Услуга

Глава 1

— Проходите, — коридорная, открывшая Павлику дверь номера, склонилась в лёгком учтивом поклоне, но в глазах её светилась едва заметная ироничная усмешка.

— Позвоните в «Галиотис», и забронируйте мне столик на восемь утра, — Павлик засунул пять рублей в нагрудный карман халата женщины и прошёл в номер.

Гостиница «Уют» ему нравилась. Она и впрямь была уютной. И дешёвой. Эти две весомые, на взгляд Павлика, причины заставляли его селиться здесь каждый раз, когда он приезжал в Глуск с очередной проверкой одного из магазинов известной торговой сети «Фишка», хотя фирма каждую командировку была готова арендовать для него благоустроенную квартиру.

Глуск не являлся туристической меккой. Здесь не было даже захудалых развалин замка, на которые можно было бы поглазеть, напитывая себя энергией тайны, хранимой этими древними сооружениями. Лишь табличка на стадионе, напоминавшая посетителям, что здесь когда-то находилась крепость с пятью бастионами, да крепостной вал, вид которого на спутниковых картах и впрямь напоминал почти правильный пентагон. Даже краеведческий музей был типичным для такого вида поселений. Павлик именовал эти поселения отмирающими райцентрами.

Когда-то Глуск был районным центром, но два года тому назад, когда население района сократилось до двенадцати тысяч человек, его присоединили к Осиповичскому району. Для местного населения, присоединение к Бобруйску прошло бы менее болезненно и более удобно в качестве поездок по решению назревших проблем, но выбор властей по непонятным причинам пал на Осиповичи.

Всё было как обычно. За окном Павлика ждал привычный пейзаж заднего двора кинотеатра «Орион» и большая асфальтированная парковка гостиницы, на которой не было ни одной машины, кроме машины Павлика. Всё привычно и знакомо. В самом номере тоже было всё как всегда, кроме одной маленькой детали – рекламного буклета магазина «Фишка», чудом державшегося на плаву в умирающем городке. Буклет лежал на журнальном столике и его присутствие в номере пустой гостиницы, по меньшей мере, было странным.

Павлик взял со стола буклет, повертел его в руке и бросил обратно на стол. Павлику ещё предстояло выяснить, кому пришло в голову тратить деньги на такую рекламу магазина, если в Глуске ему никто не составлял конкуренции, а сейчас буклет вызвал грустные мысли, ведь он являлся ничем иным, как соломинкой, за которую отчаянно хватались руки, ищущие спасения от банкротства.

Вечер обещал быть долгим и скучным. Павлик включил телевизор, выбрал для просмотра БТ-1, где шло ток-шоу «Выбор», плюхнулся в удобное кресло, стоявшее рядом со столиком, и машинально взял со стола буклет. На колени ему упал прямоугольный белый кусочек картона, размером немногим больше визитки, прятавшийся до этой минуты между страниц буклета. На обратной стороне картонки обнаружилась странная надпись, с широкой блестящей полоской прямо под текстом.

«ЕСЛИ ВЫ ЖЕЛАЕТЕ ИСПЫТАТЬ НА СЕБЕ ВСЁ, ЧТО ИСПЫТЫВАЛ УЗДНИК ГЛУСКОГО ЗАМКА, СОТРИТЕ МЕТАЛЛИЗИРОВАННУЮ ПОЛОСКУ И ПОЗВОНИТЕ ПО НОМЕРУ, НАПИСАННОМУ ПОД НЕЙ».

— Что за хрень? — вслух поинтересовался сам у себя Павлик. — Причём безграмотная хрень. Надо же догадаться написать «уздник» вместо «узник».

Буклет и визитка снова вернулись на стол. Павлик подтянул к себе деловой рюкзак от Carlo Gattini, достал оттуда планшет и папку с документами.

На экране шло бурное обсуждение проблем интеграции Волынской и Ровенской областей, несколько лет назад присоединившихся к Беларуси путём референдума. Дебаты, время от времени переходившие в жаркий спор, нисколько не мешали Павлику просматривать документы, необходимые для начала завтрашней проверки. Он убрал бумаги в рюкзак, как раз в тот момент, когда с экрана полилась финальная мелодия передачи. Из головы не выходила странная визитка. Вернее, не столько сама визитка, как золотистая защитная полоска, скрывавшая номер телефона. Павлик никогда раньше не видел таких полос. Защитные полосы, попадавшие ему на глаза раньше, были цвета графита: от серого оттенка, почти до чёрного.

Сложив планшет и папку с документами обратно в рюкзак, Павлик повернулся к журнальному столику, протянул руку к визитке, но брать не стал. Он прижал картонку к столешнице большим и средним пальцами, затем легонько поскрёб ногтем указательного пальца краешек золотой полоски. Самую малость. Ради любопытства. Золотая краска поддалась легко. Он переложил визитку на рюкзак, всё ещё лежавший на его коленях и провёл ногтем по полосе. На золотой полоске появилась широкая белая, как и сама картонка, царапина, открывшая вертикальные чёрные чёрточки.

Удивившись, насколько легко стёрлась краска, Павлик посмотрел под ноготь. Под ногтем не было ни одной золотой крупинки. Заинтригованный, он провёл по полосе ещё раз, увеличив чёрные чёрточки в размере. И снова под ногтем не оказалось ни малейшего золотого проблеска.

