Студёный овраг

Глава 1

Глава 1

Там, где Студёный овраг, словно тихий шёпот земли, сбегает к великой реке Волге, прячется укромная заводь, как будто сама природа спрятала здесь свой сокровенный уголок. Вода в этой заводи стоит неподвижно, зеркально отражая суровые, но прекрасные склоны Жигулёвских гор. И кажется, что горы пригибаются над ней, чтобы услышать её безмолвную песню, и даже небо, в этом отражении, сливается с камнем, а день с вечностью. Поверхность воды, чуть тронута рябью от лёгкого ветра, и в этих, едва заметных кругах, дробятся солнечные блики, рассыпаясь по воде золотыми искрами.

Берега заводи густо поросли ивами, чьи гибкие ветви склоняются к самой воде, словно хотят коснуться её прохлады. Между ними мелькают стройные силуэты осин и тёмные кроны дубов, а лес вокруг хранит тишину и свежесть, даже в самый знойный полдень. Трава у кромки воды сочная, изумрудная, усыпанная мелкими полевыми цветами, а в воздухе витает тонкий аромат луговых трав, смешанный с запахом влажной земли и свежести родников. А уже из Студёного оврага сбегают холодные ключи, а у них вода ледяная, кристально чистая, и вливаясь в заводь, она создаёт, едва уловимое движение, словно сама земля дышит здесь глубоко и спокойно.

Сама заводь, это небольшой залив, в русле реки, здесь создаются особые условия по накоплению ила, зарослей, водной растительности, богатой кормом и множеством разнообразных рыб. Рыбаки, хотя знают об этом, но не очень жалуют этот залив из-за древней легенды, согласно которой тут бьют семь холодных ключей, и по ночам, здесь появлялись семь русалок, которые заманивали рыбаков и путников в пещеры, расположенные рядом. Склоны вокруг, изрезанные оврагами и покрыты лесом. А в закатные часы, заводь преображается, и небо окрашивается в тёплые оттенки, и эти цвета ложатся на воду мягкими полосками.

А когда солнце скроется за горным хребтом, над заводью разливается сиреневый сумрак, и тогда, первые звёзды, отражаются в воде, словно маленькие светлячки. Сам Студёный овраг расположен на левом берегу Волги, в черте Самары, поэтому добраться до него из города, можно было на автобусе №50, до остановки «Дача», а затем, спуститься к Волге, это хоть и будет около трёх километров, поэтому рыбаки: большие и маленькие, частенько ездили туда порыбачить, благо не далеко от города, ведь не все верили в легенды.

Квартира у братьев Семёновых была неброской, из тех, что годами живут своей тихой, устоявшейся жизнью, словно сама память о родителях осела в углах, в потёртостях мебели, в запахах, который не выветривается. Две комнаты, кухня, узкий коридор с вешалкой, на которой всегда висели: куртка Ильи и лёгкая ветровка Алёшки. На стене, в коридоре- старая фотография в рамке, тут родители улыбаются, словно хотят сказать: «Мы знаем, что вы справитесь».

В большой комнате стоял диван, который по ночам превращался в постель Ильи. Он всегда заправлял его ровно, по-военному, без единой складки, такая привычка, въевшаяся в движения. Рядом находилась книжная полка, там теснились учебники по тактике, мемуары, а между ними, пара потрёпанных приключенческих романов, которые Илья когда-то читал Алёшке вслух, пока тот не подрос и не заявил, что «это для малышей». На столе был ноутбук, блокнот с аккуратными записями, ручка, которая всегда лежала колпачком вправо.

В этой комнате чувствовалась собранность, сдержанность, будто пространство старалось соответствовать характеру хозяина. Маленькая комната принадлежала Алёшке. Здесь царил творческий беспорядок, где на стуле была куча одежды, а на подоконнике стояли баночки с красками, скетчбук, раскрытый на середине, наушники, вечно лежащие так, словно их только что сорвали с головы. На стенах были прикреплены постеры с любимыми группами, карта мира с булавками в тех местах, куда он мечтал попасть, и даже фотография с прошлогоднего похода, где он стоит щурясь от солнца, и улыбается так, будто знает какой-то особенный секрет.

