В Аиде

Аид

Аиду уже давно осточертели эти светские рауты, которые старший братец закатывает с завидной регулярностью.

Амброзия течет рекой, прекрасные нимфы пляшут без устали на потеху небожителям, желающим отхватить кусок пожирнее, а вкуснейшие яства так и просятся в глотку.

Аид уже давно не различает этих вкусов, и на языке все у него оседает пеплом и тленом. Житие в Преисподней накладывает свой отпечаток, а на него - в особенности.

В Аиде куча раздражения. А еще вина.

Он потому всегда со своим.

Omnia mea mecum porto.

Кое-что все еще может позабавить его вкусовые сосочки.

Ему на плечо опускается тяжёлая рука, и сияющий, искрящийся, пышущий сдавливает его в своих медвежьих объятиях и едва не сдувает огонь с черепушки.

- Ну что же ты тут угрюмишься, братишка? Ешь, пей, услаждай глаза - наша жизнь прекрасна!

- Твоя жизнь, братишка, - осаживает его Аид, двумя пальцами скидывая руку со своего плеча.

- Я, стал быть, в своем царстве вкушаю только страдания и услаждаю уши стенаниями отправленных ко мне душ. Тоже увлекательно в некоем роде, для истинных ценителей вроде меня.

- Не без этого, Аид, но вот сегодня день особенный, уж поверь мне. Аиду хочется закатить глаза, а он и не привык отказывать себе в своих желаниях. Зевс опять порывается сдавить его в своих объятиях, и Аид взбешенной кошкой это терпит. Не ему со старшеньким силой тягаться, он всегда был по части мозгов.

- Слышу это каждый раз.

- Но не каждый раз к нам выходит новая богиня! Смотри, какая прелесть.

Аид глядит на шагающую по витой, уходящей ввысь лестнице богиню. И правда прелесть.

Точно прекрасный цветок в саду - розовощекая, свежая, златовласая. До тошноты идеальная. Прекрасная копия типичного бога Верхнего Мира. Деметра держится рядом с ней и всех возможных воздыхателей отваживает взглядом резким, точно с плеча рубит, а девчонка озирается вокруг загнанным зайцем и нервно теребит в пальцах белоснежный хитон, так хорошо контрастирующий с ее кожей.

Еще слишком юна, думается Аиду, не отрастила пока что зубки гордыни и не обросла надменностью.

Зевс привычно раскатисто хохочет и, взмахнув руками, указывает на юную богиню.

Деметра ловко, несмотря на свои плодородные формы, шагает назад, а ее, девчонку, подталкивает в самый центр залы. Музыка затихает, и сотни глаз устремляются на юную богиню под солнцем.

- А теперь, друзья, давайте же поприветствуем прелестную Персефону - впервые она выходит в свет и, надеюсь, не в последний раз! Добро пожаловать в семью, девочка!

Персефона натянуто улыбается, убирает одну руку за спину, точно себя поддерживая, и в приветствии взмахивает свободной. Брови ее стремятся вверх, точно птицы в небо, и Аид едва сдерживается, чтобы не засмеяться в голос. Лицо она корчит до глупого смешное и очень выразительно округляет глаза, когда ее окружают боги и богини, с концами пропадая в толпе.

В центрифуге божественной вечеринки никто не услышит ее крик. Боги охочи до нового да свежего, и Персефону эту растерзают точно голодные псы, растащат по углам, купаясь в лучах ее внимания, пока она не иссякнет и не удалится до следующего торжества. А потом и Персефона станет скучна и привычна, и вольется она в их семью, как и все до нее, упиваясь амброзией в ожидании чего-то новенького да свеженького.

Аид это видел сотни раз, и ни с какими Мойрами в этом вопросе ему консультироваться нужды нет. Он сам кого хошь проконсультирует.

***

Аида блеск, шик и буйная роскошь Олимпа раздражают, точно соринка в глазу, и он уныло стоит по углам, потягивая прихваченное с собой вино, а потом уходит на балкон предаться праздному безделью.

К своему удивлению, он там оказывается не один.

Персефона стоит босая на самом краю, держит в руке изящный бокал с амброзией и смотрит вниз.

Аид закатывает глаза и становится рядом, опираясь локтями о парапет, и прикуривает созданную из ничего сигару. Богини нынче нервные пошли. Эта хотя бы пока что не закатила истерику.

- Если ты хочешь самоубиться, сначала нужно будет снять твою божественность. Могу с этим помочь, золотце, только главное, чтоб твоя мать о том не прознала, иначе проест мне проплешину, ха-ха!

Персефона оборачивается и окидывает его оценивающим взглядом, останавливаясь на макушке.

- Да там особо и проедать ничего не надо, дядь. Но тебе идет, с огоньком, одобряю.

Аид хохочет, даже и не думая обижаться на острый язычок молодой девицы. Мало кто говорит с ним дерзко - либо лебезят, либо нос воротят. Либо это Зевс, но у того свой подход, особый.

- Чем это ты тут занимаешься, золотце?

- Да вот раздумываю, если сигану отсюда вниз, то приземлюсь на земле смертных или провалюсь в Ад?

Аид хохочет еще сильнее, и огонь вспыхивает у него на плечах.

- Ну ты и затейница. Если так желаешь попасть ко мне в обитель, просто попроси, проведу для тебя персональную экскурсию! Персефона хихикает себе под нос и присвистывает.

- Ничего себе! А ты, выходит, там обретаешься?

- Я его Владыка, золотце. Аид, докурив сигару, сжигает ее остатки, и пепел, подхваченный ветром, уносится прочь. Персефона, вскинув золотистую бровь, осматривает его внимательнее и ухмыляется вкривь да вкось.

- Я могла бы и догадаться, но какой-то ты слишком жизнерадостный да смешной, хоть и выглядишь смертельно усталым. Работы много?

