Свети яро, Колояро
Глава 1
Староста беззлобно втолкнул меня в сарай и запер за мной дверь. Снаружи продолжала гудеть свадьба.
Я ощупал лицо. Староста-то старый, светить его, а кулачищи еще пудовые. Главное, чтоб зуб не выбило, а то бывает, зуб расколется, и тогда только к кузнецу на поклон, а тот клещами, клещами, тварь такая.
Груда тряпья в углу пошевелилась, из обносков выглянуло лицо. Тусклый свет лампы-жирника слабо высветил белые щеки. Бороды нет, из тряпок торчат лохмы.
Я сплюнул.
— Баба тут еще. Пришлая? А тебя-то за что?
— За богохульство, — сказала бродяжка, глядя на меня с опаской.
Я фыркнул от неожиданности:
— Второе Солнце что ли? Из этих… Излунных Странников?
Она мотнула головой:
— У вас тут растения есть нельзя, а я не знала.
Я уже начал было отмахиваться, но внезапно понял, что услышал не ересь, а гораздо более опасные речи.
— Что нельзя? Ты что…? Ты всеблагие плоды ела?
— Да какое там ела, едва успела надкусить, — пожаловалась пришлая, ввергнув меня в ужас. Я застонал и громко обратился вверх:
— Свети яро, Колояро, прости свое чадо, ты же видишь, у нее не все семена в коробочке.
Конечно, у Яра свое разумение, несмотря на ночь-полночь, прожжет дыру лучом в крыше да и спалит нечестивицу, и весь сарай со мной заодно.
— Послушайте, — сказала еретичка, отвлекая меня от тяжелых мыслей, — А давно запрещено… употреблять в пищу… благолепные плоды?
— Всеблагие, — огрызнулся я. — Не давно, а отродясь не ели, не животные какие!
— Отродясь, значит… — протянула женщина и задумалась.
Ишь, слова-то какие. Благородная, что ли? Нет, погоди, не о том надо думать. Я уставился в стену. Одно дело — загреметь под замок за драку на свадьбе, отпустят, как протрезвею. И совсем другое — сидеть с опасной еретичкой, светь! Ну а как староста решит, что я понабрался разврата и теперь гожусь только на то, чтобы красиво сгореть на шесте во славу Светила?
— А что же тут у вас можно есть? — спросила женщина деловым тоном, как будто приехала на ярмарку торговаться.
— Есть да есть, — освирепел я, — только и умеешь, что о жратве! О душе надо думать!
Незнакомка шмыгнула носом и не ответила. А через несколько секунд издала громогласное урчание животом, как будто мне в укор.
Я тоже немного поостыл, пристыженно вспомнив, как сам налакался молочной траки и вышел из благочестивого образа, нарушив практически все заповеди. По крайней мере, те, где говорилось, что лучше не бить чужого жениха на егойной свадьбе. Своего — это пожалуйста, это сколько угодно, а вот за чужого можно и всей деревней огрести.
❊
— …и разгневалось Колояро и наслало на племя Протово ввосьмеро великий мор, и несли они наказание за грехи свои. И все повымерли, — закончил я песнь своими словами. — Поняла?
— Да-а, — неопределенно отозвалась сектантка.
— Повтори заповедь. — потребовал я, скрестив руки на груди.
— Не яди тело мое, ни плодов моих, ни корней моих, а кто будет есть…
— А кто будет ясти, сей умрет. — поправил я умиленно.
По такому случаю вытребую у старосты молочную матку. Обратил отступницу смиренными речами обратно в благую веру, это вам не сусь чихнул. Старосте небось опасная еретичка на селе тоже не нужна.
❊
— А почему хворост можно, а падалицу нельзя? — пыхтела под вязанкой хвороста отступница.
— Хочешь в яростынь, в рясе ходить и Слово Ярое изучать? Там тебе всё-о расскажут. — пообещал я, не оборачиваясь.
Еретичка хихикнула сзади. Я сплюнул. Опасные речи она больше при других не вела, но каяться и не думала, — я умаялся за ней приглядывать, чтобы запретное в рот не тащила. В благодарность бродяжка изводила меня бредовыми вопросами, хуже несмышленого ребятенка.
