Товарищ младший политрук

Глава 1

Товарищ младший политрук

Предисловие от автора

(читавшие первую книгу серии могут его пропустить – смысл не изменился)

В годы Войны в Красной Армии было восемь миллионов шестьсот тридцать тысяч членов Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков). Шесть миллионов их них стали членами партии уже во время боёв. Убыло из войск инвалидами после ранений и болезней более шестисот тысяч. Погибли и пропали без вести более четыре миллиона сто тридцать девять тысяч большевиков...

Ещё до вторжения в СССР немецким командованием был издан печально знаменитый "Приказ о комиссарах":

"...1.) Politische Kommissare, die sich gegen unsere Truppe wenden, sind entsprechend dem „Erlass über Ausübung der Gerichtsbarkeit im Gebiet Barbarossa“ zu behandeln. Dies gilt für Kommissare jeder Art und Stellung, auch wenn sie nur des Widerstandes, der Sabotage oder der Anstiftung hierzu verdächtig sind.

...

2.) Politische Kommissare als Organe der feindlichen Truppe sind kenntlich an besonderem Abzeichen – roter Stern mit goldenem eingewebtem Hammer und Sichel auf den Aermeln ... Diese Kommissare werden nicht als Soldaten anerkannt; der für Kriegsgefangene völkerrechtlich geltende Schutz findet auf sie keine Anwendung..."

("1.) Политические комиссары, выступающие против наших войск, должны рассматриваться в соответствии с «Указом об осуществлении юрисдикции в районе Барбаросса». Это относится к комиссарам всех типов и должностей, даже если они подозреваются только в сопротивлении, саботаже или подстрекательстве к этому.

...

2.) Политкомиссаров как организаторов вражеских войск можно узнать по особому значку – красной звезде с золотыми серпом и молотом, нашитым на рукава ... Эти комиссары не признаются солдатами; защита военнопленных по международному праву не распространяется на них...")

Об этих людях и хотелось бы написать.

Принципиальных антикоммунистов и последователей Гитлера – прошу закрыть книгу и заняться чем-то другим.

Остальным – добро пожаловать!

***

– Двадцать восьмого октября семнадцатого года по старому стилю сводный отряд Александровского и Алексеевского училищ и школы прапорщиков юнкеров вошёл на территорию Московского Кремля. В это время в кремлёвский гарнизон входили Украинский и Пятьдесят шестой запасной пехотные полки, солдаты которых сочувствовали большевикам. По команде своих офицеров юнкера приказали солдатам Пятьдесят шестого полка выстроиться у памятника царю Александру Второму Вешателю[1] без оружия. Затем по ним был открыт огонь на поражение. Солдаты попытались бежать в здание Арсенала, но калитка была узкая и образовалось столпотворение. Было убито порядка трёхсот человек, остальных взяли в плен…

Стою в классном помещении у доски. За столами – сотоварищи-курсанты. Некоторые слушают меня, другие – что-то пишут или читают конспекты. На преподавательском месте – Сафонова Марьяна Ильинична, стройная брюнетка лет тридцати восьми. На её простеньком сером жакете пламенеет орден Красного знамени РСФР в старомодной алой розетке. Сафонова преподаёт у нас курс истории партии. Сама большевичка с девятнадцатого, вступила на фронте, а до того – три года подполья и революций. Когда Троцкий после Гражданской войны сокращал армию, её, как женщину, уволили из рядов одной из первых. Но Марьяна Ильинична поступила в учительский техникум, по окончании участвовала в ликвидации безграмотности где-то на Верхней Волге, там встретила краскома Сафонова и стала его спутницей жизни, родив двоих детей. Майора Сафонова убило в Испании. А «красную учительшу» спустя год послали через пол-страны преподавать в свежеобразованное Читинское военно-политическое училище. Теперь вот учит нас тому, что партия велела…

Как по мне, лучше бы нам преподавали не узко партийную, а общую историю, хотя бы в рамках отечественной. Но увы: мы – будущие политработники, да и курс обучения у нас ускоренный: ощущения от приближающейся Большой Войны всё явственней и на Востоке, и на Западе. Впрочем, в последнее время на Востоке стало поспокойнее: получив по сусалам на реке Халхин-Гол и в приграничных стычках на советско-маньчжурской границе по Амуру, японцы попритихли. Сидели себе в сопредельной Маньчжурии и обиженно порыкивали, не переставая скалить клыки. Тем не менее, советское правительство – Верховный Совет СССР – в сентябре принял новый закон о воинской обязанности, по которому возраст призыва в армию сократился до восемнадцати лет, а главное – были отменены многие дискриминирующие признаки, из-за которых прежде призыву не подлежала чуть ли не четверть годного мужского населения. Это ж насколько возрастёт число красноармейцев! А для красноармейцев, понятное дело, нужны командиры, ну и так уж сложилось – политработники. Таким политруком по окончании училища планирую стать и я, к чему есть все предпосылки.

Кто «я» – сложно определить и самому. Воспоминания в башке до сих пор мутные и обрывочные. Зовут меня Александром – и это единственное, что совпадает у меня-прежнего и меня-нынешнего. Фамилия раньше была – Новак, а теперь – Новиков, да ещё и с отчеством «Пантелеймонович». В прежние времена, которые, вероятно, следует называть «будущими» – жил я в одной «вильной та незалэжной державе» и был, мягко говоря, недоволен тамошними порядками. По крайней мере, судя по обрывкам воспоминаний, тамошние полицианты затащили меня куда-то «на подвал» и старательно катувалы. Увы, память не подсказывает, чего им от меня было надо, однако закатувалы до смерти. По крайней мере последнее, что помню – как полностью перекрывают доступ воздуха в напяленном на меня противогазе и сознание отключается. А вновь оно включилось в мокряди неглубокой, но довольно быстрой речки, в которой я тонул. Вернее, тонул не совсем я, а красноармеец, в мозгу которого вдруг оказалось моё сознание. Повезло: утонуть намертво в тот раз не случилось: выбрался на сушу, поудивлялся (мягко говоря) произошедшему, определился, кто я теперь таков, ну и двинул на звуки далёких пулемётов – защищать Родину и устанавливать справедливость, как и полагается красному бойцу.

Как впоследствии выяснилось, речка, в которой я очнулся, называлась Халайстын-Гол, приток уже упомянутого Халхин-Гола. Оказалось, что Александр Новиков служит в должности заместителя политрука в сто сорок девятом мотострелковом полку, каковой полк геройски сражается в Монголии против японско-маньчжурских агрессоров. Пришлось и мне подключаться к этому делу: в одиночку не проживёшь, а на миру, как говорится, и смерть красна. Так что повоевать пришлось с мая по август текущего тридцать девятого года. Командовал советскими войсками не кто-нибудь, а сам Рокоссовский, в моей истории – маршал сразу двух армий: Красной и Войска Польского. И командовал хорошо, раз уж бои закончились на месяц раньше, чем в известной мне истории, когда на Халхин-Голе всем «рулил» Георгий Жуков. К слову, на этот раз Жукова не обнаружилось не только в Монголии: о нём вообще никто не слышал, кого бы я ни спрашивал. Не то с голодухи в детстве помер, не то в Первую мировую за веру-царя-Отечество погиб, не то в Гражданскую войну не на той стороне оказался – а такое бывало сплошь и рядом – и теперь где-нибудь «в Парижах» в цирке удивляет французских рантье искусством джигитовки или в аргентинских пампасах пастушит, стада быков с коровами выпасает… Много есть вариантов…

Воевал я вроде как неплохо, по крайней мере, к наградам представлялся, но пока что ничего не получил. Зато в конце боёв был принят кандидатом в партию ВКП(б), что в СССР – дело крайне важное. Поскольку большевики здесь – руководящая и направляющая сила. Ну и в этом качестве написал рапорт на обучение в Читинское военно-политическое училище, куда и поступил «учиться на комиссара». Теперь вот стою у доски и рассказываю в соответствии с «Кратким курсом» о «триумфальном шествии Советской власти» в конце семнадцатого года. Да, акценты в «Курсе» смещены, о многом и вовсе не упоминается – но в общих чертах авторы не врут. Хотя из-за умолчаний у читателей может создаваться неверное мнение о событиях. Только я точно не стану развивать эту тему – не враг же я себе…

– Хорошо, Новиков. Эту тему ты знаешь. Садись. А продолжит о Московском вооружённом восстании… Продолжит курсант Чеплашка. Прошу к доске, курсант!..

Поменялся местами у доски с лопоухим серьёзным Ерофеем Чеплашкой. Тему он, конечно, знает – совсем уж дураки и бестолочи в училище не задерживаются, вылетают со свистом обратно в войска или – гораздо реже – на «гражданку». Курс обучения у нас ускоренный, семь месяцев – и получим кубарики в петлицы. А там – нам, армейцам, отпуск, и сразу из отпуска – в войска по распределению. Александр Новиков – мой реципиент – в Красной Армии с тридцать седьмого. Первый отпуск после нескольких лет в сапогах. И, похоже, один я знаю, что для многих – и единственный. Потому что будет лето сорокового года, а в сорок первом, двадцать второго июня и начнётся…

А может быть и не двадцать второго: ситуация здесь, в этом мире, заметно отличается от известной мне истории. Я уже вспоминал о Жукове и Рокоссовском: первого тут вообще нет, или он никому не известен, второй вместо того, чтобы сидеть под следствием в Ленинграде, командовал войсками на Халхин-Голе, и командовал хорошо. В мае тридцать седьмого в СССР была подавлена попытка военного переворота, причём был тяжело ранен Сталин и погиб Ворошилов. Заговорщиков во главе с Тухачевским уничтожили и теперь во главе РККА стоят маршалы Будённый и Егоров. В Германии – нет Гитлера: убит во время Пивного путча, но нацисты всё-таки пришли к власти: райхсканцлером там у них фон Шойбнер-Рихтер, между прочим, уроженец Российской империи и ярый антикоммунист. Так что ещё полезут немцы на нашу страну, судьба такая. И полезут не одни: сейчас Германия входит в союз Междуморье, вместе с Польшей и Румынией. В нашей истории Германия напала на Польшу первого сентября тридцать девятого, в этой же у фрицев с янеками – мир, дружба и пиво с кнедликами, несмотря на то, что Жечпосполита в своё время оттяпала под шумок у побеждённой Германии довольно большие территории, включая вольный город Данциг, по-польски – Гданьск. Но, видно, ненависть к большевиками у тех и других сильнее межнациональных претензий, которые не прекращаются уже лет восемьсот, со времён крестоносцев. Так что вражеские армии сейчас стоят в двухстах сорока верстах от советского Киева и всего в полусотне от Минска. Кронштадт с Ленинградом, к слову, тоже находятся на расстоянии залпа тяжёлой артиллерии от границы, но там за границей – белофинны. Вот и приходится Советскому Союзу держать лучшие силы на рубежах в ожидании нападения и менять закон о призыве в Красную Армию на более широкоохватный, увеличивая тем самым вооружённые силы.