- А то! Люди мрут как мухи каждую секунду, и всех нужно обслужить. У меня, в отличие от остальных божков, выходных нет, зато гора трупов - это пожалуйста. Персефона хохочет и, чуть покачнувшись, отпивает из бокала, кривится и высовывает язык.

- Господь, ну что же это за сладость такая, и как они это еще бочками хлещут. Так и жопа слипнуться может. Пойду, проверю, может что-то еще получится надыбать.

Персефона неловко разворачивается и, потеряв равновесие, взмахивает руками, вскрикивает и чуть не валится вниз проверять свою теорию.

Но Аид быстрее.

Он особо не отвлекается от своего бокала, лишь протягивает руку и, схватив девчонку за хитон, стягивает вниз, на мрамор балкона. Персефона, словно будто бы секунду назад это не она чуть не упала с Олимпа, перегибается через перила и глядит, как летит вниз ее изящный бокал амброзии.

Должно быть, какой-то смертный сегодня неожиданно помрет. Хотя Мойры бы сказали, что это - судьба.

- Оно мне все равно не нравилось, - выдает Персефона с облегчением и, переведя на Аида взгляд, заинтересованно спрашивает.

- А у тебя там что? И, не дожидаясь ответа, выхватывает у него бокал и делает глоток прежде, чем Аид возмущенно ее останавливает.

- Хм, хороший букет, насыщенный, чувствуется плодовая нотка, дай угадаю... граната. И сухость в самый раз. А у тебя хороший вкус, мистер. Персефона ему подмигивает и салютует уже, видимо, ее бокалом, и Аид со смешком материализует себе еще один. Для позабавившей его молодой леди ему не жалко.

- Зови меня Аидом, персик.

- Хуерсик, - выдает она, и Аиду кажется, будто он ослышался.

- Что?

- То. Я же не зову тебя Биг Ди, и ты мне прозвища не давай.

Аид взрывается от смеха и даже бьет кулаком по перилам, а девчонка и бровью не ведет, допивает вино до дна и кидает пустой бокал вниз.

Минус два.

Только работы прибавляет.

Аид щелкает пальцами, и гранатовое вино, словно сотканное из теней, парит у нее перед глазами, только руку протяни. Она и протягивает, не боится. Аид уже и не помнит, когда кто-то из богов в последний раз пил с ним его вино. И это веселит его еще сильнее.

- И как же мне звать тебя, золотце? Юная богиня морщится, но против золотца, видимо, ничего не имеет.

- Персефоной. Вроде бы так меня теперь зовут, ха-ха. Так что, когда экскурсия в Ад, а, Аид?

Аид ответить не успевает, его фраза тонет в завывающем крике Деметры, когда она, наконец, находит свою кровиночку в цепких лапах мерзавца. Мерзавец всячески вмешательство отрицает, а подпитая кровиночка заливисто хохочет и опять лезет на парапет, видимо, предпочитая свинтить вниз, а не отправиться домой вместе со своей матушкой.

Но Деметра не пальцем делана, и силушки в ней по самую макушку. Она удаляется, закинув брыкающуюся Персефону себе на плечо, а вкусившие хлеба и зрелищ боги до конца торжества упоенно обсуждают филигранно скроенные фразы, исторгнутые ртом Персефоны, которые юным богиням и шепотом слышать нельзя, не то, что говорить.

Боль и Паника

- Ну, что она там делает? - Шепчет на ухо Боль и чешет когтистой лапой отсиженный зад. Еще немного, и тот точно отвалится.

- Сидит, - устало отвечает Паника, убирая сложенные биноклем руки от глаз.

Усердное ничегонеделанье утомляет - оно ну вот ни в какое сравнение не идет с праздным потягиванием коктейльчика на берегу Стикс под мелодичное завывание потерянных душ.

- Да блин, и сколько нам тут еще киснуть? Все равно ничего не происходит! - Недовольно бурчит Боль и вскидывает к небесам лапы, видимо, моля богов ниспослать на них хоть какое-то чудо. Но Боги безмолвствуют, как и притаившаяся Персефона в кустах.

- Может пора возвращаться? - Надежда в голосе Паники звучит так явственно, что Боль на это лишь закатывает глаза. Домой ему тоже хочется, хоть и не можется, но еще больше желается избежать длани карающей, а для этого нужно узнать то, что Его Страшнейшество порадует.

Осталось только сделать сальто назад и разорваться пополам. Для пущего эффекта, конечно же.

- Ну не будем же мы говорить Eго Всемогуществу, что эта богиня провела полдня, сидя в кустах! Он наказал нам выведать ее секретики так-то. И зачем она ему вообще сдалась?!

- Может, напугаем ее? Хоть какой-то движ будет! - Предлагает радостно недалекий Паника, и Боль задумывается, почесывая прыщ на подбородке.

Идейка затейливая - девицы обычно боятся змей и гадов ползучих, можно будет забраться ей под хитон и как цапнуть! То-то визгу будет.

Вот только она богиня, и кожу ее им ни в жизнь не прокусить.

А вот ей, с другой стороны, пронзить их веткой поострее и намотать кишки на локоть - раз плюнуть.

- Ты что! А если отхватим?

- А если нет?

Боль хмурится, понимая, что Паника тыкает его же оружием, и вдруг ему становится даже смешно. Но это от нервов.

- Хм, если - это хорошее слово. Нужно пробовать.

- А то!

Воодушевленные, они поднимаются на затекшие ноги и чуть ли не орут от ужаса, когда юная богиня стремглав выскакивает из кустов и, высоко подбрасывая босые ноги под поднятым подолом одеяния, мчится прямо на них с озверевшим и перекошенным лицом, полным одухотворенного намерения. Из ниоткуда появляются нимфы и с диким свистом и иханьем накидывают на богиню лианы и валят на землю.

Богиня изворачивается как змея, шипит проклятия сквозь зубы, а потом говорит такое, что Боль, будучи чуть более впечатлительным, ярко алеет и затыкает себе уши пальцами на моменте путешествия отростка лианы по какой-то прямой кишке.

