Тайны замка леди Эбигайль

Глава 1

За окном назойливо барабанил осенний дождь, отбивая на подоконнике ритм, достойный похоронного марша. Сплошная пелена туч утверждала, что это ненастье — надолго, а ветер в щелях старых рам вторил ей недовольным воем. В общем, классическая картина для унылого ноябрьского дня.

Я устроилась в кресле у камина, пытаясь заключить перемирие с миром при помощи книги и чашки чая. Пламя рисовало на стенах уютные тени, а тишина была такой глубокой, что казалась осязаемой. Пока её не разорвали вопли — сначала один, потом второй, пронзительный и испуганный.

Воздух передо мной дрогнул, в комнате повеяло сквозняком, и материализовался виновник торжества — призрак Листон. Он, к слову, с некоторых пор стал куда менее прозрачным, но дыра в мундире на месте сердца по-прежнему производила неизгладимое впечатление.

— Листон, — вздохнула я, откладывая книгу. — Мы же договаривались. Не пугать новеньких. Или твоё понятие о развлечениях навсегда застыло в эпоху, когда пугать служанок считалось доблестью?

Призрак изобразил подобие невинной улыбки, которая на его вечно скорбном лице смотрелась особенно пакостно.

— Виноват, Эбигайль. Но их реакция… такая искренняя. Прямо как в старые добрые времена.

Я лишь развела руками, выражая всем своим видом философскую покорность судьбе. Договариваться, говорите? С призраками, которые меряют время столетиями, а чувство юмора — леденящими душу проказами? Случалось ли вам, к примеру, вести переговоры с портретом прапрадеда о том, чтобы он перестал наводить уныние на горничных своим скорбным взглядом?

А ведь на самом деле меня звали Эльвира Олеговна Раскина. Сорокадвухлетняя «старая дева», если пользоваться терминологией моей прошлой жизни, чьей главной драмой был не сложный роман, а вечно протекающий кран в хрущёвке. А теперь я была заключена в тело двадцатипятилетней хозяйки поместья, словно в нелепый, но очень дорогой костюм. Попала я сюда без спроса, по воле абсурдной случайности: легла спать в своей однокомнатной клетушке, а проснулась в этой позолоченной клетке, на перинах размером с целый диван.

Полгода. Целых полгода я жила здесь, осваиваясь в роли, для которой у меня не было ни манер, ни происхождения. Прежняя Эбигайль, как выяснилось, была тихоней-затворницей, чей идеал вечера — неторопливая беседа с тенью в коридоре. Её окружение составляли десяток слуг, вечно перешёптывающихся по углам, и целый выводок призраков — таких же вечных и неуютных обитателей замка, как сырость в нижних галереях.

Самое забавное, что призраки — в отличие от живых — сразу всё поняли. Они от скуки наблюдали за сменой эпох сквозь стены. Моё появление их не смутило, а скорее развлекло. Они упрямо называли меня Эбигайль — видимо, из уважения к фамильным стенам, а не к моей скромной персоне. А я, в свою очередь, в хорошие дни развлекала их рассказами о «той диковинной земле», где люди летают в металлических трубах и носят в карманах устройства, способные показать любую глупость. Они слушали, покачиваясь в воздухе, словно на сеансе в театре абсурда.

Так и жили — странное соседство поневоле, скреплённое взаимным любопытством и общей крышей, которая, к счастью, почти не текла.

Воздух в комнате снова заколыхался, на этот раз затанцевав более суетливыми, нервными вихрями. Появилась тетушка Энни — призрак в чепце и кринолине, вечно озабоченная тем, что «всё не так, как было при ней». Она буквально вплыла в стену рядом с камином, её полупрозрачные руки беспокойно теребили воображаемые складки платья.

— Дитя моё, Эбигайль! — её голос звучал, как шелест перегретого пара. — Беспорядок! Суета! К воротам подъезжают всадники! Трое! Одетые в чёрное, с дорожной пылью на плащах! Выглядит это, скажу я тебе, крайне зловеще!

Я, Эльвира Олеговна в душе и леди Эбигайль поневоле, медленно закрыла книгу, ощущая, как уютное спокойствие минуты назад начинает испаряться, словно каминное тепло сквозняком из прошлой жизни.

— Успокойтесь, тетушка, — сказала я, голосом, которому долго училась, — звучит, конечно, как начало дешёвого романа. «Трое всадников в чёрном». Может, просто путники, сбившиеся с дороги? Или сборщики налогов? Хотя и то, и другое в этом мире, пожалуй, одинаково неприятно.

