Три пули для Гитлера

Глава 1

По вечерам, после лекций в университете, Бастиан Кох, тридцатилетний историк из мюнхенского университета имени Людвига и Максимилиана, специалист по литературе Веймарской республики, знавший наизусть целые страницы из романа «На Западном фронте без перемен», часто заходил в "Die Goldene Bar" — легендарное заведение, известное тем, что находится в "Haus der Kunst" (Дом искусства, музей построенный в 1937 году). Там, за кружкой светлого нефильтрованного пива, он с друзьями играл в «Если бы...» — игру, в которой задавались абсурдные исторические вопросы. «Если бы ты встретил Наполеона в день его коронации?», «Если бы мог предупредить Кеннеди о выстрелах в Далласе?» Но чаще всего — и с особым ожесточением — речь заходила о Гитлере.

- «Если бы ты оказался с ним в одной комнате в 1923-м?» - «Если бы ты встретил Гитлера ребенком?»

Бастиан всегда отвечал одно и то же, ударяя кружкой по столу: — «Я бы пристрелил его как бешеную собаку».

Друзья смеялись, поднимали бокалы, спорили о деталях. «А если бы это нарушило ход истории?» — спрашивал кто-то. «Чёрт с ней, с историей», — отмахивался Кох.

Но в ту ночь, когда он вышел из бара один (чуть пьянее обычного, чуть злее из-за спора о новых правых в Бундестаге), все пошло не так. Головокружительный провал в темноте. Удар. Холод. И вот он уже не в Берлине 2025 года, а в грязном окопе, с винтовкой в руках. И перед ним — не учебник истории, не архивные фотографии...

Грязь. Она была повсюду. Липкая, холодная, вездесущая субстанция, пропитавшая серую шинель до нитки, смешавшаяся с глиной стен окопа в нечто первобытное и отвратное. «Как у Ремарка... только хуже», – пронеслось в голове. Бастиан Кох сжал в дрожащих руках тяжелую винтовку. Не Gewehr 98, как он ожидал, увидев форму Feldgrau, а что-то более старое, неуклюжее. И всего три патрона в обойме. Три. Как три роковых аккорда судьбы.

Метрах в пяти от него, съёжившись под протекающим брезентом, сидел он. Еще не "der Führer" и даже не "Massenmörder". Адольф Гитлер. Ефрейтор. Связной полка Лист. Худой, бледный, с нелепыми черными усиками над сухими губами. «Как он молод... и жалок», – подумал Бастиан с отвращением и нарастающим ужасом. Жалкий солдатик, чей портрет позже будет висеть в каждом классе его родной школы, чье имя станет синонимом самого чудовищного зла в истории его страны и всего мира.

Мысль билась, как пулеметная очередь: «Три патрона. Три шанса. Убей его. Спаси миллионы. Спаси Германию от позора. Сейчас. Пока он просто 'один из многих'».

Он знал историю, знал, как дорого заплатит мир за извращённые мечты этого незадачливого художника. Но сейчас это был просто солдат. Его сослуживец. Немец. Как и он сам. Мысль «убить своего» резанула, но тут же была подавлена чудовищными знаниями из будущего. «Это не 'свой'. Это будущий палач миллионов, в том числе и немцев».

Гитлер отвернулся, рылся в потрепанной сумке, доставая черствый хлеб. Сердце Бастиана колотилось так, будто сейчас выскочит из груди и упадет в окопную грязь. Он вскинул винтовку. Прицелился. «Спина – идеальная мишень. Как на стрельбище...» Вспомнились строки Ремарка о «легкости убийства на расстоянии». Палец на спуске. Вдох. Медленный выдох. "Für Deutschland... gegen das, was du tun wirst..." (Для Германии... против того, что собираешься сделать...). Нажал.

БАХ!

Выстрел оглушил. Пуля впилась в мокрую землю в метре от головы Гитлера, взметнув фонтан грязи. Тот вздрогнул, резко обернулся. Его бледно-голубые глаза, широкие от неожиданности и мгновенно вспыхнувшего гнева, впились в Бастиана.

"Wahnsinniger!" (Безумец!) – закричал он, отползая к стенке окопа, лицо исказилось от ярости. «Ты что, стреляешь в своих?!»

"Versehentlich... Schmutz..." (Случайно... Грязь...) – пробормотал Бастиан, лихорадочно перезаряжая. Два осталось. Ложь была очевидна. Взгляд Гитлера стал холодным, оценивающим, полным животной подозрительности. «Такой же взгляд, как у тех, кто потом будет доносить в Гестапо», – с ужасом подумал Бастиан.

Гитлер прижался к стене, не спуская с него глаз. В его позе читалась готовая к прыжку ярость. Бастиан понимал – времени нет. Сейчас он либо закричит, либо кинется. «Он же связной! Он вынослив! Он фанатик уже сейчас!» – пронеслось в голове. Он вскинул винтовку резко, почти не целясь, просто в его сторону. Нажал спуск.

