Товарищ майор, простите.

Доброе утро, СССР!

Глупо умирать не хочет наверное никто. А вот у Ивана это вышло само по себе. Он потом часто вспоминал тот вечер, ворочался без сна, пытался понять — ну почему, почему он не выдернул проклятый переходник из розетки? Ведь заметил же, что тот странно щёлкает. Заметил, поморщился и отложил. Решил: утром, на свежую голову, сейчас лень. А лень — она, как известно, наказуема. Но чтобы вот так…

Парень сидел за компьютером, допивал уже третью кружку чая. И третья кружка опять остыла. Сделав глоток, он поморщился и вернулся к работе. Просматривал рабочие таблицы. За окном была зима. Снежинки кружились и тихо опускались в грязь, зима в этом году выдалась теплая и потому грязная. В комнате мирно гудел вентилятор приятно обдувая лицо, тихо бормотал холодильник на кухне, и только дешёвый китайский переходник, воткнутый в розетку у самого пола, время от времени издавал странный звук — будто спорил сам с собой: поработать ему ещё немного или уже подохнуть. Но кажется пока сдаваться не собирался.

Иван покосился на него раз, другой, а на третий поленился даже смотреть в его сторону. И, как оказалось, зря.

Вскоре переходник угрожающе начал трещать и Иван всё-таки потянулся к нему, но было уже поздно. Свет мигнул, в розетке что-то заискрило, и переходник щёлкнул в последний раз. Громко, с вызовом, как будто хотел сказать: «Ну вот и всё, нужно было встать раньше». Комнату залило короткой вспышкой, и всё исчезло.

Не было ни боли, ни страха — всё исчезло, и осталась одна пустота.

Очнулся он не сразу. Чувства возвращались медленно, нехотя, словно бы делая ему одолжение. Сначала пришло ощущение чего-то жёсткого под спиной. Это явно был не его любимый диванчик, не кровать, купленная в модном гипермаркете мебели, и даже не пол. Что-то туго застеленное колючей тканью.

Затем нос начал различать запахи. Пахло махоркой, сукном (и откуда он только знал, как пахнет сукно?), и ещё чем-то, что он не смог опознать. А вот звуков не было.

Иван открыл глаза. Над головой висел высокий белый потолок с лепниной по углам и длинной трещиной, уходящей к окну. Такие потолки он видел только в кино, да пару раз в старых домах в Питере, где бывал по работе. За окном уже светало. Но было необычно тихо для Московского утра.

Он сел, опуская ноги на пол. Мир качнулся, поплыл, и в первое мгновение показалось — сейчас всё вернётся. Загудит компьютер, затрещит холодильник, за окном просигналит чья-то машина. Но нет. Не вернулось. Вселенная как оказалось та ещё шутница.

Тихо скрипнула половица под ногой. Тело ощущалось совершенно чужим. Тяжелым, подкаченым, твердым. Взгляд упал на руки, что лежали на коленях. Пальцы длинные, ногти с желтизной от табака (но Иван никогда не курил), с мозолями на сгибах и сбитыми костяшками. Словно эти руки часто кого-то били. Вот только и в драки парень никогда не лез.

Иван встал — захотелось тут же сесть обратно, казалось, что он разучился ходить. Ноги были ватными, каждое движение давалось с трудом. Он медленно, держась за стену, пошёл вперёд, к зеркалу, которое увидел у стены. Пока Иван добирался до зеркала в углу, в голове стучала одна мысль: «Только не это, нет». Накануне он смотрел мультик про попаданца и теперь молился, чтобы самому не оказаться на его месте. Всё указывало именно на это. Пожалуйста, пусть это будет сон. Пусть я просто заснул за столом.

В углу стояла старая тумба с тремя мутными зеркалами — трюмо, как сказала бы бабушка. Иван приблизился и замер.

Из зеркала на него глядел немолодой мужчина. Лет наверное под сорок, может сорок пять. Да и какая разница. Русые, коротко стриженные волосы, уши как уши. Сильный волевой подбородок, лёгкая щетина. Но симпатичный. Такие нравятся женщинам. Серые серьёзные глаза. На плечах гимнастёрка с портупеей. На отворотах воротника — петлицы с золотистыми ромбами.

«И откуда я знаю все названия? В школе ведь историю не очень любил! Зря наверное.»

Мысли путались, сбивались, но ничего хорошего в голову не приходило.

