Стёртый

ГЛАВА I. Котлованъ

Роман Никитин

Анахронизм. Том 1: Стёртый

1

Сознание возвращалось не светом, а болью — тупой, пульсирующей в затылке, словно били в корабельную рынду изнутри черепа.

Он лежал, уткнувшись лицом во что-то холодное и крошащееся, пахнущее сырой известью. Где же вода? Ведь была вода. Ледяная, чёрная, невская вода, заливающая подвалы Адмиралтейства. Он помнил, как бежал по коридору, как кричал писарь, как свод пошёл трещинами и рухнул, а потом — ничего.

Теперь — тишина. И сухо. И неестественно тепло.

Александр Платонович открыл глаза. Темнота. Не полная — где-то далеко, на границе восприятия, дрожал отсвет. Он моргнул, поднёс ладонь к лицу. Пальцы пахли не илом и не солью, а едкой химической горечью, незнакомой и тревожной. Он сел, упёрся плечом в низкий свод над головой и замер, пытаясь собрать мысли в подобие порядка.

Первая мысль: жив. Вторая: это не Петербург. Это вообще не похоже ни на одно место, где он бывал за тридцать пять лет жизни, — а бывал он, по флотской своей службе, и в Кронштадте, и в Портсмуте, и в Неаполе.

Он двинулся к свету — на карачках, согнувшись, по узкому лазу между неровных, щербатых стен, сложенных из серого, грубого камня, похожего на застывший песок. Лаз вывел его наверх. Он выбрался, цепляясь за обломки, и, поднявшись во весь рост, поднял голову.

И замер.

Небо было на месте. С небом всё было в порядке — бледно-синее, ноябрьское, с перистыми облаками, похожими на паруса далёкой эскадры. Но под этим небом стояли они.

Он не понял, что это такое. Не понял сразу. Никогда в жизни он не видел ничего подобного. Из земли вырастали исполинские кристаллы — прозрачные, сверкающие, уходящие ввысь так далеко, что облака цеплялись за их верхушки, как дым за клотик мачты. Но эти штуки не были мачтами. Они были колоссальны. Чудовищны. Невозможны. Каждая из них превосходила высотой Исаакиевский собор, а то и две колокольни, поставленные одна на другую. И они светились — изнутри, как будто в их стеклянных внутренностях горел холодный огонь.

Бельский попятился, задрал голову до хруста в шее, пытаясь охватить взглядом хотя бы одну из этих башен целиком, — и не смог. Как если бы он, стоя на шканцах брига, пытался разглядеть верхушку грот-мачты, уходящей в самое небо, — только мачта эта была из стекла и стали и держала на себе не паруса, а облака.

— Господи Вседержителю, — прошептал он. — Что же это такое?..

Моряк в нём машинально оценил расстояние до горизонта, высоту, отсутствие видимых опор, и от этой оценки закружилась голова.

2

Он сделал шаг, потом второй. Ноги дрожали — не от слабости, от того, что разум отказывался собирать картину в целое. Под ногами хрустело. Он наклонился, поднял какой-то предмет: маленький металлический цилиндрик, тускло-жёлтый, с кольцевой насечкой. Повертел в пальцах. Он машинально сунул находку в карман и двинулся дальше.

За краем котлована обнаружилась дорога.

Сначала он услышал звук. Низкое, утробное гудение, переходящее в свист, в вой, в рокот — так шумит прибой в шторм, но здесь не было моря. Он приблизился к источнику звука, выглянул из-за железного забора — и отдёрнул голову, как от удара.

По широченной и нечеловечески ровной дороге неслись бесноватые колесницы.

Он не мог подобрать другого слова. Короба, разноцветные, блестящие, мчались один за другим с невообразимой скоростью, обгоняя друг друга, ныряя под землю и выныривая снова. Лошадей не было. Кучеров не было. Ничего — только короб и рёв. Некоторые из них везли в себе людей, и люди сидели внутри спокойно, глядя вперёд, будто это было в порядке вещей — доверить свою жизнь безумной самобеглой повозке.

«Как шлюпки, сорвавшиеся с талей, — мелькнуло в голове, — несутся сами собой, и никто не взывает о помощи».