Нимфы, ничуть не потревоженные подобной словесной атакой, деловито хватаются за концы лианы и куда-то тащат злобно таращащуюся богиню, пока не скрываются из виду.

Боль и Паника ошарашенно переглядываются, а потом одновременно выдают:

- Подождем еще немного!

***

Боль и Паника, обращенные в змей, подползают ближе и высовывают заостренные морды из травы.

Персефона, нахохлившись, точно рассерженная курица, властно восседает на камне и использует свои природные чары, вскинув кверху светящиеся зеленью руки, пока ее мать, Деметра, деловито собирает зреющие на глазах плоды.

- Дочь моя, прекрати разбазаривать энергию понапрасну, ты же не на рынке, и направь ее в одно русло - мне нужно больше плодов для нектара.

Персефона фыркает и чешет связанную лианой ногу о камень.

- Так быть может сама бы этим и занималась тогда, а, маменька?

Деметра закатывает глаза и продолжает размеренно срывать плоды, высокомерно вздернув нос.

- Тебе, дочка, не повредит практика, раз уж ты повредилась рассудком. Такой грубой работы я давненько не видывала, в особенности от тебя.

Персефона нахально смеётся и руки её начинают светиться ярче, а вокруг вдруг расцветают цветы и тут же следом мрут, увядая и обращаясь в перегной - и уходят на повторное перерождение.

Фрукты зреют слишком быстро, наливаются соком, сочатся спелой мякотью, и Деметра, цыкнув, срубает их всех одним взмахом руки, и они градом сыплются оземь.

- Прекрати! - Ворчит раздраженно Деметра и призывает лозу, которая послушно, точно псина, начинает закидывать ей плоды в корзину.

Персефона, ухмыльнувшись, силу свою сбавляет и принимается обдирать выросшие на голове цветы.

- Вот же проклятье, опять будут корни из башки торчать. И сдалось оно мне!

Деметра поворачивается резко, и притаившийся Боль вжимается в землю - Деметра известна своим крутым нравом, и обычно за этой нервно подергивающейся бровью следует расколотая надвое земля и череп.

- Хватит паясничать, дочь. Кому как не тебе знать о важности нашей работы!

Персефона, увлеченно борющаяся с особенно упертым цветком, замирает и пялится, не моргая, на Деметру. Панику охватывает жуть, точно сейчас здесь произойдёт смертоубийство.

Будто богов можно так просто убить.

Оттого и страшно.

- Слышала, читала. Только я тебе, маменька, скажу так - это определённо не предел моих мечтаний.

Боль и Паника видят, как вздуваются вены на лбу у Деметры, а в глубине земли начинается мерный, протяжный гул, берущий хтонической хваткой за самое нутро.

Ёбнет, как пить дать ёбнет.

- Ты наделена великим даром, и я не позволю тебе так халатно к этому относиться! Мы не простаки вроде низших богов и не лентяи олимпийцы. Мы несём бремя ответственности, и за это нам воздается храмами, жертвоприношениями и почтением!

Распаляясь, Деметра взмахивает руками, заставляя свое одеяние трепыхаться на ветру, и фигура её, и так громоздкая, становится ещё больше, словно вдохновение её переполняет изнутри, раздувая кузнечными мехами.

Персефона, вскинувшись, точно бешеная лисица, вдруг замирает, меняется в лице, глубоко вдыхает и выдыхает, и расслабленно усаживается обратно на камень, начав наигранно рассматривать свои ногти.

- У тебя-то храмами все действительно везде утыкано, а у меня их чего-то с гулькин нос. Ни-хе-ра. А жаль, жаль.

Деметра, словно ее что-то осенило, вдруг шагает поспешно к Персефоне и сдавливает её в объятиях.

- Не завидуй, дочь моя, вскорости и у тебя появятся многочисленные почитатели. Я и не думала, что это тебя тревожит! Ах, дети растут слишком быстро, им уже храмы подавай, а дальше что? Мистерии? - Добавляет она чуть плаксиво и утирает одинокую слезинку.

Персефона послушно терпит, ждет, пока ее отпустят.

- Я хочу побыть одна, мама. На сегодня я выполнила все свои задачи.

Голос Персефоны тихий, заискивающий, но Боль подмечает, как блестят в закатных лучах ее глаза, пока Деметра не смотрит - не по-доброму, словно задумала что-то. Боль такое видел часто, потому и отличить мог.

Деметра хохочет и поднимает корзину, а Персефона, точно на кол насаженная, выпрямляет спину и смотрит теперь иначе, чуть в сторону, с лицом, полным покаяния, словно готовая принять любое наказание.

Деметра видимо расслабляется, расправляет натруженные за день покатые плечи и щелкает пальцами. Лианы, сковывающие ноги Персефоны, осыпаются прелой листвой.

- Выполнила, хоть и пришлось опять отлавливать тебя силком. Упрямства тебе не занимать - сразу видно, чье зерно пустило корни. Но для нашей божественной работы это качество - верное, нужно лишь правильно его взрастить, - снисходительно говорит Деметра, и от ее нравоучительного тона даже у Паники сводит челюсть.

Персефона же в лице не меняется, продолжает смотреть куда-то сквозь пространство, словно ее здесь и нет.

- Конечно, это действительно так, - кивает Персефона, подскакивает на ноги и оправляет задравшийся хитон. Он у нее белоснежный, закрепленный изящной золотой фибулой-нарциссом на плече, до самых тонких ее лодыжек - в отличие от большинства богов, больше его ничего не украшает, только сама златокудрая, розовощекая Персефона.

- Иди, дочь моя, и помни, что я жду тебя здесь с первыми лучами рассветного солнца. Гнев мой будет страшен, если такового не случится, - весомо подчеркивая каждое слово, говорит Деметра, назидательно подняв палец кверху. И уходит, забирая с собой полную спелых плодов корзину.

