Василиса в царстве Кощея

Глава 1

Я тихо материлась, сидя в камере. Портал, как ни странно, сработал. Но как?! Вот спасибо тому специалисту, что занимался настройкой этого кольца! Видимо, для него фраза «в замок Кощея» была исчерпывающей инструкцией. Какая разница, в какую именно его часть приземлиться, правда же?

И теперь мне, великой искательнице приключений, приходится…

Мысль оборвалась, потому что по ноге что-то мазнуло. Шершавое и противное. Рассмотреть виновника в кромешной тьме не было ни малейшей возможности. Оставалось лишь орать, надсаживая горло, и надеяться, что этот концерт оценят до того, как крысы решат, что я — это основное блюдо.

Услышали. К добру ли, не знаю, но через несколько минут вдали скрипнула дверь, а в подвале появился свет. Такой желанный и долгожданный! Люди! Ну, или кто они там были. В тот момент это не имело ни малейшего значения.

Свет приблизился, заставляя меня зажмуриться. Когда я проморгалась, передо мной стояли двое мужчин. Оба видные, с такими лицами, что глаз не отвести. «Ну хоть раз в жизни должно же повезти, — подумала я. — Надеюсь, один из них — Кощей. А то как-то неловко объяснять, что я прорвалась сквозь магические барьеры ради кого-то не того».

— Вы кто? — приятным баритоном спросил тот, что был повыше и смотрел на меня с деловым интересом. — Как вы сюда попали?

«Магией, милый человек, магией! — едва не сорвалось с губ. — Не пешком же я сюда добралась».

— Тут крысы, — жалобно сообщила я, всё ещё щурясь от света. — Спасите, пожалуйста!

— Вообще, это подвал, — с лёгкой усмешкой заметил второй. — Здесь крысы — часть интерьера. А вот вас здесь быть не должно. Кощей, пошли. Оставим её познавать местную фауну.

Я невольно вздрогнула, и не только от страха. Имя «Кощей» прозвучало как ответ на мои невысказанные надежды.

— Добрый ты, Горыныч, — хмыкнул первый, заметив мою реакцию. — Не слушайте его. Сейчас мы вас вытащим.

— И напрасно, — проворчал тот, кого звали Горынычем. — Мешаем природному равновесию.

Дверь моей камеры с видом на вселенское зло – а это был обычный ржавый железный лист – подалась не сразу. Кощей уперся в нее плечом, и с громким, душераздирающим скрипом, который, казалось, протестовал против самого факта своего существования, она наконец отворилась.

Он протянул мне руку – длинные, тонкие пальцы, удивительно изящные для того, кто только что выламывал дверь. Я с некоторым сомнением посмотрела на свою собственную, грязную и слегка подрагивающую, но все же приняла помощь. Его хватка оказалась на удивление твердой и надежной. Он поднял меня так легко, словно я была пушинкой, а не трясущейся от страха дурочкой, успевшей за время заточения основательно устать.

Мои ноги не хотели слушаться, подкашиваясь и дрожа с мелкой дрожью, от которой нет никакого спасения. Каждый шаг по каменным ступеням, ведущим из подземелья, давался с трудом. Я шла, цепляясь за прохладную стену и чувствуя, как по спине бегут мурашки от пережитого ужаса. Кощей двигался чуть впереди, его темный плащ колыхался в такт шагам, отбрасывая причудливые тени в свете его же собственного магического свечения.

А сзади, словно мрачный аккомпанемент, звучал ворчливый бас Горыныча.

– И зачем мы тащим сюда первую попавшуюся проходимку? – бубнил он, тяжело ступая по ступеням. – Наверняка шпионка. Или хуже. Никто просто так в наших подвалах не появляется. Теперь смотри, придется дезинфицировать всё помещение, крысы теперь нервные будут… Нарушили весь режим.

Я пыталась не обращать на него внимания, сосредоточившись на том, чтобы не споткнуться и не скатиться обратно в темноту, к своим зубастым «друзьям». Но его слова задевали, впиваясь в и без того расшатанные нервы. Единственным лучом света в этой ситуации был сам Кощей, который, кажется, сохранял подобие спокойствия и не собирался пока что вышвыривать меня обратно.

Наконец, мы выбрались из подземелья, и я оказалась в нормальном, человеческом, если можно так выразиться, коридоре замка. Воздух здесь пах не сыростью и страхом, а чем-то древним и дорогим. Меня всё ещё мелко трясло, но теперь это была скорее реакция на спасение, чем на крыс.

