Тик-так

Глава 1

Свет летнего солнца струился через распахнутое окно. Пылинки медленно плыли в нем, напоминая оседающий золотой песок в потоке неспешной реки. Тёплый, почти не ощутимый, ветер лениво шевелил ткань распахнутых занавесок.

Устройство на столе было полностью готово к главному пуску. Стальное шасси, которое я отполировал не ради функционала, а для услады глаз, сдерживало внушительный массив сверкающих бронзовых шестеренок, длинных шпилек, любовно намотанных спиральных пружин, вращающихся маятников и цветных проводов, ведущих к главному соленоиду броскового привода.

Я – инженер. При создании этой машины я не мыслил квантовыми концепциями и не вдавался в суть гравитации. Принцип действия ее был прост, и позволил бы создать такое устройство хоть в девятнадцатом веке. Но не срослось. На стыке столетий над инженерной парадигмой восторжествовала научная, и мир перестал считать, что все гениальное просто. А я практик. Для меня время – не какая-то абстрактная четвёртая координата пространства, или искривление непонятно чего, а лишь непрерывное изменение материи под действием простых, как часовой механизм, начал термодинамики. Именно они, эти начала, по сути, приводили в действие мир, вращали галактики, электроны и шестеренки часов.

Я – механик. Во мне жило глубокое понимание, что любая термодинамическая машина способна работать и в обратную сторону. Если от электрического генератора не черпать энергию, а подать электричество к его клеммам, генератор превратится в электромотор. Если от ветряка не черпать энергию, а приложить силу к его ротору, он превратится в вентилятор, и сам создаст поток ветра. Я воспринимал время именно как поток, подобный потоку ветра или воды. И если его течение способно разрушать горы и приводить во вращение шестерни часов, то можно поискать способ приложить энергию к шестерням, чтобы, наоборот, создать поток, текущий в нужную сторону с нужной скоростью.

Я – не ученый. У меня никогда не было и уже не будет научной степени. У меня нет ни сил, ни желания, ни времени кому-то что-то доказывать. Мне проще и приятнее купить в строительном магазине бронзовый прут, стальные пластины, проволоку, и тратить годы не на доказательства, а на работу. Распилить прут на пластины, из каждой вырезать шестерню, а шестерни соединить в механизм.

Когда-то я позволял себе над учеными потешаться. Ведь для меня очевидно, что поток времени несет в себе объекты материального мира, обтачивая, изменяя и разрушая их под действием простейших механических сил кинетического или полевого взаимодействия. И если поток обратить вспять, то и объекты двинуться вспять, меняя свои состояния. Это как лист в реке. По естественному ходу вещей он движется вниз по течению, а приложи к потоку энергию и обрати его вспять, лист двинется вверх по течению. Только и всего. Поэтому в прошлом не получится встретить своего двойника. Масса не возникает из ничего и не превращается в ничто. От того, что лист двинется вверх по руслу реки, он не раздвоится. Это будет тот же самый лист, но его увядание обратится вспять, только и всего. И дедушку своего не получится убить до собственного рождения, потому что невозможно отправиться в прошлое дальше, чем момент рождения. Точнее можно, ведь все атомы, составляющие тело, никуда не денутся, так и будут двигаться в прошлое, до самого момента Большого Взрыва. Но только это будешь уже не ты.

Главной трудностью для меня стала локализация потока времени, поиск возможности обратить его лишь для одного выбранного объекта. А другим дать и дальше двигаться по течению времени, в будущее.

Постепенно доводя передаточные числа редукторов и силу броскового импульса я смог это сделать. И как только вышло, я сразу, из любопытства, устроил себе «неделю сурка», трижды отправлялся на семь дней назад, и трижды проживал их по-разному. Потом надоело.

Несколько раз мне приходилось вносить изменения в машину, почти полностью ее разбирать, перепиливать, менять передаточные числа редукторов, добавлять конденсаторы для смягчения влияния индукции главного соленоида. Наконец мне удалось отработать все так, чтобы переносилось только материальное тело, а информация нейронных связей в мозгу оставалась прежней, что позволяло мне теперь, оказавшись в прошлом, осознавать сам факт перехода, помнить себя, свое прошлое и свое будущее.

Отладка меня утомила. Дело в том, что моментальный скачок я мог сделать только в прошлое. И хотя сама машина при этом не разрушалась, и строить заново ее не приходилось, но обратно в будущее все равно приходилось двигаться своим ходом, что называется, минута за минутой, день за днем.

Это было главной причиной, почему я так долго откладывал главный прыжок в прошлое, ради которого и строил машину. Ведь я планировал прыжок на полных сорок лет назад, и если я ошибусь на сутки, не поспею к нужному событию, мне придется все эти сорок лет прожить заново, и только потом скорректировать бросок. Точнее, мне их в любом случае предстоит прожить заново, но я хотел это сделать, достигнув поставленной цели в прошлом, а не промахнувшись мимо нужной даты.

Самый большой мой переход назад – неделя. А тут нужно прыгнуть на сорок лет. Но дольше тянуть не имело смысла, и я поставил блок конденсаторов на зарядку. За окном было тихо. Люди давно уже не проводили время во дворах, сидели дома, за компьютерами, в лучшем случае спешили по делам или по магазинам, хлопали дверцами припаркованных машин. И только белые чайки, как раньше, покрикивали в голубом небе. Так же они кричали и миллион лет назад.