«Чертовщина», — подумал Павлик и приподнял визитку. На тёмно-коричневой коже рюкзака золотой краски тоже не оказалось. Также бесследно исчезли остатки золотистой полоски, как только Павлик соскоблил их ногтем. Теперь перед ним красовалась белая визитка с чёрным текстом и шестью цифрами под ним.

— 111177, — прочитал Павлик явившийся ему номер телефона.

«Странный номер, — подумал Павлик. — Ни кода страны, ни кода оператора. И на городской не похож».

За окном догорал последними отсветами солнца в тёмных тучах долгий день, но в комнате было светло, благодаря двум уличным фонарям, освещавшим автостоянку. Вопреки задумке архитекторов и дизайнеров, света от фонарей окнам второго этажа гостиницы доставалось больше, чем машине Павлика, стоявшей между ними. Павлик достал из бокового кармашка рюкзака мобильник, но сразу звонить не стал. Он попытался представить, где на территории стадиона и физкультурного комплекса может быть устроен этот псевдоисторический аттракцион, чтобы построить свой утренний маршрут в кафе с учётом осмотра данной локации. Но представить не смог.

Ти-ти-ти-ти-та-та, пропели циферки на экране мобильника и из динамика громкой связи полились гудки вызова. Павлик ждал. С каждым новым сигналом в нём росла уверенность, что ответа на вызов не будет. С последним гудком экран мобильного телефона погас, включив блокировку, и в комнате внезапно стало темно.

— Они уже на уличном освещении экономят! — громко возмутился Павлик.

Внезапно он почувствовал, что брюки на заднице начали напитываться неизвестно откуда взявшейся влагой. Это было так неожиданно, что на секунду Павлик застыл, не доверяя собственным чувствам, затем попытался вскочить с кресла, но вместо этого неуклюже завалился на правый бок. Кресла под ним не было. Он лежал на боку, ощущая всем телом сырую землю, и холодел от ужаса. Правая сторона его тела была мокрой, но Павлик лежал, боясь пошевелиться, крепко обнимая двумя руками рюкзак, как нечто, способное даровать спасение и тщетно пытался понять, что с ним происходит.

Воздух, проникавший в лёгкие Павлика, был насыщен миазмами и вызывал у него лёгкую тошноту и головокружение. А возможно, всему виной был перепуг, ведь перепугался Павлик изрядно, даже очень и очень сильно.

«Телефон! Где-то тут упал телефон», — Павлик начал лихорадочно шарить перед собой одной рукой, второй по-прежнему крепко прижимая к себе рюкзак. Под руку попадались влажные комья земли, мусор и мелкий щебень. Телефона не было. Возможно, он свалился с колен чуть дальше, чем могла дотянуться рука, но для того, чтобы его достать, нужно было хотя бы приподняться на локте, а Павлика всё ещё сковывал безотчётный страх перед внезапной темнотой и неизвестностью. Словно все чудовища из его детских снов и фантазий, сейчас склонились над ним в ожидании, когда он вытянет руку и коснётся кого-нибудь из них, тем самым выбрав себе вариант наказания и смерти.

Наконец, глаза свыклись с отсутствием света, и Павлик боковым зрением заметил область пространства, не такую тёмную, как кромешная тьма, в каковую, словно в глухую стену упирался его взгляд. Эта область была чуть мягче, чем мрак, чуть нежнее и располагалась не там, где он рассчитывал её увидеть. Она не была прямоугольной, как окно, на которое должна была указывать сейчас голова Павлика, а круглой и размещалась над ним, вверху, где по всем правилам его мира находился потолок.

Это обманчивое ощущение пространства чуть было не заставило поверить Павлика, что он висит в воздухе, и он бы непременно поверил, если бы мокрые штаны и рубашка, холодившие его бок сыростью и грязью не опровергали эту неприятную иллюзию. В круглом пространстве горели звёзды. Две маленькие, без всяких сомнений, звезды смотрели на Павлика сверху, но дарили ему не надежду на скорое благополучие, а безысходность, поглощавшую его душевную организацию всё больше, всё сильнее.

Всё-таки он опёрся на локоть, и стал шарить по земле чуть дальше, чем у него получалось до этого. Телефона не было. Павлик почти лёг грудью на влажный грунт, увеличив радиус ощупывания ещё, примерно, на длину ладони. Телефон отсутствовал. Понимая, что лучше дождаться утро, ведь должно же оно наступить когда-нибудь, Павлик в последний раз провёл пальцами по земле, потянулся, двигая руку за голову и, наконец, схватил самыми кончиками пальцев, но не телефон. Это было что-то твёрдое, обмотанное ветхой, скользкой от мокроты и плесени тканью, тут же начавшей расползаться под давлением пальцев.

Павлик был очень впечатлительным человеком с неуёмной фантазией. Даже будучи взрослым, он подсознательно продолжал бояться не существующих в реальности монстров, обитающих во мраке ночных фантазий. По ночам, опасаясь, что они выползут из своих тайных убежищ в потустороннем мире, он всегда накрывался одеялом до самого подбородка, будто одеяло могло стать надёжной защитой от наполнявшей темноту жути. При этом укутывался так, чтобы ни ноги, ни руки не высунулись случайно из-под одеяла во сне, соблазняя тем самым адские пасти попробовать его нежную плоть на зуб.