Кощей что-то негромко сказал, и из соседнего покоя появилась невысокая девушка с очень серьезным лицом и в безупречно сидящем платье.

– Лиза проведет вас в покои и поможет привести себя в порядок, – сообщил он, и его тон не предполагал возражений.

Я послушно поплелась за Лизой, чувствуя себя забрызганным грязью щенком на выставке породистых собак. Мои новые апартаменты оказались куда уютнее камеры: здесь было огромное кровать с балдахином, ковры и даже горящая в камине жаровня.

Лиза, не тратя слов, сняла со своей шеи тонкую серебряную цепочку с каким-то тусклым камешком, провела им по рукаву моего темно-синего дорожного платья – того самого, в котором я предстала перед крысиным царством, – и произнесла заклинание. Я ожидала фейерверка, но всё обошлось легким серебристым сиянием. Пыль, пятна и помятости исчезли, будто их и не было. Платье стало выглядеть так, будто его только что принесли от лучшего портного. Вот бы такой амулет в моём мире – состояние бы сделала на химчистках.

– Ужин через полчаса, госпожа, – сухо проинформировала Лиза и удалилась, оставив меня наедине с роскошью и диким голодом.

Эти тридцать минут я провела, пытаясь придать своему внешнему виду хоть каплю достоинства и безуспешно стараясь не прислушиваться к урчанию в животе. Ровно в назначенное время Лиза возникла в дверях снова, и мы отправились в столовую.

Она оказалась огромным залом с дубовым столом, за которым уместилась бы вся моя родная деревня. Но сегодня компания была небольшой. Во главе стола, в высоком кресле, похожем на маленький трон, восседал Кощей. Он сменил плащ на темный, строгий кафтан, и при свете свечей выглядел менее зловеще и более… аристократично.

Напротив него, с выражением человека, которого оторвали от крайне важного дела (вроде ворчания в одиночестве), сидел Горыныч. Он бросил на мою персону короткий, оценивающий взгляд и тут же углубился в изучение содержимого своего кубка.

Я робко присела на свободный стул, который с гулким скрипом отодвинула для меня Лиза. Запах еды сводил с ума. Мне было невыносимо любопытно, что же сейчас будет, но куда сильнее, чем нетерпение узнать свою судьбу, было просто звериное желание поужинать.

Глава 2

Ели тут, надо отдать должное, сытно и без тени диетического фанатизма. Стол ломился от яств, словно готовился к осаде не армией, а одним-единственным, но очень голодным гостем. Красовались два вида пирогов – с мясом, от которого шел душистый пар, и с рыбой, золотистой и ароматной. Рядом в глиняных горшках дымились три вида каш: пшенная, гречневая и какая-то загадочная, с грибами и луком. Атаку пехоты поддерживала тяжелая артиллерия: румяные сырники со сметаной, стопка тонких, ажурных блинов, и два вида икры – черная, отливающая благородным глянцем, и красная, веселая и яркая. В общем, стол был богатый, если можно так выразиться о пиршестве, достойном сказочного царя.

Пока я, стараясь сохранять остатки приличий, мучила два блинчика и три сырника, мужчины действовали без тени сомнения. Кощей с видом знатока уплетал рыбный пирог, а Горыныч, не стесняясь, закладывал за обе щеки гречневую кашу, периодически заедая ее куском мяса из второго пирога. Закончили мы, что удивительно, практически одновременно. И уж тогда, когда слуги бесшумно унесли грязную посуду и поставили на стол дымящийся самовар с фарфоровыми чашками, началась та часть вечера, которой я бессознательно опасалась – расспросы.

Кощей отхлебнул чаю, поставил чашку с легким стуком и устремил на меня пронзительный взгляд. Свечи отбрасывали на его лицо подвижные тени, делая выражение еще более нечитаемым.

– Так кто же вы, незнакомка, и что делали в моих подвалах? – спросил он с легкой, почти насмешливой интонацией, внимательно рассматривая мое темно-синее платье, которое после магической чистки выглядело лучше, чем в день покупки.

Отведя глаза к своей чашке, я сделала глоток чая для храбрости. Голос прозвучал чуть глуше, чем я хотела.

– Василиса, – представилась я, чувствуя, как горит лицо. – Замуж за вас хочу.

Раздался звук, словно Горыныч пытался протолкнуть горло через сито. Он закашлялся так, что затряслись даже его мощные плечи. Небось, солидный кусок того самого мясного пирога решил пойти обратным ходом. Я бы, конечно, постучала его по спине, до такой степени он вызывал жалость, но не дотянуться. Потому просто вложила в голос всю возможную участливость и пожелала:

– Здоровья вам.

