Цикл Света и Тьмы

Глава 1

Тёплой весной, в небольшом городе, где дворы смешивались с запахом сирени и шумом машин, шел молодой человек в легком пальто, со смузи в руке и наушниками в ушах.

— Ха-а-а... — он глубоко вдохнул, расправляя плечи. — Какой прекрасный день. Какой прекрасный я. И песенка моя — хахаха! Поскорее бы добраться до дома, новелла слуга очевидного на тысячной главе меня ждет. Сгораю от любопытства какой будет финал!

Он шел ровным шагом к себе домой с легкой улыбкой на губах и хаосом мыслей в голове. Путь его был не длинным, за 30 минут он дошел домой.

— фух, наконец я дома, сколько времени? Ух, уже вечер, но нечего, впереди целая ночь! Хорошо что завтра выходной и не надо в коледж, не понимаю людей что ходят туда и в выходные, заниматься, заниматься и еще раз заниматься, как они выдерживают, они вообще люди?

Раздевшись он прошел в свою комнату полную нот. Там стояло пианино и на ней лежала флейта, миновав их он улегся на кровати, достал планшет и начал читать, явно наслаждаясь этим.

— а-х-х-х… — в новеллах такой прекрасный и одновременно ужасный мир, не знаю, хотел бы я туда попасть, думаю такое не для меня, но было бы интересно получить шанс управлять такими силами как ци, магия и аура. Ну ладно, уже что-то в сон клонит пора на боковую.

Он поднялся с кровати и потянулся к выключателю. В глазах вдруг помутнело, будто экран на мгновение выключили. Звон в ушах.

Что-то тёплое и соленое потекло по губе. Он автоматически провёл рукой — и увидел на пальцах ярко-алую, почти чёрную при свете лампы полоску. Ещё капля. Прямо на чистый пол.

«Из носа?» — промелькнула случайная мысль. Но давление в пазухах было каким-то глубоким, не носовым. Будто лопнуло что-то внутри черепа.

Он попятился, прислонился к стене, скользя по ней. Взгляд упал на отражение в тёмном окне: бледное лицо, растрепанные волосы, широко раскрытые голубые глаза, а из носа — ровная, густая струйка, как из под крана.

Страх нахлынул на него ужасной волной, высасывая из груди всё тепло, весь воздух. Он попытался вдохнуть — и захлебнулся. Горло было полно той же тёплой, металлической жидкости.

Ноги подкосились. Он осел на пол, спина всё ещё скользила по стене. Мысли уже не строились в слова, только обрывки. «Надо… вы..звать…ско..рую».

Темнота наступала с краёв зрения, сужая мир до щели. В последнем клочке света он увидел свою руку, лежащую в луже, которая была намного больше, чем он мог себе представить.

Последним чувством был чудовищный страх, а также детское недоумение. Как будто мироздание сделало ему какую-то дурацкую, непонятную подножку, против которой нет правил.

Губы шевельнулись без звука. Мозг, отключаясь, выдал последнюю, привычную, стёртую от частого использования связку слогов, как пароль от всей его прерванной жизни:

— Бля...дь…

Глава 2

После долгого сна, что был крепким, как гора, и долгим, как вечность, началось пробуждение. Он чувствовал небывалый комфорт. Тепло. И всепоглощающая, влажную сонливость. Но что-то мешало — давило, сжимало, не давало покоя. Его раздражение, слепое и яростное, росло, пока не вылилось в один резкий, отчаянный пинок во тьму.

Мир взорвался.

Ослепительная, режущая вспышка света вломилась в его сознание. И за ней — Боль. Не острая, а всеобъемлющая. Его сдавило, выкрутило, протащило сквозь слишком узкую щель собственного тела. Он был выдавлен в мир, и каждое мгновение этого пути было пыткой. Он захлёбывался, пытался крикнуть, но вместо звука из его новых лёгких вырвался лишь хриплый, животный вопль.