Павлик закричал. Истошно, долго и громко. Эти несколько секунд ужаса и крика, показались ему бесконечной формой пытки. На его месте закричал бы каждый, если бы переместился внезапно из уютного номера гостиницы в сырую и мерзко пахнущую темноту. Он бы кричал и дальше, но страх сдавил грудь так мощно, что сердце подпрыгнуло к самому горлу и перекрыло доступ кислорода. Павлик потерял сознание. Скорченный, он лежал на боку, а две звезды, холодные и безразличные перемигивались над ним, медленно смещаясь с краю диска, незаметно меняющего свой окрас на более светлый. Занимался новый день.

Спустя полчаса Павлик очнулся. Круг над головой был уже не чёрно-серый, а тёмно-синий, но внизу по-прежнему царил мрак. Павлик лежал без движения, и пытался проанализировать свои ощущения от контакта пальцев с неизвестным предметом. Полученной в результате прикосновения информации было ничтожно мало и на её основе воображение рисовало то расползающийся от старости гриб, то слизняка, то монстра-телепата, ухмыляющегося в ответ на долетавшие до него догадки Павлика.

Павлик решил не двигаться, пока вокруг не станет светло. Его колотила мелкая дрожь, вызванная сыростью и утренней прохладой, но он не шевелился, ведь принципы детства гласили, что если не провоцировать чудовищ движениями, то им незачем нападать. В его голове всплыли прочитанные в детстве «поучительные слова цыпленка». Он точно помнил и следовал этим словам: «Когда ты в незнакомом месте, стой на одной ноге, ибо это место может оказаться могилой».

Через некоторое время дрожь перестала плясать по его телу, возможно от того, что потеплело, а может, помогли дыхательные упражнения, ведь Павлик пытался контролировать своё состояние даже с зажмуренными глазами, стараясь дышать медленно и спокойно, иначе, не ровен час, отрывистое дыхание подскажет чудищам, что он отчаянно трусит. Эти упражнения отлично помогали ему в детстве. Павлик был уверен, что они не будут лишними сейчас. Вскоре он успокоился и даже задремал на время.

Открыв глаза, Павлик первым делом посмотрел вверх. Он находился в глубоком колодце четырёх метров в диаметре и глубиной метров шесть. Стенки колодца были сложены из камней, подогнанных друг к другу тщательно, со знанием дела. Самый верхний ряд был освещён утренним солнцем, но внизу, где находился Павлик и придуманные им монстры, царил густой полумрак.

Павлик отложил рюкзак в сторону и сел, подобрав под себя обе ноги. Пришло время встретиться с тем, что он нащупал ночью. Может быть, это всего лишь брошенная в колодец тряпка, упавшая на камень много лет назад, гнилая, готовая стать землёй, слиться с ней бесследно через год-другой. А может, это и впрямь было нечто живое: гриб сморчок, или большая мокрица, уползшая в свою нору, трещину между камней, испуганная и раненая его неуклюжим прикосновением.

Телефона рядом не было. Павлик повёл взглядом в сторону и вздрогнул от неожиданности. Перед ним, прислонившись спиной к камням, сидела, склонив голову на грудь, мумия. Самая настоящая. С головы до ног замотанная в грязные бинты. Одна нога мумии была согнута в колене, вторая вытянута в сторону Павлика. На большом пальце вытянутой ноги ветхая ткань расползлась, показывая Павлику кость первой фаланги. Палец был не единственным местом, где ткани не было. Там, где должны были быть глаза, темнела меж бинтов щель. Мумия, с безвольно опущенными вдоль тела руками, казалось, рассматривала дырку на пальце. Воображение тут же подсказало Павлику, что рассматривала она появившуюся ночью прореху с явной укоризной.

Когда солнце окрасило в светлые оттенки жёлтого и серого второй ряд камней, а мумия так и не пошевелилась, Павлик начал шевелиться сам. Он встал. Весь его правый бок был мокрый и грязный, включая ступню, обутую в туфлю с парусиновым верхом. Когда Павлик шевелился, брючина и рубашка липли к телу, от чего создавалось неприятное ощущение холода.

— Эй! Кто-нибудь! — негромко позвал Павлик в надежде, что рядом с ямой кто-то есть, но тишину вверху нарушала только далёкая трель соловья.

Павлик прошёлся по кругу, осматривая стены в надежде, что найдётся такое место, где щели между камней позволят ему выбраться наружу. Напрасно. Туфли чавкали в грязи, порой увязая в грунте сантиметра на три. Вскоре промокла и левая нога, но Павлик, в своём устремлении выбраться, даже не заметил этого. Возле мумии он задержался. Страха она уже не вызывала, лишь опасение, что его может ждать подобная участь, тягостно давило на нервы. Мумия занимала самое лучшее место в яме. Она сидела на небольшом холмике, даже не холмике, а так, кочке, около трёх метров длиной, полметра шириной и высотой сантиметров тридцать. Кочка, с пологими краями была более сухой, чем остальное дно ямы. Во всяком случае, земля здесь не хлюпала влагой. Это было единственное качество кочки, за которое стоило побороться с сидевшей на ней мумией, но Павлик ещё не был готов к решительным действиям, поэтому, достав из рюкзака планшет, бросил рюкзак рядом со своим молчаливым и неподвижным соседом и уселся на него сверху.

