростью, но посмотрел на отца — он был впереди метров на пятнадцать.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Подожди.

Он остановился. Ждал, пока я подойду.

— Ты бледный, — сказал он.

— Я всегда бледный.

— Нет. — Он прищурился. — Сейчас ты белый как мел.

— Воды нет, — сказал я. — Организм экономит.

— Надо пить.

— Из чего?

Отец посмотрел на свою флягу. Потом на меня. Потом снова на флягу.

— Пей, — сказал он, протягивая.

— Нет.

— Я сказал — пей.

— А я сказал — нет.

Он шагнул ко мне, стиснул плечо.

— Штефан, ты меня пугаешь.

— Я сам себя пугаю, папа. — Я отвёл его руку. — Идём. Нельзя стоять.

Мы пошли.

Тоннель сузился. Стены сомкнулись так, что я мог идти только боком, плечом к горячему камню. Воздух стал таким плотным, что я чувствовал его кожей — он давил на грудь, на лицо, как чужая рука.

— Сайибджон, — позвал отец.

— Да.

— Как дыхание?

— Плохое. — Проводник остановился. — Воздух тяжёлый.

— Газы?

— Не знаю. Но дышать трудно.

Я вдруг понял, что дышать действительно трудно. Воздух не хотел входить в лёгкие, будто лёгкие забыли, как это делать.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Я... — Я не договорил.

Ноги подкосились. Я упал на колени, потом на четвереньки, потом просто лёг на камни. Они были горячими, как печь.

— Штефан! — Отец опустился рядом, перевернул меня на спину. — Штефан, ты меня слышишь?

— Слышу, — прошептал я.

Голос был чужим. Язык распух и не помещался во рту.

— Воды, — сказал отец.

— У меня пусто, — ответил Сайибджон.

— У меня тоже почти.

— Не поишь его, — сказал проводник. — Бесполезно.

— Что?

— Если дать ему воды сейчас — он выпьет всё. А потом всё равно умрёт. Жажда уйдёт на минуту. А потом вернётся. И следующей воды не будет. — Сайибджон помолчал. — Береги для него последний глоток. Когда он совсем без сознания будет.

Отец смотрел на проводника. Я видел его лицо — в нём боролись надежда и отчаяние.

— Неси его, — сказала наконец решимость. — Нести его. Я не донесу.

— Я донесу.

Сайибджон подошёл, подсунул руки мне под мышки, поднял. Я повис на нём, как мешок с камнями.

— Идём, — сказал он отцу.

— Я сам, — прошептал я.

— Молчи, — ответил Сайибджон.

Я потерял счёт времени. Сознание выключалось и включалось снова, как лампочка с плохим контактом.

Иногда я видел камни над головой — чёрные, блестящие, с прожилками. Иногда — лицо отца. Он шёл рядом, смотрел на меня, и в его глазах был страх. Такой страх, которого я не видел никогда. Не за себя — за меня.

— Папа, — прошептал я.

— Да.

— Я живой?

— Живой.

— А ты?

— Живой.

— А Сайибджон?

— Тоже.

— Хорошо, — сказал я. — Значит, не все умерли.

Отец не понял. Я не стал объяснять.

Сознание выключилось снова.

Мне снилась вода. Целое озеро — синее, прозрачное, с волнами, которые набегали на берег и шелестели галькой. Я стоял на берегу, смотрел на воду и не мог напиться. Потому что знал — это сон.

— Штефан, — сказал голос.

Я открыл глаза.

Отец сидел рядом. Он держал мою голову на коленях.

— Ты очнулся, — сказал он.

— Где мы?

— Привал. Сайибджон ищет воду.

— Нашёл?

Отец покачал головой. Лицо у него было серым, губы потрескались до крови.

— У него осталось на дне, — он показал на свою флягу. — Но он ищет.

— А у тебя?

Отец промолчал.

— Папа, — сказал я.

— Я отдал тебе последнее, — сказал он тихо. — Больше нет.

Я закрыл глаза.

Всё. Конец.

— Штефан. — Отец тряхнул меня за плечо. — Не смей. Ты меня слышишь? Не смей закрывать глаза.

— Я устал, папа.

— Устанешь потом. — Голос у него дрожал. — Потом. Вечность отдохнёшь.

— Ты сам говорил, что безопасно только в гробу.

— Я не в том смысле.

Я попытался улыбнуться — не получилось. Губы треснули ещё сильнее, по подбородку потекла кровь.

— Папа, — сказал я. — Если мы умрём...

— Не умрём.

— Если, — повторил я. — Ты простишь меня?

— За что?

— За то, что пошёл. За то, что не сказал тебе про шифр сразу. За то, что боялся.

Отец не ответил.

Где-то вдалеке послышались шаги. Сайибджон. Он шёл медленно, тяжело ступая, и я понял — он не нашёл воду.

— Пусто, — сказал проводник, подходя. — Везде сухо. Я прошёл все три тоннеля. Стены горячие как печка.

— Совсем ничего? — спросил отец.

— Совсем.

Отец опустил голову.

Я смотрел на него — на его седые волосы, на трясущиеся руки, на флягу в его руках. Пустую. Совсем пустую.

— Папа, — сказал я. — Ты не пил совсем?

Он не ответил.

— Папа?

— Зачем мне? — Он поднял голову. — Без тебя зачем?

Я молчал. Слова кончились.

Сайибджон сел на камень, прислонился к стене.

— Надо идти, — сказал он.

— Куда? — спросил я.

— Вперёд, — ответил проводник. — Или назад.

— Назад далеко, — сказал отец.

— Вперёд — неизвестно, — ответил Сайибджон.

— Что выбираешь? — спросил отец у меня.

Я смотрел на него. На его серое лицо. На его пустые руки.

— Вперёд, — сказал я.

— Вперёд, — повторил отец.

Сайибджон кивнул, поднялся.

— Тогда идём.

Он подхватил меня под руку. Отец встал с другой стороны. Мы пошли. Втроём. Шаг за шагом.

Губы пересохли так, что я не мог их разлепить. Дыхание стало поверхностным, прерывистым.

— Штефан, — сказал отец через час.

Я кивнул — говорить уже не мог.

— Штефан, ты меня слышишь?

Я снова кивнул.

— Не отключайся. Слышишь? Не отключайся.

Я кивнул в третий раз. И понял, что это не кивок — просто голова упала на грудь.

Всё.

Темнота стала гуще.

Я падал в неё, как в колодец. Медленно. Беззвучно.

И уже не видел ни отца, ни Сайибджона.

Ничего.

Только темнота.

И жажда.

Бесконечная. Сухая. Смертельная.

Глава 15

Я очнулся от того, что кто-то бил меня по щекам.

— Штефан! — Голос отца звучал где-то далеко, как сквозь воду. — Штефан, открой глаза!

Я открыл. Надо мной склонилось его лицо — серое, мокрое от какой-то жидкости. Губы шевелились, но слова доходили не сразу.

— ...не смей... просыпайся...

— Папа, — прошептал я.

Он замер. Потом обхватил моё лицо ладонями, прижался лбом к моему лбу.

— Ты вернулся, — сказал он. Голос у него дрожал. — Ты вернулся.

— Что... — Я попытался сесть. Не получилось. Тело было чужим, ватным, не слушалось. — Что случилось?

— Ты отключился. Шли, и ты просто... — Он не договорил. — Сайибджон нёс тебя два часа.

— Два часа?

— Два, — сказал голос сверху.

Я поднял глаза. Сайибджон стоял надо мной, прислонившись к стене. Рубашка на нём была мокрой — вся, от шеи до пояса. Не от пота. От воды.

— Ты нашёл воду? — спросил я.

— Не я, — ответил он. —Сайибджон нашёл.

Голова была тяжёлой, мысли ворочались медленно, как камни.

— Расскажи, — попросил я.

Отец сел рядом, вытер лицо рукавом.

— Ты потерял сознание. Сайибджон подхватил тебя, понёс. Я шёл за ним, уже не соображал, куда мы идём — просто шёл, чтобы не отстать. А он остановился у стены, приложил руку и сказал: «Здесь влажно».

— Я потрогал стену, — сказал Сайибджон. — Она была холодной. Не горячей, как везде, а холодной. Значит, за ней была вода.

Он опустился на корточки рядом со мной.

— Я начал бить молотком. Камень был крепким, не поддавался. Клаус помогал. Мы били вдвоём — долго, может, час. И когда я уже думал, что ошибся...

— Он ударил в последний раз, — перебил отец. — И стена треснула.

Сайибджон поднял руку. Я увидел его ладони — сбитые, в крови, с синяками на пальцах.

— А потом, — продолжил проводник, — из трещины брызнула вода.

— Брызнула? — переспросил я.

— Струя, — сказал отец. — Настоящая струя. На полметра в сторону.

— Живая, — добавил Сайибджон. — Подземный источник.

Я посмотрел на их одежду — мокрую, прилипшую к телу. На камни вокруг — влажные, блестящие в свете фонарей. На стену в нескольких шагах от меня — из тёмной трещины всё ещё сочилась вода, собираясь в маленькую лужицу.

— Я пил, — сказал отец. — Пил как зверь — не мог оторваться. А Сайибджон наполнил все фляги, потом облил тебя, чтобы сбить температуру.

— Облил? — Я провёл рукой по лицу. Кожа была влажной, холодной. Я не чувствовал этого раньше.

— Ты был горячим, как печка, — сказал Сайибджон. — Внутри кипело.

— А теперь?

— Теперь — почти норма. — Он протянул мне флягу. — Пей.

Я взял. Вода была холодной — настоящий лёд после той жары, которая мучила нас последние часы. Я отпил глоток. Второй. Третий.

— Не много, — сказал отец. — Растягивай.

— Откуда? — спросил я, показав на стену. — Оттуда вода течёт постоянно?

— Постоянно, — сказал Сайибджон. — Я поставил фляги под струю — наполнились за минуту.

— Значит, теперь у нас есть вода.

— Есть, — подтвердил отец.

Я приподнялся на локтях, посмотрел на стену. Из тёмной трещины в камне била тонкая прозрачная струя. Живая, как нить. Она падала на камни и разбивалась на тысячу брызг.

— Как ты её нашёл? — спросил я у Сайибджона.

— Руками, — ответил он. — Шёл вдоль стены, трогал, прикладывал ладонь. Там, где холодно — значит, есть вода.

— Простая логика, — добавил отец. — Но в жару и сухость мы забыли о ней. А он — нет.

— Я не учёный, — сказал Сайибджон. — Я просто иду.

Я посмотрел на проводника. На его руки, сбитые в кровь. На мокрую рубашку. На спокойное лицо, на котором не было ни страха, ни радости — только усталость и какое-то глубокое, вечное спокойствие.

— Спасибо тебе, — сказал я.

— Не за что, — ответил он.

— Есть за что.

Сайибджон пожал плечами. Отошёл к стене, подставил флягу под струю.

Мы сидели у источника и пили. Не торопясь, зная, что вода теперь не кончится. Впервые за много часов я дышал полной грудью.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Как ты думаешь, сколько мы пробыли без воды?

— Часов двенадцать, — ответил он. — Может, больше.

— Я не помню.

— Я тоже многое не помню. — Он посмотрел на Сайибджона. — Спасибо ему.

— Я уже сказал.

— Я скажу ещё. — Отец поднялся, подошёл к проводнику. — Сайибджон.

Тот обернулся.

— Ты спас нас, — сказал отец. — Меня и сына. Я этого не забуду.

Сайибджон молчал. Потом кивнул.

— Рано благодарить, — сказал он. — Мы ещё не вышли.

— Но мы живы.

— Пока.

Отец усмехнулся.

— Оптимист.

— Реалист, — ответил Сайибджон.

Я сидел на камне и смотрел на источник. Вода текла из стены — холодная, чистая, живая. Мы назовём её как-нибудь потом. В честь Сайибджона. В честь человека, который спас нас своей холодной головой и разбитыми в кровь руками.

— Когда идём дальше? — спросил я.

— Когда будешь готов, — ответил отец.

— Готов сейчас.

— Не спеши, — сказал Сайибджон. — Организм должен восстановиться.

— Сколько?

— Час. Два. — Он пожал плечами. — Время у нас есть.

Я закрыл глаза. Вода журчала рядом, как колыбельная. Впервые за долгое время страх отступил — не ушёл, но отступил. Спрятался в темноту, за камни, за струю воды, которая била из скалы и дарила нам жизнь.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы назовём этот источник. Потом. Когда вернёмся.

— Как?

— В честь Сайибджона.

Отец помолчал.

— Хорошая идея, — сказал он.

Сайибджон ничего не сказал. Он стоял у стены, подставляя ладони под холодную струю. И я видел, как трещины на его губах затягиваются. Как возвращается к нему жизнь.

Мы жили.

Мы могли идти дальше.

Через час мы встали и пошли.

Фляги были полными. Головы — ясными. Ноги — ещё слабыми, но уже не чужими.

— Далеко ещё? — спросил я у Сайибджона.

— Не знаю, — ответил он. — Но теперь с водой — хоть на край света.

— Нам не на край, — сказал отец. — Нам в центр.

— Ещё дальше, — усмехнулся проводник.

Мы шли. Вниз. В темноту. Но теперь в темноте был свет — не лампы, не фонаря. Свет надежды, которую вернула нам вода и человек, который её нашёл.

— Сайибджон, — сказал я.

— Да.

— Ты когда-нибудь паниковал?

Он обернулся.

— Нет.

— Почему?

— Потому что паника не помогает. — Он помолчал. — А вода — помогает.

Он отвернулся и пошёл дальше.

Я смотрел на его спину — мокрую рубашку, тёмные волосы, которые слиплись от воды. И думал о том, что есть люди, которые не ломаются. Даже когда всё идёт к концу, они не ломаются.

— Идём, — сказал отец, догоняя меня.

— Да, — ответил я.

Мы спускались всё глубже. В неизвестность. В холод, который сменил жару. В темноту, которая больше не пугала.

Теперь у нас была вода.

А с водой — жизнь.

Глава 16

Источник не кончался.

Мы шли вдоль него уже несколько часов, и вода по-прежнему текла справа от нас — то тонкой струйкой вдоль стены, то мелким ручьём, то скрываясь под камнями, чтобы через десяток метров снова вырваться наружу. Мы не отходили от него. Он стал нашей путеводной нитью, нашей осью, на которой держалось всё — ориентация, надежда, сама жизнь.

— Это не случайно, — сказал Клаус Крёмер, шагая впереди. Голос его звучал ровнее, чем вчера. Вода вернула ему не только силы, но и ту странную уверенность, которая появлялась у него только рядом с загадкой. — Подземные воды текут по пути наименьшего сопротивления. Они размывают мягкие породы, прокладывают русла, создают полости. Мы идём туда, куда сама геология ведёт нас.

— Или туда, куда вода хочет, — тихо сказал Сайибджон.

Отец усмехнулся, но спорить не стал. Он слишком устал для споров. Да и я заметил: в последние часы он стал меньше говорить о науке и больше — прислушиваться. К камням. К воде. К тому, что говорил проводник.

А я прислушивался к своему телу. Оно перестало болеть.

Странное чувство. Неделю назад, когда мы только спустились в кратер, каждый шаг отдавался в позвоночнике, в коленях, в шее. Мышцы ныли, суставы хрустели, кожа горела от уколов острых камней. Сейчас я шёл и почти не чувствовал усталости. Воздух, который раньше обжигал лёгкие, теперь входил в них ровно, спокойно, будто мы спустились не в преисподнюю, а в какой-то странный, неторопливый мир, где время течёт иначе.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Ты заметил? Стало теплее.

Клаус Крёмер остановился. Поднял руку, замер.

Тепло действительно изменилось. Оно перестало быть тем липким, вулканическим жаром, который высасывал влагу из тела. В нём появилось что-то ровное, почти уютное — как в старом доме, где печь топили несколько часов назад и стены ещё хранят тепло.

— Двадцать градусов, — сказал отец. — Может, двадцать два.

— Откуда ты знаешь?

— Чувствую. — Он помолчал. — Я измерял температуру тела всю жизнь. В экспедициях. В лаборатории. Дома. У меня эмпирический термометр в голове.

Я не знал, верить ли ему, но отец ошибался редко, когда речь шла о таких вещах.

Мы пошли дальше. Сайибджон, как всегда, впереди, я за ним, отец замыкал — хотя раньше он всегда рвался вперёд. Теперь он шёл последним и, кажется, даже получал от этого удовольствие. Мог смотреть на наши спины, на воду, на стены — и думать.

— Расширяется, — сказал проводник через некоторое время.

Я поднял голову. Действительно. Тоннель, который ещё полчаса назад был узким, с низким сводом, теперь раздался вширь. Стены разошлись метра на три, а потолок поднялся так высоко, что свет моего налобного фонаря терялся в темноте, не достигая камня.

— Грандиозно, — сказал отец. — Просто грандиозно.

Он выключил свой фонарь. Я хотел спросить зачем, но слова застряли в горле.

Потому что темнота не стала полной.

Стены слабо светились. Тот самый фосфоресцирующий налёт, который мы встретили в предыдущем зале, здесь был ярче — зеленовато-голубой, как свет старых телевизоров в детстве. Он не разгонял тьму, но делал её терпимой.

— Никогда такого не видел, — сказал отец. — Никогда. Даже в самых глубоких пещерах.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю. Может быть, бактерии. Или минералы с длительным периодом послесвечения. — Он подошёл к стене, провёл ладонью. — Или то, чего наука ещё не описала.

Сайибджон стоял в центре зала и медленно поворачивался вокруг себя. Я впервые видел его таким — не растерянным, нет, он никогда не был растерянным. Восхищённым. Его светлые глаза, привыкшие к горам, к ветру, к открытым пространствам, сейчас пытались охватить то, что не поддавалось охвату.

— Здесь можно жить, — сказал он.

— Что? — переспросил я.

— Воздух. — Он сделал глубокий вдох. — Здесь можно дышать. По-настоящему.

Я прислушался к себе. Он был прав. Тяжесть в груди, которая мучила меня последние часы, исчезла. Не ушла — исчезла, будто кто-то снял с моих лёгких бетонную плиту.

— Кислород, — сказал отец. — Его здесь больше, чем на поверхности. Может быть, процентов двадцать пять. Тридцать.

— Откуда? — спросил я.

— Растения. — Он сам удивился своим словам. — Или фотосинтезирующие бактерии. Или что-то, чего мы не знаем.

Я посмотрел на стены. Ни мха, ни лишайника, ни намёка на зелень. Только камни, соль, вода и этот странный, болезненно-красивый свет.

— Мы первые, кто это видит, — сказал я.

— Не факт, — ответил отец.

— Что?

— Ты видел трос у входа. Кто-то спускался до нас. Может быть, сотни лет назад. Может быть, тысячи. И если они спускались, они могли зайти дальше.

— И не вернуться, — сказал Сайибджон.

Мы замолчали.

Мы шли дальше по широкому тоннелю, и с каждым шагом пространство менялось. Стены становились всё более гладкими, будто кто-то обработал их гигантской наждачной бумагой. Пол — ровным, без тех провалов и трещин, которые мучили нас в начале пути. Ноги ступали на твёрдый камень, и я почти забыл, что подо мной — километры пустоты, тонны породы, сама толща Земли.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Как глубоко мы?

Клаус Крёмер нахмурился, прикидывая.

— По времени спуска — примерно два с половиной километра. Может, три.

— А по ощущениям?

— По ощущениям — всё. — Он посмотрел на меня. — Штефан, ты понимаешь? Мы на глубине, где не был никто из наших современников. Где давление должно было раздавить нас, радиоактивные газы — отравить, температура — сварить. Но мы живы. Дышим. Идём.

— Я понимаю, папа. Я боюсь.

— Не надо бояться. — Он положил руку мне на плечо. — Надо смотреть. Запоминать. Потому что, может быть, мы единственные, кто это увидит.

— Вот это и страшно.

Он не ответил.

Мы вошли в новый зал.

Он был огромным. Свет фонарей не доставал до противоположной стены — только догадки, только темнота, которая чувствовалась иначе, чем раньше. Она не давила. Она была объёмной, как небо ночью, когда смотришь на звёзды и понимаешь, что пространство не кончается никогда.

— Другой мир, — сказал я.

— Другой мир, — повторил отец.

Сайибджон опустился на колени и постучал по полу. Звук был звонким, долгим, как после удара в колокол.

— Пустота внизу, — сказал он. — Под нами ещё один зал. Или пропасть.

— Эхо, — ответил отец. — Очень глубокое эхо.

Я представил себе пустоту под ногами, и меня замутило. Не от страха — от непривычки. Человек не должен стоять над бездной, когда не видит её края.

— Идём, — сказал Сайибджон. — Здесь долго стоять нельзя — голова кружится.

Он был прав. Я сам заметил, что начал терять равновесие, хотя стоял на ровном полу.

Мы прошли вдоль стены, держась за камни, как за поручни. Светящиеся налёты на стенах становились всё ярче, и через какое-то время я выключил свой налобный фонарь.

Отец сделал то же самое.

— Хватит, — сказал он. — Теперь видно без них.