В воздухе витал запах груши и яблок, и чего-то неуловимо подросткового, смесь бунтарства и ожидания чуда. Илья двигался по квартире бесшумно, экономично, будто до сих пор слышал в голове команды. Он всё делал основательно: заваривал чай, ставил греться суп, даже проверял, когда закрыта ли форточка, и делал это не из тревоги, а из привычки заботиться. В его движениях не было суеты, но в глазах порой мелькала тень напряжения, будто он всё ещё был на задании, и должен был держать всё под контролем. Он редко говорил о службе, но иногда, когда за окном темнело, его пальцы невольно сжимались в кулак, а взгляд становился далёким.

Алёшка напротив, жил всегда на скорости. Он, когда вбегал в квартиру, сбрасывал рюкзак у двери, и тут же спрашивал: «Есть что поесть?», а через минуту уже сидел на полу, разбирая какую-то деталь от велосипеда, или рисовал что-то в скетчбуке, бормоча себе под нос. В нём кипела энергия, которая искала выход, то он затевал уборку «на спор», то вдруг решил выучить три аккорда на гитаре за вечер. Он старался казаться взрослым, независимым, но стоило Илье строго посмотреть на него, как в его глазах мелькала детская надежда на одобрение.

Алёшка гордился, что живёт с братом- военным, и в то же время хотел доказать, что и сам чего-то стоит. Кухня была их нейтральной территорией. Здесь они встречались по утрам. Илья молча ставил перед Алёшкой тарелку каши, а тот ворчал, что в «шестнадцать лет, можно уже и бутерброды», но ел. Вечером они сидели за одним столом, Илья пил крепкий чай, Алёшка- сладкое какао, и между ними витало что-то вроде молчаливого договора, где каждый знал, что другой рядом, и этого достаточно.

Иногда они спорили о музыке, о фильмах, о том, куда лучше поехать на выходные, но споры эти были беззлобными, почти ритуальными, как способ почувствовать, что они есть друг у друга. В квартире было тихо, но не пусто, а тишина здесь была живой, ведь она складывалась из дыхания двух людей, из скрипа половиц, из редких звонков телефона, из шуршания страниц, из звяканья ложки о чашку. Это было их убежище, их маленький мир, который они старались удержать на плаву, храня в себе отголоски родительской любви.

По выходным, когда город, будто сбрасывал с себя будничную суету, Алёшка первым делом тянул Илью куда-нибудь подальше от четырёх стен, чаще всего на рыбалку. Любил он это дело до дрожи, сидеть на берегу и смотреть, как по воде расходятся круги, слушать, как шепчет ветер в камышах, да и ждать, когда дёрнется поплавок. Для него это было не про рыбу даже, а про тишину, про простор, про то, что рядом брат.

- Илья, поехали, ну хоть на пару часиков! – кричал Алёшка, едва проснувшись, и уже натягивая старые джинсы, и хватая рюкзак.

В него он наспех кидал наживку, термос с чаем и пару «бутеров», как он их называл. Илья улыбался уголком губ, качал головой, но в глазах у него мелькало что-то тёплое, будто ему и самому хотелось сорваться, забыть про списки дел, про расписание, про эту вечную собранность.

- Давай на Волгу съездим, там спокойно, клёво будет, - предлагал он, заваривая кофе, и поглядывая, как Алёшка мечется по кухне, где всё никак не может найти коробочку с поплавками.

Но Алёшка наморщил свой лоб.

- Да ну, там народу полно, все друг у друга на удочках висят. А поехали в Студёный овраг. Там рыбы-тьма! Я сам слышал, местные говорили, да и место там такое, особенное, тихое, дикое. Как будто там время медленнее течёт.

И каждый раз Илья, слушая брата про этот овраг, мрачнел. Его лицо становилось серьёзным, даже чуть жёстким, как в те минуты, когда он вспоминал свою службу. Он поставил чашку на стол, и не глядя на брата, сказал ему тихо, но твёрдо.

- Не поедем туда, Алёша.

Паренёк застыл с рюкзаком на плече и посмотрел на брата с недоумением, почти с обидой:

- Почему? Там же круто! Ты даже не был там ни разу, откуда знаешь?