Часы на планшете показывали половину седьмого, а значок аккумулятора зеленел, убеждая своего хозяина, что при бережном обращении, планшет прослужит ещё три дня. Павлик сидел на дорогом кожаном рюкзаке, смотрел на своё отражение в чёрном зеркале выключенного экрана и думал о том, как через час, максимум через два, его вытащат отсюда устроители глупого розыгрыша, а он, упоённый ненавистью, будет бить их лица. Бить, невзирая на все известные им способы просить извинения. Бить за то, что они усыпили его каким-то наркотическим газом, за то, что бросили в эту гнилую и вонючую яму.

Над головой раздался шорох. Павлик задрал голову, надеясь увидеть довольные лица организаторов розыгрыша. Кулаки тут же начали зудеть в предвкушении скорого момента, когда под его ударами в мягких тканях этих недоумков начнут образовываться твёрдые гематомы. Вверху никого не было, но, тем не менее, через секунду шорох на краю ямы повторился вновь.

— Эй! — проорал Павлик во всё горло требовательно и зло. — Вытащите меня отсюда.

Существо наверху взвизгнуло от неожиданности и отскочило от ямы, шурша песком и галькой. Собака. Павлик разочарованно вздохнул и снова уставился на планшет.

«Эх, если бы я купил себе планшет с симкой, здесь давно бы была милиция, — отрешённо подумал Павлик и тут его осенило: — Вифай! Телеграф с бесплатным вифаем совсем рядом с крепостным валом и если этот «аттракцион» находится тут же, он сможет связаться с отделением милиции!»

Пока загружалась операционная система планшета, Павлик угрюмо оглядывал место своего заточения. С крепостным валом он наверняка ошибся. Стены ямы вовсе не выглядели новоделом. Замшелая каменная кладка производила впечатление средневековой древности. Это означало, что и яма, и сам Павлик находились где-то за пределами Глуска.

Wi-Fi не было. Павлик встал на цыпочки, вытянув руку с планшетом вверх. Wi-Fi по-прежнему отсутствовал. Он снова уселся рядом с мумией и машинально нажал пальцем на ярлычок игры с японскими кроссвордами, надеясь отвлечься, но так и не смог сосредоточиться на головоломке. Тогда он включил пасьянс «Косынка» и начал перемещать карты, почти не думая о них. Только бы убить время. Жалеть разряжающуюся батарею без наличия Wi-Fi не имело смысла. И Павлик её уже не жалел, полностью сосредоточившись на жалости к самому себе.

Чем дольше он играл, тем сильнее уходил в игровой процесс, а когда через полчаса пасьянс ему наскучил, Павлик снова включил японские кроссворды. Головоломка захватила его внимание полностью. Он даже не заметил, как мокрая рубашка высохла на нём. От игры он оторвался только к полудню, когда солнечные лучи осветили почти две трети высоты его темницы. Правда, только с одной стороны.

— Держи. И смотри, ничего не нажимай, — обратился Павлик к мумии, аккуратно положив ей планшет на ноги в области таза.

Планшет, опиравшийся на согнутую в колене ногу мумии, как на подставку, опущенный подбородок, создавали впечатление, что мумия и вправду рассматривает кроссворд, пытаясь понять, в какой клеточке поставить крестик, а какую закрасить. Павел хмыкнул довольно и встал.

В боковом кармашке рюкзака лежал тонкий и стильный пенал из нержавейки, внутри которого надёжно спрятались от повреждений два механических карандаша и три шариковые авторучки. На солнечной стороне Павлик нашёл в камнях щели, куда он смог воткнуть все авторучки и один карандаш. На них он повесил для просушки брюки, туфли и носки. Оценив свою работу, как удовлетворительную, Павлик снова уселся рядом с закутанной в бинты фигурой.

— Спасибо, что посторожил, — произнёс Павлик почти весело, забрав у мумии свой планшет. — У тебя попить не найдётся?

Через два часа солнечные лучи начали выбираться из ямы, так и не достигнув головы Павлика, даже когда он стоял в полный рост. Становилось понятным, почему земля здесь, внизу, такая сырая и затхлая. Вечная сырость. Павлик поёжился. Розыгрыш затягивался, гнев на устроителей такой длинной шутки куда-то улетучился, оставив в душе место лёгкому раздражению и бесконечно большой обиде. Он уже не играл. Боялся, что застрял здесь до темноты и хотел сохранить батарею на случай, если возникнет необходимость подсветить окружающую обстановку. Хотелось есть и пить. Причём пить хотелось нестерпимо.

Когда место его обитания окутал густой полумрак, Павлик надел брюки, но носки и туфли не тронул, боясь их снова промочить. Чавкая босыми ногами в грязи, он перетащил мумию на другую сторону ямы, полностью оккупировав принадлежавшее ей сухое место. Сухим оно было с большой натяжкой. Земля в яме была влажной везде, но здесь не чавкала, не хлюпала и не пролезала меж пальцев противными скользкими колбасками.

Темнело. Две звезды над его головой, проявленные тьмой, медленно, со скоростью дохлой мухи, ползли к краю ямы. При скудном свете планшетного экрана, Павлик достал из рюкзака всё, что посчитал ценным, и сложил у края кочки. Разложил на земле раскрытый рюкзак. Придерживая, чтобы он не сполз с возвышения, попробовал, скорчившись, на него улечься.

Как ни странно, он заснул. Сон был беспокойным и чутким, прерывавшийся от малейших шорохов, как мнимых, так и настоящих. Дважды он включал планшет и светил на мумию. Каждый раз, когда свет падал на неё, мумия делала вид, что незваный агрессор, захвативший в яме самое козырное место, ей не интересен. Успокоенный отсутствием попыток мумии предъявить права на кочку, Павлик засыпал снова.