— Путники так не скачут! — парировала Энни, мелькая передо мной. — У них осанка! Намерение! И один что-то держит в руке, похожее на сверток с печатью!

«Осанка и намерение», — мысленно повторила я, сдерживая смех. В моём прежнем мире так могли описать разве что особо ретивых проверяющих из ЖЭКа.

Листон, до этого момента снисходительно наблюдавший за паникой своей «родственницы», внезапно проявил интерес. Его силуэт стал чуть плотнее.

— Печать? Интригует. В мое время такие визиты редко заканчивались чаепитием.

— Вот именно! — завопила Энни. — Надо прятать серебро! И лучший фарфор! И… и тебя, дитя, в дальние покои!

Идея спрятаться в дальних покоях, пахнущих мышами и забвением, меня не прельщала. Полгода в этом теле научили меня главному: хочешь выжить в роли хозяйки — веди себя как хозяйка. Даже если душа просится под одеяло с криком: «Я не играю в такие сложные игры!».

Я поднялась с кресла, отряхнув невидимые соринки с платья (привычка бывшего учителя географии, простите, Эльвиры Олеговны).

— Серебро пусть остаётся на своём месте. И фарфор тоже. Прятаться — последнее дело, — сказала я, и голос, к моему удивлению, прозвучал вполне властно. — Листон, будь добр, пронаблюдай со стороны. Тетушка Энни, успокойтесь, пожалуйста, и передайте на кухню — к приезду гостей, внезапных и возможно незваных, стоит подготовить что-то горячее. Холодный приём — это одно, а холодный обед — совсем другое.

Послав призраков каждый по своему делу, я подошла к окну, отодвинув тяжёлую портьеру. За стёклами, завешанными струями дождя, действительно угадывались смутные тёмные силуэты, приближающиеся к замку. В груди непривычно ёкнуло что-то, отличное от страха. Любопытство? Адреналин? Или просто здоровая доза иронии по поводу того, что моя новая жизнь, только-только наладившаяся в тихом сосуществовании с призраками, решила подкинуть сюжетный поворот.

«Ну что ж, — подумала я, направляясь к двери, чтобы встретить незваных гостей у парадного входа. — Примем по всей форме. Посмотрим, что привезли в этом свертке с печатью».

Глава 2

Конечно же, тетушка Энни, как и многие очевидцы со стажем в пару столетий, грешила преувеличениями. Никакой благородной дорожной пыли на плащах не было и в помине. Откуда ей взяться, когда небо уже третьи сутки опрокидывало на землю целые ведра? Вместо зловещих силуэтов на пороге стояли двое промокших, несчастного вида стражей, с которых вода стекала ручьями, образуя на каменном полу мгновенные лужицы. Их темные плаща отяжелели и почернели от влаги, а лица выражали такую глухую покорность судьбе, что любое «зловещее намерение» в их глазах утонуло бы, не успев родиться.

Я, едва кивнув в ответ на их невнятные, прозябшие приветствия, без лишних церемоний указала им в сторону, противоположную парадной гостиной.

– На кухню, – сказала я тоном, не терпящим возражений, – через коридор налево. Там вас накормят, напоят и дадут возможность просохнуть у плиты. О делах поговорим, когда вы перестанете походить на утопленников.

Один из стражей попытался что-то возразить, вероятно, о важности немедленной передачи послания, но его попытку прервал мощный, неподдельный чих его напарника. Это был самый убедительный аргумент. Оба стража покорно поплелись в указанном направлении, оставляя за собой мокрый след и запах промокшей шерсти и металла.

Я же осталась в гостиной на первом этаже. Воздух здесь всё ещё хранил тепло камина, резко контрастируя с ледяной сыростью, ворвавшейся с улицы. Подойдя к окну, я увидела их лошадей – таких же жалких и мокрых, уже отведенных конюхом под навес. Зрелище было настолько обыденно-прозаичным, что даже тетушка Энни, материализовавшаяся у буфета, выглядела слегка разочарованной.

– И это всё? – прошелестела она. – Отправила королевских гонцов, как последних бродяг, к очагу? Дитя моё, это… это не по протоколу!

– По протоколу простуженные гонцы с воспалением легких – плохие собеседники, – парировала я, снова устраиваясь в кресле. – А сытые и согретые – куда сговорчивее. Пусть сначала оттают и придут в себя. Подробности их визита никуда не убегут. И сверток (или свиток?) с печатью, – добавила я, заметив на её лице немой вопрос, – тоже не растает. Если это, конечно, не хрупкий пряник.

Листон, возникший в полупрозрачном кресле напротив, одобрительно хмыкнул.