Мы шли при свете камней. Зеленовато-голубые, они отбрасывали тени, и эти тени двигались вместе с нами, как живые.

— Никогда, — сказал отец. — Никогда в жизни... — Он не договорил. Слова кончились.

Сайибджон молчал. Он шёл впереди, и я видел его спину — расслабленную, спокойную. Он не боялся. Он вообще, кажется, не знал страха. Или знал, но прятал его так глубоко, что никто не видел.

— Сайибджон, — позвал я.

— Да.

— Ты верил, что мы это найдём?

— Верил, — ответил он. — Иначе зачем было идти?

Простая истина. Такая простая, что я сам мог до неё додуматься, но не додумался. Потому что слишком долго ждал подвоха, слишком долго ждал, что в какой-то момент условия станут смертельными. Что воздух отравится. Что камни обвалятся. Что вода исчезнет.

Ничего этого не случилось.

Мы шли по другому миру, и он не убивал нас.

Он принимал нас.

Как будто ждал.

— Штефан, — сказал отец. — Ты слышишь?

Я остановился. Прислушался.

Гул. Далеко, где-то внизу, за камнями, за пустотой, за слоями породы, которые отделяли нас от неведомого, что-то гудело. Не громко, не угрожающе. Ровно, как дыхание огромного зверя.

— Вода, — сказал Сайибджон.

— Нет, — ответил отец. — Не вода. Ветер. Под землёй дует ветер.

— Откуда? — спросил я.

— Там, внизу, есть выход наружу. — Глаза отца горели. — Вентиляция. Дыра в мир. Или связь с поверхностью через разломы.

— Или что-то большее, — сказал Сайибджон.

Отец не стал спорить.

Мы пошли на звук.

Я думал о том, что происходит. Мы перешли от выживания к исследованию. Страх не ушёл — он стал другим, менее липким, менее удушающим. Он превратился из врага в попутчика, который идёт рядом и напоминает: ты жив, ты здесь, ты ещё можешь повернуть назад.

Но я не хотел поворачивать.

Впервые за всё время я не хотел поворачивать.

Потому что здесь, в этой чёрной пустоте, среди светящихся камней и тёплого воздуха, я чувствовал себя не чужим. Я чувствовал себя частью чего-то огромного, древнего, такого, что было здесь задолго до людей и останется после них.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Ты был прав.

Он обернулся.

— В чём?

— Внутри Земли есть другой мир. — Я посмотрел на стены, на свод, на воду, которая текла рядом, не кончаясь. — Он не убивает нас. Он нас принимает.

Клаус Крёмер улыбнулся. Не торжествующе, не безумно — как человек, который нашёл то, что искал всю жизнь, и теперь не знает, что с этим делать.

— Мы ещё не дошли, — сказал он. — Впереди может быть что угодно. Опасности. Тупики. Смерть.

— Знаю.

— И ты всё равно идёшь?

Я посмотрел на Сайибджона. Он стоял в нескольких шагах впереди и ждал нас, не торопя.

— Иду, — сказал я.

Мы пошли дальше.

В глубь Земли.

В другой мир.

Глава 17

Гул нарастал.

Сначала я думал, что мне кажется — слишком много часов под землёй, слишком мало сна, слишком много напряжения. Но звук не исчезал. Он становился глубже, объёмнее, и в нём появились новые оттенки, которые я не мог узнать.

Не вода. Не ветер. Что-то между ними, что-то, для чего у меня не было названия.

— Ещё немного, — сказал Сайибджон.

Он ускорил шаг. Мы за ним. Ноги уже не болели, дыхание было ровным, и я поймал себя на том, что почти бегу — не от страха, не от холода, а от нетерпения. Впервые за всё время под землёй я хотел узнать, что там, впереди. Не боялся — хотел.

Тоннель расширялся. Стены разошлись так широко, что свет фонарей не доставал до них. Пол стал ровным, как асфальт, и я перестал смотреть под ноги — только вперёд, туда, где тьма становилась светлее.

Не фонари. Что-то другое.

— Выключите свет, — сказал отец.

Я не понял, но послушался. Щёлкнул кнопкой на налобном фонаре. Сайибджон сделал то же самое.

Темнота не наступила.

Впереди, там, где должен был быть конец тоннеля, пульсировал свет. Не ровный, как от светящихся камней — живой, подвижный, с оттенками, которые менялись каждую секунду. Серый, синий, зеленоватый, снова серый.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец. Голос у него сел. — Но мы сейчас узнаем.

Мы пошли медленнее. Не потому, что боялись — потому, что каждый шаг хотелось растянуть. Войти в этот свет не как в темноту, а как в храм.

Сайибджон первым вышел из тоннеля.

Он остановился на краю — я видел его спину, напряжённую, застывшую — и не двинулся с места. Не сказал ни слова.

— Ну? — спросил отец, подходя к нему.

Я шагнул следом.

И увидел.

Горизонт.

Под землёй был горизонт.

Я стоял на краю каменного уступа, и передо мной простиралось пространство, которое не могло существовать. Не зал, не пещера, не пустота — пространство. Оно уходило вдаль настолько далеко, что терялось в дымке, и у этой дымки не было стен.

Вода.

Внизу, насколько хватало глаз, была вода. Чёрная, тяжёлая, с лёгкой рябью, которая перекатывалась медленно, как дыхание спящего великана. Она не пахла. Не двигалась. Она просто была — бескрайняя, глубокая, древняя.

— Море, — прошептал я.

— Море, — повторил отец.

Сайибджон молчал. Стоял на краю уступа и смотрел на воду. В его глазах отражался свет, источник которого я не мог найти.

Свет.

Я поднял голову.

Над морем не было камня. Не было свода, который я привык видеть последние дни. Там, высоко-высоко, клубилось что-то серое, похожее на облака — плотные, влажные, с проблесками того самого пульсирующего свечения. Они двигались. Медленно, как в замедленной съёмке, они плыли над водой, и от них падал вниз рассеянный, ровный свет.

Не солнце. Не лампы. Что-то третье, для чего у меня не было названия.

— Светящиеся облака, — сказал отец. — Биолюминесценция в газовой среде. Или... — Он запнулся. — Или что-то, чего нет в учебниках.

— Мы на поверхности? — спросил я. — Мы вышли наружу?

— Нет. — Клаус Крёмер покачал головой. — Мы глубже, чем были. Намного глубже.

— Но тогда как...

Он не ответил. Смотрел на море, на облака, на горизонт, и я видел — он не знает. Впервые за всё время профессор минералогии, который знал всё о камнях и породах, не мог объяснить то, что видел.

А я смотрел и чувствовал, как страх, который нёс с собой всю дорогу, тает. Не уходит — тает, как лёд на солнце, оставляя после себя что-то другое.

Изумление.

Чистое, детское изумление перед тем, что не укладывается в голове.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы первые, кто это видит?

Он помолчал.

— Среди людей нашей цивилизации — да. — Он посмотрел на меня. — Но тот, кто проложил трос у входа... может быть, он тоже это видел.

— И не вернулся, — сказал Сайибджон.

Мы снова замолчали.

Я подошёл к краю уступа. Вниз вела пологая каменная осыпь — такая же, как те, по которым мы спускались в кратер. Но здесь она не пугала. Здесь она казалась приглашением.

— Спускаемся? — спросил я.

— Спускаемся, — ответил отец.

Сайибджон кивнул.

Мы пошли вниз. Медленно, осторожно, но без той липкой боязни, которая сопровождала каждый шаг раньше. Камни были сухими и тёплыми, воздух — влажным и свежим, а свет — ровным, как в сумерках.

Через полчаса мы стояли на берегу.

Я опустился на колени и коснулся воды рукой.

Она была тёплой. Не холодной ледяной, как в горных ручьях, не горячей, как в источниках. Просто тёплой — как вода в ванне, в которую садишься, когда устал.

— Пресная, — сказал Сайибджон, лизнув пальцы. — Почти.

— Почти? — спросил я.

— Чуть-чуть солёная. Но пить можно.

Я зачерпнул ладонью, отпил. Вода была мягкой, с лёгким привкусом металла, но это была вода. Живая. Настоящая. Бесконечная.

Отец стоял по колено в море и смотрел на горизонт. Ветер — да, здесь был ветер — трепал его седые волосы, и он улыбался. Не той безумной улыбкой одержимости, которая пугала меня в Джизаке. Спокойной, счастливой улыбкой человека, который нашёл то, что искал.

— Штефан, — сказал он.

— Да, папа.

— Ты помнишь, о чём я говорил в Киле? О структуре земной коры? О полостях, которые наука отрицает?

— Помню. Тебя выгнали из университета.

— Выгнали. — Он кивнул. — Называли сумасшедшим. Говорили, что под Землёй не может быть пустот такого размера — они разрушатся под собственным весом.

— А они не разрушились, — сказал я.

— Не разрушились. — Он обвёл рукой горизонт. — Тысячи, миллионы лет — и не разрушились. Потому что давление распределено иначе. Потому что вода поддерживает свод. Потому что мы ничего не знаем о том, как устроена наша планета.

— Теперь узнаем, — сказал Сайибджон.

Отец посмотрел на проводника.

— Ты верил в это море? До того, как мы его нашли?

Сайибджон покачал головой.

— Не верил. Не думал о нём вообще. Я знал только горы. А то, что под ними... — он помолчал, — ...под ними может быть что угодно.

— И ты пошёл?

— Я пошёл, потому что вы пошли. — Он посмотрел на меня, потом на отца. — Без меня вы бы не нашли дорогу назад.

— А теперь найдём? — спросил я.

Сайибджон посмотрел на воду, на горизонт, на облака, которые медленно плыли над нашими головами.

— Теперь — да, — сказал он. — Теперь у нас есть маяк.

— Какой маяк? — не понял я.

— Вода. — Он показал на море. — Мы идём вдоль берега. Куда бы ни привели туннели, берег останется с нами. Он приведёт нас обратно. Или дальше.

Я смотрел на море и думал о том, что происходит. Мы нашли то, чего не могло быть. Бескрайний водоём под землёй, с воздухом, со светом, с ветром. Мир внутри мира.

Страх, который я нёс с собой все эти дни, лежал теперь у моих ног, как старый, выдохшийся зверь. Он не умер — он просто стал не нужен. Здесь, на берегу подземного моря, бояться было некогда. Нужно было смотреть. Запоминать. Понимать.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Ты говорил, что тот, кто войдёт, не вернётся.

Он помолчал.

— Говорил.

— Ты всё ещё в это веришь?

Клаус Крёмер посмотрел на воду, на горизонт, на светящиеся облака.

— Не знаю, — сказал он. — Раньше я думал, что это предупреждение. Угроза. Проклятие.

— А теперь?

— А теперь... — Он усмехнулся. — А теперь я думаю, что это приглашение.

— Приглашение?

— Не вернуться туда, откуда пришёл. Остаться здесь. В этом мире. — Он повернулся ко мне. — Но мы вернёмся, Штефан. Потому что нам есть что рассказать.

Сайибджон молчал. Стоял на берегу и смотрел на воду. Я подошёл к нему.

— О чём ты думаешь? — спросил я.

— О доме, — ответил он. — О кишлаке. О людях, которые остались там.

— Они не узнают об этом месте никогда, — сказал я.

— Узнают, — ответил проводник. — Если мы вернёмся. И расскажем.

— Ты расскажешь?

Он помолчал.

— Не знаю. — Он посмотрел на меня. — Некоторые тайны лучше оставлять там, где нашёл.

Я не понял, что он имел в виду, но спрашивать не стал.

Мы стояли на берегу подземного моря и смотрели вдаль. Светящиеся облака плыли над нами, вода касалась наших ног, и я чувствовал — это момент, который останется со мной навсегда. Даже если мы уйдём. Даже если никогда не вернёмся.

— Идём, — сказал отец. — Надо идти вдоль берега. Посмотрим, куда он нас приведёт.

— Далеко? — спросил я.

— Не знаю. — Он улыбнулся. — Но теперь это не важно.

Мы пошли.

Вдоль бескрайней воды.

Под светом, у которого не было имени.

В мир, которого не могло быть.

Глава 18

Берег тянулся вдоль воды, и у него не было конца.

Мы шли уже несколько часов — или дней? — я перестал считать. Светящиеся облака над морем медленно плыли в ту же сторону, что и мы, и их движение отмеряло время иначе, чем часы на моём запястье. Стрелки застыли. Или сломались. Или здесь, под землёй, время текло по-другому, и мои механизмы не могли за ним угнаться.

— Песок, — сказал Сайибджон.

Я опустил взгляд. Под ногами действительно был песок. Мелкий, серый, с вкраплениями чёрных крупиц, он шелестел при каждом шаге, и следы наши оставались в нём чёткими, как на пляже в Киле. Если бы не светящийся свод над головой, я мог бы поверить, что мы вышли к морю. Настоящему. Верхнему.

— Откуда здесь песок? — спросил я.

— Эрозия, — ответил отец. Он шёл чуть впереди, нагнувшись, и разглядывал камни под ногами. — Вода разрушает породу. Тысячи лет. Миллионы. Остаётся песок. Так же, как на поверхности.

— Под землёй?

— Под землёй, — подтвердил он.

Я нагнулся, поднял горсть. Песок был сырым, но не холодным. Он пах чем-то — не солью, не тиной, а чем-то чужим, древним, как те камни, через которые мы шли последние дни.

Сайибджон подошёл к воде, опустился на корточки и долго смотрел на что-то у самого края.

— Идите сюда, — позвал он.

Мы подошли.

На мокром песке, там, где вода только что коснулась берега и отступила, лежало нечто, похожее на водоросли. Тонкие, почти прозрачные нити, зеленовато-синие, они тянулись из песка и колыхались от нашего дыхания.

— Растёт, — сказал я.

— Не уверен, — ответил отец. Он опустился на колени и осторожно коснулся нити кончиком молотка. Она не сломалась. Не завяла. Она просто была — живая или не очень, но явно часть этого мира. — Минеральное образование? Или форма жизни, которую мы не знаем.

— Трогать можно? — спросил Сайибджон.

— Я бы не стал, — ответил отец. — Учёные потом разберутся.

— Если мы вернёмся, — тихо сказал я.

Отец не ответил.

Мы пошли дальше. Берег извивался, иногда сужаясь до узкой полоски между водой и скалой, иногда расширяясь до десятков метров. Песок сменялся мелкой галькой, галька — плитами тёмного камня, который звенел под ногами, как стекло.

— Обсидиан, — сказал отец, останавливаясь. — Вулканическое стекло. Очень старое.

— Острое? — спросил я.

— Как бритва.

Мы обходили плиты стороной.

В одном месте берег расширился в небольшую бухту, и здесь, в углублении скалы, мы нашли то, что заставило отца замереть на месте.

Дерево.

Точнее, то, что когда-то было деревом. Окаменевшие стволы лежали на песке — тёмные, с сохранившейся структурой коры, они напоминали брёвна, которые кто-то сложил здесь много веков назад и забыл.

— Петрифицированная древесина, — сказал отец. — Окаменелое дерево. Ему миллионы лет.

— Откуда оно здесь?

— Росло на поверхности. Давно. Очень давно. Потом опустилось, заполнилось минералами, превратилось в камень. — Он провёл рукой по стволу. — Идеальный материал для...

Он замолчал.

— Для чего, папа?

— Для плота.

Я посмотрел на окаменевшие стволы. Они были толстыми, прочными, с ровной структурой. Если бы их можно было связать...

— Они не утонут? — спросил я.

—— Плот из камня? — Отец усмехнулся. — Звучит глупо. Но это не камень в привычном смысле. Это древесина, пропитанная кремнезёмом. Её плотность выше, чем у обычного дерева, но ниже, чем у воды. Она будет держаться. Думаю.

— Думаешь? — спросил Сайибджон.

— Уверен.

Проводник посмотрел на меня. В его глазах не было сомнения — только спокойная готовность. Он верил отцу. Или не боялся ошибиться.

— Сколько нужно стволов? — спросил он.

— Четыре. Пять. — Отец оглядел бухту. — Свяжем верёвкой. Сделаем настил из более мелких кусков.

— А чем грести? — спросил я.

— Найдём, — ответил он. — Или сделаем.

Мы принялись за работу.

Сайибджон выбирал стволы, переворачивая их и проверяя, не раскрошились ли от времени. Клаус Крёмер размечал, где связывать, и бормотал что-то про центр тяжести и плавучесть. А я таскал. Таскал верёвку, таскал камни, таскал мелкие обломки, которые должны были стать настилом.

Мышцы ныли, но я не жаловался. Впервые за всё время работа была понятной, земной, почти привычной. Не карабкаться по скалам. Не дышать ядовитым воздухом. Просто строить плот. Как в лагере на берегу Балтики, когда мы с отцом мастерили что-нибудь из досок и старых бочек.

Почти как тогда.

Только тогда над головой было небо.

— Готово, — сказал Сайибджон через несколько часов.

Плот лежал на песке — четыре толстых окаменевших ствола, связанных верёвкой крест-накрест, с настилом из плоских обломков обсидиана и песчаника. Не шедевр кораблестроения. Но, возможно, единственное плавсредство в этом мире.

— Держаться будет, — сказал отец. — Не перевернётся.

— А если шторм? — спросил я.

Отец посмотрел на море. Оно было спокойным — ровная рябь, без волн, без ветра, который мог бы поднять бурю. Светящиеся облака плыли медленно, и воздух был неподвижен.

—— Шторма здесь нет, — сказал он. — И никогда не было.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы был, берег выглядел бы иначе. — Он показал на песок, на ровную линию воды. — Следы эрозии есть, но они древние. Очень древние. Это море спокойно тысячи лет.

Я не стал спорить.

Мы столкнули плот на воду. Он закачался — я схватился за края, чтобы не упасть, — но выровнялся и замер на месте, подчиняясь течению, которого почти не было.

— Грузимся, — сказал Сайибджон.

Он первым шагнул на плот — спокойно, как будто всю жизнь ходил по воде. Отец за ним. Я — последним, чувствуя, как доски прогибаются под ногами.

— Вес держит, — сказал отец. — Отлично.

— А запасы? — спросил я. — Вода, еда?

— Взяли, — ответил он. — Не много. Но море даст воду. Если оно пресное.

— Не пресное, — сказал Сайибджон. — Солоноватое. Но пить можно.

Отец кивнул. Оттолкнулся от берега шестом, который мы нашли среди камней — длинный, прямой, похожий на древнее копьё.

Плот медленно отошёл от берега.

Я смотрел, как удаляется полоса песка. Как тёмные скалы становятся меньше. Как берег, который был нашей единственной связью с туннелями, с кратером, с поверхностью, превращается в тонкую серую нить на горизонте.

— Страшно? — спросил отец.

— Страшно, — ответил я.

—— Не бойся.

— Ты так говоришь каждый раз.

— И каждый раз оказываюсь прав.

Он не улыбнулся. Смотрел вперёд, туда, где вода встречалась со светящимся небом, и я видел — он счастлив. По-настоящему счастлив. Не той лихорадочной радостью одержимости, которая пугала меня в Джизаке, а глубоким, спокойным счастьем человека, который оказался там, где должен быть.

Сайибджон сидел на корме, опустив руку в воду. Глаза его были полузакрыты, лицо — расслаблено. Он не смотрел ни вперёд, ни назад. Он просто был здесь. В этом странном, невозможном путешествии через подземное море, о котором никто наверху никогда не узнает.

— Сайибджон, — позвал я.

— Да.

—— Ты не боишься воды?

— Боюсь, — ответил он. — Но она боится меня сильнее.

Я не понял. Он не стал объяснять.

Плот медленно плыл вперёд. Светящиеся облака отражались в чёрной воде, и казалось, что мы плывём не по морю, а сквозь небо. Верх и низ поменялись местами, и я несколько раз ловил себя на том, что смотрю в воду и жду, что сейчас увижу там дно.

Дна не было.

Только глубина — чёрная, бесконечная, похожая на ту, что была над нами, когда мы шли по туннелям.

— Папа, — сказал я.

—— Да.

—— Как ты думаешь, что там, внизу?

Отец посмотрел на воду.

— Не знаю, — сказал он. — Может быть, ещё один мир. Ещё глубже. Ещё темнее.

—— А мы когда-нибудь узнаем?

— Может быть. — Он помолчал. — Но не сегодня.

Я замолчал.

Плот плыл. Вода шелестела о борта, и этот звук был единственным, кроме наших голосов. Ни чаек, ни рыбы, ни ветра. Только тишина и свет, который не знал, откуда он взялся.

Я смотрел на горизонт и чувствовал, как страх, который я нёс с собой всю дорогу, становится меньше. Не исчезает — сжимается, превращается из огромного, как это море, в маленький, удобный комок, который можно носить во внутреннем кармане и не замечать.

Мы плыли.

В неизвестность.

Через подземный океан.

И я уже не хотел возвращаться.

Не потому, что не боялся. А потому, что впереди было что-то, ради чего стоило бояться.

Глава 19

Бухта, которую мы выбрали для строительства, оказалась удобнее, чем я думал сначала. Скала нависала с одной стороны, защищая от ветра — хотя ветра здесь почти не было, — а берег плавно уходил в воду, образуя естественный спуск, по которому можно было стаскивать тяжёлые стволы.