Он плакал. Не от эмоций — от шока. Слёзы лились сами, очищая новые глаза. В расплывчатых, водянистых пятнах света он смутно видел движения: тёмные силуэты, склонённые над ним, слияние теней и отблесков. Он слышал как они восклицали и что-то непонятное говорили.

Ему было всё равно. Весь мир свелся к боли в груди, к дикому, непривычному холодку на коже, к рыданиям, которые трясли его крошечное тело.

Потом — новое ощущение. Его подняли. Крепкие, но осторожные руки обхватили его. Его прижали к чему-то большому, тёплому и сильно пахнущему — молоком, потом, кровью и тканями.

И этот запах, это тепло... они действовали, как наркотик. Муть накатывала на сознание, смывая боль, шум, свет. Его неудержимо понесло назад, в тёмные воды небытия.

И лишь на самом краю, в последнюю миллисекунду ясности, в его залитом слезами и первородной слизью мозгу вспыхнула и оформилась единственная связная мысль. Мысль, полная всей ярости, недоумения и обиды за прерванную прошлую жизнь и за эту новую, начатую с пытки:

«КАКОГО ЧЁРТА?!»

И он снова провалился в сон.

Неизвестное количество времени спустя он начал просыпаться. На этот раз не было ни боли, ни того пьянящего комфорта утробы — только нейтральное тепло и чувство странной пустоты там, где должно быть его взрослое тело.

Он медленно открыл глаза.

Потолок. Высокий, с лепниной. И огромная, сложная, хрустальная люстра, в которой тускло отражался дневной свет. Стены — тёмное дерево, портреты в золочёных рамах, изображающие строгих людей в странной одежде.

— Это... не больница. Вип-палата? Где оборудование? Где...

Память нахлынула разом: вспышка боли, струйка крови по губе, лужа, растекающаяся по полу его комнаты. Он должен быть мёртв. Или в реанимации. Но вокруг не было ни трубок, ни мониторов. Только тишина и этот чужой, богатый интерьер.

Холодная ползучая волна страха поднялась от живота к горлу. Он попытался вскочить — и с ужасом понял, что не может пошевелить ничем, кроме век. Его тело было тяжелым, одеревеневшим, чужим.

— Меня... парализовало? Что они со мной сделали?! Где я?!

Паника, слепая и всепоглощающая, сжала лёгкие. Он пытался крикнуть, но из горла вырвался лишь слабый, хриплый звук. Он был в ловушке. В чужом месте. В чужом, непослушном теле.

Минуты он провёл, просто пытаясь перевести дух, глотая воздух крошечными, неэффективными глотками. Постепенно, сквозь туман ужаса, пробилась первая слабая, логическая мысль:

— Дыши... просто дыши... Надо... понять...

Он заставил себя сфокусироваться. С трудом, с титаническим усилием воли, он послал команду мышцам руки... что-то дрогнуло. Он сосредоточился, и заставил эту непослушную конечность медленно, прерывисто подняться перед лицом.

И увидел.

Маленькую, пухлую, идеально чистую ручку младенца с ямочками на костяшках. Она медленно разжала крошечные пальцы перед его глазами.

Разум остановился. Мыслей не было. Был только глухой, всепоглощающий ужас, белый шок, от которого перехватило дыхание. Он не понимал. Он не мог понять. Это было за гранью любого кошмара.

Он лежал, уставившись в эту чужую руку, пока шок медленно не начал отступать, уступая место леденящему, тошнотворному осознанию.

— Это... не моё тело. Я... я стал... младенцем?

Воспоминание о новеллах, которые он читал, всплыло само собой. Реинкарнация. Перерождение. Такого не бывает. Такого не может быть.

— Я сошёл с ума. Я в коме, и это галлюцинация. Или... это и есть смерть?