– Прагматично. В моё время тоже ценили солдат с горячей похлёбкой внутри. Они менее склонны к глупостям.

Я взяла уже остывающую чашку. Пусть они там сушатся. У меня были ещё полчаса тишины, тёплого огня и возможность мысленно подготовиться к разговору. Главное – не дать втянуть себя в водоворот чужой спешки. Пусть даже эта спешка прискакала к самым стенам под барабанную дробь осеннего ливня.

Гонцы явились ко мне в кабинет уже в ином виде – сытые, с румянцем на щеках, в сухих, хотя и помятых, мундирах. От былой промозглой скованности не осталось и следа, её сменила официальная, подчёркнуто почтительная строгость. Старший из них, человек с усталым лицом и жёстким взглядом, совершил безупречный, отточенный поклон.

– Леди Эбигайль, – его голос звучал теперь чётко и гулко, – приносим извинения за неподобающий вид при первом представлении. Мы – гонцы его императорского величества.

Он вытянул вперёд руку, держа узкий кожаный футляр. Его напарник замер по стойке «смирно». В воздухе повисла та самая торжественная тишина, которую так любят в исторических драмах. Я лишь кивнула, давая разрешение. Из футляра был извлечён свиток с тяжёлой восковой печатью – той самой, которую описывала тетушка Энни. Печать императорского дома, внушающая благоговейный ужас любому вассалу. Вот только во мне, Эльвире Олеговне, она вызывала лишь приступ острого любопытства, смешанного с дурным предчувствием.

Развернув пергамент, гонец начал зачитывать. Слог был вычурным, напыщенным, изобилующим эпитетами вроде «пресветлый», «мудрейший» и «незыблемый». Суть, однако, проступила сквозь эту словесную шелуху довольно быстро.

Оказывается, некие придворные мудрецы, копавшиеся в древних летописях, отыскали некое смутное пророчество. И в этом пророчестве упоминался наш замок, род Эбигайль, и некая «сокровенная ценность», «ключ к грядущим свершениям» или «наследие предков, хранящее силу». Формулировки были нарочито туманны, как и положено в хорошем пророчестве. Но вывод был сделан железный: эта штука, что бы она ни была, может «послужить на благо короны и империи». А посему его величество приказывает леди Эбигайль найти и в надлежащий срок предъявить означенную ценность ко двору.

Я слушала, сохраняя на лице бесстрастное, внимательное выражение – этому я научилась за полгода. Внутри же всё замирало. Я перевела взгляд на Листона, невидимо витавшего у книжного шкафа. Его прозрачное лицо было искажено гримасой крайнего недоумения. Тетушка Энни, выглянув из портрета над камином, замерла с открытым ртом, совершенно забыв о приличиях.

Когда гонец закончил и свиток с почтительным шорохом был свернут, в комнате воцарилась тишина. Давящая.

– Выразите мою глубочайшую преданность и благодарность его императорскому величеству за оказанное нашему дому… внимание, – начала я, тщательно подбирая слова. – Пророчество, безусловно, интригует. Однако позвольте уточнить: в тексте указаны хоть какие-нибудь… признаки этой «ценности»? Размер, материал, возможно, место, где её следует искать?

Лицо гонца оставалось непроницаем.

– В пророчестве, сударыня, сказано лишь то, что сказано. Его величество уверен, что леди Эбигайль, как хранительница родовых тайн и традиций, сумеет разобраться в этом деле. Вам предоставляется время на… изыскания.

«Родовые тайны и традиции», – мысленно повторила я. Отлично. Просто превосходно. Я, посторонняя душа в этом теле, должна отыскать некий артефакт, о котором не знают даже местные призраки, жившие здесь веками. И всё на основании строк, выдернутых из полуистлевших летописей кабинетными учёными, которые, я уверена, ни разу не выезжали дальше столичного парка

– Я поняла, – сказала я наконец, и мой голос прозвучал удивительно спокойно. – Обязательства перед короной для нашего дома – честь и первейший долг. Мы, конечно же, приложим все усилия.

Гонцы, получив этот уклончивый, но внешне лояльный ответ, казались удовлетворёнными. Их миссия, по сути, была выполнена: приказ вручён. После ещё нескольких формальных фраз они удалились.

Как только дверь за ними закрылась, воздух в кабинете взорвался.

– Какое ещё пророчество?! – завопила тетушка Энни, выплывая из рамы портрета целиком. – Я провела в этих стенах двести семьдесят лет и ни о чём подобном не слышала! «Сокровенная ценность»! У нас на чердаке только старые сундуки, мышиный помёт и сломанные прялки!

Листон материализовался прямо перед столом, скрестив прозрачные руки на груди.