Иван медленно поднял руку и коснулся лица. Человек в зеркале сделал то же самое — поднёс тяжёлую ладонь к небритой щеке, медленно провёл по ней. Она была совершенно чужая, колючая. И тишина кругом чужая, и запах чужой, и сама жизнь, в которой он очнулся, была чужой, страшной, незнакомой. От осознания стало плохо — к горлу подступила тошнота, в висках застучало.

Он опустил руку. Постоял так минуту или две. Потом выдохнул — длинно, со свистом, будто сдувался как шарик — и прошептал:

— Вот же ж, етить мои кроссовки… товарищ майор.

Он наконец вспомнил знаки отличия, которые учил на уроке истории. Если верить памяти, то он был в СССР. А потом до него дошло.

— Какой год? Если сороковой, значит, — пробормотал он, глядя в чужие серые глаза. — Война будет скоро. Или уже идёт? — знания из мультиков подсказывали, что история может быть и альтернативной, нот на фронт не хотелось, он ведь даже в армии не был, не взяли по состоянию здоровья. А этот выглядел крепким. Наверное и стрелять умеет.

За стеной громыхнуло — что-то тяжелое упало, затем скрипнула дверь, и послышались приглушённые голоса. Иван вздрогнул. Он не знал, кто там — жена, соседка, конвоир. Но тело вдруг само развернулось, расправило плечи, и на лице — он чувствовал это — проступило спокойное, почти каменное выражение. Так, как привык ходить по этому дому настоящий хозяин. Ну хоть что-то хорошее — куда идти, тело, кажется, знало.

В дверь постучали тихо но уверенно, и вошла женщина.

Лет тридцати, может, чуть старше, весьма миловидная. Тёмно-синее платье с глухим воротом, гладко зачёсанные волосы, простое, правильное лицо без следов косметики.

— Доброе утро, — сказала она. Голос ровный, таким говорят не «я тебя люблю», а «поставь чайник». — Завтракать будешь?

— Да, — выговорил Иван.

И снова удивился. Голос был тоже чужим — приятный бархатистый бас с хрипотцой.

Женщина задержала на нём взгляд слегка прищурив серые глаза. Еле заметно вздохнула и вышла, прикрыв за собой дверь. Та закрылась почти бесшумно, с тихим щелчком. Он остался один и смотрел в окно, за которым медленно просыпался город.

— Значит, так, — сказал он себе тихо. — Ты круто попал, парень. Но паниковать точно нельзя.

С любыми странными личностями в СССР было строго, это Иван помнил точно. С другой стороны, хуже, чем умереть от китайского переходника, уже вряд ли будет. Хотя… война.

— Товарищ майор… угораздило же… — он бросил последний взгляд в зеркало и направился к выходу. Кухню уж было найти проще простого.

На кухне было тесно и сумрачно. Окно выходило во двор-колодец, и даже в ясный день света здесь хватало лишь на то, чтобы различать предметы. А сейчас, ранним утром, кухня и вовсе тонула в сизых сумерках — только горела под потолком тусклая лампочка без абажура, и она как ни странно, справлялась со своей задачей не плохо. Только свет был желтый, непривычный. Где-то наверху гулко зашагали — сосед сверху, видимо, собирался на работу.

Женщина уже сидела за столом. Перед ней стояла кружка с чаем и тарелка с серой, густо сваренной кашей. Она не ела, просто сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в окно. Там, за стеклом, качалась на ветру голая ветка липы, и где-то далеко, наверное на соседней улице, тарахтел трамвай. Когда Иван вошел, она никак не отреагировала на него. Даже дыхание не сбилось.

И от этого Ивану стало неуютно вдвойне. Он сел напротив. Стул под ним жалобно скрипнул — тело оказалось тяжелее, чем он рассчитывал. Пришлось подвинуться, и ножки снова скрипнули, уже громче, на всю кухню. Женщина перевела взгляд на него.

— Ты не побрился, — сказала она, мельком окидывая его взглядом.

Иван невольно коснулся щеки. Он и правда не брился — просто не догадался, да и не знал, где лежит бритва.

— Забыл, — ответил он, пододвигая кашу.

— Забыл, — повторила она задумчиво, приподняв тёмные брови. Она словно пробовала это слово на вкус. — Ты в последнее время многое забываешь.

Он промолчал. Что тут можно было ответить? «Извините, я из 2026-го»? Он представил её лицо и едва не усмехнулся.