И тут тело, это предательское, чуждое тело, напомнило о себе. В животе заурчало, послав в мозг примитивный, но неотвязный сигнал: ГОЛОД. Физиологическая потребность, настолько банальная и мощная, что на миг затмила собой весь метафизический ужас.

— Голоден... Я... голоден.

Это было так нелепо, так унизительно и так непреодолимо. Он был беспомощен перед этим чувством. Инстинкт, древнее разума, подсказывал единственное решение.

Он сдался. Набрал в лёгкие воздуха и издал звук. Это был полный отчаяния, беспомощный детский плач, крик существа, которое потеряло всё и не понимает ничего.

— Уа-а-а-а!

Эффект был почти мгновенным. К кроватке в которой он лежал приблизилась тень. Женский силуэт в черно белом платье, с запахом льна и молока. Лица он не разглядел — зрение было ещё слишком мутным, застиланным слезами.

К его губам поднесли что-то тёплое. Он инстинктивно сжал дёснами предложенное и втянул в себя тёплую, сладковатую жидкость.

Физическое удовольствие от насыщения было настолько сильным, что на секунду затмило страх. Волна тепла и сытости, разливающаяся по телу. Он пил жадно, забыв обо всём, цепляясь за это единственное якорное ощущение в мире, который рухнул.

Когда поток иссяк, его тут же настигла обратная волна — тяжёлая, свинцовая усталость. Сытое тело требовало сна. Сознание, измотанное страхом и шоком, не сопротивлялось.

— Сплю... может, проснусь... дома... — промелькнула последняя слабая, почти молитвенная мысль.

И он провалился в сон, где не было ни люстр, ни чужой плоти, только тёмная, безмолвная надежда, что это всего лишь дурной сон.

Глава 3

Посреди роскошной комнаты, в колыбели из тёмного дерева, инкрустированной серебром, лежал младенец с волосами цвета пшеничного поля и глазами, напоминавшими ясное небо. Он копошился, пытаясь заставить непослушные конечности двигаться по воле разума, а не рефлексов.

— Ох... — мысленный вздох был тяжёлым. — Физическая терапия уровня «боже, помоги мне перевернуться». Унизительно. А эти пальцы... они хватают всё, включая мой же нос, и не отпускают! И эта... биологическая необходимость... фу. Хорошо, что слуги тут как тут.

Его внутренний монолог был единственным развлечением. Дни сливались в череду попыток обрести контроль, «разговоров» с самим собой и кормлений.

— Судя по всему, прошёл уже месяц. Но эта еда... она какая-то не такая. — Он мысленно облизнулся, вспоминая вкус. Это была не простая смесь. Она была густой, почти маслянистой, с едва уловимым золотистым оттенком и странным, сладковато-травяным послевкусием. А после каждой порции... с ним творилось что-то странное.

По телу разливалось глубокое, успокаивающее тепло, будто изнутри грели маленькую печку. Кости и мышцы, которые до того были ватными и непослушными, словно наполнялись упругостью. Но самое странное было с сознанием. Туман младенческого восприятия после кормления рассеивался, мысли текли чётче, а память о прошлой жизни всплывала с пугающей, болезненной ясностью.

— Что это? — размышлял он, ловя эти странные ощущения. — Не похоже на обычное детское питание. Слишком... интенсивно. Слишком эффектно.

Воспоминания о прочитанных новеллах всплыли сами собой: «...аристократы Империи с рождения пили эликсиры, укрепляющие тело и дух...», «...золотой нектар богов дарил просветление ума младенцам из знатных домов...»

— Неужели... это что-то вроде того? Магический прикорм? — гипотеза казалась безумной, но другого объяснения странному сиянию в бутылочке и этим эффектам у него не было. — Если да... то этот мир... Он не просто "похож на старую Европу". Он... другой.

Мысль была и пугающей, и пьяняще интересной. Но она тут же породила новый вопрос.

— Но где, чёрт возьми, родители? Если я действительно аристократ, и мне дают такое... почему мать ни разу не показалась? Отец — тоже. Я что, побочный? Или у них... другие приоритеты? Работа например?