Вот в этой многократно выросшей численно, да и качественно, Красной Армии я и решил продолжить службу. Поскольку в этом мире у меня, как у личности, ни кола ни двора – хотя замполитрука Новиков призывался из Краснодара и там у него есть сестра и племянницы, пишущие ему письма с новостями. Но Саша Новиков утонул в монгольской речке Халайстын-Гол ещё в мае месяце, а мне, Александру Новаку, чей разум занял место в его мозгу, они известны только по фотокарточке. Увольняться и ехать жить и работать на Кубань? Конечно, можно было бы, но… Но впереди – большая Война, и я решил к её началу быть в кадрах РККА. С «гражданки» всё равно призовут, а политруком, пусть и младшим, воевать всяко веселее, чем «рядовым пехотным Ваней». Что же до отношения немцев к советским политработникам… Ничего, как-нибудь переживём. В плен сдаваться желания нет, а в бою от пуль, бомб и снарядов гибнут одинаково – что простой боец, что комиссар. Да и «расти» в армии легче, чем в колхозе: годы спустя Валентин Пикуль очень верно напишет от имени своего героя: «Не скрою, что я тоже мечтал сделать карьеру, и не вижу в этом ничего постыдного для себя. Если чиновник служит ради жалованья, военный человек служит ради чести, и плох тот офицер, который не желает стать генералом»...

Бифуркация

СССР, Москва, утро 1 мая 1937 г.

Двое мужчин, нагруженные продолговатыми чехлами и парой старорежимных чемоданчиков-саквояжей, в сопровождении человека в комсоставском обмундировании с отличной военной выправкой подошли к неприметной дверке служебного входа Исторического музея. До революции за ней, должно быть, располагалась дворницкая, сейчас же в помещении сидят дежурные милиционеры, охраняющие исторические реликвии и прочее казённое имущество.

Короткий решительный стук. Ещё раз. За дверью раздаются шаги, приподнимается изнутри металлическая крышка с тиснёной по меди надписью «Для писемъ и газетъ»[2]. В прорези появляется пара глаз.

– Что такое? Чего стучишь? – голос недовольный. До смены остаётся ещё часа три, а в предрассветное время ко сну тянет особенно сильно. Так-то можно, хотя это и запрещено, прикемарить, сидя на стуле, но вот же: ходят тут всякие, стучатся… А вдруг проверяющий пожаловал? Всё-таки Первое мая, красный день календаря! А начальство – оно в такие дни особенно говнистое…

– Открывайте! Приказано оказать содействие киносъёмке первомайского парада!

– А чего ночью? Кто приказал? – Дежурный милиционер явно решил «тянуть волынку», чтобы хоть так насолить припёршимся не ко времени чужакам.

– Приказ замнаркома НКВД! Ты открывать будешь, твою ж мамашу?!

Голос ночного гостя стал начальственно-раздражённым.

– Без письменного приказа не могу, товарищ! Не положено!

– Да есть приказ! Товарищ Гиршович, – обратился военный к одному из спутников, – покажите приказ этому Фоме неверущему!

В следующую минуту бумажный прямоугольник слегка забелелся в ночной темноте:

– Вот, читайте, пожалуйста, товарищ милиционер!

– Да как я прочту! Темно ж на улице!

– Зато внутри у вас лампочка светит! – Вновь вступил в разговор мужчина в форме. – Открой да и почитай! Тем более, ты не один там, товарищи подстрахуют, если вдруг меня боишься. – На сей раз тон его был язвительно-весёлым, но и раздражение не исчезло.

– Ага, сейчас!

Полторы минуты спустя дверь служебного входа была открыта и пришедшие оказались с глазу на глаз с парой молодых – не старше двадцати пяти – милиционеров в летних белых гимнастёрках.

– Вот вам приказ! – Военный взял из рук Гиршовича бумагу и протянул милиционеру. – Подпись смотрите! Сам товарищ Курский[3] приказал, а вы тут муйню разводите!

Изучать оттиск печати, размашистую подпись и особенности шрифта пишущей машинки парни не стали: посмотрели для общего сведения и вернули приказ назад.

– А всё-таки зачем ночью-то? Работники музея утром придут. Они и в праздник работают, потому как граждане после демонстрации не только водкой отмечают, но и в музей культурно отправляются. День отдыха только вчера был[4]. Что сейчас тут делать?

– Ничего. Товарищи Гиршович и Довженко музейским[5] товарищам не помешают. У них распоряжение – произвести киносъёмку военного парада и демонстрации сверху, потом всё это войдёт в кинофильму. Для чего киностудией выделены два съёмочных аппарата иностранного производства. Приобретены за валюту, понимать надо!

– Да вы сами подывытэсь, товарышы! Якщо хочете, мы и вас у кино знимемо – але лыше писля того, як демонстрация закинчыться. – Сделал разрешающий жест в сторону поставленных на пол саквояжей названный Довженкой.

– А там что? – Указал на длинные свёртки второй милиционер.

– Тож штатывы ж! Пидставкы специальни, простише говорячы. Кинокамеры важки, без штатывив тремтитымуть.

– В общем, товарищи, нужна ваша помощь. Товарищам из кино необходимо разместиться возле окна, выходящего в сторону Красной площади. Лучше всего – на самом верхнем этаже или совсем на чердаке. В залы с экспонатами заходить не обязательно, достаточно и лестничных клеток или какой-нибудь подсобки. И чтобы музейские сотрудники не толпились, не мешали работе операторов. Ну, вы за этим присмотрите и сменщикам своим передайте. Всем всё ясно? Выполнять!

В девять сорок пять утра огороженная для приглашённых гостей праздника Красная площадь была почти полностью заполнена людьми. Войска уже построились парадными «коробками». Слабый ветерок слегка шевелил красные полотнища знамён, поигрывая нитями их бахромы и кистей.

Вот через площадь, слегка сутулясь и держа руки в карманах, прошел Маршал Советского Союза Михаил Тухачевский. Странно было видеть сутулящимся бывшего лейб-гвардейца, выпускника Александровского военного училища, обладателя высшего воинского звания в стране, который шел, держа руки в карманах. Он оказался первым из военных высокого звания, прибывших к Мавзолею Ленина. Маршал занял место на трибуне со стороны Спасской башни и продолжал стоять, продолжая держать руки в карманах. Губы его слегка подрагивали, на лице шевелились мышцы. Несколько минут спустя подошёл маршал Егоров. Они не обменялись с Тухачевским воинским приветствием, что также являлось вопиющим нарушением командирской культуры. Впрочем, оба маршала крепко не ладили ещё с начала двадцатых годов. Не взглянув на замнаркома обороны, Егоров занял место позади него, как если бы находился здесь в одиночестве. Еще через некоторое время подошёл Яков Цудикович Гамарник, армейский комиссар первого ранга. Он также не отдал чести ни одному из командиров, но слегка кивнул Тухачевскому, заняв место в ряду, как будто бы он никого не видит. Вскоре появились Ворошилов и Будённый.

Из Спасских ворот Кремля вышла, направляясь к Мавзолею, группа высших руководителей партии и государства: Сталин, Молотов, Ежов, Каганович, Калинин, Микоян, Андрей Андреев, Хрущёв, Маленков. Они шли мимо строя высших военачальников, обмениваясь по очереди с каждым рукопожатиями. Впрочем, было и исключение: принято, что при рукопожатии первым подаёт руку старший по возрасту или положению. Маршал Тухачевский протянул ладонь к Сталину – и генеральный секретарь ВКП(б) её проигнорировал, поздоровавшись с Егоровым. Затем партийно-государственные руководители, за исключением Ворошилова, поднялись на верхнюю часть трибуны Мавзолея, последовавшие за ними военные разместились уровнем ниже.

Михаил Тухачевский оказался правофланговым, опередив Ворошилова. Гамарник, тоже мужчина высокого роста, встал между ними позади и поэтому зрителю могло показаться, что он – второй в короткой шеренге. По какому-то совпадению Сталин также встал не в центре, а крайним справа.

Когда начался парад, кинооператоры и сопровождающий их военный с двумя парами «шпал» в петлицах, отчего-то малиновых, присвоенных стрелковым частям РККА, а не краповых НКВДшных, находились у окна в выстроенной на манер древнерусского терема башенке Исторического музея. Обе кинокамеры, установленные на треножных штативах, были направлены наружу, для чего даже распахнули раму: «чтобы стекло не мешало отблеском». Длинные чехлы от «підставок» лежали вдоль стенки даже несвёрнутыми. Когда оркестр на площади грянул пролетарский гимн «Интернационал[6]», майор быстро наклонившись, откинул пустые чехлы и поднял третий, сохраняющий форму, с чем-то увесистым внутри. Через полминуты в руках его оказался австрийский ишлер-штуцер с прекрасной отделкой и ореховым прикладом явно довоенного[7] производства.

– Прицел!

Гиршович тут же протянул вынутый со дна своего саквояжа формованный из толстой коричневой кожи длинный футляр. Когда, гремя сапогами по брусчатке Красной площади пошли чёткие «коробки» слушателей военных академий, оптический прицел при помощи специально изготовленного кронштейна был присоединён к оружию и майор, опершись локтем на подоконник, принялся ловить в цейссовскую оптику фигуру человека в сером полувоенном френче, стоящего крайним на верхней трибуне Мавзолея…

Вероятно, выстрелов из окна Исторического музея никто на трибуне не услышал. Услышали только болезненный вскрик и увидели, как оседает вниз, скрываясь за парапетом, поражённый двумя восьмимиллиметровыми пулями Иосиф Сталин.

И сразу же, пока люди наверху суетились – кто пытаясь оказать медицинскую помощь, кто стремясь спрятаться от вероятных следующих выстрелов, Тухачевский развернулся к находящемуся рядом Маршалу Ворошилову и резко дёрнул левой рукой. Из рукава в его ладонь тут же скользнул плоский никелированный, так называемый, «дамский» пистолетик, до того удерживающийся в скрытом состоянии при помощи хитрой системы, выкроенной из эластичных подтяжек. Один за другим раздались три тихих хлопка выстрелов, направленных в грудь любимца Красной Армии, чуть ниже закреплённых в ряд четырёх орденов Красного знамени. Практически сразу стоящий позади Яков Гамарник выхватил откуда-то компактный «маузер M1910» калибра шесть-тридцать пять. Его выстрелы были направлены в Егорова и Будённого. Однако умеющий хорошо выступать перед аудиторией и находить «правильные слова» для своих статей, «главный замполит Красной Армии» был довольно посредственным стрелком, что сказалось даже на такой короткой дистанции. Первая его пуля угодила сзади в бок Егорова, но пять следующих улетели «в молоко»: ловкий и вёрткий, и как большинство кавалеристов, не обделённый силой Будённый успел увернуться и сразу же кинулся на покушающегося, перехватил его руку с зажатым пистолетом и от души нанёс нокаутирующий удар кулаком в челюсть. Почти сразу же из прохода изнутри Мавзолея на трибуну вырвался младший командир Внутренних войск НКВД и бросился к единственному, держащему в руках оружие – Тухачевскому, который всё ещё стоял над телом своего ненавистного оппонента и начальника. Никелированный пистолетик хлопнул ещё разок, но паренёк не отреагировал на попавшую в него пульку, всей массой тела врезаясь в человека с маршальскими петлицами и валя того на пол…

Торжественность парада была сорвана.