Второй день прошёл в уверенности, что он будет последним днём, проведённым им в этой яме, да в тягостном ожидании, когда его извлекут наверх. Он ждал, когда ему объяснят наконец-то, в чём и перед кем он провинился. Его положение больше не походило на дурацкую шутку или прикол. Оно походило на наказание. Павлику не терпелось выяснить её причины и оправдаться. Вины он за собой не чувствовал. Он вообще ничего не чувствовал, кроме всепоглощающего чувства жажды. Даже голод отошёл на второй план. Чтобы как-то отвлечься от оставленных прошлым вечером его собственными голыми пятками ямок, в которых поблёскивала выступившая из почвы вода, Павлик пел песни и декламировал вслух стихи. Все, какие знал, включая те, которых не знал, а помнил одну-две строчки. Слуха у Павлика не было даже на пять копеек, равно как и голоса, но это не мешало ему исполнять самому себе на бис те музыкальные и поэтические опусы, которые, на его взгляд, получились наиболее удачно. Самые любимые произведения исполнял по нескольку раз, иногда начинал их заново, не успев, как следует закончить. Когда стемнело, Павлик улегся на своё неудобное ложе и заснул, утомлённый пением, без сновидений и тревог.

Утро было туманным. Часть тумана сползла по каменным стенкам в яму и охладила тело Павлика влагой, принудив трястись мелкой дрожью. Тем не менее, Павлик разулся, встал, и, пристроившись рядом с мумией, справил большое и малое дело, добавив к вонючим ароматам ямы ещё один неприятный оттенок. Чувствовал Павлик себя отвратительно: голова раскалывалась от боли, тело ломило, горло саднило. Боль в горле можно было бы списать на вчерашнее пение, если бы не остальные симптомы, красноречиво говорившие, что он простыл. Длительный отдых в сырой яме, дно которого никогда не видело солнечного света, курортом не назовёшь. К тому же носки и туфли он одевал только на ночь, дождавшись, когда ступни подсохнут и можно будет обтереть грязь руками, а затем антибактерицидной влажной салфеткой.

Пить хотелось ужасно. На самом большом отдалении от своих экскриментов, Павлик выкопал ладонями аккуратное углубление, очень быстро наполнившееся водой. Мутной, грязной воды собралось около трёх литров. Нос Павлика, уже привыкший к запахам ямы, всё равно чувствовал, как она смердит. Тем не менее, это была вода.

В стопке канцелярских предметов, сложенных возле его лёжки, нашёлся рулончик скотча сантиметровой ширины, а в пенале - изящный канцелярский ножик с узким лезвием. Трясущимися от озноба руками, он разрезал две пластиковые папки и скрутил из них кульки, тщательно заклеив швы скотчем. Температура была небольшой, но озноб, вызванный постепенным её повышением, сотрясал тело до зубной чечётки, мешал водворять идеи в жизнь именно таким образом, как Павлик их задумал: два кулька должны иметь в острой части небольшое отверстие, в двух других отверстия отсутствовали. Возился он долго, но, тем не менее, у него всё получилось.

В самом чистом месте своей рубашки Павлик вырезал лоскут величиной с ладонь, затем сложив вчетверо, аккуратно уложил на дно дырявого кулька. На дно второго дырявого кулька легла сложенная несколько раз влажная салфетка, даря надежду, что ни одна бактерия сквозь неё не просочится.

Желтовато-серые капли падали в «стакан», торчавший между колен. Павлик был разочарован. В его мечтах вода должна была получиться кристально чистой, почти родниковой, но она была похожа на помутневшую мочу. Бактерии в ней наверняка были. Павлик даже представил, как они резвятся в воде, этакие микроакулы, зыркают на него из кулька наноглазками и скалят нанозубки, ожидая возможности вонзить их в стенки его желудка.

«Вот ведь твари какие! — думал Павлик, вглядываясь в воду. — От такой воды и помереть недолго. Но ведь и без них нельзя. Если, к примеру, убить все бактерии, живущие в человеке, человек умрёт. А добавь их немного, совсем чуть-чуть, чайную ложечку и человек опять умрёт. Со смертью тоже не всё ладно. Человек умер, а бактерии продолжают существовать. Мало того, именно они превратят бренное тело в чернозём, давая ему новую, нечеловеческую жизнь. Так что такое жизнь? И что такое смерть? И где они находятся? В сердце? В мозгу? Или, как у Кащея Бессмертного, на кончике иглы, которую можно представить в виде малюсенькой бактерии? Надеюсь, бактерии из воды подружатся с теми, что во мне живут. Очень надеюсь»

Павлик зажмурился и отхлебнул воду. Совсем маленький глоточек. Вода потекла по горлу целительным снадобьем, облегчая существование измученного тела, но недостаточно, даже ничтожно. Жадно осушив самодельный кубок до дна, Павлик сменил салфетку и зачерпнул новую порцию воды для фильтрации. Переступив через барьер страха быть убитым избытком бактерий, он фильтровал воду и пил, остановившись только после четвёртой порции. Затем дремал, прислушиваясь к процессам в своём животе. Озноб исчез, уступив место обильному потению. Это был хороший знак, говоривший о том, что температура спадает. Вечером он выпил ещё два кулька воды, пахнущей гнилью и антисепником из салфеток. Температура опять заявила о себе, а ближе к ночи заявили о себе и бактерии из воды, начав бурный конфликт с бактериями его живота.

