Ваш звонок очень важен для нас (нет)

То, что я, Денис Аркадьевич Пузырёв, тридцати четырёх лет от роду, специалист отдела клиентской поддержки второй категории и обладатель твёрдой троечной души, прочитавший за свою недолгую жизнь четыреста семнадцать томов про попаданцев и ровно ноль книг про что-либо иное, до последнего вздоха свято и непоколебимо веривший, будто серый мирок, в котором мне выпало уродиться, есть всего лишь досадный баг мироздания, временный сбой, который вот-вот заметят, признают и поспешно исправят, переведя меня, Дениса, на честно причитающийся по карме уровень избранного героя с гаремом, всплывающей системой и врождённой неубиваемостью, окажусь в итоге кругом прав, я не сомневался ни единой секунды даже в тот единственный по-настоящему значительный вечер всей своей биографии, когда, подавившись пельменем — не геройски, не грудью на амбразуру и не в кольце благодарных потомков, а попросту оттого, что вздумал разом жевать, ржать над собственной остротой в чате гильдии ценителей ранобэ и тянуться через весь стол за сметаной, — и отлепившись затем от тела помятым полупрозрачным и крайне озадаченным облачком, я с замиранием уже несуществующего сердца увидел тот самый посуленный сотнями предисловий свет в конце тоннеля, услышал низкий торжественный голос, какому по всем законам жанра положено возвещать о великих судьбах и неотвратимых пророчествах, и который, выдержав значительную драматическую паузу, сообщил мне: «Здравствуйте, ваш звонок очень важен для нас, в данный момент все свободные боги заняты, пожалуйста, оставайтесь на линии», после чего я провисел в этой загробной очереди, если верить моему внутреннему счётчику, года три подряд под бессмертную мелодию, наигрываемую на простуженной флейте из самых сырых недр вечности, пока меня не принял наконец усталый бог-администратор с криво приклеенным бейджиком «Гермиодор XIII» — существо в застиранной до серости тоге и с такими внушительными мешками под всеми четырьмя глазами, какие наживают исключительно бесконечной переработкой без единого отгула, и который, ни на миг не отрываясь от глиняной таблички с квартальной отчётностью по входящим душам, поведал мне ровным, обесцвеченным голосом чиновника, в десятитысячный раз бубнящего одну и ту же затёртую формулу, что перенос в мир посказочнее мне таки полагается по разнарядке, и что бонусная стартовая способность тоже полагается, вот только в связи с секвестром небесного бюджета, болезненным сокращением штата ангелов-кураторов и катастрофическим перенаселением всего фэнтезийного сегмента героями прошлого, непростительно щедрого призыва, достаётся мне отнюдь не вожделенный класс «Покоритель Бездны и Сокрушитель Драконьих Твердынь», который я с любовью и тщанием вписал в предсмертную анкету ещё при жизни, а единственная завалявшаяся на дальней полке склада вакансия — «Помощник младшего писаря при податной канцелярии захолустного пограничного баронства Нижний Опушкинг», с пассивным умением «Безупречный почерк», стартовым инвентарём из одного потрёпанного гусиного пера и подъёмными в размере трёх медных монет, так что, прежде чем я успел даже толком возмутиться или хотя бы уточнить порядок обжалования столь явно бракованной разнарядки, меня уже дёрнуло знакомым по любимым книгам тошнотворным рывком куда-то вниз, вбок и наизнанку, после чего я очнулся втиснутым в тщедушное, близорукое и хронически голодное тело юнца с вечно перепачканными чернилами пальцами, на колченогом табурете в промозглой каморке под лестницей, где вместо посуленных жанром приключений, гильдий авантюристов и томных эльфийских принцесс меня поджидали гора непереписанных податных ведомостей, ведро для угля да строгая остроухая начальница — та самая неземно прекрасная эльфийка, о которой я грезил семнадцать лет кряду, с той лишь досадной разницей, что эта конкретная, представившаяся старшим делопроизводителем Лютиэлью Среброперой, глядела на меня вовсе не сияющими глазами спасённой из рабства девы, а с холодным профессиональным раздражением начальства, опоздавшего по милости нерасторопного новичка на законный обеденный перерыв, и первым же распоряжением, отчеканенным безупречно поставленным голосом существа, пережившего три смены власти и четыре налоговые реформы, велела мне переписать набело двести сорок страниц поземельного кадастра к завтрашнему утру, без клякс, без сокращений и без этих ваших, молодой человек, человеческих вольностей с полями, отчего, обмакнув перо в чужую чернильницу и выведя первую строчку ровнее, чем выводил хоть что-нибудь за всю свою прошлую жизнь, я с холодной и окончательной ясностью понял, что четыреста семнадцать проглоченных мной томов меня, в сущности, ничуточки не обманули и что попаданство и вправду существует, просто выглядя, сволочь такая, в точности как бухгалтерия, и что единственное, что по-настоящему переменилось в моей бессмертной судьбе, это что за одну-единственную помарку мне теперь грозит уже не вялый выговор от Аркадия Львовича из соседнего отдела, а двадцать полновесных розог от прекрасной Лютиэли лично, отчего строчки выходят у меня безупречные, ровные и каллиграфически совершенные вовсе не от какого-то там внезапно обретённого вселенского покоя, не от просветления и не от пробудившейся любви к каллиграфии, а от чистого, незамутнённого и куда более древнего, чем все системы, пророчества и боги вместе взятые, инстинкта самосохранения.