— Здесь, — сказал Клаус Крёмер, обводя рукой песчаную полосу. — Начинаем.

Материалом служили остатки, которые море выбросило на берег. Странные, гладкие куски породы с продольными полосами — не дерево, не камень, что-то среднее. Я поднял один, попробовал на вес. Тяжелее обычной древесины, но легче камня.

— Петрифицированная древесина, — сказал отец, заметив мой взгляд. — Окаменелое дерево. Миллионы лет назад здесь был лес. Потом его залило, заместило минералами... — Он постучал по стволу. — Но структура сохранилась. Оно будет держаться на воде.

— Уверен? — спросил я.

— Достаточно, чтобы попробовать.

Сайибджон уже отбирал стволы — переворачивал каждый, проверял, не рассыпается ли от времени, отбрасывал те, что крошились в руках. Работал молча, без лишних движений, и к тому моменту, когда мы с отцом закончили размечать первые два бревна, у него была готовая стопка из пяти длинных, крепких, без трещин.

— Связывать будем верёвкой, — сказал отец. — И тем, что найдём.

«Тем, что найдём», оказалось плетями тёмного, почти чёрного цвета, которые тянулись из трещин в скале. Не растения — или всё-таки растения? — они были гибкими, как канаты, и когда Сайибджон проверил одну на разрыв, она выдержала его вес.

— Биологический материал? — спросил я, трогая плеть.

— Не знаю, — ответил отец. — И знать не хочу. Главное — держит.

Мы вплели плети в верёвочную обвязку, укрепили узлы, затянули так, что дерево заскрипело. Пять стволов лежали параллельно, перетянутые в трёх местах. Сверху — настил из плоских обломков обсидиана и песчаника, которые мы насобирали по всему берегу.

— Готово, — сказал Сайибджон через несколько часов.

Плот лежал на песке. Не красивый, не изящный — просто конструкция, которая должна была держать нас на воде. Или не должна. Мы это узнаем, когда столкнём её в море.

— Проверим, — сказал отец.

Мы столкнули плот к воде. Он закачался, когда передняя часть коснулась волны, но не перевернулся. Лёг на поверхность ровно, без крена.

— Держит, — сказал Сайибджон.

— Держит, — повторил отец.

Я стоял на берегу, смотрел на плот и чувствовал, как страх сжимает горло. Не тот острый, панический ужас, который был в узких туннелях. Другой. Глухой, тяжёлый, как этот вода, которая уходила в бесконечность.

Мы собирались плыть.

На эту чёрную гладь.

В неизвестность.

— Припасы, — сказал отец, вырывая меня из мыслей. — Надо пересчитать.

Мы разложили всё на песке.

Фляги с водой — те самые, что наполнили у источника. Пять штук, полных до краёв. Еда — сухие лепёшки, сушёное мясо, горсть сухофруктов. Снаряжение — молотки, верёвка, фонари, запасные батарейки. Аптечка.

— Надолго хватит? — спросил я.

— На две недели, если экономить, — ответил отец.

— А если путь дольше?

Отец посмотрел на море.

— Будет дольше — значит, найдём что-то по дороге. Воду. Еду. Или конец.

«Конец» прозвучало двусмысленно. Я не стал уточнять.

Сайибджон молча укладывал припасы в центр плота — туда, где суше всего. Затягивал верёвки, фиксировал фляги, чтобы не катались.

— Сайибджон, — сказал я.

— Да.

— Ты веришь, что у этого моря есть другой берег?

Он не ответил сразу. Затянул ещё один узел, проверил, не болтается ли.

— Верю, — сказал он наконец. — Потому что иначе вода была бы везде. А она не везде. Она здесь. В этом месте.

— И что это значит?

— Значит, есть граница. — Он посмотрел на меня. — Есть стены, которые держат воду. И берега, которые её ограничивают. Мы уже на одном. Значит, есть и другой.

Логика была простой. Почти детской. Но в этой простоте было что-то успокаивающее.

Отец стоял на носу плота, опираясь на шест, который мы нашли среди камней — длинный, прямой, похожий на древнее копьё. Я подошёл к нему.

— Папа.

— Да.

— Ты придумал название?

Он обернулся. Посмотрел на море — чёрное, бескрайнее, с медленно плывущими светящимися облаками над головой.

— Море Крёмера, — сказал он.

Я ждал этого. Ещё в Джизаке, когда мы только расшифровывали пергамент, я знал: если отец найдёт что-то значительное, он назовёт это своим именем. Не из гордости — из уверенности. Учёные так делают. Открытия должны иметь авторов.

— Море Крёмера, — повторил я.

Сайибджон кивнул, услышав. Не сказал ничего — просто кивнул, как будто название было уже известно ему давно.

— Завтра отплываем, — сказал отец. — Сегодня — последняя ночь на берегу.

Я посмотрел на песок, на скалы, на воду. Последняя ночь на твёрдой земле. Потом — дни на плоту, качание, тишина, чёрная бездна под ногами.

Мы развели маленький костёр — из обломков, которые не горели, а тлели, давая тусклый, красноватый свет. Сайибджон разлил чай по кружкам. Отец сидел у огня, смотрел на море и молчал.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Ты боишься?

— Да, — ответил он. — Боюсь.

— Чего?

Он помолчал.

— Что мы не найдём другой берег. Что море бесконечно. Что мы будем плыть, пока не кончатся припасы, и тогда... — Он не договорил.

— Ты веришь, что найдём?

Отец поднял голову. Глаза его горели в свете костра — не лихорадочно, как в Джизаке, а спокойно. Твёрдо.

— Верю, — сказал он. — Иначе зачем всё это?

Я посмотрел на воду. На чёрную гладь, которая уходила в никуда. И думал о том, что ждёт нас там, в темноте, которую не освещают даже эти странные облака.

Страх не ушёл. Он сидел во мне, как заноза, которую нельзя вытащить. Но он перестал мешать.

Я мог дышать. Мог думать. Мог смотреть на этот невозможный мир и не отводить взгляд.

— Завтра, — сказал Сайибджон, допивая чай. — На рассвете.

— Здесь нет рассвета, — ответил я.

— Будет, — сказал он. — Когда мы решим, что пора.

Мы легли спать на песке, прямо у воды. Сайибджон — укрывшись курткой, отец — накинув свой старый пуховик, я — просто так, потому что было тепло.

Я смотрел на светящиеся облака, которые плыли над морем, и думал об Олечке. О доме в Киле. О веранде, которую дед построил для бабушки.

— Мы вернёмся, — прошептал я.

Облака не ответили.

Но в море что-то плеснуло — глухо, тяжело, будто огромная рыба перевернулась во сне.

Я закрыл глаза.

Завтра мы отплывём.

Но сегодня — сегодня мы ещё на земле.

И этого достаточно.

Глава 20

Мы оттолкнулись на рассвете.

Рассвета здесь не было — светящиеся облака над морем не меняли яркости, вода не розовела, тени не удлинялись. Но Сайибджон сказал «пора», и это слово стало нашим солнцем.

Плот медленно отошёл от берега. Я стоял на корме и смотрел, как полоса песка становится тоньше, как скалы сжимаются в точку, как берег, который был нашим домом последние дни, исчезает в дымке.

— Не оглядывайся, — сказал отец. Он стоял на носу с шестом в руках, измеряя глубину.

— Я смотрю вперёд, — ответил я.

— Тогда смотри.

Впереди была только вода. Чёрная, гладкая, с редкой рябью, которая расходилась кругами от нашего плота и тут же затухала. И облака над головой — светящиеся, пульсирующие, похожие на жидкий свет, разлитый по небу, которого здесь не могло быть.

Первый час прошёл в тишине.

Плот держался устойчиво — окаменевшие стволы не впитывали воду, не раскачивались на волнах, которых почти не было. Я сидел на настиле, опустив руку за борт, и смотрел, как вода обтекает пальцы. Тёплая. Солоноватая. Прозрачная — на ладонь, не глубже.

— Как думаешь, что там, внизу? — спросил я у Сайибджона.

— Дно, — ответил он.

— Далеко?

Проводник пожал плечами.

— Не достать. Но оно есть. Иначе вода бы ушла.

Логика была простой, как у него всё. Я кивнул и замолчал.

Второй час.

Вода изменилась.

Я не заметил когда — просто поднял взгляд и понял: рябь исчезла. Поверхность стала зеркальной, гладкой, как чёрное стекло, и плот скользил по ней почти беззвучно, оставляя за собой след, который затягивался через секунду.

— Тишина, — сказал отец.

— Плохо? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

Он отложил шест — глубина стала такой, что он не доставал дна — и сел на настил, свесив ноги в воду. Сайибджон делал то же самое на корме. Я остался посередине, обхватив колени руками.

Мы плыли. Медленно, почти незаметно, без вёсел, без ветра, без течения, которое мы могли бы почувствовать. Просто двигались вперёд, как будто само море несло нас куда-то, и сопротивляться этому было бессмысленно.

Третий час.

— Движение, — сказал Сайибджон.

Я насторожился.

— Где?

— В глубине. — Он показал рукой на точку в десяти метрах от плота. — Смотри.

Я прищурился. Вода была чёрной, почти непрозрачной на глубине, но там, куда указывал проводник, что-то менялось. Тени. Не тени — сгустки темноты, которые медленно перетекали из одного места в другое.

— Рыба? — спросил я.

— Крупная, — ответил отец.

Он достал налобный фонарь — тот самый, большой, ручной, с мощной лампой — и включил его. Луч вонзился в воду, прошёл сквозь прозрачный верхний слой и упёрся в темноту, которая не хотела расступаться.

Но на секунду, на одно короткое мгновение, луч выхватил из черноты что-то блестящее.

Металл.

— Папа, — сказал я.

— Я видел.

— Что это было?

Он не ответил.

Сайибджон смотрел в воду, не мигая. Его рука лежала на шесте — спокойно, но я заметил, как побелели костяшки пальцев.

Четвёртый час.

Плот качнуло.

Без волн, без ветра — просто качнуло, как будто под нами что-то огромное перевернулось во сне. Я вцепился в настил, Сайибджон упёрся шестом в дно, которого не было, отец выругался по-немецки — коротко, зло, как он делал всегда, когда сталкивался с тем, чего не мог объяснить.

Вода забурлила.

В десяти метрах от плота поверхность вспучилась, и из чёрной глади поднялось нечто.

Я не мог понять, что вижу.

Голова. Огромная, размером с нашу палатку, покрытая тёмной чешуёй, которая блестела, как мокрая броня. Глаза — жёлтые, вертикальные, с узкими щелями зрачков — смотрели прямо на нас. Из пасти, усеянной рядами зубов, торчали обломки металла — пластины, прутья, какие-то трубки, вросшие в чешую, как паразиты.

— Рептилия, — прошептал отец. — Крокодиломорф. Но...

Он не договорил. Потому что следом за головой из воды поднялась шея — длинная, гибкая, покрытая той же чешуёй, и на ней, вместо естественных позвонков, виднелись металлические вставки. Сочленения. Шарниры.

Киборг.

Я не знал этого слова до сегодняшнего дня. Не знал, что оно может относиться к чему-то живому. Но сейчас, глядя на это существо — наполовину плоть, наполовину механизм — я понял: мы увидели то, что не должны были видеть никогда.

— Не двигайтесь, — тихо сказал Сайибджон.

Мы замерли.

Гигантский крокодиломорф — или кто он был — повернул голову, и его жёлтый глаз прошёлся по плоту, по нам, по воде вокруг. Он не атаковал. Он изучал.

А потом из глубины поднялось второе существо.

Оно было другим. Не рептилией — чем-то похожим на гигантского спрута, но вместо щупалец у него были механические манипуляторы, длинные, многозвенчатые, с клешнями на концах. Тело — мешковатое, серое, без чешуи — пульсировало в такт дыханию, и сквозь полупрозрачную кожу просвечивали трубки, провода, тускло светящиеся лампы.

Механизмы внутри живого. Живое внутри механизмов.

Первое существо зашипело — низко, гортанно, и в этом звуке было что-то от работающего двигателя. Второе ответило — высоким, вибрирующим гулом, от которого у меня заныли зубы.

— Они общаются, — сказал отец. В его глазах горел тот самый огонь — учёный, исследовательский. Он забыл о страхе. Он видел сенсацию. — Они коммуницируют. Это не просто животные.

— Папа, — сказал я. — Они сейчас начнут...

Я не договорил.

Спрутообразное ударило первым. Один из его манипуляторов взметнулся вверх и обрушился на шею рептилии с такой силой, что вода вокруг взорвалась фонтаном брызг. Крокодиломорф дёрнулся, развернулся и вцепился зубами в механическую клешню.

Металл заскрежетал. Чешуя треснула. Из раны брызнула не кровь — какая-то маслянистая, тёмная жидкость, смешанная с красным.

Плот качнуло так сильно, что я упал на колени. Сайибджон удержался на ногах, вонзив шест в настил. Отец схватился за верёвки, крикнул что-то, но слов не было слышно — только рёв, гул, скрежет металла и плеск воды, которая бурлила, как в котле.

Рептилия рванулась вперёд, сбивая спрута с курса. Их тела столкнулись, и волна, поднятая ударом, накрыла плот с головой. Я захлебнулся, выплюнул воду, закашлялся — солёная, с привкусом масла и железа.

— Держитесь! — крикнул Сайибджон.

Он схватил меня за шиворот и притянул к центру плота, где верёвки были натянуты туже, где настил не так раскачивался. Отец уже был там — сжимал шест, как копьё, и смотрел на схватку с лицом, на котором ужас смешивался с восторгом.

Чудовища бились не за нас. Мы были для них слишком мелкими, слишком незначительными. Они бились друг с другом — за территорию, за добычу, за что-то, чего я не мог понять.

Крокодиломорф добрался до тела спрута. Его зубы вонзились в серую плоть, и оттуда хлынула та же маслянистая жидкость — но теперь она была ярче, фосфоресцирующая, холодно-голубая. Механические манипуляторы спрута обвили шею рептилии, сжались, и я услышал треск — позвонки, броня, металл — всё ломалось одновременно.

Существа замерли на секунду. Прижатые друг к другу, они выглядели как одна огромная, уродливая скульптура — плоть и механизмы, жизнь и машина, переплетённые в смертельной схватке.

А потом они начали тонуть.

Медленно. Неумолимо. Вода закрутилась воронкой, засасывая их в глубину, и вместе с ними потянуло плот.

— Гребите! — заорал отец.

Сайибджон уже отталкивался шестом, упираясь в невидимое дно, в пустоту, в саму воду — лишь бы оторваться от воронки. Я схватил обломок доски, который лежал на настиле, и начал грести, как безумный, не глядя, куда, лишь бы подальше от этой чёрной дыры, которая раскрылась под нами.

Плот дёрнулся, накренился, выровнялся — и рванулся вперёд, выскакивая из течения. Воронка сомкнулась у нас за спиной, оставив на поверхности круги, которые быстро затихли.

Мы плыли.

Я дышал тяжело, прерывисто, сдавливая грудину руками. Сердце колотилось так, что я чувствовал его удары в горле, в висках, в кончиках пальцев.

— Что это было? — спросил я. Голос дрожал.

Отец стоял на носу, бледный, мокрый, с горящими глазами.

— Жизнь, — сказал он. — Другая жизнь. Машины и организмы. Гибриды. — Он посмотрел на меня, и я увидел — он не боится. Он вообще не умел бояться того, что можно изучать. — Ты понял? Под землёй — своя эволюция. Своя технология. Свои законы.

— Папа, мы чуть не погибли.

— Но не погибли. — Он подошёл ко мне, положил руку на плечо. — Штефан, это величайшее открытие в истории. Кто-то — или что-то — создало этих существ. Или они создали себя сами. Механизмы, вросшие в плоть. Жизнь, которая перестала быть только биологической.

Сайибджон молчал. Сидел на корме, сжимая шест, и смотрел на воду, которая снова стала гладкой, как зеркало.

— Сайибджон, — позвал я.

Он поднял голову.

— Ты видел?

— Видел, — ответил он.

— Ты не боишься?

Он помолчал.

— Боюсь, — сказал он. — Но страх не спасёт. Только вёсла.

Он снова опустил взгляд в воду.

Я сидел на плоту, мокрый, дрожащий, и пытался осознать то, что мы видели. Механизмы внутри живых существ. Гибриды, которые сражались друг с другом в чёрной воде подземного моря. Технология, которая не имела ничего общего с человеческой.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Кто это создал?

Отец не ответил. Он смотрел вдаль, туда, где вода встречалась со светящимися облаками, и я понял — он не знает.

Никто не знал.

Мы были первыми людьми, которые это увидели.

И, может быть, последними.

Я взял обломок доски и начал грести. Ритмично, тяжело, вгоняя весло в воду и вытаскивая его, полное тёмных брызг.

Сайибджон поднял шест. Отец взял второй шест. Мы гребли втроём, молча, не сговариваясь — прочь от места битвы, прочь от воронки, прочь от того, что скрывалось в глубине.

Вода сомкнулась над чудовищами, и они исчезли.

Но я знал — они не ушли. Они были там, внизу, в темноте, которая не кончалась никогда.

И мы плыли над ними.

На хрупком плоту.

В мирах, которых не должно было существовать.

Глава 21

Буря пришла неожиданно.

Сначала я подумал — мне показалось. Ветер, который появился из ниоткуда, коснулся лица, и я замер, не веря своим ощущениям. Под землёй не могло быть ветра. Не настоящего, не живого, который пах озоном и чем-то горьким, как пепел.

— Папа, — сказал я.

Отец уже стоял на носу, вглядываясь в горизонт. Там, где вода встречалась со светящимися облаками, небо темнело. Не так, как на поверхности — не серым, не чёрным, а багровым, тяжелым, будто кто-то огромный разлил кровь по небу.

— Шторм, — сказал он.

— Здесь? Под землёй?

— Здесь, — ответил он.

Сайибджон уже затягивал верёвки, проверял узлы, крепил рюкзаки с припасами к настилу. Делал это молча, без паники, но я видел — он торопился. Пальцы мелькали, как спицы в колесе.

— Помогай! — бросил он мне.

Я спрыгнул с места, схватил верёвку, начал обматывать фляги, молотки, аптечку — всё, что могло слететь при ударе. Узлы не слушались; пальцы дрожали, скользили, и я ненавидел себя за эту слабость.

Первый порыв ветра ударил, когда мы ещё не закончили.

Плот накренился так резко, что я потерял равновесие. Меня бросило на настил, ребро врезалось в дерево, дыхание перехватило. Сайибджон удержался — он стоял на коленях, вцепившись в верёвки как в спасательный круг. Отец упал, но сразу вскочил, выплюнув соль с губ.

— Держитесь! — крикнул он.

Ветер взвыл.

Сначала я думал, что это звук — просто громкий, пугающий звук, который можно переждать. Но ветер толкал, давил, хватал плот и швырял его в сторону, как щепку. Я вцепился в верёвки, намотал их на запястья — больно, до крови — и замер, прижавшись к настилу.

Небо над нами разорвало молнией.

Ослепительно-белой, живой, она ударила откуда-то сверху — оттуда, где светящиеся облака сбились в плотную массу — и раскололась на три рукава, которые вонзились в воду. Море взбурлило, засветилось изнутри, и на секунду я увидел дно.

Оно было далеко. Очень далеко. И там, в глубине, что-то шевелилось.

— Волна! — заорал Сайибджон.

Я не успел повернуться. Вода обрушилась сверху, как бетонная плита — тяжелая, холодная, солёная. Она сбила меня с ног, оторвала от настила, закрутила в чёрной воронке. Я захлебнулся, выплюнул воду, снова вдохнул — и вместо воздуха в лёгкие попала вода.

Кашель. Рвота. Снова кашель.

Чья-то рука схватила меня за шиворот, дёрнула вверх. Сайибджон. Он тащил меня, как мешок, одной рукой держась за верёвку, другой сжимая мой воротник.

— Левее! — кричал отец. — Левее, волна идёт!

Я не видел волны. Я видел только воду, которая поднималась над нами стеной — чёрной, блестящей, с белыми гребнями, которые светились в свете молний.

Плот взлетел.

Я не знаю, как это описать. Мы не плыли — мы летели. Нас подняло на гребень, перекинуло через него и бросило вниз, в яму между волнами, где вода кипела, как в котле. Настил трещал, верёвки скрипели, и я молился — кому? не знаю. Отцу. Сайибджону. Этим проклятым камням, которые должны были держать нас на плаву.

Плот держался.

— Ещё! — крикнул отец.

Снова молния. Снова гром — такой близкий, что заложило уши. Вода вокруг засветилась — фосфоресцирующая, голубая, неживая — и я увидел, как под нами, в глубине, проходят тени. Большие. Огромные. Те самые, что мы видели раньше.

Они не поднимались. Они уходили глубже, спасаясь от шторма.

Даже они боялись этой бури.

Я засмеялся. Не потому, что было смешно — от бессилия, от ужаса, от того, что сходит с ума. Сидел на мокром настиле, вцепившись в верёвки, и смеялся, пока слёзы смешивались с солёной водой на лице.