– Интересный стратегический ход, – процедил он. – Если артефакт найдут – слава императорской прозорливости. Если нет – виновата нерадивая вассалка, утаившая находку или не сумевшая её отыскать. Классика.

Я опустилась в кресло, уставившись на императорскую печать на столе. Всё это было похоже на очень плохой анекдот.

– Значит, так, – сказала я, глядя на своих бесплотных сожителей. – Никто из вас – ни старожилы, ни… относительно новые жильцы – понятия не имеет, о чём может идти речь?

В ответ повисло единодушное, почти осязаемое молчание. Полное неведение.

– Прекрасно, – вздохнула я, ощущая, как на плечи ложится новый, совершенно абсурдный груз. – Значит, начинаем наше собственное расследование. С чердака, с сундуков и мышиного помёта. Потому что императорский приказ, даже основанный на бредовых намёках, – это не просьба. Это ультиматум. И нам нужно найти то, чего, возможно, никогда здесь и не было.

Глава 3

Поиски начались с подобающей случаю серьезностью и даже некоторым авантюрным азартом. Казалось, вот он, сюжетный крючок, который заставит скучные стены замка заговорить.

Мы с призраками — в качестве незримых консультантов — перерыли фамильную библиотеку и архив. Пыль столетий висела в воздухе густым туманом. Листон, служивший в своё время, парил над счетами за зерно и ремонт каретных колёс, едко комментируя расточительство своих потомков. Тетушка Энни пыталась припомнить, не было ли в её время какого-нибудь особенного реликвария. Мы изучили генеалогические древа, инвентарные описи, дневники скучающих предков. Результат: три упоминания о «драгоценной семейной реликвии», под которой в разные эпохи подразумевались то брошь прабабки, то особый рецепт глинтвейна, то породистый жеребец. Ничего даже отдалённо похожего на «ключ к грядущим свершениям».

Энтузиазм начал слегка увядать, подобно неухоженному комнатному растению. Чердак, это царство запаха старого дерева, выдал нам лишь коллекцию разбитых роялей, корзины детских кукол с пугающими стеклянными глазами и сундук с театральными костюмами позапрошлого века. Единственной находкой, хоть как-то связанной с «магией», стали три амулета: потускневшая серебряная подвеска с руной защиты (сломанная пополам), деревянный знак от сглаза (изъеденный жуком) и камушек с дырочкой, который какая-то юная девушка столетие назад подобрала у реки и назвала «волшебным». Листон, осматривая эту «сокровищницу», флегматично заметил: «Если это и есть наследие предков, то будущее империи незавидно».

Подвалы, холодные и сырые, с капающей водой и паутиной, толстыми, как верёвки, не порадовали больше. Бочки с уксусом, полки с вареньем забытых годов, ржавые инструменты. Ни потайных ходов, ни замурованных ниш. Только крысы и всепроникающее чувство тщетности.

Мы простукивали стены в парадных залах, заглядывали за каминные полки, исследовали двойное дно в старых комодах. И здесь нас ждала единственная, по-настоящему интригующая находка. За подвижной панелью в старой бильярдной (о которой, клянусь, не помнил даже дядюшка-призрак, обожавший при жизни эту игру) обнаружился узкий лаз. Сердце ёкнуло. Это было оно!

Потайная комната оказалась размером с просторный чулан. И была она… пуста. Если не считать слоя пыли толщиной в палец, пары пустых склянок из-под чернил на грубо сколоченной полке и скелета мыши в углу. Ни сундуков, ни алтарей, ни сияющих артефактов. Просто заброшенное помещение, возможно, служившее когда-то тайным кабинетом для курения или чтения запрещённых романов. Надежда, взметнувшаяся было, рухнула с оглушительным, неслышным грохотом.

К концу месяца поиски выродились в рутину. Мы облазили каждый угол, каждый закоулок. Пересмотрели все семейные ценности: столовое серебро (скучное и штампованное), немного старинных украшений (без намёка на магию), портреты угрюмых предков в золочёных рамах. Призраки, сначала оживлённые, теперь витали за спиной с видами глубочайшего философского недоумения. «Сокровенная ценность» не находилась. Она не просто пряталась — её, по всем признакам, никогда и не существовало в природе этого замка.

Я сидела в том же кабинете, где приняла гонцов, и смотрела на скромную коллекцию наших «трофеев»: сломанный амулет, камешек с дырочкой и засохшее перо из потайной комнаты. Всё. Вещественные доказательства абсолютного провала. Императору нужно было что-то, что «может пригодиться». А у нас было только это: пыль, воспоминания и растущее убеждение, что чьё-то придворное пророчество — либо чудовищная ошибка, либо изощрённая политическая игра, в которую нашу тихую обитель поставили пешкой.