Происходящее на трибуне увидели командиры и красноармейцы. Большинство из них толком ничего не успело сообразить. Стройные ряды смешались. Раздалось несколько выстрелов в воздух – а ведь на парады не берут боеприпасов! С полдюжины старших командиров принялось командовать, приказывая тут же бежать и захватить Мавзолей и ворота Спасской башни Кремля, дескать, там измена и надо хватать заговорщиков.

День Первомая начинался «весело»…

*

В посольстве каждого уважающего себя государства имеется мощная радиоаппаратура для срочной связи со своими правительствами. В британских, французских, американских, германских, итальянских посольствах стоят радиостанции. Даже в посольстве Персии, которая вот уже два года, с позапрошлого марта, именуется Ираном, имеется таковая.

И все радиостанции размещённых в Москве посольств в первый день мая всё отправляли и отправляли радиосообщения в эфир:

«Покушение на Сталина!»

«Попытка военного переворота в Советском Союзе!»

«Число жертв неизвестно! Арестован заместитель русского военного министра! ГэПэУ свирепствует!».

А в это самое время стоящий у операционного стола высокий человек в белом халате с закрытым марлевой повязкой лицом со звяканьем уронил в эмалированную кювету вторую покрытую мельхиором восьмимиллиметровую пулю. Дыхание оперируемого пациента было ровным…

[1] Ныне Александра II предписано называть только «Освободителем», но и кличка «Ве шатель» за ним закрепилась не просто так.

[2] Читатель может не поверить, но ещё в 1980 году там стояла именно деревянная, дореволюционная дверь и такой щелью для почты и со встроенным «французским» замком под длинный ключ. «Заходи кто хочет…». Всей разницы – милиционеры носили другую форму и в кобурах вместо «наганов» – «ПМы».

[3] Курский Владимир Михайлович. С 15.4.1937 заместитель наркома внутренних дел СССР, заместитель начальника ГУГБ и одновременно – по 14.6.1937 – начальник 1-го отдела (охрана высшего руководства страны) ГУГБ. Беда в том, что о данном приказе товарищ Курский слыхом не слыхивал.

[4] Автор напоминает: в 1937 году в СССР ещё действовала так называемая «рабочая шестидневка». Дни отдыха устанавливались по датам: это были 6, 12, 18, 24 и 30 числа месяца. Также было пять общегосударственных совместных праздничных дней: 22 апреля (день рождения В.И. Ленина), 1 и 2 мая, 7 и 8 ноября. Остальные революционные и религиозные – как не покажется удивительным, атеисты-большевики таковые не отменили, хотя критиковали и как сейчас принято выражаться, «троллили», в том числе и через прессу, их празднование сильно – праздники оставались рабочими днями. Мол, хотите – празднуйте, но сперва смену на производстве, в поле или в учреждении отработайте, а потом хоть оботмечайтесь!

[5] Автор знает, как пишутся слова «музейные» и «кинофильм», и что по сегодняшним правилам малороссийские фамилии с окончанием на «-ко» не склоняются. Но здесь – прямая речь героев, а в 1920-1930-е многие говорили именно так.

[6] Был гимном СССР до 1944 г.

[7] То есть до Первой мировой войны.

Глава 2

***

Что такое «ускоренный курс обучения»? Если сказать одним словом – это потогонка. В сутках всего двадцать четыре часа, из них шесть полагается спать, полтора часа – физподготовка и приёмы пищи. Ещё тридцать минут – так называемое «личное время». Курсантам полагается два часа на самоподготовку в училищной библиотеке – как-никак, а учат в ЧВПУ[1] не кого-нибудь, а будущих политработников. Восемь часов – классные занятия. Всё оставшееся время – строевая, огневая, тактическая подготовка и изучение материальной части оружия. Нам, пришедшим в училище из войск, участникам боёв на Халхин-Голе и пограничных стычек вдоль проходящей по Амуру государственной границы, устройство винтовок, а кое для кого и пулемётов, уже хорошо известно, однако остальные курсанты, в первую очередь, призванные в армию комсомольские активисты, в этом несколько «плавают». Впрочем, учитывая то, что наганов и ТТ курсантам не полагается, личным оружием у нас остаётся добрая старая «трёхлинейка», вернее, созданный на её базе карабин образца 1938 года – не такой дальнобойный, но гораздо более лёгкий и компактный. Но и винтовки образца 1891/1930 в училище ещё остались: ими вооружены бойцы постоянного состава (мы, курсанты, состав переменный), а также часовые у Боевых Знамён, которых в учебном заведении аж два: «ЦИКовское» и шефское, от коллектива завода «Пролетарий». На торжественные мероприятия – церемонию принятия Присяги, которая по всей Красной Армии проходит в один день – 23 февраля и парады 7 ноября и 1 мая их выносят оба, в остальные же дни Знамёна спокойно стоят в застеклённых пирамидках, а рядом с ними стоят, сверкая отражением солнца на кончиках четырёхгранных штыков, часовые-курсанты. Должно быть, именно из-за этих штыков винтовки на Пост №1 и выдают[2]. Любят у нас начальники, чтобы было красиво…

Помимо винтовок и пулемётов Максима и ДП-27, изучаем автоматы ППД, оружие комначсостава и даже миномёты. Причём если с ротным пятидесятимиллиметровым знакомимся строго по плакатам, поскольку «в железе» оный не видели не только в училище, но и, вероятно, во всей Чите, несмотря на дислокацию здесь штаба всего Забайкальского округа, то батальонный БМ-36 с прямоугольной опорной плитой мы не только заманались разбирать-перетаскивать во вьюках на собственных спинах и собирать снова, но даже и постреляли из него. Сперва, конечно, применяли пустые болванки мин, чтобы освоить процесс заряжания-разряжания, а неделю назад в первый раз нам разрешили использовать на полигоне и боевые. Стреляли весь день, чтобы каждый приобщился, выпустив «в ту степь» по три штуки. Спрашивается, зачем такое, ведь у нас не артиллерийское училище? Верно. Не артиллерийское, а военно-политическое. и готовит оно политруков для всего ЗабВО, причём не только для сухопутных частей, но и для мореманов: у нас в роте имеются аж двое парней, отслуживших срочную на Амуре – один на катере, второй на канонерке – и собирающихся вернуться «в первобытное состояние» с получением звания младших политруков. Как говорится, «партия – наш рулевой[3]», а специализированного военно-морского политучилища в радиусе ближайшей тысячи вёрст нет и не предвидится!

Вообще стрельб довольно много, хотя в основном из карабинов и пулемётов: в среднем, гоняют на стрельбы раз в неделю. Но я не обижаюсь, поскольку знаю, что чем лучше буду стрелять, тем легче мне будет в предстоящей войне. Политрук, тем более младший, служит и воюет на уровне «взвод/рота», потому обязан в достаточной степени владеть штатным вооружением – от нагана до ПТР (впрочем, последних, пока что, кажется, нет на вооружении, но в сорок первом обязательно появятся). Так что правильно дедушка Суворов говорил: «тяжело в учении – легко в походе»!

У нас, «халхингольцев», существует некоторое «послабление» в графике учёбы – между прочим, тоже политического характера. По одному, реже – группами по двое-четверо, нас снимают с занятий и везут либо в город (ЧВПУ располагается на окраине Читы, это уже при Брежневе прилегающий лес повырубят и застроят территорию бетонными новостройками), либо в один из ближайших колхозов. Там мы выступаем перед народом с рассказами о прошедших боях и героизме советских воинов при разгроме японских агрессоров. Не обходится без подчёркивания роли ВКП(б) и лично товарища Сталина. Ну, если в этом мире будущий Маршал двух народов не сидит на нарах в Ленинграде, а руководит боями против японцев, то мне похвалить Сталина не зазорно, тем более, что я знаю о той роли, которую он сыграл в Великой Отечественной войне в моём мире.

Вот и сегодня я и Вася Чирков отправились выступать перед старшеклассниками.

Школа не очень большая, здание построено ещё при «старом прижиме», но не для учёбы: видно, что под нужды Наробраза его передали уже при Советской власти. Актового зала нет и поэтому ребят и девушек из двух старших классов после занятий собрали в самое объёмное помещение, разместив за партами и на выставленных в проходах эрзац-лавочках из положенных на принесённые стулья широких досок. Школа семилетняя, поэтому перед нами не завтрашние призывники, а подростки, чья очередь идти в армию по возрасту настанет через два-три года. Эх, и попадут парни как раз под немецкие удары сорок первого-сорок второго годов. Если, конечно, всё пойдёт как в моей истории, что уже не факт: немцы первого сентября на Польшу не нападали, с Францией и Британией не рассорились, и как результат – Красная Армия не стала освобождать оккупированные белополяками земли Белоруссии и Украины. А это, помимо всего прочего, означает, что при нападении на Советский Союз у нас не будет стратегического предполья, позволяющего ослабить первый удар врага. И кампфвагены с крестами на броне могут оказаться у стен Москвы не в октябре сорок первого, а в сентябре, если не в августе, а там кто знает, что получится. Понятно, что в конечном итоге мы победим – но в какие сроки и сколькими миллионами жизней придётся заплатить за победу?

Поочерёдно с Василием рассказываем школьниками о красноармейской службе и о боях с самураями. Чирков три года прослужил связистом-телефонистом, полюбил свой род войск фанатично и считает его чуть ли не самым главным в армии. Согласен, связь нужна – всё-таки сейчас не времена Кутузова и Багратиона, роль коннонарочных посыльных сильно уменьшилась, поскольку человечество придумало телефонную и радиосвязь, да и связное голубеводство в СССР и в других странах нынче на подъёме. Но при всём уважении без пехоты и артиллерии, удерживающих рубеж, без бронетанковых частей и конницы, входящих в прорывы вражеской обороны, без авиации, нашего воздушного щита, одна связь остаётся «сироткой». Но и без налаженной связи прочие войска станут действовать кто в лес, кто по дрова… Не бывает в двадцатом веке главных и второстепенных войск: все главные!

– Скажу вам одну вещь, друзья мои, вещь, которая отложилась по опыту боёв. Ещё в конце прошлого столетия прогрессивный российский деятель Иван Станиславович Блиох предрекал, что войны нашего, двадцатого столетия, будут войнами моторов[4] – и его предсказание оказалось верным. Прежняя, царская Россия была страной аграрной и, несмотря на огромные территории, отсталой. Да, у нас были выдающиеся изобретатели и инженеры, создавшие уникальные образцы военной техники. Но из-за косности царской бюрократии и из-за слабости промышленной базы империи эти образцы так и оставались единичными выпусками, в лучшем случае – десятками. Даже лучший бомбардировщик Империалистической войны – «Илья Муромец» – сумели построить в количестве всего чуть больше семидесяти штук – и это за пять лет! А почему? Потому что моторы к нему приходилось закупать за границей, в первую очередь в Германии. Когда же Империалистическая война началась, стало проблемой получать такие моторы и пришлось приобретать двигатели худшего качества у французских и британских империалистов.