Илья вздохнул, и уже мягче ответил:

- Я тебе потом расскажу. Бабушка мне маленькому про это место рассказывала, такие истории, что лучше держаться от него подальше. Нехорошее это место, хоть и очень красивое.

Алёшка нахмурился, не понимая, как место может быть одновременно красивым и не хорошим. В его шестнадцатилетнем мире, всё делилось на «круто» и «скучно», а тут выходило что-то третье- загадочное, манящее и пугающее одновременно.

- Ну, хоть сейчас расскажи! – не сдавался он.

- Потом, потом как-нибудь, будет ещё время, а сейчас, лучше в другое место поедем. Там тоже рыба есть, и без всяких старых легенд.

И Алёшка, хоть и ворчал про эти «взрослые секреты», согласился. И они поехали на спокойный берег, где разложив снасти, сидели рядом, просто молча наблюдали за поклёвкой и слушали, как плещется вода, и кричат чайки. Илья изредка бросал короткие и точные советы: «Не дёргай, пусть заглотит», «Чуть левее закинь». Паренёк кивал и старался всё делать правильно, чтобы брат им гордился. А про Студёный овраг он всё равно не забыл. Иногда, глядя на темнеющую линию горизонта, шептал себе под нос: «Когда-нибудь Илья всё расскажет, а может я туда сам съезжу, с другом-Колькой».

И в этих поездках с братом, в их молчаливом соседстве, в упрямом желании Алёшки прорваться туда, куда его Илья не пускал, а также в старании Ильи уберечь брата от чего-то, что жило в старых бабушкиных рассказах, и в этом и была их жизнь. Не идеальная, не простая, но своя, общая, крепко сшитая из упрямства, заботы и ожидания того самого- «потом», когда все тайны наконец-то раскроются.

Студёный овраг в тот день будто затаился. Туман стелился над водой, цепляясь за коряги и старые ветви, словно не хотел отпускать ни единого звука, ни единого шороха. Сюда, в эту глушь, где река замедляла свой бег и пряталась в тени крутых склонов, младший брат- Алёшка, поехал с другом Колькой порыбачить, поболтать, почувствовать себя взрослым. Ему едва исполнилось шестнадцать, и в каждом его движении, сквозила торопливая уверенность мальчишки, которому не терпелось доказать, что он уже не ребёнок.

Он смеялся, когда цеплял наживку, поддразнивая друга, будто знал какой-то особый секрет удачной рыбалки. В рюкзаке у него лежала старая отцовская удочка, такая лёгкая, с потемневшим от времени бамбуком, но Алёшка держал её так бережно, словно это был не просто инструмент для рыбной ловли, а пропуск в какой-то другой, взрослый мир. Солнце ещё цеплялось за верхушки сосен, когда они спустились к заводи, вода там стояла тихая, почти неподвижная, и казалась чёрной, словно разведённая тушь.

А потом день стёк куда-то в сумерки, словно его смыло течением. Друг Колька вернулся один с рыбалки. Он сбивчиво рассказывал, как Алёшка отошёл проверить дальше, вдоль берега, где по его словам, «точно клюёт», и пропал. Сначала друг звал его, потом бегал вдоль берега, кричал до хрипоты, пока голос совсем не сел. Но Студёный овраг только слушал и молчал. Ни следа, ни клочка одежды, ни даже вмятины на мокрой глине, которую можно было принять за след. Только вода, равнодушная и холодная, тихо перекатывалась через камни.

Для старшего брата- Ильи, этот рассказ Кольки стал ударом, от которого не отходят. Бывший военный, привыкший к жёстким решениям и чёткому порядку, он вдруг оказался перед пустотой, которую нельзя было ни занять, ни заполнить приказом. Он просто не находил себе места, ходил по квартире, останавливался у окна, словно ждал, что вот сейчас откроется дверь, и войдёт Алёшка: мокрый, смеющийся, с этой своей виновато-счастливой улыбкой: «Мол, прости, что заставил волноваться. Но дверь не открывалась.

Илья не мог сидеть сложа руки. Он поехал туда, в Студёный овраг, словно надеясь, что на месте поймёт то, что не смог понять из сбивчивых слов Алёшкиного друга. Утро встретило его холодным воздухом и тяжёлой тишиной.