Надеяться на беззаботную жизнь, похоже, было наивно. Если его догадки верны, то он попал не в простую семью, а в нечто гораздо более сложное и, возможно, опасное.

Скрип двери.

— О, время обеда? — с надеждой подумал он, поворачивая голову на тугой младенческой шее.

Но в дверном проёме стоял не служанка с бутылочкой.

Это был мужчина. Высокий, статный, со светлыми, почти серебряными волосами, уложенными с безупречной строгостью. Его лицо было красивым, но холодным, как резьба по мрамору. Он был одет не в практичную одежду слуг, а в белый камзол из тяжёлого, мерцающего шёлка, расшитый тончайшим серебряным узором, напоминающим морозные узоры на стекле. Но больше всего поражали глаза. Голубые. Небесно-голубые. Такие же, как у него. Но в них не было ни тепла, ни любопытства. Был лишь взвешивающий, пронизывающий до костей анализ.

Младенец замер. Кожа под пелёнками покрылась мурашками. Это был не страх в чистом виде. Это было давление. Физическое ощущение, будто воздух в комнате стал гуще и тяжелее.

— Отец...? — пронеслось в голове. — Почему он смотрит, как на... экспонат? Или на подозреваемого?

Но было ещё что-то. Помимо давления. Глухой, низкочастотный гул где-то в самой сердцевине его существа. Будто какая-то спящая струна внутри него отозвалась на присутствие этого человека. Не эмоционально. Физиологически.

Мужчина не двигался. Его ледяной взгляд скользил по чертам младенца, будто считывая невидимые знаки. Минута молчания показалась вечностью.

Потом уголок его идеальных губ дрогнул. Это не была улыбка. Это было мимолётное, почти незаметное движение, больше похожее на вывод, сделанный после долгих расчётов. Он слегка кивнул, развернулся с изящной резкостью, и его плащ из тончайшей белой шерсти взметнулся за ним.

На пороге он на секунду задержался. Не оборачиваясь, он произнёс слова на том странном, мелодичном языке, который младенец постепенно начинал улавливать. Фраза была короткой, отточенной, и звучала не как ласковое обращение, а как вердикт, произнесённый вслух:

«Свет... проснулся.»

Дверь закрылась беззвучно.

Младенец ещё долго смотрел в пустоту, где только что стоял этот человек. Давление ушло, но внутренний гул затихал медленно.

— «Свет проснулся»... — он мысленно повторил услышанное, ощущая, как эти странные слова ложатся в его сознание с пугающей, необъяснимой правильностью. — Что это значит? И... что это было за чувство?

Впервые за месяц пассивного наблюдения в нём зародилось не просто любопытство, а настоящая, жгучая потребность узнать. Мир только что щёлкнул перед ним, как сложный замок, показав, что за роскошными стенами и волшебной едой скрываются куда более глубокие и, возможно, опасные тайны.

Глава 4

Прошёл примерно год.

Служанка, женщина с усталыми, но добрыми глазами, сидела у колыбели, осторожно придерживая бутылочку с золотистой жидкостью.

— Скоро наш маленький господин так подрастёт, — тихо бормотала она, больше для себя. — Церемония представления наследника не за горами… Граф будет так гордиться. Весь дом Глория готовится. Пока спит, нужно сбегать на кухню, старый эликсир почти закончился, а новый должны были приготовить к утру…

Дверь мягко закрылась.

В колыбели «спящий» младенец медленно открыл глаза. Небесно-голубые, не по-детски ясные.

— Уф. Свобода. Пусть и на пять минут. Невыносимо, когда на тебя постоянно смотрят, даже с добротой. Как на хрупкую вазу.

Он потянулся, и его ручонка, уже не такая пухлая, послушно сжалась в кулачок. Прогресс. Он мог даже на мгновение удерживать погремушку — резную серебряную сферу с каким-то синим камнем внутри.