Эффект был обратным ожидаемому. Горыныч хватанул ртом воздух, замер, и его лицо начало приобретать цвет перезрелой сливы. Я уже побоялась, что мое сватовство закончится не венчанием, а внезапной кончиной свидетеля со стороны жениха. Но нет, пронесло. Он умудрился выправиться, прокашлялся так, будто выплевывал легкие, и посмотрел на меня глазами, полными неподдельных слез. Просипел, едва шевеля губами:

– Спасибо, не нуждаюсь.

И, словно этого было мало, он еще и кончиком ножа быстренько начертил на столе круг, явно обережный, и отодвинул от себя солонку. От меня, видимо. Наивный. Если бы защититься от назойливых невест было так просто, все мужское население волшебного мира уже ходило бы в кругах и с солью в карманах.

Кощей тем временем, наблюдавший за этой пантомимой, тихо хмыкнул. В его взгляде мелькнуло что-то похожее на развлечение.

– А вы откровенны, Василиса. Прямолинейны. Это... освежает. И зачем вам я? – он развел руками, указывая на окружающую нас готическую роскошь. – Вокруг, насколько мне известно, полно других холостых мужчин, не обремененных вечностью и скелетами в шкафу, если вы понимаете, о чем я. Тот же Финист Ясный Сокол, например.

– Ты еще ей Лихо Одноглазое предложи в мужья, – проворчал Горыныч, наливая себе новую чашку чая с таким видом, будто это не чай, а целебный эликсир. – Хотя… – он бросил на меня оценивающий взгляд, – думаю, отличная пара получится. Оба с характером.

Я тяжело вздохнула, позволив плечам обреченно опуститься. Делала я это красиво, с легким драматизмом, надеясь, что игра стоила свеч.

– Я проклята, – выдохнула я и развела руками, как бы демонстрируя всю свою беззащитность перед лицом рока. – И снять это проклятие может только очень сильный маг. Наподобие вас. Очень-очень сильный.

Кощей, до этого полулежавший в кресле с видом человека, наблюдающего за интересным спектаклем, выпрямился. Его брови плавно поползли вверх.

– Вот как? – в его голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с долей скепсиса. Он прищурился, будто пытаясь разглядеть на мне магическую печать. – И что же это за проклятие? Признаться, я ничего подобного на вас не вижу. Ни темных меток, ни ауры порчи… Выглядите вы… целостно.

– Постоянное, тотальное и совершенно беспросветное невезение, – объявила я с горькой торжественностью. – Которое, что самое неприятное, как грипп, распространяется и на тех, кто находится со мной рядом. Эффект радиусом примерно в три метра.

В качестве наглядного и очень своевременного доказательства я безнадежно махнула рукой. И, словно сама вселенная только и ждала этого сигнала, с потолка, с мерцающего под свечами каменного свода, оторвался приличный, с ладонь величиной, кусок старой побелки. Он не просто упал. Он с легким шелестом, словно паршивый снежок, спланировал прямиком на макушку Горынычу, который как раз мрачно отхлебывал чай.

На его темных волосах образовалось идеальное белое пятно. Он замер.

И затем из его груди вырвался такой сочный, многослойный, богатый на метафоры и отсылки мат, что я мысленно ахнула от почтительного восхищения. Мои деревенские родственники в гневе были просто поэтами-любителями по сравнению с этим виртуозом. Это была целая симфония негодования! Я и Кощей, забыв о приличиях, просто заслушались. Кощей даже прикрыл глаза, будто вкушая редкое вино.

Горыныч, закончив свою тираду, подскочил со стула, как ошпаренный. С белым пятном на голове, с лицом, пылающим от ярости, он, не сказав больше ни слова, направился к выходу. Но не по прямой. Он старательно обошел мое кресло по широкой дуге, на почтительном расстоянии, словно я была миниатюрной, но очень активной вулканической зоной. Дверь за ним захлопнулась с выразительным стуком.

Мы с Кощеем остались наедине.

Он первым нарушил молчание. Подпер подбородок рукой и медленно, оценивающе провел по мне взглядом, с головы до ног и обратно. Взгляд был не похабный, а изучающий, как будто он рассматривал сложный манускрипт.