БАХ!

Пуля просвистела над плечом Гитлера, вонзившись в бревно укрепления позади него. Разлетелись щепки, но ошеломлённый противник даже не вздрогнул. А его лицо, и без того бледное, стало мертвенно-серым, в глазах загорелся холодный, нечеловеческий огонь ненависти. "Mörder!" (Убийца!) – прошипел он, и это было не просто слово – это был приговор. Адольф сорвался с места. Не назад, не в укрытие, а вперед, на стрелявшего «соратника». Стремительно, как голодный зверь.

Гитлер был уже в паре шагов, его худое тело приближалось с невероятной, чудовищной скоростью. Бастиан вскинул винтовку в последний раз, пытаясь поймать эту несущуюся тень в прицел. «Как же он быстр!» Он увидел в упор эти бледно-голубые глаза, полные безумия, которые он видел только на архивных фото. Нажал на спуск.

БАХ!

Выстрел грянул почти в упор. Дым и запах пороха ударили в нос. Пуля просвистела мимо виска Гитлера, лишь опалив кожу пороховыми газами. Он даже не замедлился. Как таран, его тело врезалось в Коха. Они рухнули вместе в липкую, ледяную жижу на дне окопа. Винтовка вырвалась из рук Бастиана, шлепнулась в грязь. «Оружие! Нужно оружие!» – но все было под ним, в трясине.

Начался ад. Будущий фюрер не был физическим гигантом, но им двигала слепая, фанатичная ярость, умноженная на животный страх и солдатскую выносливость. Его костлявые, но сильные пальцы впились Бастиану в горло, тот захрипел, пытаясь оторвать их, бил кулаками по бокам, по спине. Но шинель, грязь и бешеный напор противника делали удары слабыми. Гитлер всей тяжестью навалился сверху, прижимая противника ко дну окопа. Его лицо, перекошенное злобой, усики, слипшиеся от грязи, слюны и испарины, было в сантиметрах. Он хрипел что-то нечленораздельное, полное ненависти: "Verräter... Abschaum..." (Предатель... Отброс...).

Бастиан извивался, пытаясь достать штык-нож, нащупать палку, камень – что угодно! «Ремарк писал об этом... о животном ужасе ближнего боя...» Но знание не помогало. Его движения становились вялыми. Недостаток сна, ужас, грязь, холод – все давило, по-настоящему. Кох был интеллектуалом из будущего, а против него был закаленный окопной жизнью фанатик. Гитлер перебросил ногу, окончательно придавив Бастиана. Черная жижа заливала рот, нос. Простой историк задыхался под хваткой Адольфа. В глазах потемнело. Он видел только это лицо - карикатурный, жалкий и при этом, бесконечно страшный лик будущего Апокалипсиса. В бледно-голубых глазах Гитлера горел торжествующий огонь. Он чувствовал свою победу.

"Ich... ich habe versucht... Deutschland..." (Я... я пытался... Германия...) – хрипло выдохнул мюнхенский историк. Гитлер издал победный рык. Его пальцы сомкнулись в последний раз с нечеловеческой силой. Хрящ в горле Бастиана хрустнул. Воздух перестал поступать.

Последние мысли были обрывками:

"Remarque... Du hattest recht... Es ist nur Dreck und Wahnsinn..." (Ремарк... Ты был прав... Это только грязь и безумие...)

"Drei Patronen... Drei Chancen... Verfehlt..." (Три патрона... Три шанса... Промах...)

"Mein Deutschland... Was wird aus dir...?" (Моя Германия... Что с тобой станет...?)

Потом боль. Острая, жгучая. Гитлер отпустил его горло, схватил валявшуюся винтовку Бастиана – его винтовку с пустым магазином – и с дикой силой, криком ярости, опустил штык вниз...

Боль сменилась ледяным холодом. Холодом грязи, впитывающей последнее тепло. Холодом дождя на остывающем лице. Холодом небытия, наступившего после провала.

Где-то над ним, сквозь нарастающий звон в ушах, он услышал тяжелое дыхание, хриплый кашель победителя и отрывистые, полные презрения слова:

"Abschaum... Ein Verräter weniger..." (Отброс... Одним предателем меньше...).

Потом шаги, хлюпающие по грязи, удалялись по траншее. История кашлянула, сплюнула тело немецкого историка, читавшего Ремарка, в грязь Соммы и пошла дальше, своим кровавым, неизменным путем. В промокшем окопе остались лишь три стреляные гильзы, далекий грохот артиллерии и запах гнили. И томик «На Западном фронте без перемен», который существовал лишь в угасшем сознании, как горькая ирония судьбы.