Товарищи Сталин и Будённый вместе со всем советским правительством заботятся о том, чтобы у Красной Армии были отличные самолёты, танки, артиллерия, стрелковое оружие. Уже приходят на замену трёхлинейной винтовке, доставшейся РККА от царизма, новые отличные автоматические винтовки, способные стрелять при нужде даже в пулеметном режиме. Я сам в братской Монголии повоевал с такой винтовкой и могу ответственно заявить: хорошее оружие, жаль, что дорогое.

У японцев же танки и артиллерия морально устарели и не выдерживают прямого боестолкновения с советскими. Тем не менее, если враг наносит внезапный удар танками в месте, где красноармейцы не подготовлены к танковой атаке, он может добиться временного успеха. Однажды ночью нашу оборону прорвал танковый полк японских агрессоров: в темноте они вырвались в наши тылы и натворили там немало бед. Не имея патронов со специальной бронебойно-зажигательной пулей, боец с винтовкой ничего не способен сделать атакующему танку, и это вызывает у некоторых настоящую танкобоязнь. Иное дело – боец, вооружённый гранатами. Вы, вероятно, все смотрели кинофильм «Мы из Кронштадта» об обороне красного Питера в девятнадцатом году и помните, что даже среди геройских моряков-балтийцев белогвардейские танки подняли панику, а простой красноармеец не растерялся и сумел остановить танк броском гранаты. Даже устаревшие гранаты, доставшиеся РККА от царской армии, собранные в связку, способны повредить гусеницы лёгкого танка, а разорвавшись на танковой корме позади башни – и воспламенить бензиновые пары, тем самым уничтожив боевую машину. Делается противотанковая связка очень просто… – Взяв мелок, схематически изображаю связку на классной доске.

Чирков с увлечением рассказывает о надёжности и практичности современных телефонов полевой связи, превознося свои «чёрные петлицы» и вообще все технические войска РККА. Верно: без технарей современная армия стоит немного. Хотя, говоря откровенно, по надёжности аппараты УНА-Ф-28 и УНА-Ф-31 со своими деревянными ящиками и дохнущими от сырости батареями недалеко ушли от техники времён минувшей Мировой войны, которая для всех в СССР – Империалистическая, а вовсе не Первая мировая: Вторая-то пока не началась. Немцы не нападали на Польшу, а, наоборот, активно с ней дружат против Советского Союза (но и к нам пока не лезут, переваривая раздербаненную на четыре части в союзе с венграми и поляками Чехословакию). Соответственно, Франция и Англия войну Германии пока не объявляли, в надежде, что фон Шойбнер-Рихтер, наконец, решится начать традиционный германский Дранг нах остен. Но то ли этот уроженец бывшей Российской империи трусливее убитого Гитлера, то ли, наоборот, умнее – не зря в Мировую в немецкой разведке служил, а в ней совсем уж балбесов не держали. Но пока что германские транспорта приходят в ленинградский порт регулярно, выгружая сельскохозяйственные машины и принимая на борт зерно, дерево, нефть.

Школьники – существа любознательные: как только разрешили задавать вопросы, так сразу посыпалось:

– Товарищи халхингольцы, а какое самое главное оружие у бойца? Чем больше всего пришлось пользоваться?

– НЕ главного оружия в РККА нет. От винтовки до танка – всё в бою нужно. Но самое главное – только не смейтесь – лопата. Именно малая пехотная лопата: ей боец копает стрелковые ячейки, траншей, ходы сообщения, противоавиационные щели-укрытия, блиндажи, капониры для артиллерии, танков, грузовиков. Когда-то в каком-то журнале, уже не помню, в каком, пришлось прочесть, что самые большие по масштабам землекопные работы люди проводили, строя дамбы и каналы в Голландии, отбирая низменные земли у моря. Возможно, это и так, но, судя по минувшим боям, бойцы пары советских дивизий своими лопатками переворачивают земли никак не меньше, чем те голландцы в средневековье. Но и непосредственно в бою лопата – друг красноармейца! Например, когда в конце мая у меня случилась рукопашная стычка с двумя японцами, малая пехотная лопата крепко мне помогла: японский солдат попытался ударить меня в живот ножом, но угодил в заткнутую за пояс лопатку и в результате мы сегодня с вами беседуем в прекрасном советском городе Чите, а японца, наверное, давно сожгли: по их обычаям полагается кремировать трупы, а сосуды с прахом отправлять родственникам.

– Почему некоторые парни говорят, что девчатам нечего делать в Красной Армии? Ведь Сталинская Конституция прямо говорит: у женщин с мужчинами в СССР предоставляются равные права?

– Верно. Сто двадцать вторая статья Конституции действительно гласит, что «Возможность осуществления этих прав женщин обеспечивается предоставлением женщине равного с мужчиной права на труд, оплату труда, отдых, социальное страхование и образование, государственной охраной интересов матери и ребенка, государственной помощью многодетным и одиноким матерям, предоставлением женщине при беременности отпусков с сохранением содержания, широкой сетью родильных домов, детских яслей и садов». Так написано в Конституции[5]. Но это о правах. А служба в рядах Вооруженных Сил СССР представляет почетную обязанность граждан. Вы же понимаете разницу, между обязанностью и правом? Так вот законом указано, что обязаны отбывать военную службу – обратите внимание – все мужчины. Для женщин же военная служба – это добровольное право. В Монголии рядом с красноармейцами и командирами находились и женщины – как военнообязанные, в первую очередь, военные медики, так и вольнонаёмные разных специальностей, которые старались облегчить тяжёлый полевой быт бойцов. Конечно, на саму передовую их старались не пускать, чтобы избежать потерь, но в современной войне тяжёлая артиллерия и авиация поражают на десятки километров за линией боевого соприкосновения, так что риск был немаленький. Большое красноармейское спасибо нашим девчатам-прачкам, руками, в холодной воде отстирывавшим грязное, завшивленное, случалось, что и окровавленное мужское бельё, спасибо работницам полевых складов, спасибо помощницам поваров при полевых госпиталях, всем прекрасным советским девушкам, участвовавших в боях в Монголии – не с пулемётом и винтовкой в руках, а с мылом, скальпелем, шприцом, ножницами парикмахера! Была в нашем полку вольнонаёмная Водовская Вера Владимировна[6], восемнадцатого года рождения. Она не была пулемётчицей, как чапаевская Анка, не была снайпером – особо метким стрелком, которые охотятся за вражескими офицерами или наблюдателями, даже военфельдшером не была. Все звали её «Верочка-парикмахер». Она образцово выполняла свои служебные обязанности и поэтому командование полка представило её к государственной награде. За что? – спросите вы. Ведь она не убила ни одного японца. За поддержание морального духа бойцов в самые сложные дни.

Впереди, юные мои товарищи, как учит нас товарищ Сталин и большевистская партия, предстоит война, по масштабам намного более серьёзная, чем недавний конфликт с японскими самураями. Не знаю: год ли до неё, два, три или пятилетка – эти сроки не зависят от обычного политработника Красной Армии. Но срок придёт. И тогда многим из вас придётся после школьных коридоров, шагнуть в большую и яростную жизнь, как это сделал герой «Обыкновенной биографии[7]» Аркадия Гайдара. Юноши возьмут в руки винтовки или встанут у пушечных лафетов[8], а девушки, я уверен, тоже не останутся в стороне и станут достойны замечательных советских женщин – героинь Гражданской войны, боёв у озера Хасан и в братской Монголии!

***

[1] Читинское военно-политическое училище. В реальной истории работало с 1939 по 1946 г.

[2] К карабину обр. 1938 г. штык не полагается, в отличие от карабина обр. 1944 г., где конструктивно установлен неотъёмный штык.

[3] Автор знает, что этот лозунг появился гораздо позже, но в данном случае его мысленно произносит А. Новак, наш современник.

[4] Исторически неграмотные люди зачастую приписывают этот тезис М. Тухачевскому. Желающие убедиться в ошибочности данного утверждения могут ознакомиться с книгой И. Блиоха «Будущая война».

[5] Конституция СССР, статья 122.

[6] Награждена орденом Красной звезды (Указ Президиума ВС СССР от 29.08.1939). Пропала без вести во время Великой Отечественной войны.

[7] Первоначальное название повести «Школа», первое издание – 1930 год.

[8] Цитата из песни «Казачья». Слова Александра Чуркина, 1937 год.

Глава 3

***

Просматриваю газету «На боевом посту» – издание Забайкальского военного округа, делаю в тетрадке выписки карандашом. Сегодня – восемнадцатое декабря, шестой день шестидневки[1] и выходной для мирных граждан СССР. Но то для граждан, тех, кто «на гражданке». А для нас, курсантов, сейчас самоподготовка – и только некоторые счастливчики отправились в «увал». Я, увы, к таким не отношусь. Курс подготовки в ЧВПУ ускоренный, командование и преподаватели стараются вбить в наши головы и политические, и военные знания всего за семь месяцев. Вот и стараются ограничить курсантам увольнения: учитесь, товарищи, учитесь и учитесь, как велел прежний вождь первым комсомольцам. Подшивка старая, тридцать пятого года. Обычно такие стараются на руки не выдавать: там ведь и про Тухачевского, и про прочих врагов народа, бывает, понаписано – и в хвалебном ключе. Неудобняк может выйти… Но у нас случай особый, как-никак курсанты-«политики» считаются людьми особо надёжными: все кандидаты и члены компартии, многие – участники недавних боёв, словом, народ проверенный.

Переворачиваю очередной газетный лист, проглядываю содержимое. В глаза бросается фотография троих танкистов в танкошлемах старого образца на фоне двухбашенного пулемётного Т-26, клёпанного ублюдка аглицкого «Викерса». Под фотографией подпись: «Экипаж политрука роты Л. Брежнева занял первое место в ходе боевых стрельб». Брежнев? Да ну, Леонид Ильич, что ли? Присматриваюсь к снимку. Газетное качество такое, что разобрать лица экипажа – задачка для любителей ребусов: всё покрыто точками типографского растра. Но, кажется, у одного товарища и вправду просматриваются пышные сросшиеся брови… Но всё равно парень с фотокарточки похож на привычные портреты Генерального Секретаря Политбюро КПСС примерно… никак. И в этом вина не только фотографа и типографщиков – слишком много времени прошло с декабря тридцать пятого года до октября шестьдесят четвёртого, когда он стал первым человеком в партии, слишком многое изменилось – и возраст, и повадки…

Тем не менее, менее четырёх лет назад Брежнев служил где-то рядом, в Забайкалье. Интересный факт. Сейчас, конечно, мне от этого ни жарко, ни холодно, но в будущем, если, конечно, посчастливиться дожить, можно будет упомянуть при встрече с молодёжью, дескать, с Генсеком одни плацы топтали! Шутка, конечно: тут бы пережить сорок первый год – и то проблема, не говоря уж о том, чтобы дожить до падения Берлина. Что это будет – не сомневаюсь, но сколько тех, кто начинал войну под Брестом, дожили до победного мая? Вот и остаётся грустно шутить над собою.