— Штефан! — Отец ударил меня по щеке. — Очнись!

Я замолчал.

— Держись, — сказал он. — Мы выдержим.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Потому что деваться некуда.

Шторм длился вечность.

Я потерял счёт времени. Может быть, час. Может быть, день. Мы боролись — с каждым порывом ветра, с каждой волной, с каждым ударом, который норовил скинуть нас в воду. Сайибджон обвязался верёвкой и сидел на корме, как каменное изваяние, — его не качало, не бросало, он просто был. Отец орал команды, перекрывая гром, и я выполнял их, не думая: левый борт, правый, держать, грести, не отпускать.

Мои руки стёрлись в кровь. Из носа текла какая-то жидкость — вода, смешанная с кровью. Ладони горели, плечи ныли, спину ломило.

Но я держался.

Потому что если я отпущу — я умру.

И тогда отец останется один.

И Сайибджон.

И они тоже умрут.

Я держался.

А потом буря кончилась.

Так же внезапно, как началась.

Ветер стих за секунду — от рёва к тишине, от ударов к покою. Волны сгладились, опали, превратились в лёгкую рябь. Облака над головой снова стали ровными, светящимися, без багровых разрывов.

Я сидел на настиле, дрожа всем телом, и смотрел вокруг.

Вода была чёрной. Спокойной. Бездонной.

— Живы, — сказал Сайибджон. Не спросил — сказал.

Отец кивнул. Он стоял на коленях, тяжело дыша, и проверял узлы — автоматом, не глядя.

— Припасы, — сказал он. — Проверьте припасы.

Еда была на месте. Рюкзаки промокли, но внутри осталось сухо — Сайибджон затянул их так, что вода не просачивалась. Фляги — все пять — висели на верёвках, целые, не разбитые.

Аптечка.

Молотки.

Всё было на месте.

Кроме одного.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы не знаем, где мы.

Отец поднял голову. Огляделся.

Берега не было. Ни скал, ни песчаной полосы, ни даже тени на горизонте. Только вода — везде, насколько хватало глаз, и облака над ней.

— Течение, — сказал Сайибджон. — Нас снесло.

— В какую сторону?

Он покачал головой.

— Не знаю. Но мы живы.

— Этого мало, — сказал я.

— Пока — достаточно.

Я сел на настил и закрыл глаза. Не хотел видеть эту воду, это небо, эту бесконечность, в которой мы потерялись.

Страх, который я нёс с собой от самого спуска, достиг предела. Дальше бояться было некуда. Я был пуст — как выжатый лимон, как высохший ручей.

— Штефан, — сказал отец.

— Да, — ответил я.

— Не сдавайся.

— Я не сдаюсь. Я просто не знаю, что делать.

Он сел рядом. Положил руку мне на плечо — тяжёлую, мокрую, но родную.

— Будем плыть, — сказал он. — Искать землю. Или знаки. Вода не бесконечна.

— Ты говорил то же самое про туннели, — сказал я. — И про воду. И про воздух.

— И был прав, — ответил он. — Всё это кончилось. И это кончится.

Я открыл глаза.

Отец смотрел на меня. Усталый, мокрый, с красными глазами — но твёрдый.

— Ладно, — сказал я. — Будем плыть.

Сайибджон уже отвязал шест и мерил глубину. Она была большой — шест уходил в воду почти полностью, не доставая дна.

— Глубоко, — сказал он. — Но течение есть. Слабое.

— Куда?

Он подержал шест в воде, давая ему выровняться по потоку.

—— Туда, — показал он.

Мы развернули плот и поплыли.

Не зная куда.

Не зная зачем.

Просто вперёд — потому что назад дороги не было.

И я смотрел на воду, на облака, на горизонт, которого не было, и думал об Олечке. О доме в Киле. О бабушкиных щах, которые я никогда больше не попробую.

— Мы вернёмся, — сказал я тихо.

Облака не ответили.

Но вода под плотом чуть шевельнулась — будто кто-то там, в глубине, услышал и кивнул.

Я взял обломок доски и начал грести.

Глава 22

Плот ткнулся в берег мягко, как уставший зверь, который наконец нашёл место для отдыха. Я не сразу понял, что произошло — после бури, после часов дрейфа в пустоте, после того как горизонт перестал существовать, любая неподвижность казалась чудом.

— Земля, — сказал Сайибджон.

Я поднял голову.

Впереди, в тридцати метрах, вода светлела, переходя в песок. Не такой, как на том берегу — не серый, не мелкий. Этот был почти белым, с редкими чёрными вкраплениями, и он уходил вверх, за пределы видимости, теряясь в дымке светящихся облаков.

— Вытаскиваем, — сказал отец.

Мы спрыгнули в воду — она доходила до колен — и потащили плот на берег. Стволы заскрежетали по песку, оставляя глубокие борозды. Я тянул из последних сил, но теперь это была не та борьба со смертью, как в туннелях. Простая, понятная работа.

Плот лёг на песок, и я рухнул рядом с ним, глядя вверх.

Над головой было небо. Не то, к которому я привык — не синее, не с облаками, не с солнцем. Но оно было просторным, открытым, без давящих стен, которые сопровождали нас всё время. Светящиеся массы плыли высоко-высоко, и между ними виднелись просветы — серые, бесконечные.

— Пещера? — спросил я.

— Не пещера, — ответил отец. — Свод. Очень высокий свод.

— Километр? Два?

— Больше, — сказал он.

Я не стал спрашивать, откуда он знает.

Сайибджон уже исследовал берег. Он шёл вдоль воды, наклоняясь, трогая песок, поднимая камни и сразу бросая их — не те, не те, не те.

— Сайибджон, — позвал я.

Он обернулся.

— Что ищешь?

— Следы, — ответил он. — Кто здесь был. Если кто-то был.

— Кому здесь быть?

Он не ответил. Отвернулся и пошёл дальше.

Мы двинулись вверх от берега.

Песок хрустел под ногами, и этот звук был почти музыкой после тишины воды. Я смотрел под ноги и замечал странные вещи. Камни неправильной формы — слишком гладкие для обломков породы, слишком ровные для естественных образований. Я поднял один, повертел в руках.

— Папа.

Отец подошёл, взял камень.

— Обработанный, — сказал он. — Шлифовка.

— Кем?

— Не знаю. — Он постучал по камню ногтем. — Но это не природа.

Я опустил камень в карман. Зачем — не знаю. Просто захотелось унести отсюда что-то, что докажет: это не сон. Мы здесь. Мы это видели.

Чем дальше мы отходили от берега, тем страннее становилась местность.

Песок уступил место твёрдой породе — серой, с металлическим блеском, которая звенела под ногами, как листовое железо. Я нагнулся, провёл пальцем по поверхности. Холодная. Гладкая. С едва заметными швами, как у панелей, собранных воедино.

— Полая? — спросил Сайибджон, постучав ногой.

— Глухо, — ответил отец. — Значит, не полая. Или очень толстая.

Я посмотрел на швы. Они складывались в геометрические фигуры — прямоугольники, шестигранники, окружности, вписанные друг в друга. Не хаотично. Закономерно.

— Это кто-то построил, — сказал я.

— Или вырастил, — ответил отец.

— Вырастил?

— Кристаллы растут. Минералы осаждаются. Но такие формы... — Он провёл рукой по шву. — Я не знаю.

Сайибджон ушёл вперёд и теперь стоял у края небольшого выступа, вглядываясь вниз.

— Идите сюда, — позвал он.

Мы подошли.

За выступом открывалась долина. Неглубокая, метров сто в диаметре, с ровным дном, покрытым чем-то зелёным. Не травой — нет, трава здесь не росла. Что-то другое, низкое, стелющееся, с толстыми, мясистыми листьями.

— Жизнь, — сказал отец. — Растительная жизнь.

— Или её подобие, — добавил Сайибджон.

Мы спустились в долину.

Листья хрустели под ногами, и от них шёл запах — резкий, травянистый, с привкусом йода. Я опустился на корточки, тронул один.

Плотный. Упругий. Как резина.

— Не ешь, — сказал отец, когда я поднёс лист к лицу.

— Я не собирался.

— Собирался. Я тебя знаю.

Я улыбнулся. Впервые за долгое время.

Мы пошли дальше. Растения становились выше — сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. Я уже не видел отца и Сайибджона — только слышал их шаги и иногда треск стеблей.

— Папа! — крикнул я.

— Здесь!

Я пошёл на голос.

Отец стоял на небольшом возвышении, где растения расступались, образуя поляну. Он смотрел вверх, задрав голову, и я поднял взгляд.

Деревья.

Не те, к которым я привык — не берёзы, не дубы, не сосны. Огромные, с толстыми стволами тёмно-коричневого цвета, они уходили вверх на десятки метров. Ветви их были редкими, искривлёнными, и на каждой ветке висели странные образования — круглые, блестящие, похожие на металлические плоды.

— Папоротники, — сказал отец. — Гигантские папоротники.

— Такие не растут на поверхности, — ответил я.

— Не растут. — Он покачал головой. — Не растут уже сотни миллионов лет.

— Значит...

— Значит, здесь сохранился мир, который исчез наверху. — Он повернулся ко мне. Глаза его горели. — Штефан, это не просто пещера. Это не просто море. Это целая экосистема. Со своими растениями. Со своей жизнью.

Сайибджон стоял под одним из папоротников, задрав голову. Он смотрел на плоды — круглые, блестящие, — и я видел в его глазах то же, что и у отца. Восхищение.

— Сайибджон, — позвал я.

Он опустил взгляд.

— Ты верил, что такое может быть?

— Не верил, — ответил он. — Но теперь вижу.

Я подошёл к стволу одного из папоротников. Кора была тёплой, шершавой, с глубокими бороздами. Я прижался к ней щекой и закрыл глаза.

Древесина пахла — смолой, древностью, временем, которое остановилось здесь миллионы лет назад и не хотело двигаться дальше.

— Мы первые, кто это видит, — сказал я.

— Первые, — подтвердил отец. — Среди людей, которые могут рассказать.

— А те, кто был до нас?

Отец помолчал.

— Может быть, они тоже видели. Может быть, пошли дальше. — Он посмотрел в глубину леса. — А может быть, остались здесь.

Мы двинулись между стволами. Растения смыкались над головами, образуя живой свод — зелёный, дышащий, шелестящий. Светящиеся облака не проникали сюда, но было не темно. Стволы светились — слабым, фосфоресцирующим светом, как стены в туннелях.

— Механика, — сказал Сайибджон, останавливаясь.

Я подошёл.

Он показывал на один из стволов. Там, где кора была тоньше, проступали металлические жилы. Тонкие, блестящие, они тянулись вдоль ствола, ветвились, уходили в корни.

— Везде? — спросил я.

Сайибджон осмотрел соседние деревья.

— Везде, — сказал он.

Отец достал молоток, но не ударил — просто приложил к стволу, слушая звук.

— Металл внутри, — сказал он. — Не снаружи, не на коре — внутри. Как кровеносная система.

— Растения с металлическими жилами? — спросил я.

— Или механизмы с древесной оболочкой. — Он убрал молоток. — Мы не знаем, что здесь первично. Жизнь или технология.

Я смотрел на металлические жилы, на светящиеся стволы, на плоды, похожие на механизмы, и чувствовал, как реальность ускользает. То, что казалось невозможным в туннелях, здесь, в этом лесу, превращалось в норму.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы когда-нибудь вернёмся на поверхность?

Он обернулся.

— Вернёмся, — сказал он. — Но сначала узнаем, что здесь.

— А если здесь то, что нельзя рассказывать?

Отец помолчал.

— Тогда будем молчать, — сказал он. — Но я должен это увидеть.

— Ты всегда должен, — сказал я.

Он не ответил.

Сайибджон ушёл вперёд и теперь звал нас из глубины леса. Мы пошли на его голос.

Между стволами мелькали тени — не наши, чужие. Я несколько раз ловил боковым зрением движение, но когда поворачивался, никого не видел. Только стволы, только металлические жилы, только свет, который не знал, откуда взялся.

— Сайибджон, — спросил я, когда догнал проводника. — Ты видел?

— Видел, — ответил он без уточнений.

— Что это?

— Не знаю. — Он шёл, не оборачиваясь. — Но оно не прячется. Просто не показывается.

— Это хуже или лучше?

Он не ответил.

Лес кончился внезапно — оборвался, как будто природа сделала вдох и забыла выдохнуть. Мы стояли на краю новой поляны, и перед нами возвышалось то, что нельзя было спутать с природой.

Стены. Не скальные, не каменные — металлические, с ровными швами, с заклёпками размером с мою голову. Они уходили вверх, к светящемуся своду, теряясь в дымке.

— Город? — прошептал я.

—— Не город, — ответил отец. — Что-то другое.

— Что?

—— Узнаем.

Он шагнул вперёд.

Я посмотрел на Сайибджона. Проводник стоял неподвижно, сжимая в руке шест, и смотрел на металлические стены.

— Идём? — спросил я.

—— Идём, — ответил он.

Мы пошли втроём — к стенам, к механизмам, к миру, который не должен был существовать.

Глава 23

Металлические стены остались позади, но то, что открылось за ними, не было природой.

Я остановился на краю, не в силах сделать следующий шаг. Отец замер рядом. Сайибджон, всегда уходивший вперёд, тоже стоял неподвижно, и это было страшнее любых слов.

Лес.

Но не тот, в котором мы только что были. Не из папоротников и светящихся стволов. Этот лес был сделан из металла.

Огромные конструкции возвышались над нами — выше, чем самые высокие деревья на поверхности. Они не стояли прямо. Они падали, ломались, врастали друг в друга, и сквозь их рёбра пробивались живые растения — те самые, гигантские папоротники, которые обвивали металлические балки, как лианы.

Остовы механизмов.

Размером с дома. С кварталы. С городские кварталы.

— Что это? — спросил я. Голос прозвучал чужим, тонким, как у ребёнка.

Отец не ответил. Он смотрел на ближайшую конструкцию, и я проследил за его взглядом.

Шестерня. Диаметром в три моих роста, наполовину ушедшая в землю, поросшая мхом — или тем, что здесь заменяло мох. Зубья её были сточены, покрыты ржавчиной, но форма оставалась идеальной — правильной, выверенной, созданной разумом.

— Механизм, — сказал отец. — Механическая структура.

— Зачем? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он.

Мы двинулись между конструкциями.

Воздух здесь был другим. Тяжёлым, маслянистым, с запахом старого металла и ещё чего-то, что я не мог определить — может быть, озона, может быть, времени, которое застыло в этой долине миллионы лет назад.

Сайибджон шёл впереди, касаясь пальцами того, что попадалось на пути. Ржавых труб. Обломков панелей. Тяжёлых цепей, которые свисали с высоты и заканчивались ничем — оборванные, как будто кто-то очень сильный перекусил их одним движением.

— Следы, — сказал он.

— Какие? — спросил я.

— Работы. — Он показал на срез на одной из труб. Ровный, гладкий, без трещин. — Резали. Не ломали.

— Кто?

Он пожал плечами.

— Те, кто здесь жил.

Конструкции становились гуще. Мы шли по узкому проходу между двумя наклонными башнями, и я чувствовал себя муравьём, ползущим по свалке великанов. Везде, куда падал взгляд, был металл — вросший в землю, проросший растениями, поломанный, забытый, но всё ещё грандиозный.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Это похоже на другую планету.

— Похоже, — ответил он.

— Или на другое измерение.

Он не ответил. Он остановился у основания одной из конструкций и опустился на корточки.

— Иди сюда, — позвал он.

Я подошёл.

Он показывал на то, что лежало у корней папоротника — там, где металлическая балка уходила в землю, смешанную с песком.

Кость.

Я не сразу понял, что это кость. Слишком большая, слишком странная, она выступала из грунта, и вокруг неё вились тонкие металлические жилы — такие же, как на деревьях в том лесу, только толще, жёстче.

— Окаменелость, — сказал отец. — Очень старая.

Он достал молоток и начал осторожно оббивать породу вокруг кости. Я опустился рядом, помогая руками — отгребал песок, убирал камни, освобождая находку.

Сайибджон стоял рядом, смотрел и молчал.

Мы откопали не всё. Только часть — фрагмент, который могла унести. Но и этого хватило, чтобы понять: мы нашли нечто, чего не должно существовать.

Кость была не одна. К ней крепился металл — пластины, тяги, шарниры — и они были не снаружи, не вокруг. Они врастали в кость, заменяли её, дополняли.

Имплант.

— Животное с механическими частями внутри, — сказал отец тихо. — Не снаружи. Внутри. Как киборги из той битвы.

— Сколько лет этой кости? — спросил я.

Отец поднял фрагмент, повертел в руках.

— Миллионы, — сказал он. — Десятки миллионов.

— Но механизмы...

— Не ржавеют вечно. Этот сплав не поддаётся коррозии. — Он провёл пальцем по гладкой металлической поверхности. — Остаётся таким, как в день создания.

— Кто создал?

Отец не ответил. Он упаковал кость в рюкзак — осторожно, как бомбу — и поднялся.

— Идём, — сказал он. — Здесь есть ещё.

Мы шли дальше. Лес механизмов не кончался — он простирался до горизонта, и горизонт здесь был настоящим, без свода, без стен, как на поверхности.

Но над головой были не облака. Светящиеся туманности пульсировали в вышине, и между ними я угадывал твёрдую породу — свод, который висел так высоко, что казался небом.

— Другая планета, — сказал я вслух.

— Нет, — ответил отец. — И да. Это Земля, Штефан. Но Земля, которую никто не знает. Мир внутри мира.

Мы нашли ещё окаменелости.

Одну я заметил сам — она торчала из груды щебня, и я сначала принял её за обломок трубы. Но трубы не имеют сочленений. Не имеют позвонков.

Ребро. Огромное, изогнутое, с металлическими наростами, которые шли вдоль всей длины. Я тронул их пальцем — холодные, гладкие, с микроскопической резьбой, которую можно было разглядеть только вблизи.

— Импланты, — сказал отец, подходя. — Система поддержки скелета.

— Зачем животному импланты?

— Может быть, оно не родилось с ними. Может быть, их установили. — Он помолчал. — Или оно само выросло их.

— Животные не выращивают металл.

— На поверхности — нет, — ответил он.

Сайибджон стоял в отдалении, у основания одного из механизмов. Он звал нас — не криком, жестом. Мы подошли.

Перед ним, наполовину скрытое осыпью, лежало нечто, похожее на скелет.

Я не сразу понял, что это — слишком много деталей, слишком много частей, которые не складывались в картинку. Кости и металл, плоть, которая давно истлела, и механизмы, которые блестели, как новые.

— Рептилия? — спросил я.

— Частично, — ответил отец. Он опустился на колени, разглядывая находку. — Череп похож на ящерицу. Но позвоночник... — он провёл рукой над металлическими позвонками, — он армирован. Каждый позвонок усилен металлической втулкой.

— Это сделано не природой?

— Не знаю. — Он покачал головой. — Может быть, природа здесь другая. Металл растёт сам. Или жизнь научилась использовать минералы иначе.

— Это звучит как фантастика, папа.

— Мы под землёй, Штефан. В мире, которого не может быть. Фантастика здесь — норма.

Я отошёл от скелета.

Мне нужно было отдышаться. Увиденное выходило за пределы всего, что я знал о мире. Механизмы размером с деревья, деревья с металлическими жилами, животные с имплантами, вросшими в кости.

Где мы?

Это была Земля? Другая планета? Или чей-то гигантский эксперимент, заброшенный миллионы лет назад и забытый всеми?

— Штефан, — окликнул меня отец.

Я обернулся.

Он стоял у скелета, держа в руке небольшой фрагмент — что-то похожее на зуб, но с металлической коронкой, покрытой тончайшей резьбой.

— Они были разумны, — сказал он. — Или те, кто их создал, были разумны.

— Откуда ты знаешь?

— Резьба. — Он протянул мне фрагмент. — Это не природа. Это письмо. Или схема. Или... — Он не договорил.

Я взял фрагмент. Металл был тёплым — он сохранял тепло, хотя скелет пролежал здесь миллионы лет. Резьба покрывала поверхность сплошным узором — линии, точки, шестигранники, вписанные друг в друга.

— Что это значит? — спросил я.

—— Не знаю, — ответил отец. — Но если мы расшифруем...

Он не договорил. Но я понял.

Ещё один шифр. Ещё одна загадка. Ещё один пергамент — только теперь не на коже, не на бумаге, а на металле, который пережил всё.

Сайибджон подошёл к нам, посмотрел на фрагмент, потом на лес механизмов, простирающийся до горизонта.

— Это не их мир, — сказал он.

— Кого — их? — спросил я.

— Тех, кто здесь жил. — Он обвёл рукой вокруг. — Они не построили это. Они жили среди этого. Как мы живём среди лесов и гор.

— А кто построил?

Он покачал головой.

—— Не знаю. Но они ушли. Или умерли. А механизмы остались.

Мы стояли втроём среди леса из металла, окружённые окаменелостями существ, которых не знала наука, и слушали тишину.

— Идём, — сказал отец. — Надо найти выход.

—— Выход куда? — спросил я.

Он посмотрел на меня. Долго.