Когда стрелка вольтметра стабилизировалась, я начал переводить блок конденсаторов из параллельного включения в последовательное, кратно наращивая уровень напряжения. Почти миллион вольт – не шуточка. Вопрос в том, хватит ли этого для полноценного броска. Я тревожился, чего уж тут скрывать, хотя знал, что не ошибся в расчетах.

Когда все искровые коммутаторы встали в стартовое положение, я вывернул ручки регулировки усилия привода на нужную тягу, ровно на сорок лет назад, выдохнул, и рванул на себя рычаг рубильника.

Полыхнула дуга – сработал искровой коммутатор. Индуктивность соленоида огромна, поэтому даже восемьсот киловольт, приложенные к контактам привода, не смогли сразу стабилизировать ток. Он нарастал постепенно, раскручивая шестерни редукторов все быстрее и быстрее. Чайки за окном продолжали двигаться, но все медленнее и медленнее, затем замерли, и начали двигаться задом наперед. Это длилось пару секунд. Но, наконец, ток в катушке стабилизировался, и под протяжный вой редукторов у меня потемнело в глазах. Это и есть бросок. На неделю назад он проходил мгновенно, но на сорок лет все иначе. Я минут пять словно плавал в тягучей вибрирующей субстанции, несущейся с огромной скоростью в одном направлении.

И вдруг стоп. Меня чуть не стошнило, я открыл глаза, но понял, что это еще не миг остановки. Индукция, она как инерция – ток долго нарастает, но и прекращается не моментально. Меня словно вдавило перегрузкой в саму структуру пространства – ощущение не из приятных. Минутная стрелка на часах у зеркала двигалась все медленнее, и наконец остановилась. Стоп.

И тут же я услышал множество звуков. Звон мяча во дворе, детские крики, щебетание воробьев.

Кто-то кричал задорным мальчишечьим голосом под балконом:

-- Лешка! Выходи давай, все заждались!

Время на часах все же было не таким, как я рассчитывал. На целый час позже. Но это не критично если я не ошибся с датой. Тогда, в тот день, по радио передавали фантастический рассказ «Ноктюрн пустоты». Я прислушался к размеренному голосу из приемника радиоточки. Да. Это он, «Ноктюрн пустоты». Странный рассказ, который тогда мне показался совершенно не интересным. Но теперь все иначе, теперь он был моим маяком в безднах времени.

Я бросил взгляд в зеркало. В отражении четырнадцатилетний мальчишка. Мальчишка, с опытом и знаниями мужчины под шестьдесят. Материальный объект в материальном мире -- никуда не денешься. Обратные изменения. А вот информация в нейронной структуре мозга, хотя и имеет материальный носитель, это все же информация, а не материя, как таковая. Ее я научился сохранять.

Впрочем, хотя дело и не было спешным, тянуть с ним не хотелось. Я знал, что Танечка плачет. Узнал об этом я через много десятков лет, узнал случайно, но именно это подвигло меня на строительство машины времени. Мне не нужно было менять свою жизнь, я прожил ее счастливо. Мне не нужно было выигрывать в лотерею, запомнив номер, хотя, на всякий случай, я все же запомнил несколько тиражей. Но они состоятся позже, когда я вернусь со срочной службы.

Мне нужно было другое. Просто, чтобы Танечка не плакала из-за меня, дурака. Мне надо было лишь сделать другой выбор. Более взвешенный, чем тогда. Более взрослый.

Я оделся, взял два пятака на проезд из копилки в серванте, спустился по гулкой лестнице, прошел через двор, помахав знакомым мальчишкам, играющим в «выбивалу» у стены трансформаторной будки, и направился к автобусной остановке. Ехать не далеко. В салоне автобуса было жарко, пахло выхлопным дымом, но людей почти не было – на работе все.

Я дал пятак кондуктору, взял билетик, и через пять остановок вышел на улице Гоголя. А дальше бегом. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг испугался не успеть, хотя успевать, по сути, было некуда.

Не снижая скорости я поздоровался с бабульками на скамеечке, взмыл по лестнице на третий этаж, и вдавил знакомую кнопку дверного звонка. Он резкий был, я уже отвык от таких.

Глазок на двери пару раз прикрылся тенью -- Танечка рассматривала меня.

-- Чего надо? – хмурым тоном спросила она из-за двери. – Катись колбасой отсюда. Позвонил, что не придешь, вот и катись.

-- Да это все понарошку! – соврал я, пользуясь сидящим внутри жизненным опытом. – Мне пришлось позвонить и сказать, потому что меня завуч поймала, а мне надо было дать тебе знак.

-- Какой знак? – удивилась Танечка.

-- Ну, что я под машину не попал, что живой. Не мог же я при завуче сказать, что сбегу с практики. К тебе.

Конечно, тогда, сорок лет назад, или, если точнее, три часа назад, когда меня тут еще не было … Не важно. Тогда я просто решил больше с Танечкой не встречаться. Обиделся. Взыграло маличишечье самолюбие. Но сорок лет – большой срок. Хотя, я и через десять лет уже жалел о совершенной глупости.

Щелкнул замок. Танечка открыла дверь, и даже в полумраке прихожей было видно, что она плакала. Не соврала ее подружка.

Я перешагнул порог и погладил Танечку по голове, чего, конечно, в свои четырнадцать лет сделать бы не решился. За моей спиной захлопнулась входная дверь на английский замок.

-- Ты запыхался, -- прошептала Танечка. --- И сердце у тебя так стучит…

-- Спешил, -- произнес я, и соврал: -- Чувствовал, что ты плачешь.

Она не отстранилась. Прижалась ко мне и едва не мурлыкала, когда я разглаживал ее теплые волосы.

На кухне громко тикал будильник.