– Вы красивая девушка, Василиса, – задумчиво отметил он, и в его словах не было лести, только констатация. – И станом вышли, и лицом вас боги, надо признать, не обидели. Вон какие брови соболиные, губы… Алые, что твоя рябина на снегу. – Он слегка наклонился вперед. – Неужели за все это время не нашлось ни одного смельчака, который попытался бы это самое… невезение обуздать? Брак – сделка выгодная, могли бы и рискнуть.

– Пытались, – кивнула я, глядя в свою пустую чашку. – Как же не пытаться. Да только все попытки заканчивались однотипно и печально. В лучшем случае – в больничке у знахаря. Один, самый решительный, сломал ногу, споткнувшись о мирно лежавший в чистом поле камень, как только объявил о своем намерении посвататься. Другой – руку, когда его собственная дверь сорвалась с петель и ударила его в день нашей помолвки. Третий… – я махнула рукой, – в общем, хорошо, если не шею. И потом, конечно, они все дружно и быстро находили себе других невест. Подальше от меня.

Кощей слушал, не перебивая. В его глазах загорелся холодный, но живой интерес азартного игрока, увидевшего сложную головоломку.

– И сколько же таких несчастливцев насчитывается в вашей истории? – спросил он, и в уголке его рта дрогнул едва уловимый изгиб.

Я встретила его взгляд и честно ответила, сделав паузу для драматизма:

– Двенадцать. Вы – тринадцатый.

Глава 3

Кощей задумчиво постучал длинным пальцем по ручке своего кресла. Тишина в зале после ухода Горыныча казалась густой и звонкой одновременно.

– Двенадцать, – повторил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на уважение к статистике. – Тринадцатый… Число, что и говорить, значимое. Оставлять его без внимания было бы… невежливо.

Он откинулся на спинку трона, и его взгляд, тяжелый и оценивающий, снова остановился на мне.

– Предложение ваше, Василиса, я принимаю к рассмотрению. Но скоропалительных решений не люблю. Проклятия, особенно столь… креативные, требуют изучения. Оставайтесь. Поживите в моих чертогах дня три-четыре. Позвольте мне понаблюдать за феноменом вашего невезения в контролируемых условиях. А там… – он слегка развел руками, – я вынесу вердикт. Жениться или нет.

В его тоне не было ни рыцарского пыла, ни романтичного трепета. Это было деловое предложение, холодное и четкое, как контракт. И почему-то именно это меня убедило больше, чем любые клятвы.

– Согласна, – кивнула я, чувствуя, как с плеч спадает тяжесть первого и самого страшного шага. Теперь нужно было только не сглазить.

– Отлично. Лиза проведет вас. Спите спокойно, Василиса. Надеюсь, потолок в вашей комнате в лучшем состоянии, – он бросил взгляд на то место, где сидел Горыныч, и на полу до сих пор лежала горстка побелки. В уголке его рта дрогнула та самая, едва уловимая, усмешка.

Мы молча поклонились друг другу – я, как умела, он, слегка качнув головой, – и я пошла за появившейся, как по волшебству, служанкой.

Моя новая, временная спальня оказалась роскошной и немного чужой. Лиза, не проронив ни слова, помогла мне снять нарядное платье. Из большого комода она достала длинную ночнушку из мягчайшей отбеленной льняной ткани, тонко вышитую по горловине и рукавам. Она была просторной, теплой и пахла солнцем и сухими травами – полная противоположность сырому холоду подвала.

Как только голова коснулась невероятно мягкой подушки, набитой, как я успела мельком заметить, пухом арктических гусей (или чем-то столь же невероятным), а тело утонуло в перине, меня накрыло волной абсолютной, животной усталости. За день я пережила путешествие через портал, крысиную атаку, аудиенцию у двух легендарных существ и предложение руки, пусть и в формате испытательного срока. Мысли расплылись и погасли. Я не ворочалась, не тревожилась о завтрашнем дне. Я просто выключилась, погрузившись в глубокий, беспробудный сон, где не было ни побелки на потолке, ни ворчания всяких разных личностей.

Приснилась мне моя квартира. Та самая, земная, панельная, на пятом этаже, с видом на такой же серый двор-колодец. Та, в которой я провела и детство, и юность, и откуда, собственно, и дерзнула открыть портал прямиком в чертоги Кощея. Во сне она казалась такой реальной, что я почти почувствовала запах старого паркета, пахнущего мастикой и пылью, и чая, который вечно заваривался в синем фарфоровом чайнике.