— Но в её болтовне был толк. Она, сама того не ведая, была моим лучшим преподавателем. «Церемония представления наследника»… «Граф». «Дом Глория». Значит, я сын графа. Аристократ. Выше просто лорда, но ниже герцога. Вполне респектабельно. И дом… Глория.

Мысль застряла на мгновение. Имя дома отзывалось странным эхом. Оно было очень знакомо, но он не мог вспомнить почему. Август Глория. Имя и фамилия. Нет, имя и дом.

— Август Глория. Август из дома Глория. Получается, моё полное имя — это… буквально «Величественный Блеск»? Или «Священная Слава»? Что за пафосная чушь? Кто так называет ребёнка? — Он мысленно довольно фыркнул, но в глубине, там, где пряталась память о прошлой жизни, шевельнулось холодное любопытство. Слишком уж красивое совпадение. Словно меня специально подбирали под уже существующую вывеску.

Он ловил каждое услышанное слово, складывая их в смыслы. Язык давался с пугающей лёгкостью. Не так, как в прошлой жизни — зубрёжкой. Здесь слова ложились в сознание сами, будто пробуждая что-то спящее. Особенно два: «Август» и «Глория». Когда служанка или дворецкий произносили их, в воздухе будто возникала лёгкая, почти неосязаемая рябь — не звуковая, а какая-то иная. Как будто имена были не просто ярлыками, а… ключами?

Дверь скрипнула. Служанка вернулась, но не одна. С ней был старший дворецкий — сухопарый мужчина с лицом, вырезанным из старого дерева, по имени Генрих. Он нёс небольшой хрустальный флакон, от которого исходило мягкое, пульсирующее сияние.

— Новый состав, — коротко сказал Генрих, передавая флакон служанке. — Алхимик Лиандра передаёт: «Для костей проводника». Кормить строго по каплям. После полудня будет первый осмотр.

Служанка почтительно кивнула, и старик удалился, бросив на младенца быстрый, оценивающий взгляд — не тёплый, не холодный, а оценивающий.

Аромат из нового флакона был иным — более терпким, с нотками металла, мёда и… озона, как после грозы. Теперь он знал, что это был эликсир второго круга. Не просто для роста. Для укрепления особых костей и пробуждения восприятия. Для подготовки к чему-то.

— «проводника», значит, — ехидно отметил он про себя. — Мило. Надеюсь, на вкус тоже.

Он жадно припал к сосуду. Вкус был не просто приятным. Он был информацией, переданной через плоть. Каждый глоток приносил не только сытость, но и странную ясность, будто затуманенное стекло перед глазами чуть-чуть протирали и чувство щекотки в костях. А ещё — лёгкий, едва уловимый толчок где-то в центре груди, будто там зажгли крошечную, но очень стабильную свечу.

— Вот ради этого стоит жить, — подумал он с чисто животным удовлетворением, чувствуя, как тепло разливается по конечностям. — Хоть какая-то компенсация за вселенскую скуку.

После еды накатила знакомая, непреодолимая тяжесть. Тело требовало сна для усвоения маны, для интеграции и усвоения этого эликсира в его ещё формирующуюся суть.

— И снова… повторяется. Еда, сон, наблюдение. Я выучил язык. Узнал, кто я. И что теперь? Мечтал лежать и ничего не делать — мечта сбылась. И она… пресна. Забавная ирония.

Веки становились свинцовыми. Последней мыслью перед погружением во тьму было не раздражение, а холодное, аналитическое наблюдение:

— Они вкладывают в меня ресурсы. Дорогие эликсиры, личная служанка, осмотр алхимика. Значит, я — инвестиция. А на инвестиции всегда ждут отдачи. Скоро — эта церемония. Интересно, какую отдачу они ожидают от годовалого младенца? Просто чтобы я не умер? Или чтобы я однажды так же сухо и эффективно, как этот дворецкий, вёл дела Дома Глория?