Женщина вздохнула и снова отвернулась к окну. Иван взял ложку, зачерпнул кашу. Есть не хотелось, но надо было чем-то занять руки. Каша оказалась чуть тёплой, безвкусной, но с маслом. В этот момент на лестничной клетке громко хлопнула дверь, кто-то закашлялся, зашаркал вниз по ступеням.

За стеной что-то глухо стукнуло. Иван вздрогнул и стал оглядываться по сторонам.

— Это соседи, — сказала женщина, не оборачиваясь. Она подпёрла подбородок ладонью, локтем опираясь на стол, и разглядывала улицу за окном. Будто там было что-то важнее, чем здесь, на кухне. — У них мальчишка, всё время мяч гоняет. Я уже говорила. Но ты, видимо, снова забыл.

Он кивнул, хотя она и не видела. Потом всё-таки спросил осторожно:

— А наши… они спят ещё?

Почему «наши»? Не «мои»? Но времени на раздумья не было.

Женщина повернулась. В глазах мелькнуло удивление и укор.

— Катя спит, — она качнула головой. — А Миши нет. Он у моей матери вторую неделю. Ты что, не помнишь даже, где твой сын?

Иван похолодел. Вот так попал: забыть, что у тебя есть сын и дочь. Да, жена явно это запомнит. «Простите, товарищ майор, я как-то, знаете, не специально», — подумал он, невесело усмехнувшись.

— Прости, — выговорил он, стараясь смотреть только в тарелку. — Заработался. Голова кругом совсем…

— Голова, — она кивнула. — У тебя всегда голова. Раньше хоть по выходным дома был, а теперь и по выходным на службе. Я уж не спрашиваю — на какой. Всё равно не скажешь… — она махнула в его сторону рукой, так отмахиваются от назойливой мухи.

Так, а это уже интереснее. Похоже, прошлый хозяин тела был не таким уж примерным семьянином. «Может, и к лучшему, — подумал Иван. — Меньше вопросов».

Жена поднялась, взяла кружку, отнесла к раковине. Занялась там своими делами. Иван не следил, но взгляд то и дело возвращался к женщине.

— Я вечером у матери буду, — сказала она, не оборачиваясь. — Мишу надо забирать. Ты, если освободишься пораньше, тоже приходи. Мать обижается. Говорит, зять совсем про меня забыл. Погоны носит, людей защищает, а к тёще зайти не может.

— Приду, — он кивнул. А что ему ещё оставалось делать?

Женщина обернулась.

— Странный ты сегодня, — сказала она тихо, пытаясь заглянуть ему в глаза. Впервые за это утро. — Какой-то… другой.

— Устал, — ответил он. — Тревожно как-то на душе.

Она замерла на секунду. Потом кивнула и вышла. Иван остался сидеть один. Каша остыла. Чай тоже остыл. За окном разгорался серый пасмурный день. Где-то в глубине квартиры скрипнула дверь — наверное, проснулась Катя. Девочка, которую он никогда не видел. Дочь человека, в чьём теле он теперь жил.

Он опустил глаза. На правом рукаве гимнастёрки, у самого манжета, было пятно. Кровь — старая, уже въевшаяся в ткань, бурого цвета.

— Кто же ты такой, товарищ майор? — прошептал он.

Ответа не было. Только в коридоре тихо, едва слышно, прошлепали маленькие пятки — Катя пробежала в ванную, звякнула ручкой умывальника, и тут же хлынула вода. Иван все никак не мог привыкнуть. Как он будет реагировать и относиться ко всем вокруг. Так не бывает: ещё минуту назад ты был один в чужом мире, а теперь где-то рядом маленький человек шлёпает босыми ногами по холодному полу, и ты уже не один, и мир уже не совсем чужой. Или бывает?

«Девочка, — подумал он. — У неё война будет. И я, майор госбезопасности, единственный, кто об этом знает. Как же это всё глупо».

Он встал, подошёл к раковине и открыл кран. Иван долго держал руки под струёй, хотя они и так были чистыми, просто хотел как-то уравновесить мысли.

Через час мужчина стоял в прихожей и пытался застегнуть портупею. Ремни не слушались, пряжка выскальзывала из пальцев. Иван чертыхался шёпотом, чтобы не разбудить Катю (она вернулась обратно в постель), и никак не мог справиться. Наконец кое-как затянул ремни, накинул шинель — тяжёлую, с непривычки давившую на плечи — и вышел на лестничную клетку, тихо закрыв за собой дверь.