Оставалось только гадать, что доложить ко двору. Правду о мышиных скелетах и пустых склянках? Или начать срочно мастерить какую-нибудь «ценность» своими руками? Второй вариант казался всё более заманчивым, хоть и пах отчаянной авантюрой и виселицей за подлог.

Отчаяние – плохой советчик, но отличный мотиватор. После месяца бесплодных поисков, когда каждый камень в стене уже казался знакомым до тошноты, я решила начать всё сначала. А вдруг? Вдруг мы что-то упустили, проходя мимо с поникшими головами?

Вместе с призрачным «семейным подрядом» мы методично, почти механически, прочёсывали второй этаж. Тетушка Энни ворчала, что её эфирную сущность замусолили этой пылью, а Листон мрачно констатировал, что мы уподобились часовым на заброшенном посту.

Именно в этот момент я это и заметила. В дальнем, самом тёмном конце коридора, там, где окно почти не пропускало света из-за сплошного ливня за стеклом, в полуметре от стены висело свечение. Неприятное, нездоровое. Оно не было ярким — скорее, напоминало бледное, переливающееся марево, пятно выцветшей радуги на чёрном бархате. Размером с небольшую тарелку. И самое странное — призраки.

Они его не замечали. Вернее, замечали, но обтекали стороной, как река — невидимый камень. Когда тетушка Энни по инерции направлялась в ту сторону, её прозрачная форма вдруг резко отшатывалась, будто наткнувшись на незримую преграду, и она меняла траекторию, даже не осознавая почему. Листон, плывший за мной, сделал неосторожный рывок вперёд и вдруг замер, его лицо исказила гримаса крайнего дискомфорта.

— Здесь… сквозняк какой-то противный, — прошелестела Энни, потирая несуществемый лоб.

— Не сквозняк, — пробурчал Листон, отплывая подальше. — Это что-то… иное. Не для нашего рода.

Любопытство, острое и колючее, пересилило осторожность. Я медленно подошла ближе. Свечение не пульсировало, оно просто было — холодное, безмолвное, чуждое. Я наклонилась, всматриваясь в его мерцающую глубину, пытаясь разглядеть хоть что-то за ним. Может, это трещина в стене, подсвеченная странным образом? Или игра света на влажном камне?

В следующее мгновение мир перевернулся.

Из безобидного пятна света вырвалась невидимая, но всесокрушающая сила. Она не потянула — она схватила, обхватив моё тело стальными тисками гравитации, которой тут не место. В ушах взревел не звук, а сама пустота, безвоздушный вой. Свет коридора, испуганные лица призраков — всё сплющилось в быстро удаляющуюся точку. Я почувствовала, как меня выдернули из реальности, как пробку из бутылки.

— Портал! — где-то далеко-далеко, будто из другого измерения, прорвался взволнованный, искажённый яростью и ужасом голос Листона. — Чтоб вас всех! Эбигайль! Держись!..

Его слова оборвались, растворились в нарастающем гуле. Не было ни головокружительного полёта сквозь звёздные туннели, ни красивых световых спиралей. Было лишь ощущение стремительного, неконтролируемого падения сквозь слои холода и давления, будто тебя протаскивают сквозь игольное ушко самой материи.

И так же внезапно, как всё началось, это кончилось.

Тишина. Тепло. Твёрдая, но удивительно мягкая поверхность под ногами.

Я стояла, пошатываясь, едва переводя дух, в совершенно незнакомом месте. Звуки ливня, скрип старых половиц, запах замшелой пыли — всё исчезло.

Я оказалась в роскошно обставленной комнате, похожей на гостиную, но такую, какой их изображают в дорогих иллюстрированных книгах. Высокий потолок с лепниной, огромное резное окно, через которое лился мягкий, золотистый свет (здесь, судя по всему, не шёл дождь). Глубокие бархатные кресла, низкий стол из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, на стенах — не портреты угрюмых предков, а изящные пейзажи и витрины с изысканным фарфором. В камине (не большом и дымном, как у меня, а в изящном мраморном) весело потрескивали аккуратные поленья, отбрасывая на паркет игривые блики.

Всё здесь дышало богатством, покоем и чужбиной. Я машинально оглядела свою простую домотканую одежду, покрытую пылью чердаков, и почувствовала себя сорокой, залетевшей в будуар к королеве. Портал, который все искали и не могли найти, оказался не сокровищем. Он был дверью. И я только что в неё вошла.