— Вперёд, — сказал он. — Другого выхода у нас нет.

Я вздохнул и пошёл за ним.

Сайибджон последним — он всё оглядывался на скелет, на механизмы, на туманности в вышине.

— Что ты там видишь? — спросил я.

—— Мир, — ответил он. — Который был до нас. И будет после.

Мы уходили всё глубже в лес мёртвых машин, и я чувствовал, как реальность, которую я знал всю жизнь, рассыпается, как песок.

Олечка. Дом в Киле. Бабушкины щи.

Они были там, наверху, в мире, который считался настоящим.

А здесь, под землёй, был другой мир — тоже настоящий.

И мы были в нём.

Первыми.

И, может быть, последними.

Глава 24

Лес механизмов не кончался. Он только менялся — конструкции становились крупнее, гуще, выше. Теперь над нами нависали не просто обломки, а целые сооружения, которые когда-то были чем-то большим, чем просто машины. Я смотрел на них и не мог отделаться от ощущения, что мы идём по дну моря — только вместо воды здесь был воздух, а вместо кораллов — металл.

— Стой, — сказал Сайибджон.

Он поднял руку, и мы замерли. Проводник редко останавливался просто так. Если он сказал «стой», значит, увидел что-то важное. Или опасное.

Он показал вперёд.

Между двумя наклонными башнями, наполовину ушедшими в землю, лежал объект, не похожий на то, что мы видели раньше. Не обломок стены. Не шестерня. Не труба.

Он имел обтекаемую форму — такую, которую создаёт не природа, а инженерная мысль. Металл на его поверхности не был ржавым. Он был гладким, тёмным, с едва заметными швами, и на нём не было следов времени.

— Что это? — спросил я.

Отец уже шёл вперёд, не дожидаясь ответа. Сайибджон двинулся за ним. Я догнал их у самого объекта.

С такого расстояния я понял, что ошибался. Это не был просто обломок.

Это было крыло.

Или то, что когда-то было крылом. Изогнутое, с идеальной аэродинамикой, оно лежало на боку, уходя в землю на треть своей длины. Металл на его поверхности казался цельным — ни трещин, ни сколов, ни коррозии.

— Летательный аппарат, — сказал отец. — Часть летательного аппарата.

— Как самолёт? — спросил я.

— Не знаю. — Он провёл рукой по поверхности. Холодная. Гладкая. — Но форма говорит о том, что он был создан для полёта. В воздухе. Или, может быть, в другой среде.

— Сколько ему лет?

— По виду — не больше года. — Отец покачал головой. — Но это невозможно. Мы под землёй. На глубине, где никто не летал.

— До нас, — тихо сказал Сайибджон.

Мы обошли крыло. Там, где оно уходило в землю, виднелись другие обломки — фрагменты корпуса, панели, тяги. Всё это было перемешано с песком, камнями и корнями гигантских папоротников.

— Кто-то рухнул, — сказал я.

— Кто-то, — повторил отец. — Или что-то.

Он попытался оторвать небольшую панель от обломка, но металл не поддался. Тогда он достал молоток, постучал по краю. Звук был глухим, плотным.

— Неподъёмно, — сказал он. — Мы не сможем взять это с собой.

— А если сфотографировать? — спросил я.

Отец посмотрел на меня.

— Чем? — спросил он.

Я вспомнил. Камеры у нас не было. Телефоны давно разрядились — ещё в туннелях, задолго до того, как мы увидели море. Всё, что у нас было — это глаза, память и слова, которым никто не поверит.

Отец выругался по-немецки. Коротко, зло. Он редко ругался, и это означало, что он действительно расстроен.

— Запоминай, — сказал он мне. — Всё. Каждую деталь.

— Зачем?

— Затем, что мы не знаем, увидим ли это снова.

Я смотрел на обломки, на металл, на идеальные линии аэродинамического профиля. Запоминал. Форму. Размер. Цвет.

Всё, что мог.

— Идём, — сказал Сайибджон через некоторое время. — Долго стоять нельзя.

Мы пошли дальше.

Крыло осталось позади, но следов становилось больше. Обломки попадались теперь чаще — не только металлические, но и те, в которых металл смешивался с костью, с плотью, с тем, что когда-то было живым.

Кладбище.

Я понял это не сразу. Сначала я принял холм впереди за осыпь — груду камней и песка, нанесённую течением или ветром. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становились очертания.

Тела.

Их было много. Десятки. Сотни.

Они лежали вперемешку — большие и маленькие, похожие на рептилий и на тех, кого мы видели в битве на воде. Некоторые сохранили форму, другие рассыпались при первом же прикосновении ветра. Металл на их телах блестел — импланты, пластины, тяги, шарниры — всё то, что когда-то делало их живыми механизмами, теперь было мёртвым, как и сами существа.

— Доисторические киборги, — сказал отец. Голос его звучал глухо.

— Как они умерли? — спросил я.

— Не знаю. — Он подошёл к ближайшему телу. Оно было размером с корову, покрыто тёмной чешуёй, с длинными механическими конечностями, которые заканчивались когтями из того же сплава, что и крыло. — Может быть, бой. Может быть, эпидемия. Может быть, они умирали сами, когда их время заканчивалось.

— Они живут так же, как мы? Рождаются, умирают?

— Не знаю, — повторил он.

Сайибджон обходил тела, стараясь не наступать на них. Я видел — ему было не по себе. Не от страха — от уважения. Он шёл между мёртвыми существами, как между надгробиями, и я понимал его.

Это было кладбище.

Не людей. Не животных.

Кого-то третьего, для кого у нас не было названия.

Мы прошли мимо. Осторожно, стараясь не задеть останки. Я смотрел себе под ноги, чтобы не наступить на чей-то череп или механическую лапу, и думал о том, что чувствовали эти существа перед смертью. Боялись ли они? Знали ли, что умирают? Или механизмы умирают без страха — просто отключаются, как лампочки?

Я не знал. И не хотел знать.

Сайибджон остановился первым.

Я заметил это не сразу — просто проводник замер на месте и перестал дышать. Я поднял голову.

— Что там? — спросил я.

Он не ответил. Только поднял руку и показал вдаль.

Туда, где лес механизмов расступался, открывая широкую равнину, уходящую к горизонту.

Я посмотрел. Сначала ничего не увидел — только металл, песок, светящиеся туманности в вышине. Потом мои глаза привыкли.

Фигура.

Она стояла на равнине, далеко, очень далеко — но даже с такого расстояния я понимал: она огромна. Выше любого механизма, выше деревьев, выше всего, что мы видели в этом мире.

Человек.

Или не человек.

Очертания были похожи — голова, плечи, руки, опущенные вдоль тела. Но пропорции казались чужими. Слишком длинные конечности. Слишком узкое тело. И свечение — вокруг фигуры пульсировал слабый, золотистый свет, которого не было нигде вокруг.

— Папа, — прошептал я.

Отец не ответил. Он смотрел туда же, куда и я, и его лицо было белым — белее, чем я видел когда-либо.

Существо стояло неподвижно. Не двигалось. Не поворачивалось. Просто было — огромное, чужое, невозможное.

А вокруг него, на равнине, двигались другие.

Я не сразу их заметил — они были намного меньше, и свет фигуры затмевал их. Но когда я присмотрелся, я увидел: стадо.

Те самые существа, которых мы видели в битве на воде. И те, что лежали на кладбище. Рептилии с имплантами, спруты с механическими щупальцами, и ещё десятки форм, которых я не мог описать. Они двигались вокруг гигантской фигуры — медленно, плавно, как будто подчиняясь её воле.

— Животные, — сказал отец. — Домашние животные. Или питомцы. Или слуги.

— А она — кто?

Он не ответил.

Фигура не поворачивалась к нам. Не смотрела в нашу сторону. Я не был уверен, что она вообще нас видела. Или могла видеть. Может быть, это была иллюзия — мираж, порождённый светом и усталостью. Может быть, мои глаза обманывали меня после всего, что мы пережили.

Но я чувствовал.

Это было реально.

— Нам нельзя приближаться, — сказал Сайибджон. Голос его был тихим, но твёрдым.

— Почему? — спросил я.

— Потому что если она нас заметит... — Он не договорил.

Отец кивнул. Он всё ещё смотрел на фигуру, и я видел — ему хочется подойти. Учёный в нём боролся с осторожностью. Но осторожность побеждала. Впервые за всё время.

— Уходим, — сказал он. — Медленно. Не бегом. Не делаем резких движений.

— А если она уже нас заметила? — спросил я.

— Тогда бежать поздно.

Мы пошли назад — в лес механизмов, между мёртвыми конструкциями и кладбищем киборгов. Я не оглядывался. Не хотел видеть, движется ли фигура. Не хотел знать, смотрит ли она нам вслед.

Сайибджон шёл первым, выбирая путь между обломками. Отец — за ним, я последним.

Мы не говорили. Слов не было.

Лес механизмов сомкнулся за нашими спинами, скрыв равнину и то, что на ней находилось. Но я всё равно чувствовал — огромная фигура стояла там, на краю горизонта, и её свет проникал сквозь металл, сквозь папоротники, сквозь тишину, которая стала ещё тяжелее, чем раньше.

Мы шли.

Не останавливаясь.

Не зная, куда.

Только подальше от того, что увидели.

— Папа, — сказал я через некоторое время.

— Да.

— Это был человек?

Отец помолчал.

— Не знаю, — сказал он. — Но он был разумен. Или то, что мы приняли за разум.

— Он видел нас?

— Может быть.

— Почему он не двинулся?

Отец остановился. Повернулся ко мне.

— Может быть, он не захотел, — сказал он. — Может быть, мы для него — как муравьи. Неинтересно.

— Или опасно, — добавил Сайибджон.

— Или опасно, — согласился отец.

Мы пошли дальше.

Я перебирал в голове увиденное. Летательный аппарат. Кладбище киборгов. Огромная фигура на равнине. Стадо существ, которые двигались вокруг неё, как домашние животные.

Этот мир был живым.

Не просто экосистема. Не просто набор механизмов и организмов.

У него были хозяева.

Или боги.

Или то, чем мы станем через миллионы лет.

— Мы вернёмся сюда, — сказал я.

— Что? — переспросил отец.

— Вернёмся. С оборудованием. С камерами. С учёными. — Я посмотрел на него. — Мы не можем оставить это здесь.

Отец усмехнулся. Устало, но с теплотой.

—— Сначала надо выбраться, — сказал он.

— Выберемся, — ответил я.

Сайибджон шёл впереди, и я видел — он улыбается. Краем губ, едва заметно. Но улыбается.

Лес механизмов оставался вокруг нас — мёртвый, древний, загадочный.

Но теперь мы знали: где-то там, за ним, есть жизнь.

Иная. Чужая. Непонятная.

Но жизнь.

А значит — надежда.

Глава 25

Мы вышли к берегу через два дня. Или через три — я сбился со счёта. Светящиеся облака над морем не меняли яркости, и время здесь текло иначе, чем на поверхности, подчиняясь каким-то своим, неведомым мне законам.

Песок под ногами был знакомым — серый, мелкий, с чёрными вкраплениями. Вода лениво набегала на берег и отступала, оставляя на влажном песке пузырьки воздуха, которые лопались с тихим шипением. Тот же берег. Или другой, похожий на первый. Я уже не мог отличить.

— Это не то место, — сказал отец, оглядываясь.

— Откуда ты знаешь?

— Скалы другие. — Он показал на горизонт, где из воды поднимались тёмные, острые пики. — Там, где мы строили плот, скалы были пологими. А здесь — острые.

— Значит, мы в другой части моря.

— Да.

Я посмотрел вдоль берега. Он уходил в обе стороны, теряясь в дымке. Ни ориентиров, ни приметных мест, ни знаков, которые могли бы подсказать, куда идти.

— Далеко нас унесло? — спросил я.

— Не знаю. — Отец опустился на песок, положил перед собой карту — ту самую, старую, советскую, с карандашными пометками. — Течение было сильным. Буря — хаотичной. Могло снести на десятки километров. Могло — на сотни.

— А вверх? — спросил Сайибджон.

— Что?

— Нас могло унести не только в стороны. Течение могло увести нас дальше от входа. Или ближе. — Проводник стоял у воды, глядя на горизонт. — Море большое. Мы могли проплыть над местом, где должны были выйти, и не заметить.

Отец задумался. Я видел, как его пальцы сжимают край карты — привычный жест, когда он пытался найти решение там, где решений не было.

— Надо идти вдоль берега, — сказал он наконец. — В одну сторону. Если не найдём ориентиров — вернёмся и пойдём в другую.

— Сколько у нас времени? — спросил я.

Отец посмотрел на рюкзаки.

— Еда — дней на десять, если растягивать. Вода — дольше. Море солоноватое, но пить можно.

— Десять дней, — повторил я. — А если берег тянется на сотни километров?

— Значит, будем искать другой путь.

Я хотел сказать, что другого пути нет. Но промолчал.

Отец взял курс вдоль берега на север — насколько можно было определить север в этом мире без солнца, без звёзд, без компаса, который сошёл с ума ещё в туннелях.

Мы шли.

Песок сменился галькой, галька — камнями, камни — снова песком. Берег извивался, огибал скалы, уходил в небольшие бухты и снова возвращался к прямой линии.

Я смотрел под ноги, чтобы не оступиться, и думал.

Олечка осталась там, наверху. В Джизаке. Она ждала — или уже не ждала? Сколько времени прошло на поверхности? Дни? Недели? Месяцы? Под землёй время текло иначе, и я боялся, что когда мы выйдем — если выйдем — там всё будет по-другому.

— Штефан, — сказал отец.

— Да.

— Не отставай.

Я ускорил шаг.

Сайибджон шёл первым, как всегда. Он не смотрел под ноги — смотрел вперёд, вглядываясь в береговую линию. Иногда он останавливался, опускался на корточки, трогал песок, камни, воду.

— Что ищешь? — спросил я в очередной раз.

— Знаки, — ответил он.

— Какие?

— Те, что оставили мы. Или те, что оставили другие.

Он не уточнял, кто эти «другие». Я не спрашивал.

Через несколько часов мы остановились на привал.

Отец раздал лепёшки — по половинке на каждого — и сушёное мясо. Я жевал медленно, растягивая удовольствие, хотя удовольствия не было. Еда кончалась. Я чувствовал это по пустоте в рюкзаке, по тому, как отец каждый раз прикидывал остатки, прежде чем достать очередную порцию.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— А если мы не найдём выход?

— Найдём.

— А если нет?

Он помолчал.

— Тогда мы будем жить здесь, — сказал он. — Как те, кто жил до нас.

— Ты говорил, они не вернулись.

— Да. — Он посмотрел на воду. — Но они не обязательно умерли. Может быть, они остались. Построили дом. Вырастили детей. Создали новый мир.

— Ты сам в это веришь?

Отец не ответил. Он смотрел на горизонт, и я не знал, что он там видит.

Сайибджон сидел на камне, опустив руки на колени. Он не ел. Просто смотрел на воду, и я заметил — его лицо было спокойным. Без тревоги, без страха, без надежды.

— Сайибджон, — спросил я. — Ты не боишься, что мы застряли?

Он повернулся ко мне.

— Боюсь, — сказал он.

— Но ты выглядишь спокойным.

— Страх не мешает спокойствию. — Он помолчал. — Страх мешает только действиям.

— И что ты делаешь?

— Иду, — ответил он. — И смотрю.

Он отвернулся и снова уставился на воду.

Мы пошли дальше.

Берег петлял, и через какое-то время я перестал запоминать повороты. Каждая бухта казалась похожей на предыдущую, каждая скала — копией той, что мы прошли час назад.

— Замкнутый круг, — сказал я.

— Что? — спросил отец.

— Мы ходим по кругу. Берег одинаковый. Нет ориентиров.

— Есть, — сказал Сайибджон.

Он показал на скалу впереди. Она была выше других, с двумя острыми пиками, похожими на рога.

— Эту я запомнил, — сказал он. — Мы проходили мимо неё два часа назад. Значит, мы не кружим. Просто берег однообразный.

Я посмотрел на скалу. Два острых пика. Да, я их помнил.

— Ты уверен?

— Да, — ответил он.

Мы шли дальше. Скала с двумя пиками осталась позади, потом появилась новая — с одним, но широким, похожим на стол. Отец отметил её в своей памяти, и я попытался сделать то же самое.

Но страх не уходил.

Он сидел внутри, под рёбрами, и шептал: вы заблудились. Вы никогда не найдёте дорогу назад. Это море — ваша могила.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— У нас есть план?

Он остановился.

— План, — повторил он. — Да. Дойти до конца берега. Или до места, которое мы узнаем.

— А если берег не кончается?

— Кончается, — ответил он. — У всего есть конец.

Я хотел возразить, но понял — нечем.

Мы шли.

Время тянулось медленно. Я перестал смотреть на часы — они всё равно не работали. Я считал шаги. Тысяча. Две. Пять. Десять.

После десяти тысяч я сбился.

Сайибджон шёл впереди, и его спина была единственным ориентиром, которому я верил. Пока он идёт — мы не заблудились. Пока он спокоен — мы не умерли.

— Штефан, — позвал он.

Я поднял голову.

— Смотри.

Он показывал на песок у самой воды. Там, где волна набегала на берег, виднелись следы. Не наши — наши оставались глубже, в сухом песке. Эти были свежими, на влажной полосе, и вели вдоль берега.

— Кто-то прошёл здесь, — сказал Сайибджон.

— Человек? — спросил я.

Он опустился на корточки, разглядывая отпечатки.

— Не человек, — сказал он. — Другое. Нога шире, пальцев пять, но когти.

— Животное?

— Или механизм, — ответил он.

Отец подошёл, посмотрел на следы.

— Свежие, — сказал он. — Час, от силы два.

— Куда ведут?

Сайибджон проследил взглядом.

— Вдоль берега. Туда же, куда идём мы.

— Догоним? — спросил я.

Отец покачал головой.

—— Не надо. Пусть идёт своей дорогой. Нам важно, что берег не пуст.

Мы пошли дальше. Следы тянулись вдоль воды — иногда уходя в море, иногда возвращаясь на песок. Я смотрел на них и думал о том, кто их оставил. Животное из леса? Киборг с кладбища? Тот, кто пас стадо на равнине? Или кто-то ещё, кого мы не видели?

— Папа, — сказал я.

— Да.

—— Как ты думаешь, они знают, что мы здесь?

— Кто — они?

—— Те, кто живёт в этом мире.

Отец шёл молча, потом ответил:

— Если они разумны — знают. Если нет — не знают.

—— А если знают?

— Тогда наблюдают, — сказал он. — И решают, что с нами делать.

Я сжал шест крепче.

Мы шли дальше. Берег извивался, следы то появлялись, то исчезали. Отец пытался вычислить направление по течению, по форме берега, по расположению скал.

Я не понимал его расчётов — они были сложными, на грани геометрии и интуиции.

Но он верил в них.

А я верил ему.

— Может быть, здесь есть выход, — сказал он через некоторое время.

—— Где?

—— Там, где берег сужается. Если вода уходит в тоннель, значит, есть проход.

— А если нет?

— Будем искать дальше.

Я посмотрел на воду. Она была чёрной, спокойной, бездонной. Где-то там, под ней, могло быть всё что угодно — и выход, и тупик, и смерть.

Сайибджон остановился.

— Шум, — сказал он.

Мы прислушались.

Вода. Песок. Тишина.

А потом, где-то далеко, я услышал — гул. Не такой, как при битве киборгов. Другой. Ровный, низкий, похожий на работу огромного двигателя.

— Течение, — сказал отец. — Вода уходит куда-то.

— Туда, — Сайибджон показал вдоль берега, туда, где скалы сходились, образуя узкий проход.

Мы ускорили шаг.

Гул нарастал. Я чувствовал его не ушами — телом. Он вибрировал в камнях, в песке, в воде.

— Выход? — спросил я.

— Может быть, — ответил отец.

Мы шли.

Страх остался позади — или внутри, но я перестал его замечать. Теперь было только движение, только цель, только надежда на то, что там, впереди, мы найдём дорогу домой.

Глава 26

Мы шли вдоль берега уже второй день. Или третий. Мои внутренние часы окончательно сломались, и я перестал спрашивать себя, сколько времени прошло. Теперь был только путь: песок под ногами, вода справа, скалы слева, и Сайибджон впереди, который никогда не ошибался.

Берег изменился.

Незаметно, постепенно — как меняется лицо друга, когда долго не видишь его. Песок стал грубее, в нём появились крупные зёрна, похожие на кварц. Камни — острее, с рваными краями, будто их вырвали из земли силой. И запах. Раньше здесь пахло только водой и сыростью. Теперь появился другой — горьковатый, металлический, с привкусом озона.

— Что это? — спросил я у отца.

Он принюхался. Пожал плечами.

— Минералы. Или газы. Или то, что осталось после... — Он не договорил.

Сайибджон остановился у небольшого выступа, где скала отступала от воды, образуя что-то вроде маленькой бухты. Он опустился на корточки и позвал нас.

— Смотрите.

Я подошёл.