Подъезд был старый, с высокими пролётами и чугунными перилами. Он старался не вертеть головой, чтобы никто не спалил его поведение. Пахло сыростью, кошками и табаком. Спускаясь, Иван заметил, что на площадке второго этажа стоит соседка, пожилая женщина в тёмном платке. Она проводила его взглядом и не ответила на кивок. Иван не удивился.

На улице было морозное утро. Пар изо рта клубился белым облаком, нос сразу начало щипать. Снег под ногами приятно хрустнул — и почему-то Ивану казалось, что даже хруст здесь не такой, как в его времени. Громче, что ли. Где-то неподалёку залаяла собака, и тут же отозвалась другая.

«Сороковой год, — подумал он. — А после него будет сорок первый. И теперь я здесь. За что?».

У подъезда его ждала машина — чёрная, лакированная, с округлыми крыльями. «Эмка». Он и сам не мог понять от куда всё это знает. ГАЗ-М1, трудяга, возивший и генералов, и арестованных. Мотор уже работал ровно, иногда вздрагивая. Шофёр, молодой парень в серой шинели, вытянулся при его появлении и щёлкнул каблуками.

— Куда прикажете, товарищ майор госбезопасности?

Иван на мгновение замешкался. Потом назвал адрес, который прочитал в бумагах, что видел на столе. Шофёр кивнул, распахнул дверцу. Мужчина сел в машину, откинулся на жёсткое сиденье и закрыл глаза. «Эмка» чихнула, заурчала и покатила по свежему снежному покрову. Иван потер ладони друг о друга, чтобы согреться. Дыхнул на ладони, потом спрятал их в карманы. Его знобило то ли от холода, то ли от страха.

Москва проплывала за окнами — серая, притихшая, ещё не проснувшаяся толком. Редкие прохожие в тёмных пальто, очереди у булочных, милиционер на перекрёстке. Дома — высокие, с барельефами и колоннами. В витрине гастронома увидел пирамиду консервных банок и плакат «Берегите хлеб». И над всем этим висело низкое небо. Где-то вдалеке прогудел паровоз — протяжно, тоскливо. Такую Москву он точно не видел.

Иван смотрел и не верил. Ещё вчера, да какой там — сегодня ночью, он сидел за компьютером, гуглил новости, слушал музыку. А теперь едет в служебной «эмке» по Москве где-то в сороковых годах. И самое страшное — не сама Москва, не машины, не люди. А то, что он теперь майор госбезопасности. И должен будет делать то, что делают такие майоры. А что именно, он даже боялся представить.

«Но кое-что я знаю, — подумал он. — Двадцать второе июня. Четыре утра. И что с этим знанием делать... Предупредить — посадят. Молчать — совесть замучает. Отлично».

Он вздохнул и потер переносицу. Покачав головой, он старался отогнать мысли. Но они всё возвращались.

Здание на Лубянке он узнал сразу, хотя никогда прежде не видел его вживую. Массивное, серое, с глухими окнами первого этажа. Оно было огромным и казалось, занимало целый квартал. У входа стояли двое солдат с винтовками или автоматами. СВТ, поправил сам себя Иван, вспоминая картинки из интернета. Часовые вытянулись, когда машина подъехала и остановилась у ступеней. Шофёр выскочил и открыл дверцу. Иван вышел, поправил шинель и медленно, стараясь не спешить, направился к дверям. Солдаты вытянулись, синхронно козырнули ему, Иван кивнул в ответ и вошёл.

Внутри было прохладно и гулко. Длинный коридор, высокие двери, люди в форме, в штатском, все сосредоточенные, все при деле. Где-то за дверью застучала пишущая машинка, или не она, но что-то похожее. Голоса — негромкие, напряжённые. Телефонный звонок — высокий, дребезжащий.

Иван шёл и чувствовал, как ноги сами несут его в нужном направлении. Третий этаж, левое крыло, дверь с табличкой. Табличка была медная, начищенная до блеска, и на ней значилась фамилия. Фамилия человека, в теле которого он теперь жил. Иван прочитал её и впервые за утро почувствовал что-то похожее на облегчение.

— Ну что ж, — прошептал он, берясь за ручку. — Поживём — увидим.

Он толкнул дверь и вошёл в кабинет.

Новый метод допроса.