В дверях библиотеки появился боец-первогодок из постоянного состава училища:

– Курсант Новиков здесь?!

На его голос отвлеклись почти все, сидящие в Ленинской комнате. Присматривавший за тем, чтобы курсанты усердно самоподготавливались, а не пинали балду, старший политрук Сороченко вызверился:

– Боец, в чём дело? Почему врываетесь, шумите?!

– Виноват, тащстаршполитрук! – Красноармеец только сейчас заметил начальство и мгновенно сообразил, что его явление с криком – суть залёт. – На КПП полковой комиссар приехали, посторонний. Новикова к себе требует!

– Бар-рдак! Вы что, боец, Временный дисциплинарный устав не читали? Почему шумите? Доложите непосредственному командиру, что получили наряд вне очереди.

– Слушаюсь, тащстаршполитрук, доложить про наряд вне очереди!

– Ступайте и возвращайтесь к исполнению своих обязанностей!

Курсант Новиков, следуйте на КПП, даю Вам… Думаю, получаса Вам хватит. Исполнять!

Николай Иванович Кабанов дожидался меня в каморке контрольно-пропускного пункта училища. Снег, облепивший серые валенки, пока тот шёл от стоящего неподалёку штабного автомобиля, успел растаять и на бетонном, покрытом красно-коричневой, уже местами вытертой краской, полу, образовались лужицы: лишняя работа для дежурного контролёра на КПП, которому придётся их затирать досуха. Длинная зимняя шинель, пошитая явно в ателье хорошим мастером и островерхий зимний шлем делали издалека его фигуру похожей на верещагинского витязя, только тяжёлое копьё заменял «наган» в кобуре, а вместо богатырского коня на улице перед воротами стояла чёрная служебная «эмочка». В ромбах петлиц рубинами на золоте блестели непривычные четыре «шпалы»[2].

Увидав меня, Кабанов разулыбался и шагнул вперёд. Не успел я, как полагается в армии, козырнуть и доложить о прибытии по вызову, как комиссар заявил:

– Довольно тебе тянуться, Новиков! Сам вижу, что явился. Времени нет особо на формальности. Ну, здорово, товарищ курсант! – и он протянул для приветствия руку, стянув при этом коричневую вязаную перчатку.

Поздоровались по-мужски крепко, Кабанов ненадолго придержал мою ладонь в своей, мозоли на которой от рушника и тисков давно сменились на натёртые винтовочным затвором, рукоятками шашки и револьвера. Таких мозолей не бывает у кабинетных начальников, не поднимающих ничего тяжелее перьевой ручки, пивной кружки и кое-чего в своих штанах. Бывший ученик слесаря давно стал красногвардейцем, а потом – понеслось: война Гражданская, бои с басмачами, Китайская война у КВЖД, война с самураями… В паузах – огороженные брезентом углы в красноармейских казармах, где размещались его женщина и ребёнок, полевые учения, коммунистические субботники – не за деньги, а за идеал, лекции по марксизму-ленинизму и беседы со вчерашними крестьянами, против воли поставленными под ружьё, налаживание быта бойцов и обучение неграмотных, которых каждый призыв в войска приходит не меньше половины… Давно уже ладони рабочего паренька превратились в руки военного комиссара части в Красной Армии, ничего удивительного.

– Ну, докладывай, Новиков, как тебе служится на новом месте, как учёба? Не жалеешь, что в кадрах остался? А то ведь уже месяц мог гражданским человеком сделаться, на Кубань свою уехал бы… Там, небось, и невеста ждёт-не дождётся. Смотри, невесты бывают такие, что надоест ждать – хвостом крутнёт и другого выберет!

– Докладываю, товарищ комиссар. Служится нормально, как полагается. По учёбе всё ровно, в мае должны выпустить младшим политруком. Демобилизоваться и не думал: теперь Красная Армия мне – дом родной, вот в дом невесту и приведу. А если серьёзно – тут, товарищ комиссар, всё непросто. Чую: ещё большая война предстоит. Такая, что халхингольские бои детскими играми в войнушку покажутся. Готовится нужно, пока время есть. Вот я и готовлюсь, чтобы к началу её уже готовым политработником быть, а не не пойми чем.

– Ну что же, Новиков, рассуждаешь разумно. Мы с тобой люди военные и к войне готовиться и готовить бойцов – прямая наша обязанность. Но я к тебе не просто так заехал, Александр. Ну-ка, взгляни: ночью из Москвы по фототелеграфу в типографию прислали…

Он запустил руку за борт шинели и извлёк оттуда сложенную в несколько раз пахнущую резкой типографской краской газету, протягивая её мне. Знакомый, уже привычный шрифт. «Красная звезда», орган Наркомата обороны. Длинные столбцы: звания, фамилии, имена, отчества. Два подчёркивания красным карандашом: ОРДЕНОМ КРАСНОГО ЗНАМЕНИ …старшего батальонного комиссара Кабанова Николая Ивановича…; ОРДЕНОМ КРАСНОЙ ЗВЕЗДЫ …заместителя политрука Новикова Александра Пантелеймоновича…

Кручу газету в руках. Ага, вот оно: «Указ Президиума Верховного Совета СССР от 17.11.1939 «О награждении орденами и медалями СССР начальствующего состава, красноармейцев Рабоче-Крестьянской Красной Армии и пограничной охраны, членов семей начсостава и работников госпиталей»». Странно: Указ о награждении уже выходил двадцать девятого августа. Это что же, вдогонку второй, получается?

– Ну что, рад? Встретимся в другой раз – с тебя простава, Новиков. Ну и с меня, конечно, то же. Хотя встретимся мы теперь не скоро, наверное: тебе здесь до мая плац топтать, а я вот ночью уезжаю.

– Уезжаете? Куда?

– Пока в Москву, ПУ РККА, а там – новое назначение. Куда назначат – точно не известно, но слухи ходят – в Ленинградский округ, но в Политуправлении могут всё перекрутить и заслать вообще к верблюдам или к дельфинам. Так что это пока не точно.

Ленинградский военный округ… Тридцать девятый год… Уже скоро, в конце ноября, в известной мне истории началась война с белофиннами – третья Советско-Финская, а если считать дореволюционную Россию – так тогда тоже со шведами сколько раз воевали, и всё больше в тех местах… Да, тридцатого ноября – начало. И Кабанов едет туда[3]… С войны на войну.

– Рад, что Вы пошли на повышение, Николай Иванович. Берегите себя, а то мало ли что…

– Коммунисту сейчас беречься не пристало. Но и голову зазря подставлять тоже глупо. Во всём нужна мера, конечно, но наше место, место большевиков-сталинцев, – всегда на самом острие!

Я слушал полкового комиссара, а в голове крутились кадры из какого-то фильма[4], где летом сорок первого партийный начальник улепётывал в своей легковушке, нагруженной всякой хурдой-мурдой, бросая на произвол наступающим немцам жителей своего городка. Разные бывают коммунисты, Николай Иванович, разные…

Тем временем Кабанов продолжил:

– В общем, Новиков, газетку эту дарю на память – потом, лет через… много, в музей отдашь. Пусть люди знают, как мы дрались за Монголию: семнадцать тыщ одних награждённых[5], – а за Союз будем драться ещё лучше.

Но это вот – ткнул он пальцем в газетный столбец – нам с тобой награда от партии и советского правительства. А я помню, как ты меня спасал в бою. Спасибо тебе за это! И в качестве памятного подарка тебе от меня лично – вот. Держи и пользуйся!

Полковой комиссар взял с подоконника газетный свёрток и протянул мне.

– Спасибо, товарищ комиссар!

Я развернул газету, уже по форме свёртка подозревая, что скрывается внутри. И верно. Тиснёный кожаный футляр характерной формы. Футляр не новый, несколько царапин оставили след, да и пятно какое-то. Внутри – немецкая «Leica II», отличная по нынешним временам фотокамера с цейссовским объективом. В мешочке рядом – достал и посмотрел – три коробочки с фотоплёнкой: одна немецкая цветная «Agfacolor Neu», остальные отечественные чёрно-белые – производства Фабрики киноплёнки №5.

– Узнаёшь трофей, Новиков? Та самая камера, пришлось у ребят из разведотдела выцарапывать, а то ведь замылить норовили! Плёнки, извини, мало: уж что удалось достать, то и достал. И да: ещё одна плёнка там уже заряжена. Давай-ка подготовлю камеру, да вон бойца попросим кнопку нажать. Будет у нас снимок на память!

*

Февраль сорокового года. Огромный зад местного Дворца культуры[6] забит полностью. Основные цвета здесь и сейчас – синий от комсоставских шаровар и защитный – от гимнастёрок. Редкими вкраплениями – серый и чёрный гражданских костюмов и светлые тона платьев пришедших на награждение женщин. Да, сегодня – награждение. Вручать государственные награды в Читу прилетел Председатель Президиума Верховного Совета РСФСР и заместитель председателя Президиума ВС СССР Алексей Егорович Бадаев – личность которого – живая история ревдвижения в России. Участник баррикадных боёв Пятого года, депутат Государственной Думы, арестованный в четырнадцатом в числе других депутатов-социалистов и сосланный на вечное поселение в Туруханский край. Впрочем, «вечное поселение» оказалось коротким, поскольку после Февролюции был освобождён и возвратился в столицу[7], где стал работать в Петроградской городской думе. Оно и понятно: подавляющее число награждённых по ноябрьскому Указу состоят в кадрах Красной Армии и служат в ЗабВО. Собрать их в Чите – проще, чем везти через всю страну на награждение в Кремль, а товарищу Калинину, который традиционно вручает ордена-медали, самому ехать в Забайкалье здоровье не позволяет. Старенький он уже, наш «дедушка Калинин».

Приветственное слово с трибуны прозвучало и началась… Ну, не рутина, поскольку вручение наград в СССР – явление почётное и пока ещё довольно редкое – но процедура утомительная. Комбриг Фёдор Ремезов[8] вызывал на сцену по алфавиту и значимости госнаграды. Люди поднимались на всеобщее обозрение и Бадаев вручал им ордена-медали. Изредка награждённым вручали сразу две награды – например, орден Красного знамени и медаль «За отвагу». Затем награждённые рапортовали, что служат Советскому Союзу и возвращались в зал.