На песке, у самой воды, росли странные растения. Я не мог назвать их иначе — они были похожи на тех, что мы видели в лесу механизмов, но меньше, тоньше, будто подростки. Тёмно-зелёные, почти чёрные, с металлическими прожилками, которые пульсировали слабым светом.

Они шевелились. Даже без ветра — просто двигались, медленно, как щупальца.

— Не трогай, — сказал отец, когда я протянул руку.

— Я только хотел...

— Не надо. Не знаем, что это.

Сайибджон уже нашёл палку — длинную, сухую, выброшенную морем — и осторожно коснулся ближайшего растения. Оно дёрнулось, сжалось, как испуганное животное, и замерло.

— Реагирует, — сказал проводник.

— Живое, — добавил отец.

Мы обошли растения по дуге, оставляя между собой и ими несколько метров. Я смотрел на них и чувствовал, как страх, который почти утих, возвращается. Эти существа — если их можно было так назвать — не вписывались ни в какую картину мира, которую я знал. Не растения. Не животные. Не механизмы. Что-то между.

— Идём, — сказал Сайибджон. — Надо дальше.

Мы пошли.

Берег снова расширился. Скалы отступили, и теперь мы шли по пологому подъёму, где песок смешивался с мелкой галькой. Вода здесь была спокойной — почти неподвижной, и это казалось мне подозрительным.

— Течение слабее, — заметил отец.

— Или его нет, — ответил Сайибджон.

— Почему?

— Вода застаивается. Значит, дальше — тупик.

Отец нахмурился. Он достал карту, хотя на ней не было ничего, что могло бы помочь в этом месте, и поводил пальцем по пустому пространству.

— Не обязательно, — сказал он. — Может быть, вода уходит под землю. В разломы. В карстовые полости.

— Или в никуда, — сказал я.

Отец не ответил.

Мы прошли ещё час. Берег сужался, скалы сдвигались, и вскоре мы оказались в узком проходе, где вода бурлила и пенилась, проталкиваясь между камнями.

— Сильное течение, — сказал Сайибджон.

— Обратное, — заметил отец.

— Что значит «обратное»? — спросил я.

— Вода идёт не из моря. Она идёт в море. Откуда-то изнутри. Значит, там, впереди, есть источник.

— Или выход на поверхность, — добавил Сайибджон.

Они переглянулись. Впервые за долгое время я увидел в их глазах не надежду — осторожный интерес.

Мы пошли против течения.

Это было тяжело. Вода била в ноги, пытаясь сбить с пути, унести обратно, туда, откуда мы пришли. Песок под ногами уходил, не давая опоры. Я несколько раз поскользнулся, и только Сайибджон, который шёл первым, ловил меня за руку, не давая упасть.

— Держись ближе к скале, — сказал он. — Там течение слабее.

Я прижался к камням. Вода здесь действительно была спокойнее — она обтекала скалу, оставляя узкую полоску у самого края, где можно было идти почти не сопротивляясь.

Отец шёл за мной, тяжело дыша. Он был старше нас, и я видел — ему трудно. Но он не жаловался. Никогда не жаловался.

— Папа, — сказал я.

— Да?

— Если вода идёт изнутри, значит, там, впереди, есть что-то большое. Озеро. Или река. Или...

— Или выход на поверхность, — повторил он.

Проход расширился неожиданно. Скалы расступились, и мы вышли на новый берег — узкий, каменистый, с твёрдой породой, которая звенела под ногами, как металл.

Вода здесь была спокойной. Течение почти не чувствовалось — только лёгкое движение, которое можно было заметить по ряби на поверхности.

— Куда дальше? — спросил я.

Сайибджон огляделся. Берег уходил в обе стороны, но западная часть — если здесь можно было определить запад — выглядела более пологой.

— Туда, — сказал он.

Мы пошли.

Я смотрел на воду и думал о том, что сказал отец. Выход на поверхность. Воздух. Солнце. Олечка.

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

— Папа, — спросил я. — Как ты думаешь, мы когда-нибудь выйдем?

Он шёл молча, потом ответил:

— Выход есть всегда. Вопрос — в цене.

— Какой цене?

Он не ответил.

Мы остановились на привал у большого камня, нависавшего над водой. Сайибджон раздал лепёшки и воду. Я жевал и смотрел на море. Оно было спокойным. Слишком спокойным.

— Здесь был кто-то, — сказал вдруг Сайибджон.

— Что? — спросил я.

Он показал на камни. Там, где песок встречался с породой, виднелись едва заметные следы.

— Не свежие, — сказал он. — Но и не древние.

— Животные? — спросил отец.

— Нет. — Сайибджон покачал головой. — Ноги. Походка другая. Длинные шаги. Уверенные.

— Человек?

— Не знаю.

Мы подошли к следам. Они были едва заметны — углубления в песке, которые ветер, если бы здесь был ветер, давно бы сдул. Но ветра не было. И следы сохранились.

— Два дня, — сказал Сайибджон. — Может, три.

— Кто-то прошёл здесь совсем недавно, — сказал я.

— Кто-то, — повторил отец.

Мы переглянулись.

— Не оно? — спросил я.

Отец понял, о ком я говорю. Огромная фигура на равнине. Пастух с киборгами.

— Может быть, — сказал он. — Может быть, одно из них. Или другой.

Сайибджон уже двинулся дальше, не дожидаясь нас. Он шёл по следам, внимательно изучая их, и я видел — он пытался понять, куда они ведут.

Туда же, куда идём мы.

— Он нас не боится, — сказал проводник через некоторое время.

— Или не замечает, — ответил отец.

— Или не считает опасными, — добавил я.

Мы шли. Следы тянулись вдоль берега, иногда сворачивая к воде, иногда уходя вглубь, к скалам. Я смотрел на них и думал о том, кто их оставил. Большой. Сильный. Уверенный.

Или маленький. Или средний. Мы не знали ничего.

— Папа, — сказал я. — А если мы встретим того, кто оставил эти следы?

— Что? — спросил он.

— Что мы будем делать?

Отец помолчал.

—— Поговорим, — сказал он. — Если получится.

— А если не получится?

—— Тогда убежим.

Сайибджон остановился у поворота. Он смотрел вперёд, туда, где берег уходил за скалу, и я видел — он напряжён.

— Что там? — спросил я.

— Течение, — ответил он.

Я прошёл вперёд.

За скалой берег расширялся, образуя небольшую бухту. Вода здесь была спокойной — но не застойной. Она двигалась. Медленно, но уверенно, и направление её движения было обратным тому, что мы видели раньше.

— Она уходит, — сказал отец, подходя. — Вода уходит из моря.

— Куда?

Он показал на противоположный берег бухты. Там, где скалы сходились, виднелся тёмный проход — узкий, низкий, похожий на пасть.

— Туда, — сказал он.

— Выход? — спросил я.

—— Может быть, — ответил отец. — Или начало нового пути.

— Нового?

— Мы не знаем, что там. Может быть, река. Может быть, тоннель. Может быть, подземный водопад.

— Или смерть, — сказал Сайибджон.

Отец посмотрел на него.

— Или смерть, — согласился он.

Мы стояли у края воды и смотрели на тёмный проход. Вода уходила туда, унося с собой рябь, свет, надежду.

— Что будем делать? — спросил я.

Отец молчал. Сайибджон молчал.

Я смотрел на воду и чувствовал, как страх, который почти ушёл, возвращается. Не тот острый, панический ужас, который был в туннелях. Другой — глухой, вязкий, как эта вода.

— Идём, — сказал наконец отец. — Посмотрим. Если это тупик — вернёмся.

— А если нет? — спросил я.

—— Если нет... — Он не договорил.

Мы пошли к проходу. Вода поднималась выше, теперь доходила до колен. Я чувствовал её холод — не такой, как в море. Другой. Живой.

И гул. Тот самый, низкий, который мы слышали издалека. Теперь он был рядом.

— Держитесь вместе, — сказал Сайибджон. — Не расходитесь.

Мы вошли в проход.

Стены сомкнулись над головой, и снова стало темно — но теперь это была не та густая, враждебная темнота туннелей. В ней был свет. Слабый, пульсирующий, идущий от воды.

Глава 27

Вода в проходе стала теплее.

Сначала я не заметил — изменения были плавными, почти незаметными. Но когда мы прошли уже около часа, я опустил руку за борт плота — мы снова использовали его, течение здесь было достаточно сильным, чтобы не грести вручную — и почувствовал: вода нагрелась. Не так, как у источника, не до приятного тепла. До тревожного. До того, когда начинаешь искать глазами пар.

— Папа, — сказал я.

Отец сидел на носу, вглядываясь в темноту. Он тоже заметил.

— Теплее, — сказал он. — На несколько градусов.

— Это нормально?

— Не знаю.

Сайибджон сидел на корме, опустив руку в воду, и его лицо было спокойным — но я заметил, как он смотрит на стены. Проводник всегда смотрел на стены, когда чувствовал опасность.

— Вибрация, — сказал он через некоторое время.

Я прислушался. Сначала ничего — только плеск воды о борта плота, только дыхание отца, только моё собственное сердце. А потом, где-то глубоко, под нами, за слоями камня и воды, я почувствовал — нет, услышал.

Гул. Низкий, ровный, похожий на работу огромного двигателя.

— Механизмы, — сказал отец.

— Или земля дышит, — ответил Сайибджон.

— Земля не дышит.

— Здесь — может быть.

Отец не спорил. Он достал молоток и постучал по днищу плота — не зачем, просто чтобы занять руки. Я знал этот жест. Он нервничал.

Проход расширился. Стены разошлись, и мы снова могли видеть берег — узкую полоску камня справа и слева. Вода здесь была спокойнее, течение слабее, но вибрация стала сильнее. Я чувствовал её теперь не ушами — телом. Она проходила сквозь плот, сквозь ноги, сквозь позвоночник, заставляя зубы ныть.

— Толчки, — сказал Сайибджон.

— Землетрясение? — спросил я.

—— Не знаю.

Отец смотрел на воду. Она была спокойной — слишком спокойной для подземных толчков. Если бы земля двигалась, вода бы колебалась. Но она не колебалась.

— Механизмы, — повторил он. — Что-то работает глубоко под нами.

— Что?

— Не знаю.

Я сжал край плота сильнее. Страх, который дремал последние дни, проснулся и потянулся, как зверь после спячки. Не паника — глухое, тягучее беспокойство. Мир под нами менялся. Он становился нестабильным.

Температура снова изменилась. Теперь воздух стал холоднее — резко, будто кто-то открыл дверь в морозильную камеру. Я поёжился, натянул куртку, которая давно уже не грела как следует.

— Перепад, — сказал отец. — Десять градусов за несколько минут.

— Это неестественно, — ответил я.

— Всё здесь неестественно, Штефан.

Он был прав. Но от этого не легче.

Сайибджон вдруг поднял руку, приказывая остановиться. Я напрягся, вглядываясь в темноту впереди. Ничего. Только вода, стены, и гул, который становился всё громче.

— Слушайте, — сказал проводник.

Я замер.

Теперь я слышал это отчётливо. Не просто гул — ритм. Равномерный, как пульс. Удар, пауза, удар. Механический. Холодный.

— Машина, — сказал отец. — Огромная машина.

— Живая? — спросил я.

—— Не знаю. Но она работает.

— Под нами?

Отец посмотрел на воду. Чёрную, непрозрачную, бездонную.

— Под нами, — сказал он.

Мы двинулись дальше. Медленнее, осторожнее. Я чувствовал, как плот вибрирует, как вода вокруг нас дрожит мелкой рябью. Не от ветра — от того, что происходило внизу.

Вдруг пол под ногами — нет, не пол, вода — качнулась. Плот накренился, я вцепился в верёвки, Сайибджон схватил шест и упёрся в камни, которых не было.

— Толчок! — крикнул отец.

Второй. Сильнее. Вода взбурлила, из глубины поднялись пузыри — большие, диаметром с мою голову. Они лопались с глухим звуком, и от каждого такого удара плот подбрасывало.

— Газы, — сказал отец. — Выходят из разломов.

— Ядовитые? — спросил я.

— Не знаю. Дыши глубже.

Глубоко дышать было страшно. Но я дышал.

Толчки прекратились так же внезапно, как начались. Вода успокоилась, пузыри исчезли. Только гул остался — ровный, далёкий, пугающий своей неизменностью.

— Это не землетрясение, — сказал Сайибджон.

— Откуда ты знаешь? — спросил отец.

— Земля не бьётся. Земля дрожит. А здесь — удары. Ритм. Кто-то бьёт снизу.

— Механизмы?

—— Или кто-то, кто управляет механизмами.

Они посмотрели друг на друга. Сайибджон впервые за долгое время выглядел неуверенным.

— Нам нельзя здесь оставаться, — сказал я.

— Нельзя, — согласился отец.

— Но мы не знаем, куда идти.

— Знаем, — ответил он. — Вперёд. Только вперёд. Назад — та же нестабильность.

— А если впереди хуже?

Отец посмотрел на меня.

—— Тогда будем решать проблему по мере поступления.

Мы поплыли дальше.

Гул не стихал. Он стал частью мира — как вода, как светящиеся облака, как песок под ногами. Я привык к нему, но не перестал бояться. Бояться того, что он означал.

Под нами что-то работало.

Огромное. Древнее. Нечеловеческое.

И если оно проснётся окончательно...

Я не додумывал.

Через час мы нашли место для стоянки — небольшой каменный выступ, где можно было вытащить плот и передохнуть. Сайибджон первым ступил на твёрдую землю и помог выбраться отцу.

Я остался на плоту, держась за верёвки, и смотрел на воду.

Где-то там, в глубине, пульсировал свет. Слабый, красноватый — не такой, как свечение облаков. Другой. Горячий. Живой.

— Папа, — позвал я.

Он подошёл к краю выступа, посмотрел вниз.

— Магма? — спросил я.

—— Не знаю.

— Что, если вулкан просыпается?

Отец молчал.

— Ты говорил, он потухший.

—— Я ошибался, — сказал он. — Или он не потух до конца.

— Что это значит?

—— Это значит, что нам нужно уходить. Быстро.

Сайибджон уже собрал рюкзаки, проверил верёвки, затянул узлы. Он делал это молча, без суеты, но я видел — он торопился. Пальцы мелькали, как спицы.

— Выход, — сказал он. — Где выход?

Отец достал карту. Бесполезная карта, на которой не было ничего, кроме наших пометок и фантазий.

— Течение идёт изнутри. Значит, там, откуда оно идёт, есть полость. Большая полость. Или выход на поверхность.

—— Или магматическая камера, — сказал я.

— Или она, — согласился отец.

Мы стояли на выступе и смотрели вперёд, туда, где вода уходила в темноту. Гул стал громче. Вибрация — сильнее.

— Дальше нельзя оставаться, — сказал Сайибджон. — Говорите, куда.

Отец молчал.

Я смотрел на воду, на красноватый пульсирующий свет в глубине, на стены, которые дрожали мелкой дрожью.

— Вперёд, — сказал я.

Отец посмотрел на меня.

— Уверен?

—— Нет. — Я покачал головой. — Но назад дороги нет. Ты сам говорил.

Он кивнул.

— Вперёд, — сказал он.

Сайибджон оттолкнул плот от выступа. Мы поплыли.

Гул нарастал. Вибрация проходила сквозь кости. Вода становилась теплее, потом горячее, потом снова холоднее — перепады следовали один за другим.

— Близко, — сказал отец. — Мы близко к чему-то.

— К чему? — спросил я.

—— К выходу. Или к центру.

Я сжал шест крепче и смотрел вперёд.

Там, в темноте, что-то ждало.

Глава 28

Берег кончился.

Мы шли вдоль воды ещё несколько часов, надеясь, что скалы расступятся, что проход откроется, что море выведет нас куда-то. Но скалы не расступались. Они сдвигались всё ближе, сжимали берег в узкую полосу, пока та не исчезла совсем.

Мы стояли на последнем клочке твёрдой земли — метра три в ширину, не больше. Вода билась о камень, поднимаясь выше, и я понимал: ещё немного — и нас просто смоет.

— Тупик, — сказал Сайибджон.

Отец подошёл к скале. Она была не похожа на те, что мы видели раньше. Не серая, не чёрная, не блестящая. Какая-то мутная, полупрозрачная, как застывшая смола. И тёплая — я чувствовал тепло за метр до неё.

Отец коснулся пальцем.

— Мягкая, — сказал он.

— Что? — переспросил я.

— Мягкая, как глина. Или воск.

Сайибджон подошёл с другой стороны, провёл рукой по поверхности.

— Пульсирует, — сказал он.

Я приблизился. Приложил ладонь. Тёплая. И действительно — под пальцами бился слабый, медленный пульс. Не ритмичный, как у механизмов — живой, неровный, как дыхание.

— Что это? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец. — Но это преграда.

Мы обошли преграду. Слева и справа — вода. Сверху — нависающий свод, слишком низкий, чтобы пролезть. Снизу — глубина. Никаких естественных проходов.

— Тупик, — повторил Сайибджон.

Отец отошёл от скалы, достал из рюкзака небольшой мешочек.

Порох.

Я узнал его сразу — отец вёз его с собой от самого Джизака, прятал на дне рюкзака, завёрнутым в прорезиненную ткань. Я думал, он забыл. Или не решился использовать.

— Ты хочешь взорвать? — спросил я.

— Другого выхода нет, — ответил он.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

— А если обвал? — спросил я. — Если свод рухнет? Если вода хлынет?

— Тогда мы умрём, — сказал он спокойно. — Но если не взорвём — умрём тоже. Здесь. На этом клочке.

Он был прав. Я это знал. Но знание не помогало.

— Сайибджон, — сказал отец. — Помоги заложить заряд.

Проводник подошёл. Вдвоём они начали сверлить отверстия в мягкой породе — острыми обломками, которые нашли на берегу. Порох сыпался внутрь, и я смотрел на эту работу и чувствовал, как страх сжимает горло.

Не тот страх, который был в туннелях. Другой — холодный, трезвый, понимающий: они делают это, потому что выбора нет.

— Штефан, — сказал отец, не оборачиваясь. — Ищи укрытие.

— Здесь нет укрытия.

— Найди.

Я огляделся. Каменный выступ, вода, скала. Ни щели, ни впадины, ни углубления.

— За камнями, — сказал Сайибджон, показывая на нагромождение обломков в нескольких метрах от скалы. — Ложись там.

Мы перетащили плот поближе к обломкам, поставили на ребро — хоть какая-то защита от осколков. Сами прижались к нагретой породе.

Отец проверил заряд. В отверстия уходили короткие фитили — куски верёвки, пропитанные смолой, которую Сайибджон собрал на скалах.

— Длина небольшая, — сказал отец. — Гореть будет секунд десять. Не больше.

— Успеем? — спросил я.

— Должны.

Он выпрямился, посмотрел на скалу, на воду, на нас.

— Если что-то пойдёт не так... — начал он.

— Не надо, — перебил Сайибджон. — Всё будет так, как будет.

Отец кивнул.

— За укрытие, — сказал он.

Мы отошли к камням, прижались спинами к породе, вцепились в край плота.

Отец зажёг спичку.

Огонёк был маленьким, почти невидимым в полумраке. Но когда он коснулся фитиля, тот зашипел, задымил, и искра побежала по верёвке к скале.

Отец бросился к нам.

— Вниз! — крикнул он.

Секунды тянулись, как годы.

Пять.

Шесть.

Семь.

— Не сработало, — прошептал я.

Восемь.

Девять.

— Подожди, — ответил отец.

Десять.

Взрыв ударил по ушам. Я не слышал его — я его почувствовал. Всем телом. Он прошёл сквозь камни, сквозь плоть, сквозь кости, оставляя после себя звон, который не хотел прекращаться.

Отец первым поднялся.

— Получилось! — крикнул он.

Я выглянул из-за плота.

Скала исчезла. На её месте зиял проход — неровный, с рваными краями, ведущий куда-то в темноту. Путь вперёд существовал.

Но вода уже хлынула туда.

Не ручей, не поток — лавина. Вся масса подземного моря, сдерживаемая преградой тысячи лет, рванулась в пролом. Поверхность вздулась, закрутилась воронкой, и я увидел, как уровень воды у берега падает — вода уходила в пробой, засасывая всё на своём пути.

— Плот! — заорал Сайибджон.

Я схватился за край настила. Отец — за верёвки. Но течение уже подхватило нас, оторвало от камней и понесло прямо в чёрную дыру.

Ничего нельзя было сделать.

Ничего.

Мы летели в темноту, и это было только начало.

Глава 29

Поток подхватил нас, как щепку.

Я успел только вцепиться в верёвки, перекинутые через настил, и прижаться к плоту всем телом. Отец был рядом — я слышал его дыхание, прерывистое, хриплое. Сайибджон — на корме, но я не видел его, только чувствовал, как плот наклоняется под его весом.

Вода ревела.

Она неслась через пролом, закручивалась в водовороты, билась о стены, и этот гул заполнял всё — уши, голову, лёгкие. Я не слышал собственного крика. Я не знал, кричу ли вообще.

Вокруг была только темнота.

Свет фонарей выхватывал клочья пены, обрывки камней, мелькание стен, которые проносились мимо с чудовищной скоростью. Плот трясло, бросало из стороны в сторону, и я понял — мы не управляем им. Вообще. Совсем.