И отец мой приснился тоже. Великий маг, потомственный волшебник Буян, получивший в награду за свои неведомые миру грехи дочь с дурацким, прилипчивым проклятием невезения. Он стоял посреди нашей тесной гостиной, заставленной книжными стеллажами до потолка, в своем парадном, чуть потертом на локтях, костюме-тройке. Он вглядывался в пустоту, водя вокруг головы руками, будто пытаясь нащупать следы моего исчезновения магическими щупальцами. Лицо его было красно от возмущения и, возможно, от беспомощности.

– Васька! – рявкнул он так, что, казалось, задрожали хрустальные подвески на старой люстре. – Васька, выйди немедленно! Я ж тебя выпорю, дурынду такую! Ты куда подевалась, Васька? Ты зачем портал мой стащила, а?! Экспериментальный, уникальный артефакт!

Он потряс в воздухе кулаком, обращаясь, видимо, ко всем потусторонним силам разом.

– Узнаю, где ты, – пригрозил он, сузив глаза и приняв вид грозного и могущественного чародея, каким, в общем-то, и был. – Приду самолично, сквозь все преграды! И выпорю! И проклятие, может, за одно сниму… если, конечно, ты ещё к тому времени замуж не выскочишь за какого-нибудь… – он запнулся, ища самое обидное сравнение, – за лешего лысого!

Я, невидимая тень в собственном сне, только фыркнула про себя. «Придет он, – подумалось мне с едкой нежностью. – Попробуй только, батя. Ты узнай сначала, куда я занырнула».

Пусть я и не колдунья первой величины, да и проклятие моё больше пассивно-оборонительное, но кое-что я всё-таки умею. Маскировать следы, запутывать нити, прятать концы. Всему этому, как ни парадоксально, научил меня он сам, великий и грозный маг Буян, вечно ворчавший, что с таким «везением» мне надо быть не авантюристкой, а архивариусом в самом защищённом хранилище. Что ж, его наука пригодилась.

Глава 4

Проснулась я с непривычно хорошим настроением. Солнечный луч, пробившийся сквозь узкое стрельчатое окно, золотил пылинки в воздухе, а в памяти еще теплился сон о батюшке и его беспомощной ярости. Потянулась, улыбнулась про себя. Может, и правда, всё наладится?

И в эту самую идиллическую секунду из-за двери донесся душераздирающий визг. Нечеловеческий, пронзительный, полный самого чистого ужаса. Потом – топот, шорох и еще более жуткие писки.

Все благостные мысли мгновенно испарились. Я сорвалась с кровати и, не раздумывая, пошлепала босыми ногами по толстому ковру к двери. «Пожар? Нападение? Горыныч в плохом настроении?» – лихорадочно соображала я, распахивая тяжелую дубовую створку.

И застыла на пороге, издав собственный, не менее пронзительный визг.

По роскошному, уложенному вдоль стен ковру цвета бордо сновали, метались и сталкивались мыши и крысы. Их было много. Очень много. Они не выглядели агрессивными, скорее панически дезориентированными, но от этого зрелище не становилось приятнее. Серо-бурая волна шебуршала, пищала и оставляла на идеальной чистоте следы маленьких лапок. Одна упитанная крыса, растерявшись, даже запрыгнула на резную табуретку, стоявшую у стены, и замерла, будто в недоумении.

И тут, словно сама тень, из глубины коридора появился Кощей. Вид у него был сонный, волосы слегка растрепаны, а на нем была… пижама. Шелковая, темно-зеленая, и на ней причудливой золотой вышивкой были изображены маленькие, стилизованные черепа. Он смотрел на суматоху с выражением глубокого, почти профессионального раздражения на лице.

Не говоря ни слова, не повышая голоса, он просто хлопнул один раз в ладоши. Звук был негромкий, но очень четкий, словно щелчок выключателя.

И грызуны… исчезли. Мгновенно, бесшумно, без дыма и вспышек. Пропала и та крыса с табуретки, и все следы на ковре. В коридоре воцарилась идеальная тишина и чистота, будто нашествия и не было.

Кощей повернулся ко мне.

– Доброе утро, Василиса, – произнес он глуховатым от сна голосом. – Ваше проклятие, надо отдать ему должное, отличается пунктуальностью. Завтрак, я полагаю, будет не менее увлекательным. Одевайтесь, пожалуйста.