Пришёл черёд выходить и мне. Да, награждение боевым орденом, притом награждение заслуженное, не может оставить равнодушным. Поэтому и настроение моё было приподнятым. Бадаев, с усами и большой залысиной на половину черепа, чем-то напоминал товарища Ленина, сбрившего свою знаменитую бородку. Вернее, не самого Ленина, а актёра, которому досталась эта роль в плохом россиянском сериале – вот только слишком крупный нос подкачал: не знай я, что Бадаев – мужицкий сын из орловской глубинки, можно было бы грешить на представителей «богоизбранного народа». Но нет: кого-кого, а иудеев в его роду не было минимум со времён Хазарского каганата. Получив тяжёленькую коробочку с наградой и орденскую книжку, я отрапортовал согласно Строевому уставу 1937 года «Служу Советскому Союзу» и прошёл на своё место в конце зала.

Там внимательно разглядел тяжёлую новенькую звезду из эмалированного серебра, прочитал четырёхзначный номер и, с помощью соседа, привинтил награду слева, над карманом гимнастёрки, где уже заранее была проколота шилом незаметная дырочка. Ознакомился и с содержимым орденской книжки, на обложке которой красовался советский герб старого образца – с шестью лентами девизов. Правда, надпись «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» на разных языках там не читалась: не дошла ещё типографская техника в СССР до высот микропечати. Зато внутри, на первом развороте, красовалась моя фотография в гимнастёрке с пустыми курсантскими петлицами. Да, с момента поступления в училище я больше не замполитрука. Ну что же, как будут говорить в будущем, «чистые погоны – чистая совесть». Совесть свою я вроде бы не замарал и на покойного (ну, это только я знаю, что покойного) Сашку Новикова тень не бросил.

***

[1] Шестидневная рабочая неделя действовала в СССР с ноября 1931 по июнь 1940 годов включительно. Отменена 26 июня 1940 года.

[2] До 1 сентября 1939 года полковники и полковые комиссары носили по три прямоугольника в петлицах: в РККА на позолоченной основе, в НКВД – на посеребрённой. При введении воинского звания «подполковник» данные знаки различия остались у подполковников и старших батальонных комиссаров, полковникам же и полковым комиссарам были присвоены четыре «шпалы».

[3] В нашей истории батальонный комиссар Кабанов Николай Иванович, комиссар 149 мотострелкового полка погиб в бою у р. Халхин-Гол 8 августа 1939 г. Посмертно награждён орденом Красного знамени. В истории мира, куда попал наш герой, остался жив и продолжил службу в РККА, а после выхода в отставку – в органах Советской власти.

[4] «Лейтенант Суворов», 2009 год. Вообще кино неудачное, как и 90% постперестроечных российских фильмов о Войне, но данный эпизод в нём показан хорошо.

[5] Точнее – 17121 человек.

[6] Дом Красной Армии в Чите был ещё не достроен, введён в эксплуатацию только в конце 1940 года, поэтому пришлось использовать ДК. Автор видел газетную заметку об описываемом событии – но из-за проблем с компьютером она утрачена и точную дату привести невозможно.

[7] Напоминаю: в 1917 году столицей России был Петроград, переименованный ещё царём Николаем II. А то некоторые путают: характерный вопрос: «А Наполеон же занял Москву, почему тогда Россия не сдалась?»

[8] Просьба не путать комбрига Фёдора Никитича РемЕзова, командующего ЗабВО с командиром 149-го Краснознамённого Белорецкого мотострелкового полка Иваном Михайловичем РемИзовым.

Глава 4

***

Июньское солнышко нажаривает голову сквозь ткань фуражки. Ничего не поделаешь, климат в Москве такой: зимой холод, летом – жара. Народ попривык. По будущей «Нерезиновой» погулял недолго, чуть больше четырёх часов. Был на Красной площади, взглянул на очередь в Мавзолей – и как-то быстро расхотел в ней выстаивать. Хотя в прошлой своей жизни, так уж получилось, в столице я видал только вокзалы, когда ездил в Ленинград и в Свердловск. Москва – главный пересадочный центр всех железных дорог Союза, не зря немчура так рвалась захватить город. Захвати ж/д узлы – и посыплется вся – ну, почти вся советская оборона. Ни резервы не перекинуть, ни снабжение, уж не говоря о предприятиях промышленности, штабах, госпиталях и прочем.

Вместо Мавзолея зашёл в ГУМ. Вот вроде и не Греция – но и здесь всё есть! Всё, доступное в Советском Союзе, конечно: «Кока-Колы» и гамбургеров не продают и продавать ещё долго не будут. Закупился подарунками для кубанских родственниц Сашки Новикова, в чьём теле обретаюсь уже больше года. Уже отправил им из Читы письмо, дескать, скоро приеду, ожидайте. Благо, после получения новеньких петлиц младшего политрука – соответствующих по «кубарям» лейтенанту, ну, или сержанту госбезопасности, если вспомнить «соседей», получил: а) законный отпуск и б) направление после оного отпуска на должность политрука батареи в конно-артиллерийском дивизионе 22-й кавалерийской дивизии имени Максима Горького, дислоцирующегося в селе Хадабулак Оловяннинского района.

В отличие от столицы, относящейся к «особой» категории снабжения и поэтому слабо замечающей товарный дефицит, Краснодар до войны периодически переводился из «четвёртой» категории в «третью» и обратно. Подозреваю, что в этом было больше политики, чем экономики: Кубань, конечно, не Дон, бывшая «Белая Вандея», но регион до революции весьма зажиточный, где сопротивление красным двадцать лет назад было весьма неслабым. А «верные ленинцы», к сожалению, на память не жаловались: достаточно вспомнить, сколько было наворочено во время работы Лазаря Кагановича в Северо-Кавказском крае, когда станицам, не выполняющим план хлебозаготовок, не запрещали торговать, туда попросту не завозили потребительские товары, не говоря уже о практически поголовном выселении жителей некоторых станиц «на СеверА». Понятно, что конские масштабы планов по хлебозаготовкам, следствием которых стал настоящий голод во всесоюзной житнице, были вызваны не особой злобностью московских коммунистов, а импортной политикой стран Запада по отношению к СССР: буржуи отказывались принимать в оплату за предлагаемые станки, технику, постройку заводов даже золото из небогатого запаса, сохранившегося у СССР после всех пертурбаций Мировой и Гражданской войн и послевоенной разрухи. Нет, они требовали только зерно, ну и немного лесного кругляка – собственные-то леса европейцы успели повырубить уже веку к восемнадцатому, а у «русских дикарей» вон какая тайга, от них не убудет. В начале тридцатых цены на зерно на мировом рынке резко упали и создались крайне невыгодные для Советского Союза условия для экспортирования. Внешний долг рос, возможность уплаты была ограничена, западные правительства подумывали о конфискации собственности у СССР. Кстати, в две тысячи двадцатые Запад провернул очень схожую схему с санкциями против России и конфискацией имущества и финансов. Если способ работает – то почему бы его не использовать снова и снова? Прекращение экспорта зерна ставило под угрозу весь план индустриализации. Поэтому наша страна была попросту вынуждена продолжать экспорт зерна за границу. Положение стало выправляться только после тридцать седьмого года, когда военный переворот сумели подавить, а чекисты не только провели чистку в своих рядах и частым гребнем прошлись по армейским командирам уровня «комбриг-командарм», но и принялись вдумчиво интересоваться: почему это «на гражданке» творится всякая дичь и кто конкретно в этом виноват. Да, репрессии в стране были – но гораздо более «мягкие», чем в моей истории из будущего.

Деньги у меня были: спасибо товарищу Будённому, добившемуся в позапрошлом году резкого повышения денежного довольствия ком-нач и политсоставу Красной Армии[1]. По выпуску из училища и направлению в отпуск получил подъёмные, соответствующие окладу согласно должности. Политрук батареи по должности равен командиру роты/батареи, так что денег отсыпали аж семьсот пятьдесят полноценных, довоенных сталинских рубликов. Плюс ещё пятнадцать – уже привычная доплата за орден Красной Звезды. Вроде бы пятнарик – не так уж и много. Но мы не интеллигентская богема, у нас каждый рубль – кровный! В буквальном смысле – заработанный кровью. Поэтому и решил потратить деньги именно в Москве, на всякое полезное. Именно потому, что в столице это полезное как раз имеется. А в том Хадабулаке на что мне их тратить? На водку? Так не люблю я алкоголь. Да там, небось, и водки-то казённой нету, народ кумыс употребляет, да самогонку. Знаю я, как обстоит дело с товарами в таких вот заштатных селениях.

Главными подарками назначил обувь и добротные ткани. Вспоминалось недавно, как бабушка рассказывала, насколько плохо дело обстояло в войну и после неё с одеждой. Военным хотя бы полагалось обмундирование, а вот мирные граждане, особенно на оккупированных фашистами территориях, страдали от холода и сырости по полной программе. Снимали одежду с убитых, перешивали шинели в пальто, вместо нормальных сапог и ботинок делали «ступалки» с подошвами, нарезанными из автомобильных покрышек… Не хочется, чтобы родным Сашки Новикова пришлось всё это пережить, но если военная ситуация будет такой, как в известной мне истории, почти вся Кубань, кроме крохотной полоски морского побережья, окажется захваченной врагом. Рассказывать об этом кому-нибудь, да ещё более, чем за год до двадцать второго июня сорок первого, конечно, нельзя: хорошо, если просто посчитают сумасшедшим: все эти сказки о попаданцах, советующих Сталину, они сказки и есть. А скорее всего рассказом какого-то младшего политрука заинтересуются люди из «органов», пригласят к себе для вдумчивых бесед: кто политруку внушил такие панические мысли, да кто и с какой целью приказал их распространять? Ведь что гласит Полевой Устав РККА (согласно которому обязан жить, служить и мыслить каждый военнослужащий): «Если враг навяжет нам войну, Рабоче-Крестьянская Красная Армия будет самой нападающей из всех когда-либо нападавших армий»[2]. Понятно, что СССР не станет нападать первым – это тоже сказано в Уставе, хотя белофинны этого и не подтверждают – впрочем, после того, как их войска дважды – в 1918 и в 1921 годах – вторгались на русскую землю, финнам стоит заткнуться и поискать бревно в собственном глазу. Но если враг, напав первым, и будет одерживать какие-то успехи, то захватят агрессоры максимум домик паромщика и полтора колхозных огорода. А потом им ка-а-ак дадим! Ка-а-ак пойдём! И остановимся, как минимум, в Ирландии, освободив, кстати, братский ирландский пролетариат вкупе с трудовым селянством от англо-саксонского ига. Что, ирландцы уже сами освободились? Ну так не все же. Вот кто не успел – тех мы и того… Освободим, сталбыть.

Скажете – это бредни? А вот нет. Идею с освобождением всей Европы от эксплуататоров по Ирландию включительно лично слышал от курсанта Чеплашки, который уже не курсант, а, как и я, представитель среднего политического состава. В здешней истории не было довольно много из привычных мне событий. Не началась ещё Вторая мировая: на Польшу Гитлер не нападал, да и самого Гитлера давно не было, а раздел Чехословакии на четыре куска прошёл бескровно между немцами, поляками и мадьярами, ну и Словакия превратилась в лимитроф, тут же вступивший в Междуморье – военно-политический союз, точащий зубы на СССР. Соответственно, не было и Освободительного похода Красной Армии после развала Второй Жечипосполитой, а значит, и присоединения к Союзу «Всходных кресов» этого государства, оттяпанных ляхами по итогам войны 1919-1920 годов.