— Держитесь! — заорал отец.

Его голос прозвучал тонко, как у подростка. Я никогда не слышал его таким.

Плот ударился о стену. Меня подбросило, верёвки впились в ладони, и я закричал — от боли, от страха, от того, что не мог больше молчать.

— Сайибджон! — крикнул отец.

Я повернул голову.

Проводник сидел на корме, вцепившись в верёвки, и его лицо было спокойным. Спокойным — в этом аду, в этой темноте, в этом потоке, который нёс нас в неизвестность.

— Держись! — крикнул он мне. Не отец — он.

Я вцепился в настил так, что затрещали доски.

Поток ускорился.

Стены мелькали уже не клочьями — сплошной чёрной лентой. Вода давила на грудь, на лицо, на глаза, и я щурился, пытаясь увидеть хоть что-то, но видел только тьму.

Мы падали.

Я понял это по ощущению в животе — тому самому, когда земля уходит из-под ног. Плот накренился, и мы полетели вниз, в водопад, которого я не видел, но чувствовал всем телом.

— Держитесь! — снова заорал отец.

Вода ударила снизу — подбросила плот, как игрушку. Меня оторвало от настила и швырнуло в воду. Холодную, тёмную, живую. Я захлебнулся, выплюнул воду, снова вдохнул — и снова вода.

Чья-то рука схватила меня за воротник. Сайибджон. Он тянул меня вверх, к плоту, который маячил где-то надо мной — перевёрнутый? нет, на плаву.

— Цепляйся! — крикнул он.

Я вцепился в край настила. Отец схватил меня за руку и перевалил через край.

— Жив! — сказал он. — Жив!

Я лежал на мокрых досках, дрожа всем телом, и смотрел в темноту.

Поток нёс нас дальше.

Быстрее.

Ещё быстрее.

Стены исчезли — или я перестал их видеть. Вода вокруг нас была везде, и я чувствовал, как давление растёт, как воздух становится тяжелее, как каждый вдох требует усилий.

— Глубоко, — сказал Сайибджон. — Мы уходим глубоко.

— Откуда ты знаешь? — спросил отец.

— Давление, — ответил проводник. — Уши закладывает.

Я прислушался к себе. Он был прав. Барабанные перепонки ныли, голова гудела.

— Всплыть не можем? — спросил я.

— Течение не пускает, — ответил отец. — Мы в струе. Она тащит нас вниз.

Плот снова ударило о стену — или о камень, или о что-то, чего я не видел. Меня бросило вперёд, я ударился головой о настил, и перед глазами поплыли красные круги.

— Штефан! — Отец схватил меня за плечи. — Не отключайся!

— Я в порядке, — прохрипел я.

Поток замедлился.

Не остановился — просто стал медленнее, и это было страшнее, чем скорость. Потому что я понял: если течение слабеет, значит, мы в большом пространстве. Огромном. Там, куда вода растекается и теряет силу.

Я поднял голову.

Вокруг была темнота — но не та, узкая, туннельная. Другая. Просторная.

— Зал, — сказал Сайибджон. — Большой зал.

Отец включил фонарь. Луч ушёл вдаль и не нашёл стены.

Мы плыли по подземному озеру — или морю, или тому, что осталось от него после того, как вода хлынула в пролом. Плот медленно кружился на слабом течении, и я смотрел вверх, ожидая увидеть светящиеся облака.

Их не было.

Только тьма. Глубокая, холодная, бесконечная.

— Где мы? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец.

Сайибджон молчал. Он стоял на корме, вглядываясь в темноту, и я видел — он ищет берег. Или выход. Или хоть что-то.

— Течение слабое, — сказал он наконец. — Можем грести.

— Куда? — спросил я.

Он показал рукой в ту сторону, куда, по его ощущениям, тянула вода.

— Туда.

Отец кивнул. Мы взяли вёсла — два обломка, которые остались от настила — и начали грести.

Медленно. Тяжело.

Плот двинулся вперёд — в темноту, которой не было конца.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы выберемся?

Он помолчал.

— Выберемся, — сказал он.

Но в его голосе не было уверенности.

Мы плыли.

Поток унёс нас далеко. Теперь мы были одни — в чёрной воде, под чёрным сводом, без ориентиров, без надежды.

— Сайибджон, — позвал я.

— Да.

— Что ты видишь?

Он долго молчал.

—— Ничего, — сказал он. — Но это не значит, что там ничего нет.

Мы плыли дальше.

В тишине.

В темноте.

Глава 30

Поток стал сильнее.

Я чувствовал это по тому, как вода бьёт в борта плота, как настил дрожит под ногами, как верёвки натягиваются до звона. Раньше нас просто несло. Теперь — швыряло. Плот крутило, подбрасывало, и я вцепился в него так, что побелели костяшки.

— Держитесь! — крикнул отец.

Его голос прозвучал глухо — уши снова заложило. Я сглотнул, с трудом прочищая их, и услышал другой звук. Шипение. Тихое, но настойчивое, оно шло отовсюду — от воды, от стен, от воздуха вокруг нас.

Вода изменилась.

Я заметил это не сразу — в темноте, в этом бешеном движении трудно было разглядеть детали. Но когда плот на секунду выровнялся и перестало трясти, я опустил руку за борт.

И отдёрнул.

Горячо. Почти обжигающе.

— Папа, — сказал я. — Вода нагревается.

Отец уже заметил. Он сидел на корме, прижав к себе рюкзак с остатками припасов, и его лицо в свете тусклого фонаря было сосредоточенным.

— Температура растёт, — сказал он. — Быстро.

— Откуда?

— Вулкан, — ответил он. — Мы в вулканической зоне. Вода нагревается от магмы.

— Но ты говорил, он потухший.

— Я ошибался, — сказал он. — Или мы в другом месте.

Сайибджон стоял на носу, вглядываясь в темноту впереди. Он молчал — это было плохим знаком. Когда проводник молчал, значит, он чувствовал опасность, но не мог её определить.

— Газы, — сказал он через некоторое время.

— Где? — спросил я.

Он показал на воду. Там, где луч фонаря падал на поверхность, поднимались пузырьки — мелкие, частые, они лопались с едва слышным шипением и исчезали.

— Откуда они? — спросил я.

— Со дна, — ответил отец. — Трещины в породе. Выход газов.

— Ядовитые?

— Не знаю. — Он принюхался. Воздух вокруг стал горьковатым, с металлическим привкусом. — Дыши через ткань. Не глубоко.

Я прижал к лицу воротник куртки. Дышать стало труднее — не только из-за ткани, из-за самого воздуха. Он стал тяжёлым, плотным, как перед грозой, и каждый вдох требовал усилий.

Плот снова качнуло. Течение усилилось — я почувствовал, как нас подхватывает и несёт быстрее, чем раньше. Стены мелькали по бокам, но я уже не мог разглядеть их — свет фонаря рассеивался в пелене, которая поднималась над водой.

Пар.

Густой, белый, он клубился над поверхностью, застилая глаза, и я с трудом различал даже отца, который сидел в двух метрах от меня.

— Пар! — крикнул я, чтобы он услышал.

— Вода кипит! — ответил он.

— Но мы ещё живы! Как это возможно?

— Давление! — крикнул он в ответ. — Под землёй высокое давление! Вода кипит при более высокой температуре!

Я вспомнил школьные уроки. Вода закипает при ста градусах — на поверхности. Чем выше давление, тем выше температура кипения. Если мы глубоко, вода может быть горячей, но не кипеть. А если давление падает...

— Если мы поднимаемся, — сказал я, — давление падает. Вода закипит.

— Да! — ответил отец. — Поэтому мы должны подниматься быстро. Или...

Он не договорил.

Плот накренился. Меня бросило в сторону, я ударился плечом о край настила и вцепился в верёвки. Вода забурлила вокруг — крупные пузыри поднимались со дна, лопались на поверхности, выбрасывая облачка пара.

— Газы! — крикнул Сайибджон. — Из глубины!

— Ядовитые? — снова спросил я.

— Не знаю! Не дыши!

Я задержал дыхание. Сосчитал до десяти, до двадцати — лёгкие горели, требуя воздуха. Я вдохнул — и закашлялся. Воздух был горьким, едким, он резал горло, и слёзы выступили на глазах.

— Терпи! — крикнул отец.

Я зажал нос и рот рукой и снова задержал дыхание.

Поток ускорился. Плот несло вверх — я чувствовал это по тому, как давление менялось, как уши закладывало снова и снова, как вода становилась горячее с каждой секундой.

— Мы поднимаемся! — крикнул отец.

— Куда? — спросил я.

— Вверх! В жерло! В вулканический канал!

— Там магма!

— Или выход! — ответил он. — Вулканы не только извергают лаву. Они могут извергать воду. Пар. Газы.

— И нас?

— И нас, — сказал он.

Я смотрел на него, не веря своим ушам. Он говорил о нашем извержении, как о чём-то нормальном. Как о научном эксперименте.

— Папа, это безумие, — сказал я.

— Это шанс, — ответил он.

Вода забурлила сильнее. Пузыри поднимались уже не по отдельности — сплошной стеной, и плот трясло так, что я стучал зубами. Воздух вокруг превратился в пар — горячий, влажный, он обжигал лицо, и я прикрывался руками, чтобы не обжечь глаза.

— Смотрите! — крикнул Сайибджон.

Я поднял голову.

Там, впереди, в темноте, что-то менялось. Свет. Не такой, как от фонаря — другой, красноватый, пульсирующий, он разливался по стенам, отражался в воде, в пару, в наших лицах.

— Магма, — сказал отец. — Близко.

— Мы плывём к ней? — спросил я.

— Вода течёт от неё. Значит, где-то рядом — выход.

— Или мы упираемся в раскалённую стену и варимся заживо.

Отец не ответил.

Давление выровнялось — уши прочистило, и я услышал новый звук. Гул. Низкий, глубокий, он шёл отовсюду — из воды, из камней, из самого воздуха. Земля под нами вибрировала, и эта вибрация передавалась плоту, моему телу, моим костям.

— Толчки, — сказал Сайибджон.

— Вулкан просыпается? — спросил я.

— Или спит, но мы его разбудили, — ответил отец.

Поток снова ускорился. Плот несло вверх, и я смотрел на красноватый свет, который становился всё ярче, всё ближе.

Стены канала были теперь другими — не гладкими, не шершавыми, а стеклянными, блестящими, как обсидиан. Оплавленные породы.

— Следы высокой температуры, — сказал отец. — Здесь было горячо.

— Когда?

— Недавно.

— Насколько недавно?

Он не ответил.

Пар сгустился. Я уже не видел отца — только слышал его дыхание, прерывистое, хриплое. Сайибджона я тоже не видел, но чувствовал — он на носу, напряжённый, готовый к любому повороту.

— Штефан! — крикнул отец.

— Да!

— Не отпускай верёвки!

— Держусь!

Я вцепился в них так, что ладони горели. Верёвки врезались в кожу, и я чувствовал, как они мокнут — от воды, от пота, от крови, которая выступила на сбитых пальцах.

Плот накренился — сильнее, чем раньше. Меня бросило в сторону, я ударился о какой-то выступ, закричал от боли, но не отпустил.

— Терпи! — крикнул Сайибджон.

Я терпел.

Температура росла. Я чувствовал её кожей — даже сквозь мокрую куртку, сквозь футболку, сквозь всё, что было на мне. Воздух обжигал лёгкие, и я дышал через раз, короткими глотками, боясь вдохнуть полной грудью.

— Папа! — крикнул я.

— Да!

— Долго ещё?

— Не знаю!

Свет стал ярче. Красный, пульсирующий, он заливал всё вокруг, и я уже не мог понять, это свет от магмы или просто последняя вспышка перед тем, как я потеряю сознание.

Голова кружилась. Давило на уши, на виски, на глаза. Я чувствовал, как пульс бьётся где-то в горле, как сердце колотится, как каждая клетка тела кричит от перегрузки.

— Штефан! — Отец схватил меня за плечо. — Не отключайся!

— Я... — слова не слушались. — Я...

— Смотри на меня! — Он тряхнул меня. — Смотри!

Я открыл глаза — не понял, когда закрыл. Передо мной было его лицо — бледное, мокрое, с красными глазами.

— Мы живы, — сказал он. — Мы живы, слышишь?

— Слышу, — прошептал я.

— Держись.

Я вцепился в верёвки.

Плот несло вверх.

В жерло.

В свет.

В неизвестность.

И я молился, чтобы этот красный свет оказался солнцем, а не магмой.

Но выбора не было.

Мы плыли туда, куда вела вода.

Глава 31

Поток нёс нас вверх. Всё быстрее. Быстрее. Быстрее.

Я перестал различать время. Секунды слились в минуты, минуты — в часы, но, может быть, прошло всего несколько мгновений. В темноте, в жаре, в этом бесконечном движении трудно было понять что-либо.

Вода ревела. Она била в борта плота, захлёстывала настил, заливала лица. Я не видел отца — только слышал его кашель где-то рядом. Сайибджон исчез из поля зрения — или я перестал поворачивать голову, потому что каждое движение требовало усилий, которых у меня не было.

Жара усилилась.

Она наваливалась со всех сторон — снизу, от воды, которая кипела и бурлила; сверху, от раскалённых стен канала, которые светились красным; изнутри, от воздуха, который обжигал лёгкие при каждом вдохе. Я дышал через раз — короткими, судорожными глотками, но каждый вдох был как глоток кипятка. Пар клубился вокруг, скрывая всё, и я уже не понимал, где плот, где вода, где стены.

Температура росла. Я чувствовал это кожей — даже сквозь мокрую куртку, сквозь футболку, сквозь всё, что было на мне. Воздух стал тяжёлым, плотным, как перед грозой, и каждый вдох требовал усилий.

— Папа! — крикнул я.

Он не ответил. Или ответил, но я не услышал — гул воды, шипение пара, треск раскалённых камней заглушали всё.

Давление росло. Уши закладывало снова и снова, голова гудела, перед глазами плыли круги. Я сглотнул — не помогло. Снова сглотнул — и почувствовал щелчок где-то глубоко внутри, когда давление на секунду выровнялось.

— Штефан! — донёсся голос отца. Глухой, далёкий.

— Я здесь! — крикнул я.

— Держись за плот!

Я вцепился в край настила.

И в этот момент плот дрогнул.

Я почувствовал это телом — не глазами, не ушами, а всем существом. Настил под ногами просел, доски прогнулись, и я услышал треск — сначала тихий, потом громче, потом такой, что перекрыл даже шум воды.

— Трещит! — заорал Сайибджон. — Плот разваливается!

— Держитесь за обломки! — крикнул отец.

Стволы разошлись в стороны. Я почувствовал, как настил, на котором я стоял, отделяется от основной конструкции и начинает плыть сам по себе. Верёвки, которые держали всё вместе, лопались одна за другой — с хлопками, похожими на выстрелы.

Я упал на колени. Вода захлестнула меня с головой, я закашлялся, выплюнул её, снова вдохнул — и снова вода, горячая, солёная, с горьким привкусом газов.

— Хватайся за что-нибудь! — крикнул отец.

Я протянул руку. Схватил первый попавшийся обломок — доску, кусок настила, что-то, что ещё держалось на плаву. Пальцы скользили по мокрому дереву, но я сжал их так сильно, что хрустнули суставы.

Рядом что-то мелькнуло. Отец. Он держался за другой обломок — меньше моего, почти щепку. Его лицо в свете красноватых отсветов было серым, глаза закрыты.

— Папа! — крикнул я.

Он открыл глаза. Посмотрел на меня — мутно, непонимающе. Потом кивнул. И снова закрыл.

— Не отключайся! — заорал я. — Папа, не смей!

Он не ответил.

Поток тащил нас вверх. Я чувствовал, как вода крутит меня, как обломок, за который я держусь, становится всё меньше — течение отрывало от него кусок за куском. Скоро в моих руках останется только щепка.

Я не мог дотянуться до отца. Течение было слишком сильным — оно толкало нас в разные стороны, разрывая последнюю связь. Сайибджона я не видел вообще. Только пар, вода, камни, мелькающие по бокам.

Плот разваливался окончательно. Стволы разлетались в стороны, их уносило течением, настил трещал и ломался. Я слышал, как дерево ударяется о камни, как вода засасывает обломки и крутит их в водоворотах.

Я закрыл глаза.

Не от страха — от усталости. Жара давила, пар застилал глаза, давление сжимало голову так, что казалось — ещё секунда, и череп треснет. Сознание уплывало куда-то в сторону, оставляя тело — мокрое, горячее, почти неживое.

Всё воспринималось как хаос.

Я не понимал, где верх, где низ. Не понимал, плыву я или тону. Не понимаю, жив я или уже умер, и это — просто последние мгновения перед тем, как сознание погаснет навсегда.

— Штефан!

Голос отца. Далёкий, как сквозь воду.

— Держись!

Я попытался открыть глаза. Не смог. Веки были слишком тяжёлыми.

— Штефан!

Я больше не слышал его. Только гул воды. Только шипение пара. Только треск камней.

— Штефан!

И в этот момент я вспомнил.

Механизм.

Тот самый, который я подобрал в лесу из обломков. Маленький, размером с кулак, тёплый, с тончайшей резьбой на поверхности. Он лежал во внутреннем кармане куртки — я положил его туда и забыл. Не знал зачем. Просто захотелось унести что-то из этого мира.

И теперь он стал горячим.

Не от жары вокруг — по-другому. Живым, пульсирующим теплом, которое разливалось по груди, по плечам, по всему телу. Я чувствовал его сквозь куртку, сквозь футболку, сквозь кожу — как будто маленькое солнце зажглось у моего сердца.

Я не успел испугаться.

Мир вокруг изменился.

Сначала я подумал, что потерял сознание окончательно — темнота стала полной, абсолютной, без проблесков света, без отблесков магмы, без пара. Но я чувствовал — тяжесть, движение, поток, который всё ещё нёс меня вверх.

Потом появился свет. Не красный, не пульсирующий — ровный, сероватый, как предрассветное небо. Он разливался откуда-то изнутри — из моей куртки, из того места, где лежал механизм.

И пространство вокруг сгустилось.

Я не мог найти слов. Сфера. Прозрачная, гладкая, она окружила нас — меня, отца, который вдруг оказался рядом, Сайибджона, который держался за обломок плота в двух метрах от меня. Она выросла из ничего — из тепла, из света, из того крошечного механизма, который я нёс в кармане.

Я открыл глаза.

Сфера была почти невидимой — я замечал её только по бликам, по тому, как свет преломлялся на её поверхности. Она касалась моих плеч, моей головы, моих ног — но не давила, не сжимала. Просто была.

Я коснулся её стенки рукой. Твёрдая. Гладкая. Тёплая. Но не горячая — хотя снаружи, за её пределами, вода кипела и камни плавились. Сфера держала тепло снаружи, не пропуская его внутрь.

— Что это? — прошептал я.

Никто не ответил. Отец был без сознания — его голова свесилась на грудь, тело расслабленно покачивалось внутри сферы. Сайибджон сидел в полуметре от меня, смотрел на стены сферы — спокойно, как будто ждал этого.

— Ты знал? — спросил я.

— Нет, — ответил он.

— Но ты не удивлён.

Проводник покачал головой.

— В этом мире, — сказал он, — я уже ничему не удивляюсь.

Я опустил взгляд. Механизм лежал на дне сферы — маленький, тёмный, с резьбой, которая теперь светилась. Он пульсировал тем же светом, что и стены, и я понял — сфера была частью его. Или он — частью сферы.

— Оно защищает нас, — сказал Сайибджон.

— От чего?

— От всего. — Он показал на стены сферы. — Снаружи — вода, пар, давление. Внутри — тишина.

Я посмотрел наружу.

Вода за прозрачными стенами кипела. Крупные пузыри поднимались со дна, лопались, выбрасывая облака пара. Стенки канала были раскалёнными — красными, оранжевыми, местами белыми, как металл в плавильной печи. Я видел, как камни отрываются от стен, падают в воду и исчезают в потоке.

— И мы плывём сквозь это всё, — сказал я.

— Да, — ответил Сайибджон.

Сфера двигалась в потоке, но не подчинялась ему. Она плыла сама — ровно, спокойно, без рывков. Я чувствовал движение, но оно было плавным, почти неощутимым — как на качелях, которые кто-то раскачивает очень медленно.

— Она управляет собой, — сказал я.

— Да. — Сайибджон кивнул. — Она знает, куда плыть.

— Откуда?

— Оттуда же, откуда знал, что нас надо спасти.

Я смотрел на механизм. Он лежал на дне сферы, светился ровным, сероватым светом, и мне казалось — он смотрит на меня. Или чувствует. Или знает.

Отец застонал. Открыл глаза.

— Где мы? — спросил он.

— Внутри, — ответил я. — Внутри сферы.

Он приподнялся на локтях, посмотрел вокруг. Увидел прозрачные стены, кипящую воду снаружи, раскалённые камни. Увидел меня, Сайибджона. Увидел механизм, светящийся в центре сферы.

— Что... — начал он.