Кабинет оказался небольшим, письменный стол у окна, на нём допотопный телефон, массивный, из темного чуть блестящего материала, с диском для набора номера, такие он видел лишь в музеях, рядом чернильный прибор, стопка бумаг и пепельница из тёмного стекла, почти доверху набитая окурками. Два стула для посетителей, неудобные даже на вид, жёсткие, с высокими спинками, обитые протёртой кожей. И сейф в углу, старый, совдеповский.

Иван стоял у двери и понятия не имел, что делать дальше. Нужно было наверное пройти за стол, сесть. Просмотреть документы и возможно кому-то позвонить.

Он так и сделал , прошёл к столу, сел. Мужчина закрыл глаза, с надеждой, что сейчас всё получится, сейчас тело само вспомнит, руки найдут нужные бумаги. Но волшебства не произошло.

Нервно вздохнув, он осмотрел стол. Там, на темно-зеленом сукне лежала папка. Точно такая же, как дома, только потоньше. Иван подвинул её поближе - «Дело № 409-с. Оперативная разработка. Синельников Борис Алексеевич, 1902 г.р.».

Внутри черно белый снимок. Мужчина с усталыми, глазами, в штатском, с тёмными, чуть вьющимися волосами. Враг? Подозреваемый? Иван и в той, в своей жизни так и не научился понимать людей. Иван и в той жизни путал аспиранта-тихоню с профсоюзным активистом и вечно ошибался. А тут — лицо человека, который, кажется, муху не обидит. Нет, не шпион. Лицо по его скромному мнению выдавало человека, который много думает и мало говорит. Учитель, инженер, врач да кто угодно, только не шпион.

Хотя, как должен выглядеть шпион? Хитрые глаза? Фикса на переднем зубе? Так так бывает только в фильмах.

Да и в деле было написано: подозревается в связях с иностранной разведкой. Пересекал границу, контактировал. И внизу, в правом углу, размашистая резолюция красным карандашом: «Ликвидировать в десятидневный срок. Полковник В.» Сухо, скупо и всё по делу.

Иван закрыл папку, руки как ни странно не дрожали, а вот пятая точка внутренне сжималась. Ликвидировать. Слово-то какое. Не убить, не расстрелять, а ликвидировать. Как будто речь шла о бракованной детали или неверной цифре в отчёте.

Он отодвинул папку и долго сидел, глядя в окно. Нет, не думал , просто смотрел в одну точку. Где-то далеко, наверное на Кузнецком, звонил трамвай. Телефон на столе молчал. Иван ждал что что-то произойдет. Может быть, звонок от полковника, может быть, прихода лейтенанта, может быть, озарения. Но ничего не происходило. Жизнь казалось замерла на месте.

Стук в дверь раздался так неожиданно, что Иван вздрогнул и чуть не перевернул чернильницу.

— Войдите, — Голос прозвучал ровно, и он сам себе удивился, а вот рука немного задрожала.

Вошел молодой лейтенант, почти мальчишка, лет двадцати трёх, не больше. Выбритые до синевы щёки, оттопыренные уши, новенькая, с иголочки форма, которая сидела на нём немного мешковато, словно натянул он её с чужого плеча. Парнишка вытянулся по стойке «смирно» и доложил:

— Товарищ майор государственной безопасности, разрешите обратиться. Полковник вызывает вас к себе. Срочно, — он проговорил это всё как скороговоркой проглатывая окончания и немного втягивая голову в плечи как гусёнок.

Иван кивнул, поднялся, поправил портупею, одёрнул гимнастёрку. Пальцы всё ещё слушались плохо, но движения становились увереннее.

— Идём, — сказал он и сам направился к выходу. Но, всё же подождал, когда лейтенант выйдет первым. Он то точно знал куда идти, в отличии от него.

Но, оказалось, что дорогу он тоже знал. Тело помнило, куда сворачивать на поворотах, на какой лестнице замедлить шаг, у какой двери остановиться. Колесников шагал молча. Только на лестнице, когда они спускались на второй этаж, позволил себе негромко заметить:

— Вы сегодня кажется не в духе, товарищ майор.

— С чего вы взяли? — Иван внутренне напрягся и сурово, как показалось ему свел темные брови к переносице.

— Вы всегда знаете, кто перед вами. А тут спросили мою фамилию. Будто в первый раз видите.

Иван усмехнулся про себя, думая о том что Штирлиц как никогда близок к провалу. Но вслух сказал другое:

— Устал. Ночь была тяжелая, вот что-то и брякнул глупость.