Решил потратить деньги на подарки – и потратил. Два солидных рулона – чтобы сразу на всю женскую часть семьи пошить – сукна для пальто: габардин и шевиот, да лёгонький креп-жоржет кремового цвета в сиреневый мелкий цветочек – на платья. Плюс четыре пары суконных зимних женских ботиков на резиновой подошве. Как по мне, такая обувь окажется более практичной в условиях немецкой оккупации. Хотелось ещё купить артельные шевровые полуботиночки – коричневый низ, светло-серый верх для молодёжи, но продавщица продавать отказалась: одна пара в руки. Пришлось одну и брать, размерчик подобрал «из головы», на вырост. Если девчонки не совсем уж «Золушки» и не лягушки-царевны с ластами вместо ступней, должно, думаю, подойти. Хорошо ещё, что в ГУМе на первом этаже оказываются сейчас услуги по упаковке: ткани и обувь замотали в серо-коричневую плотную бумагу, сверху понакрутили шпагат – не немецкий эрзац из той же бумаги, а вполне отечественный натурпродукт из конопляной пеньки. Так я и добирался до вокзала, обвешанный подарунками, таща дополнительно чемоданчик со всяческим командирским имуществом и забайкальскими гостинцами, главным из которых был довольно крупный копчёный омуль – рыба, на Кубани никем не виданная, но очень вкусная.

Дважды меня, такого обвешанного, останавливали патрули, но выручал отпускной билет и серебряная звёздочка над карманом гимнастёрки. Даже с учётом Хасана, Халхин-Гола и совсем недавно победно завершившейся войны с Финляндией – в здешней реальности не в марте, а в апреле – орденоносцев в СССР было относительно немного и большинство людей видело их лица только на фотографиях из газет да в кинохронике. Так что патрульные отпускали с миром, не забывая сделать замечание, что негоже советскому политработнику бегать по центру столицы, будто навьюченный верблюд. Ну а что поделать? Поймать такси в Москве летом сорокового года – не проще, чем выиграть в советском «Спортлото»: можно, но шансов немного. Трамваи же и троллейбусы в послеобеденное время ездят хотя и по графику, только на железных табличках у остановок в графиках записаны интервалы в час, в лучшем случае – в сорок пять минут. А на вокзал желательно попасть побыстрее, чтобы получить в воинской кассе заветный билет до Краснодара. Сюда-то, в столицу, я добирался курьерским поездом №2 «Владивосток-Москва», оборудованным даже вагоном-рестораном. Причём ехал бесплатно: есть в это время у советских орденоносцев право на такую льготу – одна бесплатная поездка в год в два конца[3]. К сожалению, прямого поезда из Читы в Краснодар нет, так что из Москвы на Кубань придётся ехать за денежку и не в мягком вагоне, а в плацкартном. Что сказать? Мир несовершенен.

Плацкарта меня, впрочем, не испугала: с народом общаться для политрука – дело привычное, дорога не слишком дальняя (поезд №29 «Москва – Орджоникидзе» скорый), проводник – а в довоенном СССР в поездах проводниками работают в основном мужчины – приветливый и аккуратный, чай из стаканов в мельхиоровых подстаканниках крепкий, горячий и абсолютно не отдаёт вениками. Чего бы и не ехать?

Всю дорогу я либо отсыпался на верхней полке, либо общался с соседями. Попутчики выходили, на их место подсаживались новые и только один молодой кавказец Сослан ехал прямо до конечной станции. Практически все интересовались, увидев мой орден, за что я его получил – за Финляндию или за Монголию? В отличие от халхин-гольских боёв, про которые в официальную советскую прессу вплоть до опубликования Указов о награждениях, доходили лишь редкие и скомканные сообщения о мужестве монгольских цириков, храбро защищающих свою родину – и ни слова о тысячах бойцов и командиров РККА, «оказывающих монголам интернациональную помощь» (один в один калька с начального периода войны в Афганистане), финская тема не сходила со страниц газет почти пять месяцев, в каждом номере публиковались сообщения Ленинградского военного округа, а на первых полосах появлялись фотоснимки героев боёв. Война эта была более результативной, чем в моей истории – хотя и тогда РККА добилась победы, пусть и с большими потерями. Помимо Выборга, наши сумели взять города-порты Хамина и Котка, выйдя к границам Российской Империи времён Елизаветы Петровны. Дошли бы, думаю, и до Гельсингфорса, но белофинны, через посредничество Швеции и Франции срочно запросили мира. Англичане недвусмысленно ввели одну из своих эскадр в Балтику, забазировавшись на Аландских островах, не так далеко от Кронштадта. Пришлось «придержать коней», заглушив моторы танков и самолётов. Пришлось рассказать несколько боевых эпизодов из моей эпопеи, стараясь не выпячивать себя, а всячески подчёркивать роль представителей партии на местах. Так-то никакого обмана: коммунисты в Монголии были в первых рядах, крепко дрались и славно гибли:

«Он убит.

Но довольно,

не плачьте –

он не хотел слез.

Он хотел,

чтобы, с глаз их рукавом сдирая,

шли вперед,

скупыми словами

написав о смерти жене.

Это он окровавленным пальцем,

заживо в танке сгорая,

«Большевики не сдаются»

нацарапал на дымной броне.[4]»

Не написал ещё Симонов этого стихотворения. И напишет ли – кто знает? История-то меняется всё сильнее и сильнее. И совру, говоря, что это моя личность, переместившаяся в разум Сашки Новикова, стала причиной таких изменений. Всё началось задолго до… Просто куча мелких несостыковок в истории – и не только нашей страны – сдвинули, пусть и немного, поток событий. И вот СССР продвинулся глубже в Финляндию и советские танки стоят в ста тридцати пяти километрах от финской столицы. Зато у нас теперь нет стратегического предполья на Западе и враги находятся в полусотне вёрст от Минска с недостроенной «Линией Сталина[5]» и в двухстах сорока от Киева. Масштабных репрессий не было, но здоровье Сталина подорвано тяжёлым ранением, и сколь долго, а главное эффективно сможет он руководить обороной СССР, когда случится нападение немцев? В разделённой надвое Испании сейчас вроде бы воцарился мир, а во Франции, хоть и капитализм, но пока что достаточно левое правительство – зато поляки с немцами и румынами дружат со страшной силой, несмотря на наглые захваты, совершённые Польшей во время «Веймарского позора» и к ним так и норовят присоседиться Словакия, Венгрия и Латвия – а это кое-чего, да значит при внезапном нападении. Всем хочется урвать по кусочку – немаленькому – советской Украины и Белоруссии: одним – Одесщину и всю советскую Молдавию с Причерноморьем вплоть до Николаева, другим – Хмельниччину, третьим – Смоленщину с Брянщиной вплоть до Вязьмы, а четвёртые, самые оборзевшие, мечтают выйти на Линию А-А, Архангельск-Астрахань и вымыть сапоги в Волге (ну, а если повезёт – то захватить всё до Урала с его промышленностью).

А нам предстоит показать этим паразитам всю тщетность их мечтаний и загнать в землю максимально много «сверхчеловеков»: «Не ходите на Русь! Здесь живёт ваша смерть!».

***

[1] В реальной истории новые штатно-должностные оклады содержания были установлены по инициативе К.Е. Ворошилова. Но в этой книге, как читатель помнит, он погиб 1 мая 1937.

[2] Полевой Устав РККА (ПУ-39), глава 1, статья 2.

[3] На награждённых медалями эта льгота не распространялась, а во время Великой Отечественной войны, когда ордена и медали на груди бойцов и командиров стали не исключением, а нормой, её вообще отменили, оставив только для категории Героев Советского Союза и Героев Социалистического Труда.

[4] К. Симонов. «Далеко на Востоке». 1941 год.

[5] Автор в курсе, что официально эту систему укреплений так не называли, именуя «Долговременный сухопутный фронт». Но Новак-Новиков этого не знает, и именует по сложившемуся в XXI в. журналистскому штампу.

Глава 5

***

Молодой младший политрук в фуражке со светло-синим околышем и пятиконечным орденом над левым карманом гимнастёрки, с коричневым чемоданчиком и двумя мягкими, здоровенными с виду чувалами в руках, спустился по вокзальным ступеням на серый асфальт. Старинное, построенное ещё при предпоследнем императоре здание из красного кирпича[1], осталось за спиной, а перед глазами открылась привокзальная площадь, справа от которой виднелась проходная депо, а слева как раз отъезжал от остановки непривычно-угловатый трамвай с деревянным корпусом и стоящей во весь рост в кабине вагоновожатой.

Свёртки гумовской ткани придавали мне несколько странный вид – ну не должен военнослужащий выглядеть, подобно гружёному ишаку. Я-то планировал от вокзала до квартиры, где вместе с младшими сёстрами – а кем они ещё могут быть? – жила сестра Новикова Марина Кривонос, добраться до такси: назвал шофёру адрес – так «извозчик» и отвезёт прямо на улицу Гоголя, как отмечено в бессмертной комедии Фонвизина: география «наука-то не дворянская». Так уж вышло, что в будущей жизни в Краснодаре я бывал лишь однажды, причём ездил на машине и останавливался в одном из районов, построенных в восьмидесятые годы. Потому и старого центра почти не видел.

А тут, как назло, у вокзала – ни одного такси, да и пресловутых извозчиков почему-то не видать.

Ну что, как говорилось в будущем, «язык до Киева доведёт, а длинный язык доведёт до Магадана». Обращаюсь к мужчине в льняном летнем костюме и при шляпе – «мужиком» на Кубани лучше никого не обзывать: и казаки обидеться могут, и иногородним будет неприятна дореволюционная ещё обзывалка. Увы, человек оказался приезжим и расположение городских улиц не знающим. Вторая попытка узнать, что-где находится и как туда добраться, оказалась удачнее: тётка почто колхозной внешности – разве что кожаные женские туфли рассеивали эту «маскировку», с двумя корзинами, накрытыми старыми шалями, разъяснила:

– Так вам, товарищ командир, вместях со мной ехать, трамваем. Только вы на Гоголя слезете, а я дальше, к Дубинке. Вам какой нумер-то на Гоголя? А… Я скажу, где слезете, а там путя перейдёте, да трошечки вперёд и налево. Там побачите. А вам, товарищ, не с нами – обратилась она к человеку в костюме. – Вы зараз ось тамочки пройдёте, вторая улыця налево буде. Так вы повернете, до перекрёстка, а там теж на трамвай – от нумер забыла, у людей поспрошаете, тай ехайте прямо до кольца, шо биля переправы на Яблоновку – а тамочки знайдете!