Персефона долго смотрит ей в след, а потом вдруг бормочет что-то нелицеприятное и, показав язык, разворачивается на пятках и куда-то бежит, а полы хитона хлещут ее по бокам.

Боль красноречиво глядит на Панику, мотнув головой вслед ускакавшей богине, и, тяжело вздохнув, бесы ползут за ней вслед, то и дело неконтролируемо пошикивая.

***

Паника с трудом сдерживает крик боли, когда его хвост оттаптывает заливисто хохочущая нимфа, на всех порах убегающая прочь. А потом другая. А следом третья. И четвертая.

Вовремя спрятавшийся Боль смотрит с жалостью.

У круглого озера воцаряется тишина, прерываемая редким переквакиванием лягушек, стрекотом сверчков и любопытным ветром, что-то рыщущим в кронах деревьев.

Персефона сидит на склоненном над гладью озера камне, точно на куске скалы над пропастью, свесив одну ногу вниз, и смотрит на свое отражение.

Любуется, поди.

Боль не понаслышке знает, насколько сильно любят боги. Себя, конечно же.

- Вряд ли еще что-то интересное произойдет, - хрипло шепчет еще не пришедший в себя до конца Паника - он весь переломан ногастыми нимфами, точно погнутый на войне флагшток.

И Боль, чуть подумав, с ним согласен - сегодня они наткнулись на целую золотую жилу, в отличие от дней минувших, когда Персефона с абсолютно непроницаемым лицом, точно привязанная, хвостом таскалась за Деметрой и уныло растила кусты.

А потом вдруг раздается всплеск, и Персефона целиком уходит под воду. Озерная гладь волнуется, сыто рябит, заглотив добычу, и замирает.

Боль не может поверить своим глазам, поэтому просто недоуменно наблюдает.

Бесята и не знают, сколько времени проходит, но они уже все липкие от холодной испарины, а немигающие глаза их точно иссохшие кактусы в пустыне - они пялятся, не отводя взгляда, и не могут найти и маленького намека на ее, Персефоны, существование.

Словно она прямо в Преисподнюю провалилась.

- Как думаешь, она уже сдохла? - Шепчет напряженно Паника и дергается нервно.

- Она же богиня! Боги просто так не умирают, - неуверенно заверяет его Боль, чувствуя, как попавший в глаз пот жжется, точно кислота.

Змеи не потеют, но ведь и он не змея.

- А что, если?.. - Тянет Паника, и Боль передергивает. Его Огнейшеству это ой как не понравится. Все-таки к нему в лапы попадают только почившие смертные, но никак не боги. Почивший бог - парадокс, понятие настолько противоречивое, что может даже и невозможное. Запертый - да, изгнанный - пожалуйста, сломленный - как нефиг делать. Но не почивший.

Этого же быть не может?

Правда ведь?

И они, сломя голову, ползут к озеру и с проклятущего камня заглядывают в его темные недра, видя в его зеркальной поверхности только себя.

Ни зги, ни Персефоны не видать, словно и не было никогда.

- Растворилась, точно соль в воде, - осоловело произносит Паника, и общая тревожность подскакивает на пару пунктов.

- Ну ты, это, давай, лезь в озеро, пошарь там, может, нащупаешь, - наставляет его Боль, указывая хвостом на кажущуюся зловещей тихую воду, и Паника суматошно мотыляет головой.

- А чего это я? Ты туда и лезь!

Но Боль ответить не успевает.

Тонкая рука, словно камень из пращи, выстреливает из озера и крепко хватает его за шею. То же самое происходит и с Паникой.

А потом над поверхностью появляется покрытая тонкой паутинкой тины Персефона, и лицо ее Боли уже прекрасным не кажется - ее рот хищно искривлён, и под приподнятой верхней губой поблескивают заостренные зубки, а глаза, еще немного, и начнут метать молнии.

- Попались. Так вот из-за кого у меня лопатка весь день чесалась, - азартно говорит она, таща их на берег, - ну держитесь у меня, змеюки.

От страха Боль случайно испускает газы и, пуфнув облаком дыма, обращается в свой привычный облик.

Персефона вскрикивает и выпускает их на землю - бесята катятся, визжат, сталкиваются лбами, затихают, потирая отбитые задницы, и, вжав головы в плечи, ожидают расправы, как и всегда.

Боги нетерпеливы. Боги жестоки. Даже если они прекрасны с лица, а руки их мягки точно шёлк.

Лица кривятся в страшную гримасу, шёлк скручивается и хлещет до кровавых полос.

Боль и Паника очень уж в этом опытны.

И привычны.

Персефона наклоняется и подхватывает на руки Боль, задумчиво жамкает точно игрушечного, щекоча пузо, и садит на сгиб локтя. А потом кладет руку на рогатую голову Паника и гладит, чешет у основания, и это так приятно, что у него, как у пса, дергается нога. А потом и его садит туда же, только по другую сторону.

Притихшие бесы этой лаской наслаждаются - Персефона, в отличие от Аида, мягкая, нежная и приятно, по-девичьи пахнущая.

Им пока что невдомек, что они сидят в западне, и из нее им уже так просто не выбраться.

- От вас точно серой и дымом воняет. Вы, должно быть, из Преисподней?

Бесята пригретые и лаской одаренные активно кивают, даже не подумав её облапошить.

А потом их торкает некое осознание - Аид хоть и не запрещал им раскрывать личность и подробности их проживания, все же приказывал действовать скрытно, так, чтобы богиня ничего не заметила.

И вот они, пожалуйста, сидят у нее на руках и нежатся в объятиях, точно сладкие сосунки.

- Слушай, дамочка, наше местожительство - информация секретная, - воздев палец, вещает более храбрый Боль. - А мы тут мимоходом, так сказать!

Персефона улыбается ему тягучей, приторной улыбкой, и Боль вдруг понимает, что, умей она так ловко травить, он бы уже бился на земле в конвульсиях и захлебывался собственной рвотой.