Я почувствовала, как жаром ударило в щеки, а уши налились свинцовой тяжестью. Словно сама мысль о том, что владыка бессмертный застал меня в ночнушке, с растрепанными волосами и издающей первобытные звуки, была невыносима. Я захлопнула дверь прямо перед его невозмутимым лицом в черепах, прижалась к прохладному дереву и закрыла лицо руками. «Боже, да убей меня сейчас тот самый кусок побелки!»

Отдышавшись, я вспомнила о тонкой серебряной цепочке с колокольчиком, лежавшей на прикроватном столике. Робко позвонила.

Лиза появилась почти мгновенно, будто дежурила за дверью. Её взгляд, скользнувший по моему пунцовому лицу и скомканной ночнушке, остался безупречно вежливым и ничего не выражающим.

– Помоги мне… привести себя в вид, приличный для завтрака, – попросила я, чувствуя себя полной дурой.

Лиза кивнула и без лишних слов принялась за дело. Вода в тазу оказалась прохладной и ароматной, с лепестками роз. Пока я умывалась, Лиза достала из огромного гардероба сарафан цвета спелой вишни. Он оказался на удивление простым, но безупречно скроенным и, о чудо, сидел на мне так, будто его шили по моей мерке. Лиза ловко застегнула множество мелких пуговиц сзади, ее пальцы не дрогнули ни разу.

Потом она усадила меня на табурет перед туалетным столиком с огромным зеркалом в серебряной раме и принялась за волосы. Щетка из свиной щетины мягко прошлась по прядям, а затем ее быстрые, умелые пальцы заплели толстую, аккуратную русую косу, вплетая в нее тонкую бархатную ленту. В ее руках я постепенно превращалась из перепуганной затворницы в… гостью. Почти что.

Безмолвно она жестом показала на дверь и повела меня по уже знакомому, но теперь пустынному и безупречно чистому коридору в столовую.

За огромным столом, заставленным утренними яствами – дымящимися кашами, творогом с вареньем, свежими булочками – сидел лишь один человек. Кощей. Он уже переоделся в простой, но изысканный темный камзол, и от ночной пижамы с черепами не осталось и следа. Он отпивал из фарфоровой чашки, читая развернутый свиток.

Я сделала шаг вперед, стараясь сохранить достоинство.

– Доброе утро, – воспитанно поздоровалась я, слегка кивнув.

Он поднял на меня взгляд, отложив свиток.

– Доброе утро, Василиса. Вы прекрасно выглядите.

– Благодарю, – я опустилась на указанный мне стул. – А ваш друг… Горыныч? Он не присоединится?

Кощей взял нож, аккуратно намазал булочку маслом, и в уголках его глаз заплясали те самые, едва уловимые «бесенята» – искорки смешанного веселья и глубокого понимания абсурда ситуации.

– Он… внезапно ощутил острую потребность в уединении, – сообщил он невозмутимо, откусывая булочку. – И, кажется, надолго. Похоже, какое-то насекомое… или, возможно, мелкое земноводное… забралось к нему этой ночью в постель. Непрошеное. Случайно, конечно. Чистейшее совпадение.

Я снова покраснела. Впрочем, как обычно.

Глава 5

После завтрака, когда слуги унесли посуду, Кощей откинулся на спинку стула и внимательно посмотрел на меня через стол.

– Теории теориями, Василиса, но практика – царица наук, – заявил он, складывая салфетку. – Сегодня мы проведем полевые наблюдения. Пойдемте прогуляемся по двору. Посмотрим, как ваше проклятие ведет себя на свежем воздухе.

У меня дрогнуло сердце – отчасти от надежды, отчасти от страха. Но один взгляд в окно заставил меня поморщиться.

– Я бы с радостью, владыка, но… у меня нет подходящей одежды. Только то платье, в котором я пришла, да этот сарафан. Для снега… не слишком.

Кощей махнул рукой, словно отмахнувшись от пустяка.

– Мелочи.

Он позвал Лизу и что-то тихо сказал ей. Та кивнула и скрылась, чтобы вернуться через несколько минут с целой охапкой вещей. Там был теплый, стеганый сарафан темно-синего сукна на меховой подкладке, длинная душегрея из лисьего меха, валяные сапожки, меховая шапка-ушанка и даже рукавицы, вышитые серебряными нитями. Всё выглядело новым, ни разу не ношенным, и идеально подошло мне по размеру. Я даже не стала спрашивать, откуда это взялось. В доме Кощея, похоже, был волшебный гардероб на все случаи жизни.

Облачившись в это великолепие, я чувствовала себя уже не беспомощной пленницей, а… странной, но обласканной гостьей.