Лейтенант кивнул, кажется, поверил.

Или сделал вид, что поверил. Но скорее всего просто привык не задать вопросы.

Кабинет полковника находился в конце коридора, за высокой двойной дверью. Лейтенант постучал, дождался глухого «войдите» и отворил створку. Иван переступил порог, и дверь за ним закрылась.

Вытянулся по стойке "смирно" и козырнул.

Полковник сидел за столом. Иван окинул его взглядом, выглядел тот внушительно - грузный, широкоплечий, с седым ёжиком волос и усами щёточкой. Лицо чуть красноватое, обветренное, с тяжёлыми складками у рта. Здороваться начальник не стал, только махнул рукой на стул, стоящий напротив.

— Садитесь, Громов, разговор есть у нас с вами, — полковник откинулся на спинку стула.

Громов послушно присел. Полковник подвинул ему через стол раскрытую папку, ту что он уже видел у себя в кабинете, только с пометкой «Копия».

— Ваше дело, Громов. — он изучающе смотрел уставшими серыми глазами. — где Ваш Синельников? Докладывайте.

Иван молчал. В голове крутились обрывки прочитанного: фотография, даты, резолюция «ликвидировать».

— Работаем, — сказал Иван осторожно, стараясь не встречаться взглядом с начальством, от такого ничего не утаишь. — мне требуется еще немного времени.

— Время? — полковник прищурился. — У вас было время. Неделя осталась.приказ должен быть исполнрен, это вы я надеюсь понимаете?

— Понимаю — сглотнув ком в горле, Иван потянул вдруг начавший душить ворот рубашки.

— Тогда подпишите вот тут.

Он подвинул лист бумаги, взгляд выхватил текст сверху постановление о продлении срока с пометкой «исполнение обязательно». Иван взял ручку, обмакнул в чернила и на мгновение замер.

«Как писать этой палкой? А если кляксу поставлю?»

Он мельком взглянул на полковника. Тот сидел и хмуро следил за ним. Иван вздохнул и поставил подпись. Рука, к счастью, не подвела — вывела росчерк уверенно, без дрожи.

Полковник кивнул и убрал бумагу.

— Идите. — он махнул рукой, в сторону двери. — И не тяните, Громов. Я за вас поручился. Не подведите. Иначе сами знаете как бывает.

Иван встал, козырнул и вышел. В коридоре его ждал Колесников.

— Товарищ майор, — начал он в своей манере скороговорки, — подозреваемый Синельников внизу. Доставили по вашему приказу, он сейчас в камере для допросов.

Внутри у Ивана всё сжалось – «Вот оно и никакой отсрочки.»

— Иду, — сказал он. И добавил почти шёпотом, но лейтенант всё равно услышал: — Чай ему дайте и печенье, что ли. Если есть.

Колесников удивлённо поднял брови, но спорить не стал. Только кивнул и побежал исполнять.

Иван остался один в длинном пустом коридоре. Он стоял и смотрел, как утренний свет, пробиваясь сквозь пыльное окно, рисует на полу бледные квадраты.

Он медленно пошёл к лестнице, ведущей вниз.

С каждым шагом становилось темнее и холоднее. Ступени здесь были выщерблены, краска на стенах облупилась, лампочки попадались через одну. Пахло, а точнее воняло плесенью, сырым железом и сигаретным дымом. казалось что курят тут где попало. а точнее везде.

В конце коридора, у железной двери с зарешечённым окошком, стоял Колесников с подносом в руках. На подносе — кружка с чаем, сахарница и тарелка с парой овсяных печений.

— Как вы просили, товарищ майор.

— Откройте.

Лейтенант отодвинул засов. Дверь открылась тяжело, с протяжным скрипом, и Иван шагнул внутрь.

Камера была маленькая, голые серые стены, лавка, привинченная к полу, стол, две табуретки. Под потолком — тусклая лампочка, обмотанная железной сеткой. И за столом, лицом к двери, сидел человек с фотографии. Живой и цветной.

Синельников выглядел старше своего возраста. Глубокие морщины на лбу, седина на висках, мешки под глазами. Одет в мятый штатский пиджак, без ремня и галстука. Руки лежали на столе. Усмехнулся, вспоминая анекдоты про Сталина и Штирлица, но поскорее отогнал такие мысли прочь.

Подозреваемый поднял глаза на вошедшего и уставился на него уставшим взглядом.