- Вот как! Значит, не Аид вас сюда прислал, а вы сами пришли полюбоваться моими цветами? - Говорит она, скаля в улыбке зубы, и бесята, присмирев, нервно кивают.

Персефона глядит на них, не мигая, а потом взмахивает искрящейся зеленью рукой, и прямо из земли с треском вырастает исполинское растение - с кроваво красной мясистой пастью и зубьями длиной с локоть.

Все внутри у бесов смерзается в ледяной Ад.

Быть переваренными этим растением они совсем не хотят.

- Хотите поглядеть поближе? - Любезно предлагает Персефона и шагает к хищно ухмыляющейся зубатке.

- Нет, прошу, все верно, мы от Аида, прошу, нет, не скармливай нас! - Поспешно кричит более пугливый Паника и намертво вцепляется ей в хитон, словно вторая фибула. Персефона в ответ лишь звонко хохочет.

- Что и требовалось доказать, - пафосно произносит Персефона, и Боли кажется, что она уж слишком неправдоподобно играет, - Обычно неудачливые шпионы лишаются головы, но вы свои еще можете сносить, милые Рогалики.

Свои головы бесам жутко нравятся, и расставаться с ними они не намерены.

- И чем же мы можем помочь тебе, Госпожа? - Заискивающе, заикаясь на каждом слове, выдавливает Паника.

- Меня наказала Деметра - сто следующих лет придется чалиться в этой дыре в обнимку с деревьями и цветочками. Осточертело, если честно. У вас там, говорят, интересно, а? Души воют, в водичке плещутся, на лодочке катаются - ну красота же! А махнем туда на ночевку?

- Н-но, мы не можем!.. - Откровенничает Паника.

- Д-да, сил наших нет на такое!.. - Врет Боль.

- Вы сюда как-то проникли, а значит, и выбраться сумеете, - резонно замечает Персефона.

Бесы замолкают, прикусив языки.

Богиня смотрит на них внимательно, выжидательно выгнув бровь, и бесенятам кажется, словно она их насквозь видит.

- Иначе отпизжу.

- Ох-хох, Его Взрывоопасие, когда узнает, точно открутит нам хвосты и рога, - чуть ли не плача, причитает Паника, и кладет когтистую лапу Богине на плечо.

- Если узнает, - подчеркивает Боль весомо и повторяет за Паникой зеркально.

- Если - это хорошее слово, - с надеждой подтверждает тот.

И все трое, точно лопнув, растворяются в дыму.

Персефона

Камень под ногами приятно холодит, когда она ступает на него, шагнув из пахнущего серой облака.

Персефона оглядывается, а вокруг - тьма, каменная громада, уходящая ступенями вниз, и целая куча симпатичных голубых огоньков. Бездна где-то там утробно гудит тысячами потерянных голосов, и все внутри Персефоны этому вторит, вливаясь партией в заунывную песнь. Персефона даже ловит себя на мысли, что ей жутко, несмотря на ее божественную Бессмертность, но отступать уже некуда. Да и так уж ли она бессмертна после всего произошедшего?

Они у чертогов Мира Мертвых, тут и умником быть не нужно, чтобы сложить два и два.

Хватка бесят на ней усиливается, и до кучи они начинают дрожать, не попадая зуб на зуб. И раздражать.

- Как вас звать-то? - Спрашивает Персефона, изогнув бровь.

Подобравшись, бесы встают по стойке смирно и отдают честь.

- Меня зовут Боль! - Докладывает красненький рогатик.

- А я Паника! - Чуть беспокойно произносит голубенький рогатик.

- К Вашему распоряжению, Госпожа! - Кричат они в унисон.

Персефона улыбается и, присев на корточки, чешет им макушки.

- Будем знакомы! С такими сопровождающими я точно не пропаду, - говорит она разомлевшим бесам. - Ну, пойдемте наводить шороху?

Бесы, словно их по рогам огрели, дергаются и начинают мотать головами.

- Только вы, это, Госпожа, потише будьте, а то Его Ужасничество ничего не знает о вашем прибытии! - Задыхаясь, словно после долгого бега, говорит Боль, а потом бубнит себе под нос. - И лучше бы ему не знать...

- Так может ему сообщить? - Смешливо уточняет Персефона. Не то, что ей хочется попасть в немилость к Королю Подземного Царства, а потом ухнуть в Тартар в желудки Титанам, но что-то внутри так и подстегивает побесоёбить, точно разрывая пополам.

Не иначе жажда приключений без устали елозит шилом в ее заднице.

Главное, чтоб не паразиты.

- Н-нет, п-пожалуйста! - Умоляюще запинается Паника и, кажется, душа сейчас его покинет и ухнет прямо в плещущуюся недалеко Стикс.

- Тогда будьте паиньками, показывайте путь!

- А куда вы хотите, Госпожа? У нас тут, это, всякого в достатке, - вежливо сообщает красненький, почесывая зад.

- А где интересней всего? Представьте, что я на экскурсии, в конце концов!

Бесята переглядываются и, взволнованно семеня рядом, тянут ее за хитон вниз, по темной каменной лестнице - туда, где, должно быть, лежит парадный вход в Аидово Царство.

Ступая вниз, Персефона чувствует, как воздух становится прохладнее, а внутри что-то былое, смертное, обмирает, точно чует, куда она идёт, шлепая мокрыми ногами по мрачным камням.

Но Персефона теперь другая, и бояться такого ей просто незачем.

А вот другим её бояться стоит. Не зря она Персефона.

Спустившись вниз, они выходят к маленькой пристани, к которой уже причалил старец-лодочник с протянутой рукой, и раскинувшейся шумной реке, полной стенающих, голосящих душ. Вокруг толкаются умершие, тянут монетки старику в рубище, но, заметив сияющую богиню, благоговейно расступаются в стороны, падают в ноги и воодушевленно галдят.

Персефона оглядывается вокруг и, лучезарно улыбнувшись, приветственно машет рукой и шагает уверенно впереди, точно королевна среди своих подданных, а подол ее белоснежного хитона колышется совсем как лепестки нарцисса на ветру.