Сон накрыл его, но на этот раз в дремоте мелькали не просто образы. Ему снились обрывки чужих, торжественных фраз, звучащих в большом, холодном зале. Он чувствовал на себе множество чужих, оценивающих взглядов — не добрых, не злых, а расчётливых. И сквозь этот шум пробивался низкий, знакомый голос, произносивший всего два слова, от которых во сне стало так же неуютно, как и наяву:

— Август. Глория.

Глава 5

Через неделю наконец-то настал день церемонии представления наследника. Куча слуг суетилась в комнате Августа, одевая и раздевая его как фарфоровую куклу.

— Пошевеливайтесь! Молодой господин должен примерить ещё двадцать комплектов до полудня!

Кричала главная горничная, женщина с лицом, выточенным из беспощадного гранита дисциплины.

— Слушаемся!

Покорно отвечали остальные, их руки мелькали, как крылья вспугнутых птиц. Август же, который уже почти смирился со своей судьбой быть манекеном, опешил от услышанного.

— Двадцать?! Да я уже полумёртвый от этих переодеваний! Я передумал! Не хочу никуда идти, верните мне мой покой и горизонтальное положение!

Август яростно кричал в душе, пытаясь сопротивляться своими маленькими конечностями, но ничего не выходило. Слуги даже не замечали его жалких попыток саботажа, их пальцы ловко застёгивали крошечные жемчужные пуговицы на очередном дурацком бархатном камзольчике.

— Это и есть цена за те вкусные эликсиры? Рабский труд в качестве живой куклы? Несправедливо!

В его уставших, отяжелевших от бесконечной примерки глазах плескалась смесь беспомощности и негодования. Но сделать он ничего не мог.

— Такая усердная подготовка… что же там такого будет? И увижу ли я наконец свою мать? А то с самого рождения я её ни разу так и не видел. Довольно странно. А если она из-за родов умерла, и меня во всём обвиняют? Не превратит ли это мою новую жизнь в ад?

Он мысленно ёжился, представляя себе ледяные взгляды слуг, упрёки отца. Надеюсь, нет. Но если всё же… Ладно, придумаю что-то по ходу. Вдруг я просто нафантазировал себе всякого.

Пока его переодевали в последний, утверждённый вариант — белоснежный костюм из лёгчайшего шёлка и серебряного кружева, отороченный мехом белого песца, — он пытался симулировать в голове разные сценарии церемонии. Это, как ему казалось, делало его более уверенным и подготовленным.

И вот, когда он, наконец, остался один на мгновение и мог полюбоваться своим отражением в большом зеркале (он и правда выглядел как маленький, слишком серьёзный ангел, заблудившийся в мире людей), дверь распахнулась.

В комнату вошла женщина.

Она была ослепительной. Длинные волосы цвета жидкого золота, собранные в сложную, но воздушную причёску. Глаза такого же тёплого, медово-золотого оттенка. Она была одета в платье из белого атласа, струящееся за ней, как солнечный свет. За ней почтительно следовала свита, но она, казалось, не замечала никого.

— Где же мой маленький ангелочек?! — её голос звенел, как колокольчик, полный искренней, ничем не приглушённой радости. — Мамочка так соскучилась по своему Августику!

Она стремительно пересекла комнату, легко, почти невесомо подхватила его с пеленального стола и прижала к себе. От неё пахло солнцем, полевыми цветами и чем-то сладким, вроде персиков. Её объятия были тёплыми, крепкими и… невероятно безопасными.

— Боже… кто же это такой у нас красивый! — она откинулась, чтобы рассмотреть его, и её сияющее лицо озарила улыбка, которая была похожа на первый луч солнца после долгой зимы. — Явно весь в меня! От Ардена достались лишь эти серьёзные голубые глаза. — Она нежно коснулась пальцем его века.