Полночи Павлик пытался уснуть в перерывах между бдениями на корточках возле мумии, не обращавшей никакого внимания на звуки и запахи, издаваемые его кишечником. К утру, боль в области пупка и ануса была нестерпимой. Ему казалось, что он досидится до выпадения прямой кишки и, когда очередной раз садился на корточки, придавливал пальцами кожу рядом с анальным отверстием, надеясь, что это поможет удержать прямую кишку на месте. С рассветом, пытки поносом и температурой вымотали его окончательно. Он забылся тревожным сном на своей кочке, поминутно постанывая, переживая ночные муки в зыбких и неясных сновидениях.

Проснулся Павлик после полудня. Измотанный лихорадкой и диареей, он сидел у стены, обхватив колени руками, смотрел на ямку с призывно поблёскивавшей водой и издавал странные звуки. То ли скулил, то ли плакал без слёз. Его сухие, потрескавшиеся губы кривились в безобразном оскале, искажая серое, измождённое лицо, бывшее совсем недавно ухоженным и холёным. Все мысли его были сосредоточены на воде, но он сдерживал себя, боясь повторения прошлой ночи. Душевная борьба с желанием выпить отраву из лужицы, была отчаянной, напряжённой, но не долгой. Через полчаса он сидел с кульками в руках, процеживал влагу, дарующую жизнь на короткий момент и убивающую затем обезвоживанием и болью. Процеживал и пил. Затем сидел возле мумии на корточках, охая, кряхтя и ругаясь. К середине дня его шатало от изнеможения и безудержно растущей температуры. Он передвигался по своей тюрьме по-стариковски, мелкими шагами, держась за стенку обеими руками, не забывая осыпать своих мучителей бранью и проклятиями.

К концу дня, напитавшись его жизненными силами, напасти взобрались на плечи Павлика непомерным грузом, свалив с ног. Зачерпывая воду для очередной фильтрации, Павлик почувствовал, что сознание покидает его. Там, у самого подножия угольно-чёрной бесконечности, в ускользающей яви, промелькнул молнией и исчез в кромешной тьме небытия страх захлебнуться, если он упадёт вперёд, но повлиять на движения ослабшего тела, этот страх уже не мог. Павлик упал лицом в рукотворный источник воды и забулькал грязной жижей.

Где-то далеко-далеко играла невыразимо пронзительная в своей тоске и грусти мелодия, похожая на мелодию из кинофильма «Сибириада». Она не отвергала мечту Павлика о спасении и благоденствии. Она лишь сулила тяжкие, почти невыносимые трудности на пути к ней. От этой мелодии тускнели и блекли радужные краски сна, вырывая Павлика из небытия подобно тому, как хирург, извлекает человеческое дитя из утробы сквозь разрез в материнской плоти. Извлекает на муки и страдания, на поиски и сомнения, на печали и горести, на любовь и ненависть.

Где-то он уже слышал совсем недавно эту мелодию, призывающую его, Павлика, покинуть идеальный мир сна, покоя и теплоты, но где именно, он был ещё не в состоянии понять. Ему так не хотелось возвращаться в этот смрадный и сырой каменный мешок, место его мучений, но мелодия звала настойчиво и, как будто сердито. Чувство блаженства было таким мимолётным, хрупким. Оно было воздушным и иллюзорным, похожим на тончайшую корочку льда под горячими лучами весеннего солнца и Павлику до смерти не хотелось с ним расставаться. Но мелодия звала и звала.

«Это же мой телефон, — догадался наконец Павлик. — Я, наверное, вдавил его в грязь при падении и поэтому не смог найти. Если он звонит, значит, я могу попросить о спасении».

Павлик открыл глаза. Он лежал на спине и видел небо. Белоснежное небо. От неожиданности Павлик зажмурился. Выждав секунду-другую, он всё же нашёл в себе смелости слегка разомкнуть веки. Над ним по-прежнему белело нетронутое, идеально ровное олицетворение чистоты, но это было не небо, а к безграничному изумлению Павлика, потолок его гостиничного номера. Он лежал, упиваясь ощущениями, подаренными ему плотным, упругим и невозможно удобным ортопедическим матрасом. Мелодия смолкла, но тишина, окутавшая окружающий мир ватой безмолвия, не пугала обречённостью, а наоборот успокаивала.

Павлик ухватился за края матраса руками и снова смежил веки. В матрас уцепился на всякий случай, если его опять перенесут в каменную яму, то хотя бы с удобным, добротным лежаком.

До слуха снова донеслась мелодия. Она уже не была приглушена сном, поэтому звучала громко, требовательно, несмотря на пронзительную грусть, вложенную в неё композитором. Павлик сел. Телефон, вибрируя на лакированной поверхности журнального столика, медленно полз к его краю, как бы говоря: «Не возьмёшь, грохнусь об пол, и экран разобью к чертям собачьим».

Павлик встал и подошёл к столу. За окном была ночь. Фонари всё так же старательно освещали капот его автомобиля, сиротливо приютившегося меж фонарных столбов. Никого. Город спал. Не спал только упрямец, решивший поведать о чём-то Павлику среди ночи. Павлик взял телефон в руки и посмотрел на номер вызывающего абонента.