Бесята пытаются ее окликнуть, но она, обернувшись, припечатывает их взглядом и хитро тянет улыбку. У нее, как повелось, план есть, и она его придерживается.

- Радости тебе, работящий Харон! - Приветствует его Персефона, и косматый старик, бросив мрачный, острый взгляд, склоняет голову.

- И тебе, богиня, - отвечает он скрипучим голосом и ведет плечом, поправляет безобразно висящий плащ.

В его взгляде нет покорности, лишь терпение на исходе.

- Здорова, Харон! Как погодка, как водичка? - Мельтешит рядом красный бес и, прокашлявшись, начинает теребить пальцы на пузе. - Слушай, подбросишь нас до Врат? А то мы с расчетами ошиблись, не там соскочили, а у нас тут, это, высокопоставленная гостья, негоже ей топать вечность вдоль Ахерон, чтоб не ахереть.

- Ты знаешь правила, Боль. Плата за переправу - один обол с души, - отвечает Харон не терпящим возражения голосом, и, несмотря на стариковскую внешнюю немощность, бодрая сила ярко звучит в нем.

Бесы шлепают себя по бокам, переглядываются и нервно лыбятся, разводя лапы в стороны.

- Слушай, мы монеты, это, в других штанах оставили. Давай в долг, потом занесем. К тому же, Его Темнейшество сам того желает, - заверяет его рогатик Боль, а его дружок согласно поспешно кивает. Персефона видит, как пот градом катится с обоих, и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

- Его Величеством велено не было, - говорит упрямо Харон и поудобнее перехватывает шест. Кажется, если нужно, он их им и пристукнет.

Персефона все-таки хохочет, и смех ее звонкий несется вдоль вод Ахерон, на миг приглушая воющие голоса.

- У вас тут что, соревнование, кто Аиду лучше прозвище выдумает? Я с вами! Его Голубейшество определенно будет рад меня видеть, ведь я пришла по его личному приглашению, но, дорогой Харон, чтобы у вас не было проблем, я оплачу донацию за перевозку. Этого должно хватить за глаза.

Покопавшись в рассыпанных по плечам волосах, Персефона выуживает веточку - золотую, полную жизни. Драгоценную. И закрепляет ее на плаще Харона точно фибулу.

- Ваша плата принята, - говорит Харон замогильным голосом и, отойдя в сторону, окидывает рукой лодку. - Прошу, присаживайтесь.

Что Персефона и делает. Усаживается на утлую доску, а к ее бокам жмутся бесы, ластятся рогатыми головами под ее руки.

Харон методично орудует шестом, отталкивается от дна и гонит чёлн вперед.

Персефона задумчиво смотрит вокруг, но пейзаж не меняется и вскоре наскучивает. Она не ребенок пяти лет, чтобы перетягивать внимание на что-то поинтересней, и, в общем-то, она без проблем может монотонно над чем-то страдать часами.

Но теперь она - богиня, а боги капризны по своей природе.

А у нее еще и зад словно в огне. Это к беде.

- Вы медленно гребете, дорогой Харон, - говорит она и смотрит с хитринкой в глазу. Старец не отвечает, продолжает стойко ее игнорировать и орудует шестом в том же темпе. Персефона, встав, качает лодку, и пригревшиеся бесы валятся на лодочное дно.

- Присядь обратно, богиня, а не то доставать тебя потом из Ахерон, - отвечает Харон, не скрывая раздражения, и голос у него, точно он разговаривает с неразумным ребенком. Персефона чувстует - еще капля и разозлится, а то и скинет за борт.

Умом она понимает, что лучше присесть и не отсвечивать.

Но душа просит приключений.

- Вижу я, что вы, Харон, утомились, столько лет трудясь, не покладая рук, - ведет Персефона издалека и хватается цепко за шест. Теперь его можно вырвать разве что с ее рукой, - как хорошая гостья, я дам вам передохнуть, так что настал ваш черед присесть.

Харон смотрит ей в глаза яростным взглядом, и что он там видит, Персефоне не узнать. А когда старик разжимает пальцы на шесте и, шагнув назад, садится на доску, Персефона едва ли может сдержать торжествующую улыбку.

Все-таки, богиня здесь она, ещё и приглашенная, даже если и не столь настойчиво, и он, Харон, должен ей уступить.

Ей невдомек, зачем прогинать других под свою волю, но есть в этой маленькой власти что-то притягательное. А ещё весёлое. Крышесносящее, покалывающее на кончиках пальцев и сыто урчащее на дне живота. Ведь именно за этим она здесь.

Кажется, ебанцы в ней с горочкой, и иногда голова кругом идёт. Но Персефона давно поняла, что ей по нраву тыкать в осиное гнездо, а потом, глядя, как улепетывают окружающие, сорваться с места и мчаться прочь с веселым гиканьем.

Персефона, перехватив шест двумя руками, упирается им в дно и с усилием толкает лодку дальше.

- Ну, держитесь, сейчас прокачу вас с ветерком! - Говорит она насмешливо, и лодка вдруг всходит на появившуюся из ниоткуда волну и, накренившись вниз, набирает скорость, словно сама река, дурачась, меняет потоки своих вод.

Персефона хохочет, когда лодку заносит, и всех ее пассажиров подбрасывает и мотыляет из стороны в сторону - лишь Харон, словно готовая разродиться молнией туча, сидит мрачный, напряженный, скрестив руки на груди.

Бесята визжат, Персефона выкрикивает что-то ободряющее, а Ахерон, точно почувствовав дикие намерения богиньки, мчит их дальше и буквально выплевывает лодку на берег у врат.

Харон ждет, когда выберутся на трясущихся ногах из лодки бесята, когда соскочит сама Персефона, протянув ему шест, и, толкнув чёлн обратно, мрачно уплывает прочь.