Глава 4

Я стояла посреди незнакомой роскоши, чувствуя, как пыль с чердаков моего замка медленно оседает на идеально отполированный паркет. Мысли путались, я пыталась осмыслить сам факт перемещения. Но все внутренние рефлексии разом оборвались, когда мой взгляд упал на дальний конец комнаты.

Там, за изящно накрытым столом с серебряными канделябрами и хрустальными бокалами, сидел мужчина. Аристократ. Лет тридцати пяти-сорока, с безупречными чертами лица, гладко зачёсанными тёмными волосами и лёгкой улыбкой, которая, казалось, была нарисована на его лице по трафарету учтивости. Он был одет в безукоризненный камзол из тёмно-синего бархата, и даже сидя, он излучал спокойную, уверенную власть.

При моём появлении он не выразил ни малейшего удивления. Как будто явление запыхавшейся женщины в потрёпанном платье из ниоткуда было для него рядовым событием. Он неспешно поднялся, его движения были плавными и точными.

— Добро пожаловать, — его голос прозвучал тепло и приветливо, словно мы договорились о встрече неделю назад. — Вы, должно быть, утомлены. Не удостоите ли меня чести разделить со мной скромную трапезу?

Я молчала. Моё горло пересохло от напряжения и странного, сухого воздуха этой комнаты. В ушах всё ещё стоял гул от портала, а разум отказывался строить логические цепочки. Вместо слов меня манил стол. А точнее — сверкающие бокалы с темно-рубиновой жидкостью, которая выглядела невероятно живительно. Жажда, внезапная и всепоглощающая, затмила и осторожность, и сотню вопросов, вертевшихся на языке.

Не говоря ни слова, не отвечая на его улыбку, я сделала несколько шагов к столу. Мои движения были механическими. Я протянула руку, взяла ближайший бокал. Хрусталь был холодным и невероятно тяжелым. Аристократ не шелохнулся, лишь его брови чуть приподнялись, а в глазах, таких же тёмных и блестящих, как полированное дерево стола, промелькнул какой-то непроницаемый интерес.

Я поднесла бокал к губам. Аромат был густой, сладковатый, с горьковатой пряной нотой. Я залпом опорожнила его.

Жидкость обожгла горло приятным теплом, которое мгновенно разлилось по всему телу. Но следом за теплом пришло что-то иное. Комната передо мной вдруг качнулась, потеряла чёткость. Золотистый свет от камина и канделябров расплылся в слепящее сияние. Я услышала глухой стук — это мой бокал упал на ковёр, не разбившись.

Силы покинули ноги. Я не почувствовала падения — я почувствовала, как мир резко уходит из-под ног, заваливается на бок, а потом и вовсе растворяется в нарастающем гуле в ушах. Последнее, что я увидела, прежде чем тьма поглотила сознание, — это всё ту же вежливую, неизменную улыбку на лице хозяина. И его руку, уже протянутую ко мне, будто чтобы подхватить, но... слишком неторопливо. Совершенно неторопливо.

А потом не стало ничего.

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, будто продираясь сквозь густой, липкий сироп. Первым ощущением стала неестественная мягкость под спиной — не мой жёсткий диван в библиотеке, а что-то глубокое и убаюкивающее. Затем — тяжесть. Свинцовая тяжесть в висках и странная вата в мыслях. Я попыталась открыть глаза, и мир предстал размытым, колеблющимся, как под водой.

Понемногу очертания проступили. Резной потолок с лепниной. Тёплый свет. Я лежала на том самом широком бархатном диване, всё ещё в своём запачканном пылью платье. И он сидел рядом. В кресле, пододвинутом к изголовью. Тот самый аристократ. Он не сводил с меня спокойного, изучающего взгляда, а на губах играла всё та же, теперь уже казавшаяся зловещей, вежливая улыбка.

— Вы пришли в себя. Отлично, — его голос звучал ласково, заботливо. — Не делайте резких движений. Эликсир мог вызвать некоторую… дезориентацию.

Я сглотнула. Горло было сухим и обожжённым.

— Что… что случилось? — мой собственный голос показался мне чужим, хриплым и слабым. Я попыталась приподнять голову, но мир тут же заплясал, заставив снова опуститься на подушку. Мысли путались, цепляясь за обрывки: портал, крик Листона, бокал…

— Случилось предопределённое, — ответил он, и в его тоне прозвучала непоколебимая уверенность. Он наклонился чуть ближе, и я увидела в его глазах холодноватый, расчётливый блеск. — Портал несколько веков не открывался. Он ждал именно вас. Мою истинную пару.

Я уставилась на него, не понимая.

— Пару? — повторила я тупо.