Одна из колесниц замедлилась, прижалась к обочине, и из неё вышли двое. Женщина и мужчина. Одежды их были странны — короткие, обтягивающие, без единой пуговицы. Мужчина держал в руке плоскую блестящую пластину размером с ладонь. Он поднёс её к уху и заговорил.

Бельский смотрел, не моргая. Человек разговаривал с куском стекла. Или металла. Или это зеркальце такое? Но тогда с кем он говорит? С самим собой? Нет, он явно слушал ответ — кивал, хмурился. Переговорное устройство? Но где провода? Где труба?

— Эй! — позвал Бельский. — Эй, сударь!

Его не услышали. Слишком далеко. Слишком громко вокруг.

Он выбрался из котлована и, пошатываясь, пошёл вдоль забора. Мундир — тёмно-зелёный, с чёрным, с остатками золотого шитья на воротнике, — был изорван и испачкан. Эполеты чудом уцелели, но левый висел на одной нитке. Сапоги ещё держались. Кортик отсутствовал — потерял, должно быть, в воде, или его унесло вместе с водой, или вода унесла его одного, без кортика, в этот безумный мир.

Он миновал угол забора, свернул — и вышел прямо к широкому проспекту, залитому людьми.

Толпа. Сотни людей, текущих сплошным потоком по каменным берегам проспекта. И каждый пятый держал в руках ту самую плоскую пластину. Некоторые прижимали её к уху, как тот мужчина. Другие тыкали в неё пальцами, и пластина отзывалась, меняла цвета, вспыхивала, показывала какие-то картины. Третьи и вовсе подносили её на вытянутой руке, целились в себя и замирали на секунду — как пишут портрет, но без холста и красок.

Что это? Зачем они это делают? Он не мог понять. Не мог даже начать догадываться. Это было за пределами его картины мира, и от этого хотелось зажмуриться, как от яркого света.

Одна из фигур — юноша в мешковатой одежде, с белыми кругляшами в ушах, от которых тянулись змейки то ли верёвочек, то ли трубочек, — заметил Бельского, подошёл и остановился, разглядывая, как небывальщину. Потянул ладони к ушам и убрал кругляши.

— Ого, — сказал юноша. — Дядь, вы откуда такой? Это чё, реконструкция?

Бельский не понял про реконструкцию, но общий смысл до него дошёл.

— Любезный государь, — сказал он. — Ради всего святого, скажите: где я нахожусь? Что это за город?

— Москва, — сказал юноша, оглядывая его всё более круглыми глазами. — Москва-Сити. Дядь, вы как сюда попали? Тут стройка вообще-то. Вон там — он показал туда, откуда вышел Бельский, — запретка. И охрана злая.

Бельский снова ничего не понял, кроме того, что он в Москве.

За семьсот вёрст от Петербурга. Каким

— Какой… — голос сорвался. — Какой ныне год?

Юноша посмотрел на него с растущей тревогой — и с искрой любопытства, что для молодых людей всегда важнее тревоги.

— Две тысячи двадцать шестой, — сказал он. — А какой ещё?

3

Две тысячи двадцать шестой.

Бельский услышал эти слова, и мир покачнулся. Он ухватился за какую-то железяку, торчащую из забора, и с минуту стоял, дыша часто и неглубоко, как выброшенный на берег человек после кораблекрушения. Двести лет. С лишком. Двести два года.

Анна Сергеевна. Супруга его. Она осталась там, в ноябре двадцать четвёртого, в их доме на Васильевском. Ждала его к обеду. Волновалась. И не дождалась. И дочь, Дашенька о семи годах, которая только-только начала выводить буквы и мечтала, чтобы папенька взял её на корабль. Все они — все — давно обратились в прах. В землю. В тлен.

И внуки его истлели. И правнуки. И даже память о нём, должно быть, рассеялась, как дым. И корабль его, бриг «Орфей», давно сгнил в каком-нибудь эллинге или пошёл на дрова.

— Дядь? Дядь, вам плохо? Давайте присядем.

Юноша взял его за локоть. Бельский дёрнулся, но не сбросил руку. Почему-то это прикосновение — чужое, незваное — было естественным. В этом мире. Где стеклянные утёсы рвали небо.

— Ничего, — сказал он. — Пустяки. Я владею собою.

— Да ни фига не владеете, — сказал юноша, как будто с трудом стыкуя свои непонятные слова с ясными «не владеете». — Вы бледный, как смерть. И прикид на вас… Вы вообще кто?