Персефона, помахав ему вслед, поднимает за шкирки раскинувших конечности бесов и садит себе на плечи - по одному на каждую сторону, разворачивается к большим, изысканно витым вратам и, усмехнувшись, присвистывает.

На нее дыбит шерсть и скалит пасть Цербер.

А она бесстрашно смотрит ему прямо в глаза.

Все его головы, изогнув шею, щерят блестящие от слюны клыки, припадая к самой земле, точно готовые атаковать, а змеи на конце хвоста яростно шипят, охаживая хлестко вздымающиеся собачьи бока.

Бесы у нее на плечах причитают и пытаются щенка размером с корову успокоить.

- Цербер, малыш, спокуха! - Заискивающе выдавливает красный, вскинув лапы. - Вот честно, чем хошь поклянусь, но захвачу в следующий раз мясца шматок!

- А ведь я говорил, говорил, что нафиг нам не сдался щеночек! - Нервно бормочет голубой, закапываясь в струящиеся золотистые Персефонины волосы. - Кутя-кутя, не сердись, малыш.

Псина определённо точно решительно настроена откусить парочку голов и поиграться.

Поэтому, рыкнув напоследок, Цербер вприпрыжку бежит на них, высунув слюнявый язык из распахнутой пасти.

Бесы вопят тоненьким, мерзким голоском, валятся с плеч, а Персефона, не сдвинувшись с места, вскидывает руку и командует сидеть.

Цербер, заскулив, прямо на ходу грохается задом оземь, и, проехав еще несколько локтей вперёд, останавливается прямо перед раскрытой ладонью. И подставляет под неё широкую, мохнатую бошку.

- Ну что за хороший мальчик, - одобрительно хвалит его Персефона, и, щелкнув по носу рычащие друг на друга головы, по очереди гладит его за развесистыми ушами. А потом, уложив на спину, зарывается пальцами в курчавом, детском подшерстке на брюхе.

- Это как это ты, - выдавливает красный бес, задумчиво складывая лапы на пузе. Его синий друг трясется рядом как осиновый лист.

Персефона смотрит на него насмешливо и взмахивает взявшейся зеленым рукой. Земля дрожит и трескается, и прямо в полу пещеры пробивается наружу растение, раскидывая в стороны красные, мясистые лепестки. Воздух наполняет удушливый аромат гниющей плоти, и бесята, закашлявшись, зажимают носы.

Цербер, учуяв запах, радостно скулит и, завалившись на маслянисто поблескивающий цветок, начинает яростно в нем кататься.

- Как же я люблю собак, особенно таких игривых! Раффлезия займёт пёсика ненадолго, но потом его стоит искупать, - подмигивает бесам Персефона и, толкнув легко поддавшиеся врата, вступает в Царство как к себе домой. И, поблуждав немного по мрачно украшенной пещере, выходит в большой, раздавшийся вширь зал, в центре которого на постаменте стоит трон.

Персефона оглядывается, и вокруг - ни души. Пусто, зловеще и тихо, как в могиле, так, что слышно, как Боль и Паника дышат с присвистом, словно на последнем издыхании.

- Госпожа, вам здесь нельзя быть! Пойдёмте мы вам лучше экскурсию, э-э, по Элизиуму проведём!

Глаз Персефоне от трона не оторвать. И навязчивая мысль в голове не даёт ей покоя.

Пока хозяина нет, так сказать. Ну не убьет же он ее, право слово.

Поэтому Персефона, игнорируя предостерегающие крики бесов и их цепкую хватку за хитон, восходит на несколько ступеней вверх и размещается прямо в объятиях власти. Холодных, жёстких и совершенно неудобных.

Она хмурится, ерзает, пытаясь устроиться поудобнее. Трон этот довольно большой, в нем две Персефоны вполне себе могут поместиться, и монументальный, трепет вселяющий - в таком определенно заседает королевский зад, но Персефоне все равно чего-то не хватает. Возможно, сидушки помягче и вина покрепче. Она, не сумев усадить себя величественно, влезает на трон с ногами, скрещивая их, точно какой-нибудь заморский султан. Ступни у нее леденющие, но она этого словно и не замечает, лишь опирается локтем о подлокотник и с ухмылкой смотрит на до усрачки перепуганных, теряющих цвет и жизнь бесов.

- Ну что, удобно? - Звучит слева лаконично, прямо у ее уха, и у Персефоны от испуга сердце проваливается в пятки. Но она, против обыкновения, не дергается, сумев это в себе сдержать, и даже как-то лениво поворачивает голову, устроив подбородок на ладошке. Она готова играть до конца.

- Сюда пару бы подушек и было бы идеально. А то сидишь, а задницу точно о камень плющит, - говорит она нахально прямо в лицо мрачному, тянущему хищную острозубую улыбку Аиду. Искры на его макушке окрашиваются в красный и, то и дело, срываются вниз, но пока что Владыка Подземный держит себя в руках. Лишь вино течет с треснувшей в его кулаке бутылке.

- Я подумаю над этим, - на выдохе, чеканя каждое слово, произносит Аид и деловито скрещивает пальцы треугольником, - не знал, что у меня дражайшая гостья. Даже не подготовился к ее прибытию - полянку не накрыл, портки не простирнул, волосы не расчесал, ха-ха.

В голосе у него могильный холод и едва сдерживаемая, сочащаяся из всех щелей ярость, слишком жирная, чтобы скрыться за спиной иронии.

Он все ещё обходителен, и Персефона, одержимая духом первоиспытателя, ну или слабоумием, готовится засунуть руку в осиное гнездо по локоть.

- Гостья тоже не знала! - Радостно хватается за мысль она и чуть ли не подпрыгивает на троне, - но я тут мимоходом, так сказать, на спонтанную экскурсию!

- Кхм, вот как, - пуще прежнего растягивает в улыбке губы Аид, и все его острые зубки скалятся теперь разъяренным псом. Он кидает взгляд на Боль и Панику, и те, зарыдав, прячутся за троном. - Может быть тогда гостья вспомнит про правила приличия, чтобы ненароком не обидеть хозяина?