— Так решили боги, чьё провидение запечатлено в древних скрижалях, — объявил он, как будто зачитывал указ. — Мой род издревле оберегал этот портал, зная, что однажды он приведёт ко мне ту, что предназначена судьбой. И вот вы здесь.

У меня от этой напыщенной чепухи не прояснилось в голове, а наоборот, закружилось ещё сильнее. Это было похоже на самый дурной сон, усугублённый мощным седативным эффектом.

— Я… — я попыталась собраться, отогнать туман. Меня тошнило от его слов, от этой абсурдной уверенности. — Прошу прощения, но здесь какая-то ошибка. Меня просто засосало в какую-то дыру в стене…

— Не ошибка, — мягко, но безапелляционно прервал он. — А промысел. И теперь, когда вы здесь, нам следует соблюсти формальности. — Он выпрямился, и его лицо приняло официальное выражение. — Назовите, прошу вас, ваше имя и род. Чтобы я мог знать, какую благородную кровь даровали мне высшие силы.

— Эбигайль, — выпалила я, прежде чем разум успел оценить все риски. Назвать чужое имя в такой ситуации казалось единственной нитью, связывающей меня с хоть каким-то подобием реальности. — Эбигайль из рода Ластерских из Светлых Земель.

Эти слова подействовали на него как ушат ледяной воды. Вежливая маска на его лице на миг дрогнула, обнажив неподдельное, почти комическое изумление.

— Светлые… Земли? — медленно повторил он, будто пробуя на вкус незнакомое, диковинное слово. — Простите, но… это же та самая глухомань на самой окраине империи? Где, как говорят, волки по ночам вторые сторожевые? И туда даже приличная дорога-то никогда не доходила.

Его тон был не столько враждебным, сколько полным светского, столичного презрения к захолустью. Моя предполагаемая «благородная кровь», судя по всему, в его глазах мгновенно превратилась в кровь каких-то полудикарей-провинциалов.

Он откашлялся, снова собираясь с мыслями, и его маска вернулась на место, хотя в глазах ещё плескалось недоумение.

— Что ж… провидение, видимо, обладает изощрённым чувством юмора. Позвольте представиться в ответ: Ричард Гантарский.

Гантарский. Это имя что-то говорило мне, вернее, говорило остаточным знаниям тела и обрывочным воспоминаниям призраков. Один из самых влиятельных и старинных родов при дворе.

— А что касается места, где вы сейчас находитесь, — он сделал широкий, небрежный жест, обводя рукой роскошную гостиную, — то это столица. Сердце империи. Тот самый центр, к которому, простите за прямоту, ваши Светлые Земли имеют довольно опосредованное отношение.

Столица.

Это слово обрушилось на меня с новой силой. Портал не просто перенёс меня в другую комнату. Он швырнул меня через пол-империи. От сырых, забитых на окраине стен моего замка — в сияющее ядро власти. Ирония судьбы была горькой и абсолютной: императорские гонцы скакали до нас неделями, а я преодолела этот путь за мгновение, попав прямиком в логово, судя по всему, одного из первых людей государства.

Я почувствовала, как подступает новая волна тошноты, теперь уже от осознания масштаба катастрофы. Я была заперта не просто в комнате. Я была заперта в столице, в доме могущественного аристократа, который почему-то убеждён, что я — его «судьба», дарованная богами из какой-то медвежьей угла. И никакие призраки, никакие Листоны и тетушки Энни не могли прийти мне на помощь. Они остались там, в своей глухомани, где, как он только что с презрением заметил, волки — вторые сторожевые.

Глава 5

Ночь я провела в отдельной комнате, размером с половину моего прежнего замка. Кровать с балдахином казалась таким же неестественным артефактом, как и сам портал. Ричард фон Гантарский, проводив меня до дверей с видом человека, демонстрирующего редкую, но милую диковинку, пожелал спокойной ночи, добавив: «Завтра утром мы отправимся в ваши… Светлые Земли. Мне не терпится взглянуть на это живописное захолустье лично».

Мысль о том, что этот сияющий столичный павлин собирается тащиться через пол-империи в мои владения, вызывала у меня желание то смеяться, то плакать. Но тело, всё ещё чувствовавшее последствия того злополучного эликсира, требовало просто отключиться.

Сны были калейдоскопичными и абсолютно бредовыми. Мне снилось, что тетушка Энни пытается пришить кружевной чепец к голове Листона, ворча, что «при дворе теперь все так носят». Листон же, в свою очередь, командовал отрядом мокрых императорских гонцов, заставляя их маршировать по чердаку и выискивать «благородную пыль для столичного сияния». А я, Эльвира Олеговна, стояла посреди этого безумия в своём лучшем учительском платье и ставила всем призракам оценки за «освоение новых исторических реалий». Проснулась я от собственного смешка.