Трамвая мы с тёткой ждали недолго и минут через пятнадцать вывернули на Красную улицу[2], а после стальные колёса застучали по стыкам рельсов на Гоголя. Наконец всезнающая тётка показала мне, что пора сходить и я, покинув транспорт, перехватил поудобнее багаж, потопал в направлении перекрёстка с улицей Леваневского, бывшей Нариманова, а до того – Динской.

Вход в квартиру №9 оказался не в подъезде дореволюционного двухэтажного дома, а со двора, где при «прежнем режиме» располагались чёрный ход, конюшня с каретным сараем, дворницкая, людская, прачечная и угольный склад. Склад существовал и до сих пор, в остальные помещения же после окончательного установления Советской власти на Кубани заселились семьи рабочих и совслужащих, маявшиеся прежде без своего жилья. Нужная дверь вела именно в бывшую людскую для прислуги, разделённую теперь на две отдельных комнаты с общими прихожей и кухонькой. Квартира размещалась в полуподвале, куда прежние господа даже и не думали никогда спускаться, считая это ниже собственного достоинства – поэтому оба окошка в комнате размещались под самым потолком.

Потянув на себя незапертую входную дверь, покрытую тёмно-зелёной масляной краской, я оказался в прихожке, где с моими чувалами было не развернуться. Из-за левой двери доносился мальчишеский голос, раздающий почти настоящие воинские команды, а справа слышался ровный стрёкот швейной машинки. Постучался и снова попытался открыть дверь самостоятельно, но оказалось, что оная зафиксирована цепочкой. На стук никто не отреагировал. Пришлось стучать снова, громко вопрошая в образовавшуюся щель:

– Хозяева! Эгей, есть кто дома?! Открывайте ворота’, встречайте Красную Армию! Аллё, живые есть?

Машинка умолкла, раздался шелест обутых в тапочки ног по полу и за приоткрытой дверью появилась девушка в голубеньком домашнем халатике, подпоясанном пояском с кисточками.

– Это кто там? – Голос насторожённый, с нотками неуверенности.

Так. Девушке лет… ну, под восемнадцать. Явно не Марина и не Мария Николаевна. Сталене на фотографии было лет десять, но когда ещё тот снимок сделали... И на машинке девчонка что-то шила. Значит, старшая племянница Новикова – а теперь, конечно, моя.

– Чего запираешься, Машуля? Не признала, что ли? Вот так вот и езди к вам в гости…

– Ой… Это ж…

Бренчит цепочка, дверь распахивается:

– Дядя Саша?! Правда? Приехал?!

– Так точно. Разрешите представиться: младший политрук дядя Саша Новиков, приехал по случаю отпуска!

Правое ухо у меня закладывает от визга «И-и-и-и-и-и-и-и!», с которым мне на шею вешается отнюдь не килограммовая племяшка. Впрочем, Красная Армия – школа стойкости, а потому свалить меня этим напрыгом не удаётся.

Да, «началось в колхозе утро». Остановить болтовню этой юной швеи-мотористки с моторчиком в языке – задача нетривиальная. «Дядь Саш, ты надолго?» «Дядь Саш, а можно посмотреть орден?» «Дядь Саш, да ты же голодный небось?!», «Дядь Саш, а дома никого нету – все работают, а Сталенка умотала» и так далее и так далее… Всё равно остановил. Выложил оба тюка с тканями на одну из трёх кроватей:

– Раз ты сейчас за главную в доме – принимай подарки. На всех с Москвы привёз.

Хочешь отвлечь внимание девушки? Подари ей подарок. Ну, или подарки – не только ей, но и другим. Тут же началось бережливое развязывание шпагата (резать – никаких завязочек не напасёшься!), подхватывание тканей и вываливающейся из середины тюков обуви, прикидывание ткани к себе и оценка их при помощи зеркала.

– А когда все вернутся? Примерно, чтобы знать?

– Да кто их знает? Мамка с бабушкой часам к семи должны быть, мелкая – может раньше, может – позже. Она ж то у подружек, то в библиотеке, то ещё где…

– Добро. А скажи мне, племянница, где наш военкомат? А то мне зайти, отметиться нужно, а я и не помню, куда.

– Да где и был, в том же здании, на Красных партизан. А как это ты вдруг не помнишь?

– Да так и не помню. На Халхин-Голе контузия была сильная. В госпиталь не обращался – не до того было, но память, бывает, подводит: то помню-помню какую-то мелочь, а потом раз – и забываю. А через время снова вспоминаю, особенно если увижу. Так где он там на Красных партизан и как мне туда добраться? Съезжу, документ отмечу и вернусь как раз, как все повертаются.

*

В военкомате я задержался недолго – дольше ездил, чем там был, благо ездил уже налегке, с одной новенькой полевой сумкой. Накозырялся – аж рука устала: кругом одни военные и все в званиях от старлея до майора, а я такой нашёлся, с двумя кубиками в петлице. Вот прямо возмечтал о предстоящем вступлении в должность в дальних-дальних забайкальских ипенях, где число командиров точно известно и невелико, все свои-роднесенькие… Но служба в таких местах имеет жирный минус: карьерный рост там крайне ограничен, да и новых орденов до сорок девятого не видать, как своих ушей[3].

Вернулся на Гоголя часам к шести вечера – а в квартире дым коромыслом. Машуля как-то умудрилась найти Сталену, а со своей бухгалтерии вернулась маринина свекровь Мария Николаевна Кривонос. Эта женщина для младшего Новикова стала как член семьи: сын её ездил помощником машиниста на паровозе Пантелеймона Новикова, там с его старшей дочкой и шуры-муры завёл. Тихорецк, где жила семья машиниста и где в шестнадцатом году родился Александр, – городок небольшой, народ друг дружку знает, так что и до свадьбы скоро дошло. А когда Пантелеймона Никитича, который был послан на село «двадцатипятитысячником» как партиец со стажем с восемнадцатого года, в тридцать втором убили кулаки, а супруга его годом ранее померла «от живота», Андрей забрал брата жены к себе по новому месту жительства в Краснодар, оформив опекунство. А то быть бы Саше Новикову детдомовцем.

Но семейное счастье старшей сестры было недолгим: сперва умерла от скарлатины младшая дочка, а в конце тридцать шестого года, когда Новиков уже служил в армии, погиб в аварии и сам Андрей. Так что остались четверо женщин – свекровь, вдова и две дочери – мои, то есть Новикова, племянницы – одни в квартире №9 на улице Гоголя в Краснодаре. Вот племянницы со своей бабулей и устроили праздничную готовку: в кои-то веки приехал дядька с Красной Армии, да не абы кто: политработник, герой боёв с японцами, орденоносец! Как ради такого случая не накрыть на стол всякого-разного?!

Мало того: оказались извещёнными о моём приезде и соседи, которые тоже наприносили угощений. Потому столы пришлось накрывать под тютиной во дворе, как на большой праздник, получилось на шесть семей. Так что когда пришла с маслозавода моя (в смысле Новикова) старшая сестрёнка, самогонка давно грелась, а каши/рыба/борщ остывали. Марину о приезде брата никто не предупредил: то есть я ещё в училище написал ей, что планирую заехать в Краснодар во время отпуска, если получу тот самый отпуск. Но именно, что «если получу»: обстановка в мире сложная, могли и отменить. А когда выяснилось, что отпуска бывшим курсантам всё-таки дали, подсчитал, что сам доеду быстрее, чем идёт письмо и решил сделать сюрприз.

Ну вот, сделал сюрприз. Пройдя в заднюю калитку, Марина не могла не заметить праздничную суету во дворе, которую устроили её семья и друзья-соседи. А заметив, сразу вычленила виновника. От волнения ноги её ослабели и она села без движения тут же, прямо на пустующую собачью будку. И разрыдалась – и от радости, и от слетевшего напряжения…

Бифуркация

Литовская Республика, Каунас, Министерство иностранных дел Литвы, кабинет министра Юозаса Урбшиса. Утро 21 июня 1940 г., пятница.

Перед литовским министром индел стоял враг, которого, согласно дипломатическому протоколу, требовалось дослушать со всем вниманием, ничем не выказывая своё неприятие. Дослушать и принять листок, с ровно струящимися машинописными строчками ультиматума. Час назад с почти идентичным документом к нему приезжал Эрих Вильгельм Цехлин, посол Германии. Польский посол Франтишек Хорват, с голой, как коленка, головой, посверкивая стёклышками очков, зачитывал текст бумаги, которая, будучи принята, поставит окончательный крест на литовской независимости:

«…Польское правительство обязалось обеспечить свободное прохождение германских войск по своей территории в случае, если эти войска будут призваны отразить провокацию с востока или с северо-востока… Принять все меры характера, могущие представить общие и частные интересы и способные усилить эффективность оборонительных средств Польши и Германии… Польское правительство категорически предлагает Литве не оказывать противодействия проходу германских и польских войск для их противодействия большевистской армии… В случае войны с СССР, польское правительство настаивает на участии в ней Литовской Республики на стороне антибольшевистской коалиции…

…В случае отказа литовского правительства от данного предложения, Польская Республика в течении одних суток будет вынуждена провести мероприятия, обеспечивающие безопасность Республики…»

У поляков только на Виленщине сосредоточено и готово к бою шестнадцать батальонов одной пехоты, плюс конница – уланы и шеволежеры, плюс два танковых полка, это не считая авиации, которая, как известно, летает быстро и появляется там, где ей требуется. Немцы, оккупировавшие в прошлом году Клайпедский край, именуемый ими Мемельским, держат там на границе двенадцать батальонов и два танковых полка, имея возможность перебросить из Восточной Пруссии ещё столько же. А у Литовской Республики вся армия насчитывает около двадцати шести тысяч человек, тридцать шесть танков – лёгких британских «Виккерсов» и французских «Рено», четыре (включая учебную) авиаэскадрильи и «мощный» военный флот из учебного корабля «Президент Сметона» и четырёх катеров.

На то, чтобы потрепыхаться день-другой, сил, может быть, и хватит. А вот чтобы защитить независимость от любого соседа – красной ли России, белой ли Польши или коричневой Германии – точно нет. А если Польша и Германия объединяются, чтобы нападать на Россию, то Литва, и без того обгрызенная этими двумя странами, станет просто театром военных действий. Театром, в котором играют страшный спектакль под названием «Der Krieg». И литовцы обязаны стать в нём актёрами, либо подчинившись исконным врагам – полякам и немцам, либо как-то сговорившись с бывшими хозяевами – русскими. Хозяевами, которые, конечно, люди неприятные, но всё-таки согласившиеся когда-то не претендовать на её независимости и территорию…

***

[1] Старое здание железнодорожного вокзала Краснодар-1 было разрушено, современное имеет совершенно иной внешний вид.

[2] В 1940 году там ещё ходили трамваи, это уже после войны схема транспорта в городе не раз менялась.

[3] Герой знает, что с ноября 1944 г. советских военнослужащих награждали «за выслугу лет». Но думает, что первое награждение пройдёт мимо него, а в 1949 г. ему будет полагаться только «выслужной» орден Красной Звезды.