— Механизм, — сказал я. — Тот, который я нашёл в лесу. Он создал сферу. Защищает нас.

Отец замолчал. Он смотрел на механизм, на сферу, на мир за её пределами, и я видел — его учёный мозг пытался найти объяснение. И не находил.

— Древняя технология, — сказал он наконец. — Защитная. Реагирует на опасность.

— Или на нас, — сказал Сайибджон.

— Что?

— Может быть, оно ждало нас, — повторил проводник.

Никто не ответил.

Поток нёс сферу вверх. Я смотрел наружу и пытался привыкнуть к тому, что мы в безопасности. Внутри было тихо. Не слышно было ни грохота воды, ни шипения пара, ни треска камней. Только наши голоса и ровное, спокойное дыхание.

— Невероятно, — сказал отец. — Абсолютная защита. Давление снаружи — огромное. Температура — сотни градусов. А внутри...

— Как в комнате, — сказал я.

— Как в комнате, — повторил он.

Он протянул руку и коснулся стенки сферы.

— Твёрдая, — сказал он. — Но не жёсткая. Податливая. Как резина, только прозрачная.

— Ты знаешь, что это? — спросил я.

— Нет, — ответил он. — Но хочу узнать.

— Сейчас?

— Не сейчас. Потом. Когда выберемся.

Сфера накренилась. Я схватился за её стенку — она прогнулась под пальцами, но не порвалась. Отец удержался, опёршись о неё. Сайибджон стоял в центре, глядя вверх.

Там, над нами, в конце канала, появился свет.

Белый. Настоящий. Не такой, как от магмы.

— Выход? — спросил я.

— Или солнце, — ответил отец.

— Или лава, — сказал Сайибджон.

Мы замолчали.

Сфера продолжала подъём. Спокойно. Ровно. Защищая нас от того, что могло убить.

Я смотрел на механизм, который лежал у моих ног, и думал о том, кто его создал. Те же, кто строил летательные аппараты? Те же, кто создавал гибридов? Или другие — те, кого мы не видели, кто ушёл давным-давно, оставив после себя только эти крошечные кусочки чужой технологии?

— Штефан, — сказал отец.

— Да.

— Ты молодец, что взял его.

— Я не знал, зачем.

— В этом и смысл, — сказал он. — Иногда надо брать, не зная зачем.

Я кивнул.

Сфера неслась вверх.

Свет становился ярче. Он заливал её изнутри, и я щурился, поднимая руку к лицу.

Вода за стенками стала прозрачнее — не такой густой, не такой насыщенной паром. Свет снаружи изменился — красный сменился оранжевым, оранжевый — жёлтым.

— Давление падает, — сказал отец. — Мы поднимаемся быстрее. Или канал расширяется.

— Мы вылетим? — спросил я.

— Должны, — ответил он.

Я смотрел на механизм. Он больше не пульсировал — светился ровно, спокойно, как будто работа, которую он должен был сделать, уже сделана. Или ещё не началась.

— Что будет, когда мы выйдем? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец.

— Сфера исчезнет?

— Не знаю.

— Механизм?

— Тоже не знаю.

Я замолчал.

Сфера плыла вверх.

Свет становился ярче.

И мы плыли вместе с ней — защищённые, живые, пока ещё не знающие, что ждёт нас впереди.

Но знающие одно: без этого крошечного механизма, который я подобрал в лесу среди обломков, нас бы уже не было.

И я держал его в руках, чувствуя его тепло.

Тишину внутри.

Хаос снаружи.

И надежду — на то, что мы всё-таки выберемся.

Глава 32

Сфера неслась вверх.

Я перестал ощущать время. Внутри было тихо — но снаружи, за прозрачными стенами, бушевал ад. Вода кипела, пар клубился, камни мелькали так быстро, что глаза не успевали их различать. Только красное, оранжевое, жёлтое — и снова красное.

Жар усилился.

Даже сквозь защиту сферы я чувствовал его — не как тепло, как знание. Где-то там, за пределами прозрачной стенки, была температура, которая превратила бы нас в пар за секунду.

— Поднимаемся, — сказал отец. Он сидел, привалившись к стенке сферы, и смотрел вверх. — Всё быстрее.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Камни. — Он показал на стены канала, которые проносились мимо. — Чем выше, тем светлее порода. Мы уходим из зоны магмы.

— Или входим в неё, — сказал Сайибджон.

Отец не ответил.

Сфера дрогнула. Не сильно — едва заметно, но я почувствовал это всем телом. Внутри всё сжалось, и на секунду мне показалось, что нас сдавило огромной рукой. Потом отпустило.

— Перепад давления, — сказал отец. — Быстрый.

— Это опасно? — спросил я.

— Если бы не сфера — нас бы разорвало.

Я посмотрел на механизм. Он лежал на дне сферы, светился ровно, спокойно. Без пульсации, без вспышек. Просто работал.

Снова дрожь. Сильнее. Сфера дёрнулась вверх, и я ударился головой о её стенку. Больно.

— Держитесь! — крикнул Сайибджон.

Он стоял на ногах, расставив их для устойчивости, и смотрел вверх. Отец вцепился в стенку сферы. Я — в его руку.

Глухой звук донёсся откуда-то снизу. Низкий, тяжёлый, он прошёл сквозь сферу — не громкий, но ощутимый. Я почувствовал его в груди, в позвоночнике, в зубах.

— Что это? — спросил я.

— Камни падают, — ответил отец. — Или магма поднимается.

— Или взрыв, — сказал Сайибджон.

Мы замолчали.

Сфера продолжала подъём. Теперь я отчётливо чувствовал движение — не плавное течение, а рывки, толчки, ускорения. Нас бросало из стороны в сторону, и если бы не сфера, которая держала нас вместе, мы бы давно разлетелись в разные стороны.

— Скорость огромная, — сказал отец. — Сотни километров в час. Может быть, больше.

— Мы можем вылететь? — спросил я.

— Можем, — ответил он. — Вопрос — куда.

— На поверхность, — сказал Сайибджон.

— Или в магму, — ответил отец.

Сфера снова дрогнула. На этот раз сильнее — нас подбросило, я ударился плечом о стенку, отец упал на колени. Сайибджон удержался, вцепившись в невидимую опору.

— Что это было? — спросил я.

— Турбулентность, — ответил отец. — Поток неоднородный. Мы проходим через разные зоны — вода, пар, газы.

— И лава? — спросил я.

Он не ответил.

Я посмотрел вниз, сквозь прозрачное дно сферы. Там, в глубине, пульсировал свет — красный, живой, как сердце. Он то разгорался, то затухал, и каждый раз, когда он становился ярче, сфера подпрыгивала, и жар усиливался.

— Магма, — сказал я.

— Да, — ответил отец.

— Мы над ней?

— Да.

— Она поднимается?

Отец посмотрел на меня. Его лицо в ровном свете механизма было бледным, осунувшимся.

— Может быть, — сказал он. — Вулкан активен. Мы могли его разбудить. Или он проснулся сам.

— И мы внутри?

— Внутри.

Я сжал зубы.

Новый звук — высокий, пронзительный, он возник где-то рядом и быстро нарастал, превращаясь в вой. Я закрыл уши руками — бесполезно, звук проходил сквозь ладони, сквозь голову, сквозь всё.

— Газы! — крикнул отец, перекрывая вой. — Узкое сечение! Высокая скорость!

— Что это значит? — крикнул я.

— Если давление поднимется слишком сильно... — Он не договорил.

Я понял.

Взрыв.

Сфера задрожала. Её стенки, которые раньше казались твёрдыми, пошли мелкими волнами — как поверхность воды от брошенного камня. Я смотрел на эти волны и не мог поверить. Защита, которая выдерживала всё, теперь колебалась.

— Она может не выдержать? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец.

— Мы умрём?

Он посмотрел на меня. Долго. Потом положил руку на плечо.

— Не сегодня, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю.

Вой усилился. Стенки сферы вибрировали, и эта вибрация передавалась телу, заставляя зубы стучать. Я сжал челюсти, вцепился в край сферы — там, где она касалась пола.

Сайибджон стоял в центре, закрыв глаза. Его лицо было спокойным — как всегда. Только пальцы, сжимающие его собственные руки, побелели от напряжения.

— Сайибджон, — позвал я.

Он открыл глаза.

— Ты боишься?

— Да, — ответил он.

— А выглядишь — нет.

— Бояться не значит выглядеть испуганным.

Я кивнул. Он был прав.

Сфера рванулась вверх. Рывок был таким сильным, что нас прижало к полу — я упал, отец упал рядом, Сайибджон устоял на коленях. Всё вокруг стало красным — свет, стены сферы, наши лица.

— Мы в магме? — крикнул я.

— Нет! — ответил отец. — Но близко! Очень близко!

Стенки сферы засветились ярче — не от внутреннего света, от внешнего. Снаружи было так горячо, что даже защита не могла полностью погасить свечение.

— Мы сгорим? — спросил я.

— Нет, — ответил отец. — Сфера держится.

— Откуда ты знаешь?

— Если бы она не держалась, нас бы уже не было.

Логика была жестокой. Но верной.

Подъём продолжился. Скорость стала такой, что я перестал различать камни — только цветные полосы, которые мелькали за стенками сферы. Красные, оранжевые, жёлтые, белые.

— Ослепнуть можно, — сказал я.

— Не смотри вниз, — ответил отец. — Смотри вверх.

Я поднял голову.

Там, наверху, в конце канала, маячил свет. Не красный, не оранжевый, не жёлтый. Белый. Но не такой, как от магмы — другой, холодный, настоящий.

— Солнце? — спросил я.

— Или лава, — ответил отец.

— Или выход, — сказал Сайибджон.

Мы смотрели вверх.

Сфера летела.

И ничего нельзя было изменить.

Глава 33

Свет стал невыносимым.

Я закрыл глаза, но веки не спасали — белое проходило сквозь них, сквозь кожу, сквозь череп. Казалось, что я превратился в один сплошной свет, и скоро от меня не останется ничего.

— Держитесь! — крикнул отец.

Его голос прозвучал глухо, как из-под воды. Или из-под камня. Я не понял.

Сфера тряслась. Всё тряслось.

Вой стал таким громким, что я перестал слышать себя. Не мог понять, кричу ли я, дышу ли, жив ли вообще. Только вибрация, только свет, только движение вверх — бешеное, неконтролируемое.

Стенки сферы пошли рябью. Я смотрел на них сквозь зажмуренные веки и видел, как они прогибаются внутрь, как механизм в центре пульсирует чаще, как вокруг него собираются нити света — тонкие, яркие, похожие на паутину.

— Она может разорваться! — крикнул я.

— Не разорвётся! — ответил отец.

— Откуда ты знаешь?!

— Она нас сюда донесла — донесёт и дальше!

Я хотел возразить, но не успел.

Удар.

Не звук — толчок. Такой сильный, что меня оторвало от пола сферы и бросило на стенку. Я ударился плечом, головой, боком — и закричал от боли.

Отец летел рядом. Сайибджон — в другой стороне. Мы кувыркались внутри сферы, как горошины в пустой банке, и я не понимал, где верх, где низ, где выход.

Всё смешалось.

Свет. Тьма. Снова свет.

Холод. Жара. Снова холод.

Я потерял счёт.

Ударов. Вдохов. Мгновений.

А потом сфера остановилась.

Я почувствовал это кожей — прекратилась вибрация, исчез вой, исчезло всё. Только тишина — такая плотная, что заложило уши. Свет померк. Тьма стала почти полной.

Я лежал на твёрдой поверхности. Холодной. Мокрой.

— Штефан, — голос отца. Рядом.

— Папа? — прошептал я.

— Я здесь.

— Сайибджон?

— Здесь, — ответил проводник. Глухо, но живой.

Я открыл глаза.

Надо мной было небо.

Серое, низкое, с тучами. Шёл пепел — мелкий, тёплый, он падал на лицо и оседал на губах. Я слизнул его — горький, как уголь.

— Где мы? — спросил я.

— Не знаю, — ответил отец.

Он сидел рядом — бледный, мокрый, в чужой одежде, которая висела на нём мешком. Волосы его спеклись от пепла, лицо было в саже. Но жив.

— Ты как? — спросил я.

— Жив, — ответил он.

— Сайибджон?

Проводник стоял в нескольких метрах, глядя на что-то за моей спиной. Его лицо было спокойным — как всегда.

— Поднимись, — сказал он.

Я с трудом встал.

Ноги дрожали, голова кружилась, перед глазами плыли пятна. Я пошатнулся, отец поддержал меня за локоть.

То, что я увидел, не укладывалось в голове.

Горы.

Вокруг были горы — чёрные, обгоревшие, с красными прожилками лавы, которая ещё не остыла. Склоны их были покрыты пеплом. Местами дымились расщелины. Из кратера, который возвышался впереди, поднимался столб пара и газа — огромный, уходящий в небо на сотни метров.

И мы стояли у его подножия.

— Мы вылетели из вулкана? — спросил я.

— Похоже на то, — ответил отец.

— Как?

Он показал рукой. В нескольких метрах от нас лежала сфера — но не прозрачная, как раньше, а мутная, потухшая. Она уменьшилась в размерах — теперь не больше двух метров в диаметре, — и на её поверхности застыли трещины, похожие на паутину.

Механизм лежал внутри. Тёмный, холодный, без света. Мёртвый.

— Он спас нас, — сказал я.

— И убил себя, — добавил Сайибджон.

Отец подошёл к сфере, коснулся её стенки. Она хрустнула — и рассыпалась, как яичная скорлупа. Механизм упал на пепел.

Я поднял его.

Он был холодным. Тяжёлым. И совсем не походил на то, что светилось и пульсировало внутри потока. Просто кусок металла со странной резьбой.

— Цена, — сказал отец.

— Цена чего?

— Нашей жизни.

Я спрятал механизм в карман.

Вокруг нас всё ещё дымилось. Горы были чужими — не теми, которые мы видели, когда спускались. Другими. Выше. Чёрнее. Безжизненнее.

— Мы не в Джизаке, — сказал я.

— Нет, — ответил отец.

— Где мы?

Он огляделся. Ветер, холодный и влажный, трепал его волосы. Пахло серой и пеплом.

— Памир, — сказал он. — Или Тянь-Шань. Нужно выйти к людям.

— Далеко?

— Не знаю.

Сайибджон уже стоял в стороне, вглядываясь в долину, которая открывалась между двумя чёрными гребнями. Там, внизу, угадывалась зелень — редкая, бледная, но живая.

— Туда, — сказал он.

Мы пошли.

Молча. Медленно. Каждый шаг давался с трудом. Тела болели, головы кружились, но мы шли. Потому что деваться было некуда.

Я вытащил механизм из кармана, посмотрел на него. Тёмный. Холодный. Мёртвый.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Он не ответил.

Я спрятал его обратно.

Мы шли вниз, к зелени, к людям, к жизни.

Сзади дымился вулкан, который выбросил нас наружу.

Впереди была неизвестность — но теперь это была знакомая, почти родная неизвестность. С другой стороны.

Глава 34

Пепел оседал медленно.

Мы шли уже несколько часов — или, может быть, целый день. Время на поверхности было другим, чем под землёй, и я никак не мог привыкнуть к его нормальному, спокойному течению. Без рывков. Без гулкого давления. Без вечного страха.

Горы остались позади. Точнее, мы спустились с чёрных склонов туда, где пепел становился тоньше, где сквозь него пробивалась редкая, жёсткая трава. Воздух здесь был другим — не таким, как в Джизаке. Влажным, солёным, с привкусом океана.

Отец шёл впереди, иногда останавливаясь и сверяясь с компасом. Стрелка его успокоилась — наверху, под открытым небом, она снова работала как положено. Он что-то бормотал себе под нос, водил пальцем по карте — той самой, старой, которую привёз из Германии.

— Не сходится, — сказал он наконец.

— Что именно? — спросил я.

— Координаты. Мы должны быть в Узбекистане. В горах к югу от Джизака. Но компас показывает... — Он замолчал, посмотрел на небо, на солнце, которое пробивалось сквозь пелену пепла. — Солнце встаёт не с той стороны.

— Как это возможно? — спросил я.

Отец не ответил. Он шёл быстрее, почти бежал, и я едва поспевал за ним. Сайибджон двигался спокойно, своей обычной, размеренной походкой, и его лицо по-прежнему не выражало ничего, кроме терпеливого ожидания.

Дорога привела нас к небольшому подъёму. Отец взобрался на него первым, замер, и я услышал, как он выдохнул — не то вздох, не то стон.

— Поднимись, — сказал он.

Я вскарабкался на гребень.

И увидел океан.

Бескрайний, синий, с белыми барашками волн, он простирался до самого горизонта — туда, где небо встречалось с водой. Внизу, у подножия скал, вилась береговая линия — не чёрная, не вулканическая, а настоящая, с пляжами и прибоем.

— Океан, — прошептал я. — Но это не может быть... Мы в Узбекистане. Узбекистан не имеет выхода к морю.

Отец молчал. Он смотрел на воду, и я видел — его мозг лихорадочно работал, перебирая варианты, отбрасывая невозможные, ища объяснение.

— Мы прошли под землёй огромное расстояние, — сказал он наконец. — Огромное. Больше, чем я мог предположить.

— Но куда? Где мы?

Он достал карту — не ту, старую, которой пользовался в Джизаке, а общую, которая осталась в рюкзаке на всякий случай. Атлас мира, потёртый, с загнутыми углами. Он развернул его, провёл пальцем по карте, вслух прикидывая координаты.

— 28 градусов северной широты, — сказал он. — 16 градусов западной долготы.

— И что это значит?

Отец поднял голову. Его лицо было бледным — но не от страха, от изумления.

— Это Канарские острова, Штефан, — сказал он. — Мы на Канарских островах.

— В Испании?

— В Испании. В Атлантическом океане. В тысячах километров от Узбекистана.

Я опустился на землю, не чувствуя под собой ног.

Тысячи километров. Мы прошли под землёй тысячи километров. Через горные породы, через магматические камеры, через подземные моря и леса из механизмов. Вся наша планета — со всей её толщиной, со всеми слоями — осталась у нас над головами. И мы вышли на другой стороне.

— Это невозможно, — сказал я.

— Невозможно, — согласился отец. — Но это факт.

Сайибджон, который поднялся на гребень следом за нами, смотрел на океан спокойно. Он не знал, где Канарские острова, не понимал, как далеко мы ушли от дома. Но он видел воду — настоящую, солёную, бескрайнюю, — и это было для него важнее любых географических названий.

— Вулкан, — сказал он.

— Что? — спросил я.

— Тот, который нас выбросил. Он называется?

Отец задумался. Посмотрел на карту, потом на горы у нас за спиной — чёрные, дымящиеся, с красными прожилками на склонах.

— Тейде, — сказал он. — Вулкан Тейде на острове Тенерифе. — Он провёл пальцем по карте. — Высота — 3718 метров. Самая высокая точка Испании. Действующий вулкан — последнее извержение в 1909 году. Но если он выбросил нас наружу...

— Значит, он проснулся, — закончил я.

— Или мы его разбудили, — сказал отец.

Мы стояли на гребне и смотрели на океан. Внизу, у подножия вулканических склонов, виднелись домики — белые, аккуратные, с красными черепичными крышами. Люди. Цивилизация. Жизнь.

— Нам нужно спуститься, — сказал Сайибджон.

— Да, — ответил отец.

— И найти способ вернуться домой.

Отец кивнул.

Мы пошли вниз, к побережью. Я обернулся — в последний раз, чтобы посмотреть на вулкан, который выбросил нас наружу. Тейде. Свидетель нашего путешествия. Стража ворот между мирами.

— Папа, — сказал я.

— Да.

— Мы когда-нибудь вернёмся туда? Под землю?

Он шёл молча, потом ответил:

— Не знаю, Штефан. Но теперь мы знаем, что это возможно.

— И что там есть жизнь.

— Да. Иная, чуждая, но жизнь.

Сайибджон обернулся. Посмотрел на меня.

— Механизм, — сказал он. — Который спас нас. Он остался с тобой?

Я коснулся кармана куртки. Маленький, тёплый кусочек металла лежал там — мёртвый, холодный на ощупь, но всё ещё странно тяжёлый.

— Да, — сказал я.

— Береги его, — сказал проводник. — Он часть того мира. И, может быть, не последняя.

Я не понял, что он имел в виду, но кивнул.

Мы спускались к океану, к людям, к дому — который теперь был далеко, очень далеко. На другой стороне планеты. Но мы были живы.

И это было главным.

Внизу ветер доносил солёные брызги и крики чаек. Пахло морем — тем самым морем, которое мы знали с детства. Настоящим. Верхним.

Я смотрел на горизонт и думал о том, что где-то там, под толщей воды и камня, остался другой мир. Мир, который мы увидели. Мир, который мы никогда не сможем забыть.

— Идём, — сказал отец.

Мы пошли.

Четверо? Нет. Трое. Отец, Сайибджон и я.

И маленький мёртвый механизм в моём кармане — молчаливый свидетель путешествия на край Земли и обратно.

Вулкан Тейде дымился за нашей спиной, прощаясь с нами. Или предупреждая о чём-то.

Только время покажет.

Продолжение может быть.