Август лежал в её руках, ошарашенный до полной кататонии. Все его мрачные построения, все тревожные фантазии разбились об эту солнечную, живую, реальную женщину. Она не была призраком, не лежала в склепе. Она была здесь. И она… любила его. Это чувствовалось в каждом её движении, в каждом взгляде.

— Ну что же, — она бережно поправила складки на его одежде, её голос стал немного торжественнее, но не потерял тепла. — Пойдём, мой Август. Пора показать всем, что в доме Глория родился наследник. Пусть все знают.

Она прижала его ещё раз, погладила по спинке и уверенно понесла к двери, её золотистые локоны скользнули по его щеке.

А он… он просто существовал. Мысли остановились. Оставалось только ощущение: тепло, свет, безопасность. И глубокая, детская растерянность.

Мама… Так вот это каково. И она… совсем не такая, как я думал.

И пока его несли по длинным, устланным коврами коридорам, навстречу церемонии, гулу голосов и взглядам чужих людей, в нём впервые за эту новую жизнь поселилось не стресс и страх перед всем новым и неизвестным, а простое, тихое, человеческое облегчение.

Глава 6

Август впервые оказался за пределами своей большой, но и одновременно такой маленькой комнаты. Он увидел, насколько обширен был дом. Коридоры казались бесконечными, уходящими в обе стороны. Высокие арочные окна, в которые лился живой, нефильтрованный стёклами свет, открывали вид на ухоженные сады, цветущие розовые кусты и далёкие зелёные холмы. Воздух здесь был другим — не спёртым и надушенным, а свежим, с лёгкой примесью пыльцы и нагретого камня. Было тепло и солнечно. Лето. А небо было безоблачным, ясным, таким глубоким, что в нём можно было утонуть.

— Так красиво…

Август думал про себя, за год он так соскучился по просторам, по запаху земли и теплу настоящего света, а не отражённого от хрустальных люстр. В этот момент он ни о чём не думал, а просто впитывал, как губка. Его маленькая грудь вздымалась глубже, будто пытаясь вобрать в себя всю эту свободу.

Путь их, однако, не был долог. Всего через пару минут они спустились по широкой мраморной лестнице с резными перилами на первый этаж, к главному выходу. Там, в тени высокого портала, уже ждал Граф.

Он был одет не просто в костюм. Это был платиновый дублет и бриджи из ткани, которая при движении отливала холодным, металлическим блеском, словно сотканной из лунного света. На его плечах лежал короткий плащ цвета морской волны, скреплённый на груди застёжкой в виде стилизованного восходящего солнца. Он казался скульптурой, ожившей по чьей-то прихоти.

— Ты, как всегда, прекрасна, моя любимая, — произнёс он, и его голос, обычно сухой и ровный, приобрёл едва уловимые, тёплые обертона. Он посмотрел на жену, и в его голубых, как ледниковые глубины, глазах вспыхнула на мгновение искра настоящей, безудержной нежности.

— И ты тоже как всегда такой же холодный и красивый, как ледник, — парировала графиня, но в её тоне не было обиды, только привычная, игривая укорённость. — Но ладно, посмотри, кто это у меня! Это наш ангелочек. Поздоровайся с сыном, а то я слышала, ты только один раз его навещал. Как так можно? Это же твой сын!

Граф — Арден — позволил себе едва заметно, почти убийственно, улыбнуться уголком губ. Он сделал виноватое выражение лица, но оно выглядело на нём столь же неестественно, как улыбка на статуе.

— Прости. Но у меня тоже прибавилось работы после твоего… повышения. Всякие крысы всполошились. Пришлось провести дезинфекцию.

Он произнёс последнее слово с той же мягкой, вежливой интонацией, но от него вдруг повеяло зимним ветром с далёкого, мёртвого поля. В его голубых глазах на секунду промелькнуло что-то безжалостное и точное, как удар кинжала в темноте.