Бельский выпрямился. Медленно. Тщательно. Распрямил позвоночник по одному позвонку — так, как выпрямлялся на мостике перед докладом старшему офицеру. Это движение ещё оставалось при нём.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота, — произнёс он. — Бельский Александр Платонович. Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею.

Он ожидал реакции. Но не той, что последовала. Юноша сначала моргнул. Потом улыбнулся — не нагло, а как-то растерянно.

— Это… шутка? — спросил он. — Или вы реально…

Договорить он не успел. Из железной двери в заборе вышли трое. Все в одинаковом чёрном, с палками на поясах. Дубинки. Простое, грубое оружие.

Один из троих — коренастый, с пятнистым лицом, — заметил их и двинулся к ним.

— Эй, — крикнул он. — Территория закрытая.

Юноша засуетился, но не спасовал, а ответил, насколько хватало решимости:

— Мы не за забором.

— А я и не тебе, ему. — Он указал на Бельского. — Этот по стройке лазал. Ты кто такой, спрашиваю?

Бельский не двинулся с места. Молодой человек дёрнулся, ступил шаг навстречу хаму.

— А вы что, из полиции, что ли?

— А ты его адвокат, что ли? — Охранник осклабился. — Я не с тобой разговариваю, шкед.

— А хамить мне не надо, — сказал парень, лишь отошёл зачем-то на шаг, вынул из внутреннего кармана стеклянную пластину — точь в точь, как у той пары из колесницы, — и наставил на пятнистого. На оборотной стороне стекла виднелись маленькие круглые стекляшечки, словно иллюминаторы.

— И только подойдите, — предупредил юноша, держа прямоугольник перед собой.

Бельский сначала подумал, что оружие, но поза молодого человека выдавала скорее защиту через предупреждение, чем через угрозу. Бельский вышел вперёд.

Он стоял, выпрямившись во весь рост — рост, кстати, немалый, — в своём рваном мундире, с эполетами, висящими на одной нитке, небритый, грязный, пахнущий известью и химической горечью, и смотрел на приближающегося человека с дубинкой. И в груди его, поверх тошноты, поверх ужаса, поверх скорби по Анне и Дашеньке, поднималось что-то ещё. Старое. Знакомое. То, с чем он шёл на голландского рейдера в бытность свою мичманом. Ярость.

Человек с дубинкой повернулся к нему.

— Итак, кто такой, спрашиваю?

— Имени вам моего знать необходимости нет, — ответил Бельский. — Пока не представитесь, как должно. Мой чин — капитан-лейтенант.

Пауза. Долгая. Охранник переваривал услышанное, и на его лице медленно проступало выражение, с которым человек смотрит на безобидного, но буйного сумасшедшего.

— Ага, — сказал он наконец. — Артист, или ты сейчас валишь отсюда, или я вызываю наряд, и ты едешь в обезьянник.

— На основании чего? — подал голос парень из-за плеча Бельского.

Охранник ответить не успел, Бельский ответил чётко и прямо в пятнистое лицо.

— Вы изволите находить нечто забавное в моём мундире? — спросил Бельский ледяным тоном. — Или в моём звании?

Охранник скользнул взглядом по его плечам. По эполетам. По остаткам золотого шитья на воротнике.

— Из цирка, что ль?

И заржал, но принуждённо, как обычно смеются, не зная, что ответить. Двое за его спиной подхватили. Один при этом косился на юношу за спиной Бельского.

Бельский не шевельнулся. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Он только перевёл взгляд с лица охранника на его дубинку, потом на его ботинки, потом снова на лицо. Медленно. Как будто записывал приметы в судовой журнал.

— Я удалюсь, ибо разговаривать с вами не желаю, — сказал он ровно. — Но будьте так милостивы указать, где находится ближайшее полицейское управление: мне надлежит о себе донести.

— Участок, что ли? — охранник махнул дубинкой куда-то влево и сказал с видимым облегчением. — Два квартала прямо, налево, увидишь. Только ты туда в таком виде не ходи. Закроют, и на погоны не посмотрят.

Снова смех.

Бельский повернулся к ним спиной. Это был жест, который означал: разговор окончен, и не вам его продолжать. Он пошёл прочь, не оборачиваясь, хотя спина между лопаток чесалась в ожидании удара дубинкой.