И — о чудо — голова была на удивление ясной и легкой. Тело слушалось. Видимо, ядрёный столичный эликсир выветрился окончательно, оставив после себя лишь лёгкое саркастическое послевкусие по отношению ко всей этой нелепой ситуации. Я умылась ледяной водой из изысканного фаянсового рукомойника, привела в порядок своё единственное, видавшее виды платье и даже нашла в себе душевные силы полюбоваться на собственное отражение в огромном зеркале. «Леди Эбигайль из глухомани, — подумала я, — добро пожаловать в большую политику. Или в большую авантюру. Пока не ясно».

Внизу меня уже ждал Ричард. Он был одет для путешествия, но даже дорожный костюм на нём выглядел так, будто его только что сшили для парадного выезда.

— Вы прекрасно выглядите, — заметил он, оценивающе скользнув взглядом по моему скромному наряду. — Свежесть деревенского воздуха, должно быть, обладает чудодейственными свойствами.

— О, вы совершенно правы, — бодро ответила я, пряча в карманы пару булочек со стола на всякий случай. Призраки, конечно, не одобрили бы такое вороватое поведение, но кто их теперь спросит? — Я просто не могу дождаться, когда вы оцените нашу местную достопримечательность — запах влажного сена и вечно хмурое небо. Он создаёт непередаваемый меланхоличный шарм.

Ричард слегка приподнял бровь, но промолчал, приняв мои слова за провинциальную простодушную гордость. Он сделал изящный жест в сторону ниши в стене, затянутой тяжёлым гобеленом с вытканными звёздами.

— Надеюсь, вы не страдаете головокружением? — вежливо поинтересовался он, отводя ткань. За ней обнаружилась неглубокая каменная арка, внутри которой мерцало то самое, теперь уже знакомое мне, переливчатое марево. — Портал куда практичнее. Особенно для таких отдалённых уголков империи. Это экономит уйму времени на дорогу и избавляет от неприятных дорожных знакомств.

Я застыла на месте, глядя на эту «дверь» обратно в мою старую жизнь. Всё это было до смешного абсурдно. В моём мире, чтобы добраться до райцентра, нужно было ждать автобус три часа. Здесь же аристократы пользовались пространственными дырами, как мы — лифтами в небоскребах. Вероятно, для них это было так же обыденно, как для меня — спуститься по лестнице.

— Как удобно, — произнесла я, стараясь, чтобы в голосе не дрогнула ирония. — У нас в Светлых Землях, знаете ли, тоже мечтают провести такое прямо в амбар — чтобы не таскать зерно на телеге. Но пока не сложилось.

Ричард либо не уловил сарказма, либо предпочёл не замечать. Он лишь слегка кивнул.

— Магические артефакты требуют соответствующих ресурсов и знаний. Но для вас, разумеется, сделаем исключение. Прошу.

Он пропустил меня вперёд. Я подошла к мерцающему пятну, чувствуя, как сердце начинает отбивать дробь не столько от страха, сколько от предвкушения. Сейчас я вывалюсь прямиком в свой замок. Что подумают призраки? Как отреагируют служанки? И что скажет этот сияющий франт, увидев ту самую «глухомань» во всей её сырой, полуразрушенной красе?

Я сделала шаг в холодное свечение. Ощущение было уже знакомым — та же невидимая сила, сжимающая тело, тот же кратковременный вой в ушах и чувство падения сквозь слои реальности. На сей раз всё прошло чуть быстрее и менее болезненно — возможно, я уже начинала привыкать.

И вот я снова почувствовала под ногами твёрдое, но на этот раз хорошо знакомое — слегка скрипучие половицы коридора на втором этаже своего замка. Я стояла в том самом дальнем углу, откуда всё и началось.

Прямо передо мной, с прозрачными лицами, искажёнными крайним недоумением и беспокойством, висели в воздухе Листон и тетушка Энни. А из-за угла, судя по шуму, уже неслась перепуганная горничная.

Ричард фон Гантарский материализовался следом, грациозно поправил манжеты и окинул взглядом наше семейное гнездо. Его безупречная бровь поползла вверх. Я смотрела то на него, то на своих призраков, и внутри всё ёкнуло от чистейшего, нефильтрованного предвкушения.

«Ну, — подумала я, ловя шокированный взгляд Листона. — Встречайте, дорогие. Гость из столицы. Тот самый, что верит в богов и пророчества. Удачи нам всем».