Двор замка оказался просторным, засыпанным толстым, нетронутым слоем пушистого снега, искрящегося в утреннем солнце. Воздух был морозным и чистым. Мы с Кощеем шли неспешно, оставляя за собой первые следы на идеальной белизне. Я шла, внутренне сжавшись, ожидая, что вот-вот с крыши свалится на меня сугроб, я провалюсь в невидимую яму или на нас налетит стая ворон с очень плохими намерениями.

Но ничего не происходило. Только хруст снега под ногами да редкие крики птиц. Проклятие, казалось, притаилось и выжидало.

Кощей шел рядом, внимательно наблюдая не столько за мной, сколько за пространством вокруг. Через несколько минут он остановился, задумчиво глядя на ветку старой ели, с которой только что улетела, мирно каркая, серая ворона.

– Любопытно, – произнес он наконец. – Ваше невезение… оно активное, я это уже понял. Но, кажется, оно обладает неким… инстинктом самосохранения. Или, возможно, чувствует силу.

Он повернулся ко мне, и в его глазах светился аналитический интерес.

– Оно не трогает меня. Ни единой намеченной сосульки над моей головой, ни внезапной корки льда под ногами. Но при этом… – он бросил взгляд на нашу свежую цепочку следов. Его – ровные и уверенные. Мои – рядом, и прямо перед моим последним шагом из-под снега торчал острый камень, о который я едва не споткнулась. – Оно продолжает работать на вас. Избирательно. Будто боится задеть меня, но вас достать всё еще считает своей священной обязанностью.

Он хмыкнул, и в его голосе прозвучало почти уважение.

– Умное проклятие. Целеустремленное. Досадно, что его интеллект направлен на такие глупости.

Я только вздохнула в ответ на это.

Вернувшись в замок, мы с трудом отряхнулись от снега в небольшом боковом прихожем покое. Тепло камина обжигало щеки после морозца, а на душе было странное спокойствие. Проклятие, пусть и не отступило, но вело себя почти прилично.

Это спокойствие длилось ровно до того момента, как мы шагнули из прихожей в главный холл.

Там, у массивной каменной лестницы, стоял Горыныч. Он что-то недовольно бубнил себе под нос, разглядывая свиток, и выглядел значительно лучше, чем утром, хотя на лбу все еще красовался едва заметный синяк от вчерашней побелки.

Услышав наши шаги, он поднял взгляд. Его глаза встретились сначала с Кощеем, а затем перешли на меня.

И тут произошло то, что впоследствии я назову «эффектом Василисы». Его лицо, и без того не самое дружелюбное, исказилось смесью ужаса, предчувствия и глубочайшего возмущения. Он инстинктивно сделал шаг назад – и, видимо, забыл, что стоит на первой ступеньке лестницы.

Нога его соскользнула с полированного камня с изящным, почти балетным изяществом. Горыныч, могучий дракон в человечьем обличье, закружил руками, пытаясь поймать равновесие, походил секунду на матроса в шторм и рухнул на каменный пол с глухим, сочным звуком, напоминающим падение мешка с мукой.

В холле повисла тишина, нарушаемая только шипением поленьев в камине.

А затем её разорвал новый, гораздо более красочный монолог. Горыныч, сидя на полу и обхватив лодыжку, извергал такой поток отборного, многоэтажного мата, что казалось, воздух вокруг него должен был закипеть. Он костерил скользкий пол, погоду, невидимых духов, архитектора, построившего лестницу, и, конечно же, меня, источник всех бед во вселенной. Судя по интонации, нога болела изрядно.

Кощей стоял рядом со мной, сложив руки на груди. Он не пытался помочь, а лишь наблюдал с видом учёного, чей эксперимент дал очередной блестящий, предсказуемый результат. В его глазах читалось: «Ну вот, факты налицо».

Я же покраснела до корней волос и невольно прикрыла рот ладонью. Чувство вины смешивалось с диким, совершенно неуместным желанием хихикнуть. Ну надо же было так точно попасть!

– Я… я даже не подходила близко, – пробормотала я в свое оправдание, но мой голос потонул в очередной филиппике Горыныча.

Кощей наконец вздохнул и сделал шаг вперед.

– Ну что, друг, – произнес он с деланной бесстрастностью, – похоже, твоя потребность в уединении продлится еще дольше. И теперь – по медицинским показаниям.

Глава 6

Весь этот долгий день напоминал странную, живую экскурсию по музею катастроф, где я была ходячим экспонатом. Кощей, движимый чисто научным, даже съехидничавшим интересом, водил меня по всему своему обширному дому. И куда бы мы ни ступали, тихое, размеренное существование замка тут же давало трещину.