Из сарая меня выпустили вместе с бродяжкой в довесок. Вместо молочной матки за все мои заботы староста наградил меня отступницей, наказав приглядывать за бабой и учить ее Слову Ярому. Вот спасибочки, вот ведь ладненько, злился я про себя, ведя нежданное прибавление домой. Еще мне ереси в хозяйстве не хватало.
И как в воду глядел — ереси-то стало вдоволь. Сектантка производила ересь неустанно, как пчелы мед. Жаль, ересь на продажу не свезешь и на мясо не намажешь, я бы уже первым богатеем стал.
❊
Только я пристроился на ночь глядя стругать из чурочки фигурку Девки-Краснолепки, как бродяжка ввалилась в избу и высыпала на стол кучу сора. Я чуть не сплюнул, разглядев какие-то ветки, плоды, колосья, в общем, все, что бабы суют в венок на Живояр.
Сектантка, не обращая на меня внимания, начала раскладывать сор по кучкам.
Потом подозвала меня — я уже успел вырубить из деревяшки грубую форму — и попросила:
— Покажи, пожалуйста, что из этого всеблагое?
Я хмыкнул и подсел к столу.
— Значитца, так. Давай записовай.
Бродяжка обрадованно плюхнулась напротив, растянула старую тряпку и зачем-то послюнила перо, обмакнутое в давленую ягоду черновки. Я покачал головой. Эту, видать, только могила исправит.
— Трава, — начал я, показывая на пучок. — Дык ест, прася ест, а люди ни-ни.
Еретичка послушно поставила на тряпке закорючки. Я ожидал, что она нарисует траву как в летописи, и был слегка разочарован.
— Корень мучницы. Паки же скотина ест, а нам Колояро не велит.
Еретичка только открыла рот, как я грозно сверкнул глазами из-под бровей: не вздумай, мол.
— Баска, — взвесил я бархатистый плод на ладони. — И черновка, — показал на гроздь ягод пальцем, — Опять-таки не велено.
Еретичка смиренно исчеркала тряпку и вопросительно посмотрела на меня. Я степенно кивнул: разрешаю.
— Все-все Колояро не велит?
— Всеблагое не велит, а как же.
— А что тогда можно есть? Что позволено?
— Все мы чада Колояра, — напомнил ей я, — Все под Коловратом ходим, и твари живые, и человеки. Все, что от тварей, то пища наша, а всеблагое не смей.
— А грибы? — прищурилась сектантка.
— А не лукавь! — я наставительно поднял палец, — Грибы на телесе всеблагом растут, а потому для людей непозволительны.
Еретичка пригорюнилась от этих слов и начала молча сгребать сор со стола в подол. Неужто в ереси и грибы едят? Экие безъярники.
❊
— Катамина. — покатал я на языке незнакомое звучание. — Имя-то какое, родовитая что ли?
— Катерина, — поправила меня сектантка.
— Я и говорю, Катирима! Выгнали-то из высокородных? Небось забоялись ереси уж. — с жалостью поглядел я на нее, жуя квашеное мясо.
Отступница заулыбалась.
— Не выгнали, сама ушла. И не высокородные мы, из крестьян.
— Ха! — усмехнулся я. — Из крестьян, как же. Работница-то из тебя… — я оборвал себя.
Она не обиделась.
— Из крестьян прабабушка была.
— А потом что? Знатью стала? — я выскреб миску и отправил в рот последнюю ложку.
— А потом не стало ни знати, ни крестьян, все были равные.
— Эт как? — поперхнулся я.
— Ну вот так. Была рев… большое восстание.
— Светить! А кто за животиной смотрел? Или твари тоже равность обрели?
— Ну почему, — неуверенно сказала сектантка. — Остались животные. И растения. Кажется, сначала они стали общими.
Я неопределенно хмыкнул и встал из-за стола с миской. На сегодня с меня было достаточно ахинеи. Общая животина, это ж надо.
❊
— Получается, только сменой религии можно изменить ограничения питания, — думала вслух в темноте сектантка с печи. — У местных уже ферменты, а я не могу есть этот лютефиск, умру от подагры. И цинги заодно.
Вот же неугомонная баба. Упрямая, что твой дык, подумал я, засыпая. Последнее, что я услышал, проваливаясь в сон, были ее слова:
— Придется и правда основать секту.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