111177.

Тело Павлика покрылось холодным потом. Это был тот самый номер. Он набрал его перед тем, как переместиться в загадочное и ужасное место, где-то на самых глухих задворках мира. Вот только какого мира?

— Слушаю, — робея произнёс Павлик в телефон.

—Здравствуйте, Павлик, — голос был женский, несомненно, молодой и очень приятный, несмотря на деловитость.

— Мы знакомы? — Павлик судорожно пытался вспомнить, где и когда он слышал эту располагающую к себе тембральную окраску, но не мог.

— Нет, не знакомы, — разрешил его сомнения голос.

— Тогда на каком основании вы обращаетесь ко мне так фамильярно? — Павлик очень старался, чтобы его голос звучал строго, или хотя бы недовольно, но получилось произнести эти слова только обиженно.

— Мы проанализировали ваши контакты с другими людьми и выяснили, что вы предпочитаете именно такую форму обращения, представляясь при знакомстве, как Павлик. Если вас не устраивает данная форма, представьтесь и я буду называть вас тем именем, которое вы назовёте, — девичий голос был ровным и будничным.

— Ладно, зовите меня Павлик. А вы-то сами кто и как ваше имя? — тот факт, что его собеседница не частное лицо, а представитель какой-то организации, Павлик понял сразу, но что это за организация такая, он надеялся выяснить в процессе разговора.

— Я – искусственный интеллект по имени Дарья. Можете называть меня Дашей, Дашкой, Дашулькой, мне всё равно. Главное, чтобы вам было удобно общаться, — девичий голос сделал короткую паузу и добавил. — Надеюсь, у вас нет предубеждения к искусственным интеллектам?

— Нету, — ответил заинтригованный Павлик. — Может перейдём к делу?

— Хорошо. Произошла досадная ошибка. Ваш временной период не входит в зону обслуживания нашей кампании, но каким-то образом карточка заказа материлизовалась в вашем гостинничном номере. Кампания выясняет, на каком этапе произошёл сбой и вносит правки в программу обслуживания. Я уполномочена принести вам извинения за допущенное недоразумение и сообщаю, что счёт за услугу вам предъявлен не будет, потому, что процедура возврата в обычный жизненный цикл была выполнена до окончательной смерти.

— Подождите, подождите! — возмутился Павлик. — Вы хотите сказать, что затащили меня в этот зловонный каменный мешок, пытали там, мучили, и на этом всё? Только «простите, извините»?

— Вы хотите компенсацию? — Дарья была невозмутима. — Компенсация не положена по договору. Если бы правительство вашего государства заключило с нами договор на коммерческую деятельность, у вас в номере был бы сканер, с помощью которого вы могли бы прочитать пользовательское соглашение. Но все правительства вашего временного периода отказали нам в сотрудничестве из-за страха, что кроме коммерческой деятельности, мы дополнительно начнём политическую. Поэтому, Павлик, вам придётся поверить мне на слово – компенсации за прерванную услугу в договоре нет.

— Да не очень-то и хотелось, — сердито буркнул Павлик. — И много находится идиотов на такое, прости господи, развлечение?

— Вы даже не представляете, насколько популярна наша услуга. Особенно среди людей, тяготеющих к самоубийству. После услуги многие даже не помышляют сводить счёты с жизнью, — гордо произнесла Дарья.

— Я могу задать вам несколько вопросов по поводу своего заточения? — решил удовлетворить проснувшееся любопытство Павлик.

— Спрашивайте, — голос Дарьи звучал благосклонно и доброжелательно.

— На территории Глуского замка действительно была такая яма с каменными стенами и мумией в ней? Ну, та, в которой я сидел?

— Была и есть. Мы её откопали и восстановили. Мумии не было. Её добавили наши дизайнеры. Для антуража.

— То есть, полного исторического правдоподобия не было?

— Яма идентична той, что существовала в шестнадцатом веке. А мумия… — Дарья запнулась на секунду, словно задумавшись, говорить Павлику всё, что она знала, или оставить часть информации в тайне. —Мумия создана из настоящего скелета, найденного на дне ямы. Всего в яме мы обнаружили семь скелетов людей, умерших в разное время. Когда человек, заточённый в этот колодец умирал и начинал дурно пахнуть, разлагаясь, его труп забрасывали сверху землёй. Предпоследняя жертва колодца не умирала в мучениях, а была убита из арбалета. Арбалетный болт так и остался торчать в тазовой кости бедняги. Это отличало его скелет от шести других и мы решили сделать мумию из него. Могильный холмик последней жертвы также был сохранён. Вы на нём спали. Ещё одно историческое совпадение – вы находились на первоначальной глубине ямы, как самый первый узник, без последующих насыпаний грунта на трупы, поэтому она была такой сырой. Как ни крути, это почти на полтора метра ниже верхнего захоронения. Ещё вопросы есть? — дружеским тоном закончил рассказ искусственный интеллект.

— Не могу придумать, о чём ещё вас спросить, хотя в такой ситуации вопросов должно быть уйма. А вы только извиниться позвонили?

— Не только, — голос Дарьи вновь зазвучал официально. — Ещё я должна сообщить, что ваш звонок, согласно пункту семь пользовательского соглашения, является согласием на оказание услуги и аналогичен личной подписи. Как человека, не читавшего договор, я обязана вас спросить. Вы позвонили нам добровольно, без принуждения со стороны и в здравом рассудке?