Персефона, словно задумавшись, радостно кивает и вскакивает с трона, смахивает с него несуществующие пылинки и в элегантном поклоне на него указывает.

- Гостья как раз была этим занята! Прошу, ваше сиденье протерто и нагрето. Как насчет цветочного ложа?

- Благодарю, но нет, - шокировано говорит Аид и растекается дымно в троне, материализовав бокал. - Боль, Паника!

Бесы, словно уже давно ожидавшие своей участи, выползают на карачках, обращаясь в червей.

- О, Ваше Всемогущество, мы всего лишь жалкие черви, не достойные служить вам.

Персефона смотрит на них и на него, а потом, подхватив бесят, прижимает их к себе точно игрушки, спасая от скорой расправы. И, не стесняясь, тулится на подлокотник, подвинув бедром руку Аида, и опирается о спинку трона.

- Скажу честно, у них не было выбора, иначе я бы скормила их своему растению. Возможно, по частям, если бы упрямились, - говорит Персефона любезно и щекочет брюшки нижайших, напуганных вероятными перспективами червей. - Когда скучно, становишься изобретательным.

Аид выжидательно глядит на нее, а потом вдруг громко хохочет, точно взорвавшись, и бьёт себя по колену.

- Это с каких таких пор высшие богиньки Олимпа марают так свои руки? - Иронично спрашивает Аид, оценивающе глядя на Персефону. Та в ответ приосанивается, расправляет плечи и хитро щурится.

- Ну, у меня нет миньонов, которые делали бы вместо меня всякую грязную работу, - тянет Персефона и заглядывает Аиду в самые глаза, чтобы он понял - она не такая уж и недалекая, она знает.

- Что же, сдаюсь, каюсь, грешен, - не отрицает Аид, вскидывая руки кверху, а на лице у него раскаяния ноль. - И как эти бестолочи прокололись?

Персефона задорно смеётся, прижимая к себе практически потерявших сознание бесов.

- Они были такие милые, обратились в прелестных змей, чтобы кусать меня за пятки. Или бочок? Тогда нужно было в волков, чтоб отхватить побольше! Вот только знаю я всех окрестных змей как свою родню, поэтому вычислила их без труда. Но ты не расстраивайся, лучше расскажи, зачем я тебе понадобилась?

Аид закашливается, давясь вином, и бьёт себя пару раз кулаком в грудь.

- Да так, повелительские делишки, знаешь ли, нужно знать своего врага или союзника в лицо, особенно, если он новый на арене. Я тут и там, работа обязывает, а тебя все нет и нет. Дай, думаю, проверю, не замышляешь ли чего.

Персефона смеется и притворяется, что ему поверила. Такой как Аид не станет выдавать все карты разом, а Персефоне не терпится протряхнуть его рукава.

- А сколько, кстати, смертного времени прошло, пока я чалилась под кустом? Словно целая вечность.

- Уже десять лет минуло.

Персефона присвистывает. А потом выругивается, понимая, что совершенно в поглощающей рутине не замечала бега времени. Но даже так оно тянулось не достаточно быстро.

- Эт мне ещё век отматывать! О Боги, нет, я не выдержу столько лет ковыряния в земле. Мои пальцы точно позеленеют!

Аид смеется, и пламя на его голове разгорается, перекидываясь на плечи.

- Так ты же богинька весны! Чем еще тебе заниматься? - Уточняет он язвительно и нравоучительно, приподнимая её подбородок длинным пальцем. Несмотря на пожарище на бошке, тот у него замогильно холоден. Персефону так и подмывает его начисто отхватить. Чтоб неповадно было.

- Вообще-то, плодородия, - поправляет его Персефона, - цветочки и кустики - это красиво и полезно, но вот я предпочитаю работать с людьми. Может у тебя найдется работенка на полставки?

Еще с минуту Персефона наблюдает за тем, как Аид задыхается в очередном приступе смеха, и даже задумывается, а не впору ли ей стать параситом.

- Это вряд ли! Здесь не место для таких, как ты, - чрезмерно поверхностно характеризует ее Аид, обводя рукой, а потом, нащупав нужные слова, добавляет. - Слишком уж ты живая и яркая, золотце.

Персефона усмехается, зная, что пациент ни жив, ни мертв, едва ли не помножен на ноль. Но Аиду, как и всем прочим, это невдомек. Все таки она - одна из невозможных вероятностей.

- Так значит место для экскурсии! Помнится мне, ты обещал. Значит ли что-то слово, данное Великим Повелителем? - Говорит Персефона, а в голосе у нее ну точно мёд разливается. С горчинкой щерящейся из темноты иронии.

- Мягко стелет, - шепчутся бесы и тихонько верещат, прячась в Персефониных объятиях под злобным Аидовым взглядом.

- Что же я слышу, - тянет Аид, хищно улыбаясь. - Юная богинька решила взять меня шантажом?

Персефона пожимает плечами.

- Пока что нет, - подмигивает она в ответ. - Я ведь совсем-совсем не планирую рассказать маменьке о том, что за мной, юной, невинной девой, шпионил сам Темный Властелин, преследующий свои корыстные мотивы.

Аида видимо передергивает - Деметра склочная и грубая, а теперь ещё и увесистая точно оглобля. Уж кто-кто, а она ему плешь наверняка проест и приложит хорошенько.

- Нахалка, - выдаёт он на одном дыхании, но никакой адовый огонь ярости Персефону не сжигает. Наоборот, ей кажется, что в его взгляде плещется восторг. - Ты меня позабавила. Пойдем!

- Так точно, Ваш Личество! - Подскочив на ноги, проказливо кланяется она и протягивает свою руку, другой прижимая к себе чутка придушенных Панику и Боль.

- Ну наконец-то хоть у кого-то там есть чувство юмора! - Восклицает Аид и кладет её ладонь себе под локоть.

И уводит прочь.