Он шёл по тропе, запоминая каждый поворот, каждую корягу, каждый камень, выступающий у воды. Его движения были точными, выверенными, так ходят люди, привыкшие искать в лесу, в горах, в развалинах. Но здесь не было развалин, а только природа, спокойная и чужая, и эта её невозмутимость злила его сильнее любого крика. Он выкрикивал имя брата, прислушивался к эху, которое возвращалось пустым и насмешливым звуком.

Он заглядывал под нависшие ветви, осматривал корни в воде, прощупывая палкой тёмную воду заводи, словно мог нащупать там хоть какой-то ответ. Но овраг хранил свою тайну. С каждым часом, надежда становилась призрачнее и такая тяжёлая, как мокрая ткань, которая тянет вниз. Илья чувствовал, как внутри растёт глухая, горькая ярость, не на кого-то конкретного, а на эту тишину, на эту неподвижность, на то, что мир продолжал существовать, будто ничего не случилось.

К вечеру, он вернулся к машине, усталый, промокший, с землёй под ногтями, и с лицом, на котором усталость боролась с упрямством. Он знал, что не остановится и завтра снова вернётся, и даже послезавтра. Он будет ходить по этому берегу, пока не найдёт хоть что-то: след, обрывок, какой-то намёк. Потому что оставить младшего брата где-то там, в холодной тишине Студёного оврага, он не мог, и это было выше его сил. Придя домой, он просто не находил себе места, ругая себя: «Надо было Алёшке рассказать про этот овраг, а я всё отнекивался, никогда себе это не прощу!» - думал Илья.

Ему вспомнился тот самый вечер, в деревне. Солнце уже село за лес, а они с бабушкой, Клавдией Петровной, сидели на лавочке перед домом, и она вела свой рассказ. Она очень интересно рассказывала, как та ведущая, из старой передачи – «в гостях у сказки». Илья очень любил её слушать, а тут был рассказ, да и наказ о том, что не надо ходить в Студёный овраг ловить рыбу, да и просто, нечего там делать. «Запомни, Илюшка, - говорила бабушка, - и не вздумай туда ходить, зло там живёт, беда может случиться!» Но этот её рассказ запал Илье в душу на всю жизнь.

Он понимал сейчас, что это сказки, но ничего не мог с собой поделать. Это как какая-то фобия, например, боязнь пауков или замкнутых пространств, а на тот момент, он очень боялся Студёного оврага, и эта его боязнь протянулась на всю жизнь. А в его голове звучал добрый, тихий голос его бабушки: «Над Студёным оврагом опускались сумерки, и заводь тихая и тёмная, будто впитывала последние отсветы дня. Вода в ней казалась не просто холодной, а она была словно из другого мира, такая неподвижная, густая, хранящая в себе древние тайны.

Старики говорили, что в этих местах земля тонкая, а граница между нашим миром и тем, подводным, почти прозрачная. По ночам, когда луна висела низко и отражалась в воде, на заводи появлялись они- эти семь русалок, по количеству холодных ключей, которые бьют из- под земли. Не такие это русалки, какими их рисуют в сказках, не хрупкие и беззащитные. В них была сила реки, её холодная красота и неумолимость. Их волосы струились, как водоросли, усыпанные крошечными искрами, будто в них запутались звёзды. Глаза светились тусклым зеленоватым светом, а их голоса были самыми опасными, но лица их были прекрасны. Они не пели громко, их песня была тихой, почти шёпотом, который проникал прямо в грудь и будоражил кровь, звал туда, где берег обрывался в тёмную воду.

Говорили, что каждая из семи русалок пела о чём-то своём, так одна о тепле, которого так не хватает в студёной воде, другая, о доме, третья о забытом обещании, которое кто-то когда-то дал на реке. И каждый рыбак, слышавший эту песню, узнавал в ней что-то своё, самое сокровенное, самое близкое. Русалки заманивали не сразу, они сначала появлялись на изгибе заводи, сидели на мокрых камнях, расчёсывали волосы длинными, красивыми пальцами, смеялись тихо, словно над какой-то общей тайной. Рыбаки замирали, забыв про удочки, про холод, про то, что пора домой.