— Если вы, Дашенька, всё ещё беспокоитесь про поводу компенсации ущерба, то напрасно. Я не собираюсь взыскивать с вас что-либо, к тому же, не в состоянии сделать это, ведь, как я понял, нас разделяет не только расстояние, но и время, — ехидно проговорил Павлик и добавил нормальным голосом. — А в каком времени находился я, когда сидел в яме и почему на вашей карточке слово “узник” написано с ошибкой?

— Ваша яма находилась вне времени, как и тысячи других объектов для оказания услуг нашей компании. Слово “узник” в наше время пишется с буквой “д”. Языки, знаете ли тоже эволюционируют. Ещё раз спрошу вас, Павлик, вы звонили нам по собственной воле?

— Да, по собственной. Не пьяный, не укуренный, не уколотый. Всего лишь чрезмерно любопытный, — громко и почти торжественно произнёс Павлик.

— Спасибо, Павлик, — мягко и даже немного грустно проговорила Дарья. — Напоминаю, что ваш звонок был согласием. Мне жаль, что у вас не было возможности прочитать пользовательское соглашение. Прощайте, Павлик.

— Ничего страшного не… — договорить Павлик не успел, его собеседница уже отключилась.

Белая карточка на журнальном столике вспыхнула и исчезла без следа. Даже запаха не оставила.

— Нифига себе у них услуги, — произнёс вслух Павлик и внезапно оказался в яме.

Огорошенный Павлик растерянно водил взглядом по сторонам, пытаясь понять причины, по которым он снова оказался в своей ловушке. Это была та самая яма, но сейчас она казалась более мелкой, с довольно сухим дном. Было раннее утро. В небе плыли редкие перистые облака. Где-то недалеко надрывал горло петух, возвещая начало дня.

— Эй, — закричал во всю мочь Павлик. — Эй, люди! Вытащите меня отсюда немедля! Эээй!!! Кто-нибудь, вытащите меня немедленно!

Недалеко от ямы раздался лёгкий скрип открываемых оконных створок, а вслед за этим сонный мужской голос произнёс:

— Авгуська, какой там абизгал* паночке спать мешает? (*дурак, бел.)

— Зараз пагляджу*, пан Арсайла. — услышал Павлик, но смысла слов не уловил. (*сейчас посмотрю,)

Через несколько секунд на краю ямы показалась чья-то голова. Молодой парень с тёмнорусой, давно не стриженой шевелюрой и медно-рыжей бородкой, пристально вглядывался в Павлика.

— Мабыць* Изот басурмана прыцёг*, пан Арсайла, — доложил он, продолжая рассматривать Павлика. (*наверное, **притащил)

И снова от Павлика ускользнул смысл сказанного. Лишь догадался, что его окрестили басурманином.

— Не басурманин я. — обиделся Павлик. — Башкир. Павел Николаевич Валеев. Вытащите меня из ямы. Мне нужно с вашим старшим поговорить.

— Ваааалеев, — насмешливо протянул рыжебородый и подняв голову сказал кому-то, кто был недоступен взгляду Павлика. — Басурмана Валея Изот прыцёг.

— Пусть сидит. Потом разберусь, что с ним делать.

Рыжебородый скрылся. Павлик стоял посередине ямы сжав кулаки и стиснув зубы. Мало того, что его басурманином обозвали, так ещё оставили сидеть в яме только потому, что кто-то там, наверху, ещё не выспался. Его, человека с высшим экономическим образованием, оставил сидеть в яме какой-то сонный сотрудник дурацкого атракциона!

— Вытащите меня отсюда!!! — заорал он пуще прежнего. — По-хорошему вытащите! Немедленно!!!

Павлик не кричал. Он вопил. Он выплёвывал в синее небо ругательства зло и отчаянно, пока вновь не услышал, как мужчина произнёс сердито:

— Авгуська! Заткни ты этого басурманина! Паночка же спит!

— Зараз зробим*, пан Арсайла! — задорно, почти весело ответил мужчине рыжебородый. (*сейчас сделаем)

Павлик разошёлся не на шутку. Павлик продолжал кричать. Он взывал и требовал, топал ногами и бил ладонями по стене, когда через край ямы прямо над ним перевесился рыжебородый парень, держа обеими руками какой-то предмет. Павлик не сразу понял, что это, пока рыжебородый не отбросил кивком головы чёлку, упавшую на глаза и не прицелился в него этой штукой, как из ружья.

«Арбалет! — пронеслось в голове Павлика. — Значит, это не бутафория. Это по-настоящему!»

Звучание спущенной тетивы не было похоже на звуки, которые Павлик слышал в художественных фильмах о средневековье. Звук был подобен лёгкому шороху, быстрому выдоху, будто сдули пылинку, упавшую на рукав. Холодная боль вошла в грудь сверху, чуть ниже ключицы, пронзила лёгкое, опалила внутренности живота и расплавленной сталью разлилась по кости таза, слева от копчика. Павлик пошатнулся, осел кулём, попытался удержать себя сидя, уперев руки в холодную землю, но руки обманули его, ослабли, подвели. Павлик упал на бок. Он лежал, глядя на древние камни, покрытые мохом, ощущая, как жизнь вытекает из пробитого тела, разливаясь багряным теплом под холодеющий бок, и молчал.

— Няхай спиць* паначка, — донеслось до Павлика сквозь надвигающийся мрак. (*пусть спит)