— Здравствуйте, гражданин начальник, — сказал он негромко. — Решили угостить перед смертью? — он с легкой усмешкой кивнул на поднос.

Иван сел напротив. Поставил поднос на край стола.

— Решил, — ответил он, с небольшим намеком на улыбку. — или ввожу новую схему допроса.

Синельников посмотрел на кружку, потом на майора. Усмехнулся краешком губ.

— Шутить изволите? Может там яд? — настороженно переводил взгляд с кружки на майора и обратно.

— Никаких шуток. Пейте, не бойтесь. яда там нет, — Иван подвинул поднос ближе.

Синельников взял кружку. Руки чуть дрожали, но он постарался это скрыть. Сделал глоток, другой. Потом взял печенье, но есть не стал — положил на край стола.

— Я не шпион, товарищ майор, — сказал он тихо. — Я уже говорил на прошлом допросе. Я инженер. Работал на заводе, ездил в командировку. Документы у меня изъяли ваши люди. Никаких связей у меня нет с агентурой.

— А граница, зачем вы тогда пересекли границу?

— Ничего я не пересекал. Меня перевели работать на Дальний Восток. Затем вернули обратно. Всё по приказу наркомата. Проверьте, я говорю правду.

Иван молчал. Он не знал, что правда, а что ложь. Перед ним сидел усталый, измученный человек, который явно не тянул на матёрого диверсанта, но бумаги говорили что это так. И полковник требовал результата.

Он вдруг подумал: а что, если Синельников действительно невиновен? Что, если майор Громов, его предшественник в этом теле, уже знал об этом? И тогда выходит, что пятно крови на рукаве — это след того, как выбивали признание у невиновного? Лишь бы ткунть чертову галочку.

— Хорошо, — сказал Иван. — Я проверю ваши слова. А пока сидите тихо. И чай пейте. Он не отравлен.

Синельников поднял на него глаза. В них читалось сомнение.

— Вы другой сегодня, — сказал он вдруг. — Не такой, как в прошлый раз.

— Какой есть, — ответил Иван, вставая. — Пейте.

И вышел из камеры, Колесников закрыл дверь, задвинул засов, потом посмотрел на майора с тем же недоумением, что и Синельников.

— Товарищ майор, разрешите вопрос?

— Разрешаю. — Иван старался говорить спокойно, но все же усталость просквозила в его ответе.

— Что вы делаете?

Иван посмотрел на лейтенанта. Молодой еще, не замаранный кровью, не научившийся спать спокойно после допросов. Сколько ему? Двадцать три? В этом возрасте Иван сдавал сессию в институте и бегал на свидания, а этот парень уже носит форму НКВД и, наверное, видел вещи, от которых седеют за ночь.

— Пытаюсь понять, — сказал он тихо, — кто из нас здесь человек. Идите, Колесников. Заприте камеру и отдыхайте.

И пошёл прочь по тёмному коридору, чувствуя, как внутри медленно закипает злость. На себя, на майора Громова, на полковника, на всю эту безумную эпоху, в которой его угораздило очутиться. И на переходник, конечно. На дешёвый китайский переходник, с которого всё началось.

На лестнице ему встретился кто-то из сотрудников — поздоровался, козырнул. Иван ответил кивком, прошёл мимо и вдруг понял, что так и не знает, как зовут его жену.

Он вернулся в кабинет, закрыл дверь и подошел к окну, заложив руки за спину. Потом долго стоял у окна, глядя на серую московскую улицу. За стеклом начался настоящий снегопад.

Иван смотрел на снег и думал о том, что через неделю, если он не придумает выход, в его кабинете появится постановление с фамилией Синельникова. И кто-то — может быть, он сам, — должен будет привести приговор в исполнение. И что тогда? Что он скажет себе? Что «это был приказ»? Что «время было такое»? Что «меня бы самого расстреляли»?

Он вдруг вспомнил дочку. Вернее не ее саму, а звук босых ног в коридоре. Женщину, которая утром упрекнула его с горечью в голосе: «Ты в последнее время многое забываещь». И понял: нельзя оправдываться временем, нельзя прятаться за приказ. Потому что даже здесь, в двух шагах от расстрельного подвала, у человека остаётся выбор. Всегда есть выбор, остаться человеком или стать тварью.

За спиной зазвонил телефон. Иван вздрогнул, и обернулся. Протер лицо ладонью, словно смывая остатки размышлений, подошёл и снял трубку.