— Крысы… Дезинфекция… Мысли Августа, доселе лениво текущие, резко сфокусировались. Это были не слова о вредителях в подвале. Это был код. Политические соперники? Угрозы Дому? Устранённые враги? Его отец, оказывается, был не просто холодным аристократом. Он был страшным человеком.

— Прекрати, Арден. Ты пугаешь нашего мальчика! — графиня Арделия прикрыла ладонью ухо Августа, будто это могло оградить его от смысла слов.

Арден снова извиняюще улыбнулся, на этот раз уже почти натурально.

— Прости, Арделия.

Его взгляд скользнул на сына. Он стал оценивающим, аналитическим.

— Хм. Неплохо. Хорошо развивается. Скоро уже должна развиваться речь.

Его слова были констатацией факта и интерес к потенциалу.

Графиня нежно погладила Августа по голове, её золотые локоны скользнули по его щеке.

— Ну конечно, ведь он наш сын! Сын великого мага Пятого Круга и мастера ауры! У него великое будущее! — она гордо выпрямилась, и в её золотых глазах засверкала неподдельная, кипучая гордость.

Маг Пятого Круга… Мастер ауры…

Информация обрушилась на Августа лавиной. Он лежал безмолвно, пытаясь осмыслить взрыв данных. Его мать — глава какой-то «Башни», могучий маг. Его отец — не просто граф, а холодный и эффективный правитель, устраняющий «крыс». Он сам… наследник всего этого. Не просто богатства. Наследник силы и ответственности.

И тут же, как отклик из прошлой жизни, в памяти всплыли картинки: герои любимых новелл, изматывающие тренировки на рассвете, пот, кровь, бесконечные повторения одних и тех же заклинаний, медитации до посинения, преодоление пределов, боль, снова боль…

Внутренне он поморщился.

— Ох… Вот оно что. «Великое будущее», говорила она. А по-простому — годы каторжного труда. Вкалывать, чтобы стать ходячим оружием и политической фигурой. Какая тоска… Я ведь мечтал лежать и читать. А получается, меня готовят к роли… работающего директора опасной корпорации.

Мысль была полна детского, почти комичного возмущения. Он не боялся трудностей. Он их презирал как скучную, энергозатратную рутину. Сила? Магия? Звучало захватывающе… в теории. На практике же это пахло обязанностями, расписанием и отсутствием времени на любимое ничегонеделание.

Он взглянул на сияющее лицо матери и на спокойный профиль отца.

— Ладно… — мысленно вздохнул он, смиряясь с неизбежным. — Раз уж так вышло… Буду учиться. Но по-своему. Найду способ делать это с минимальными затратами сил. И уж точно без этого фанатизма «преодоления себя». Какая глупость — преодолевать себя. Надо просто понимать, как всё устроено. Тогда и усилий много не нужно.

— Арден, поехали быстрее, нельзя опаздывать на такое мероприятие!

— Конечно, любимая.

К парадному подъехала роскошная, большая карета, запряжённая четвёркой идеально белых лошадей. Её кузов был из тёмного полированного дерева с инкрустациями из серебра, а на дверце красовался тот же герб — восходящее солнце. Их сопровождал отряд рыцарей в таких же сине-зелёных плащах, их доспехи звенели тихим, дисциплинированным звоном.

Когда Арден помогал Арделии подняться в карету, их руки встретились. И на секунду Август увидел, как их взгляды пересеклись — золотой и ледяной голубой. И в этом молчаливом обмене было нечто большее, чем просто супружеская нежность. Было понимание, союз и тихая, уверенная сила.

Карета тронулась, мягко покачиваясь. Август, прижатый к матери, смотрел в окно на уплывающие мимо сады своего дома. Неизвестно о чем он сейчас думал.

И в его голубых, слишком взрослых глазах, отражавших мелькавшие за окном деревья, загорелся не детский восторг, а горячие любопытство которое однажды заставит его разобрать весь мир на части, чтобы понять, как он работает.