На кухне, куда мы заглянули под предлогом выбора вин к ужину, у повара внезапно выскользнул из рук целый противень с будущими пирогами. Сочная начинка разлетелась по полу, а тесто приклеилось к потолку с таким видом, будто так и было задумано. Повар только ахнул, уставившись на меня с немым вопросом в глазах.

В библиотеке, где Кощей хотел показать мне редкий фолиант, со стремянки, на которой мирно работал переплетчик, невесть откуда взявшись, слетела целая стопка книг. Они сложились в идеальную пирамиду у его ног, едва не задев его самого, но Кощей, стоявший рядом со мной, даже не дрогнул. Переплетчик же рухнул со стремянки от неожиданности, правда, отделался лишь испугом и парой синяков.

Проходя по галерее с витражами, мы услышали звон бьющегося стекла. Оказалось, у горничной, вытиравшей пыль с подоконника, просто лопнула в руках дорогая ваза. Девушка чуть не расплакалась, бормоча, что даже не прикасалась к ней.

Каждый раз Кощей лишь поднимал бровь, делал в воздухе быстрый, успокаивающий жест, и последствия инцидента как-то сами собой устранялись: пироги собирались обратно в противень, книги взлетали на полки, осколки вазы слипались. Но напряжение среди слуг росло. Они начинали косо поглядывать на меня, перешептываться и старались, завидев нашу пару, либо замереть на месте, либо поскорее ретироваться.

К вечеру, когда мы возвращались в малую гостиную, нас чуть не сбил с ног промчавшийся мимо слуга с перекошенным лицом. Он держал в руках обугленное полотенце и источал запах гари.

– В прачечной… само… загорелось! – выпалил он и умчался дальше.

Кощей остановился, повернулся ко мне. На его лице не было ни раздражения, ни гнева. Только та самая, хитрая, заинтересованная усмешка.

– Любопытно, – произнес он задумчиво. – Эффект явно территориальный и мгновенный. Но сила воздействия зависит от уязвимости объекта. Со слугами и предметами – пожалуйста. Со мной – тишина. А Горыныч… – он кивнул в сторону его покоев, откуда доносилось глухое ворчание, – видимо, занимает промежуточное положение. Достаточно силён, чтобы не погибнуть, но недостаточно, чтобы избежать неприятностей. Поразительно избирательная магия.

Он открыл дверь в гостиную, пропуская меня вперед.

– Знаете, Василиса, ваше проклятие – не грубая порча. Это искусство. Досадное, разрушительное, но… искусство. Осталось понять, кто же был тем мастером, кто его на вас наложил.

Я опустилась в ближайшее кресло у холодного камина, чувствуя, как за день накопившаяся усталость давит на плечи тяжелым плащом. Это был не просто физический износ от ходьбы – это была моральная усталость от постоянного ожидания очередного катаклизма.

– Боги, – проворчала я, закрыв глаза и запрокинув голову на спинку кресла. Голос прозвучал глухо и безнадежно. – Это все на отца. За его какие-то… великие и ужасные деяния. Мной, видите ли, и прокляли. Удобный способ наказать могущественного мага – покалечить жизнь его ничего не понимающему ребенку. Очень мудро.

Кощей, стоявший у окна и наблюдавший за тем, как последние лучи солнца цепляются за зубцы стен, лишь насмешливо фыркнул. Звук был короткий, резкий и полный такого несогласия, что я открыла глаза.

– Глупости, Василиса. Чушь собачья, – произнес он четко, поворачиваясь ко мне. В его взгляде не было сочувствия, но был холодный, аналитический огонь, выжигающий любые сомнения. – Кем бы ни был ваш отец и что бы он ни натворил, верховные силы не опускаются до таких… мелких, пакостных мелочей. Это не их стиль. Сжечь город молнией – пожалуйста. Наслать мор – легко. Но вот это… – он широким жестом обвел пространство вокруг нас, подразумевая все сегодняшние происшествия, – это слишком лично, слишком мелочно и приземленно. Это пахнет не божественной карой, а очень человеческой, очень конкретной злобой.

Я промолчала, уставившись на узор ковра под ногами. Его слова бились о глухую стену детской веры, вбитой в меня с колыбели. «Это нам за отца, Васька. Это нам за его грехи». Как можно было усомниться в этом, если вся жизнь была одним сплошным доказательством?