— Товарищ майор, — голос Колесникова звучал как обычно, в той же интонации, — к Вам жена пришла. Пускать?

— Пускайте, — сказал он. — И чаю нам сделайте, покрепче, - затем зачем-то добавил. - пожалуйста.

Положил трубку и стал ждать, глядя на дверь и стараясь унять сердцебиение. Кажется, сейчас ему предстоял самый трудный разговор за весь этот бесконечный, невозможный день.

Она вошла без стука — и по тому, как легко открылась дверь, как часовой в коридоре вытянулся и пропустил её без единого вопроса, Иван понял: она здесь бывала. И не раз. Наверное, приносила обеды, забытые дома бумаги, тёплые носки зимой. или может быть, ждала в этом самом кабинете долгими вечерами, пока муж заканчивал допросы или совещания. и конечно же, знала, куда он уходит утром и откуда возвращается под утро. Знала и молчала. потому что так проще, не спрашивать откуда взялась кровь на рукаве, явно чужая, почему сбиты костяшки.

Она остановилась у порога, спокойно встретив взгляд мужа. Иван стоял у окна и не знал, куда деть руки.

— Ты не заболел? — спросила она.

— Нет. С чего ты взяла? — он указал ей на стул рукой, приглашая присесть.

— Ты забыл позвонить. Ты всегда звонишь, когда задерживаешься. А вчера — нет.

Иван молчал. Что он мог сказать? «Простите, я не ваш муж, я вообще-то айтишник, и вчера меня здесь не было и поэтому я не знаю почему он не позвонил»? Она бы не поняла. А если бы поняла то стало бы только хуже. Для всех.

— Заработался, — сказал он. — Прости.

Она кивнула. Прошла к столу, села на стул для посетителей. Сняла перчатки, положила их на колени. Руки у неё были тонкие, но сильные — руки женщины, которая много работает по дому и не жалуется.

— Я не просто так пришла, — сказала она. — У Кати температура. Небольшая, но я вызвала врача. Он сказал — ангина. Ничего страшного, но неделю лучше дома посидеть. Я побуду с ней завтра и послезавтра, а потом, если можно… может, ты возьмёшь выходной? Она по тебе скучает. Ты её почти не видишь.

Иван почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Катя. Маленькая девочка, которая читает стихи на утренниках и шлёпает босыми пятками по коридору, которая наверняка смотрит на отца с обожанием, хотя видит его всё реже и реже. Которая, может быть, сейчас лежит дома с больным горлом и ждёт, когда папа вернётся с работы.

— Конечно, — сказал он, кивая в подтверждение. — Я возьму выходной. Нет проблем.

Женщина подняла на него глаза. В удивлении похлопала ресницами и округлила глаза.

— Ты правда это сказал? Ты всегда говоришь «посмотрим» или «как получится». А тут — «конечно». Что с тобой сегодня?

— Ничего. Просто… — он замялся, подбирая слова. — Просто я понял, что мало времени провожу с вами. С тобой. С детьми. Надо исправляться. — пожав плечами, он не знал куда смотреть. Было неловко за прежнего хозяина.

Она долго смотрела на него. Потом вдруг встала, подошла и взяла его за руку, сжала крепко, заглядывая ему в глаза.

— Я не знаю, что с тобой происходит, — сказала она тихо. — Может, ты устал. Может, что-то на службе. Может, ещё что-то, о чём ты не хочешь говорить. Но ты последнее время был… чужой. А сегодня совершенно другой. Как раньше. Как тогда, когда мы только поженились. Я уже забыла, когда ты так говорил со мной.

Иван стоял и молчал. Потому что сказать было нечего. Да и не нужно было ничего говорить. Он просто стоял и чувствовал тепло её ладони, и это было самое настоящее, самое лучшее, что случилось с ним за весь этот безумный день.

Она отпустила руку, отошла на шаг и поправила волосы.На ее бледном лице заиграл легкий румянец. Женщина слабо улыбнулась и негромко сказала:

— Приходи сегодня пораньше. Я пирог испеку.

— Приду, — пообещал он. — Обязательно приду.

Она кивнула, повернулась и вышла. Дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Иван остался один. Обойдя стол, он опустился на стул, откинулся на спинку и вдруг почувствовал, как из глаз сами собой потекли слёзы. Он не вытирал их, всё равно никто не видел. А кто плакал, майор Громов, или всё-таки он, было не ясно.