Удара не последовало. Только смех за спиной, удаляющийся, и шаги юноши, который почему-то пошёл за ним. Бельский прошёл с минуту, прежде чем остановился и посмотрел за спину. Молодой человек, держа дистанцию, однако следовал точно за ним.

— Вы желаете составить мне компанию, или хотите проследить, не заблужусь ли я? — спросил он, когда парень подошел ближе.

— Не знаю… — молодой человек пожал плечами. — Давайте, я с вами до полиции, что ли. Видео покажу. А то менты не поверят.

Бельский окончания фразы не понял совершенно, но уточнять не стал, кивнул и продолжил путь.

Он шёл, глядя прямо перед собой, и в голове его билась одна-единственная мысль, которую он повторял про себя, как молитву, как команду, отдаваемую самому себе:

«Жив. А раз жив — стало быть, не всё ещё решено».

ГЛАВА II. Полицейскій участокъ

1

Полицейский участок, как называли тут околоток, оказался не таким, каким Бельский представлял его себе.

Ни тебе будки с

Внутри пахло не табаком и не сапогами, а чем-то химически чистым, как в аптекарской лавке. Яркий свет, льющийся с потолка без видимых светильников. Гладкий пол. За стеклянной перегородкой сидел человек в тёмно-синей форме, склонившись над столом. Перед ним стояла плоская доска, утыканная литерными костяшками, — и человек быстро-быстро ударял по ним пальцами, а на вертикальной светящейся доске перед ним возникали строки текста.

Дежурный поднял голову. Это был мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом и аккуратными усами — не франтовскими, а уставными, какие носили унтер-офицеры. Нашивки на форме были Бельскому незнакомы, однако на плечах — тряпичное подобие простецких эполет, на каждом — по золотой полосе. Золотой! Однако общий вид служивого говорил о невысоком чине и долгих годах службы.

— Слушаю, — сказал он. Голос ровный, без агрессии, но и без лишнего тепла. Служебный голос.

Егор замялся. Бельский шагнул вперёд.

— Капитан-лейтенант Российского императорского флота Бельский Александр Платонович, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и буднично. — Офицер для особых поручений Адмиралтейств-коллегии. Честь имею. Я прибыл с тем, дабы о себе донести и объяснить моё пребывание в сем городе.

Дежурный моргнул. Медленно перевёл взгляд с лица Бельского на его рваный мундир, на эполет, висящий на одной нитке, на грязные сапоги. Потом посмотрел на Егора.

— Это что? — спросил он и, заметив неодобрительный взгляд Бельского, поправился. — Кто?

— Не знаю, — сказал Егор. — Я просто мимо шёл, смотрю — к странному челу чопы со стройки докопались, хоть он и не в охранной зоне был. Он их послал — а потом, говорит, скажите, как в полицию дойти. А я, кстати, заснял. Нужно, нет?

Дежурный вздохнул — так вздыхает человек, который за смену видел уже пятнадцать странных, но этот был шестнадцатым и самым странным.

— Документы есть?

— Никак нет-с, — ответил Бельский.

— Почему?

— Утрачены при чрезвычайных обстоятельствах: я попал в наводнение.

— Когда?

— Седьмого ноября.

— На дворе октябрь, — усмехнулся усатый.

— Седьмого ноября тысяча восемьсот двадцать четвёртого года, — дополнил ответ Бельский.

Пауза. Дежурный смотрел на Бельского, и на его лице медленно проступало что-то среднее между усталостью и профессиональным сочувствием.

— Понял, — сказал он. — Давайте так. Вы пока присядьте. Я сейчас вызову, с вами поговорят. Вас… не затруднит, господин лейтенант?

— Капитан-лейтенант, — поправил его Бельский. — С кем имею честь?

Мужчина в форме переглянулся с Егором, словно они тут вместе работали. Наконец усатый взял себя в руки и представился:

— Старшина Петров. Главное управление Министерства внутренних дел России по городу Москве. Достаточно?

Бельский кивнул и, удержался от улыбки при словах «внутренние дела», и даже чуть пристукнул каблуками. Хотя сам недоумевал, что флотский делает в полиции. Потом послушно отошел в сторону и сел на жёсткий стул у стены. Егор после недолгой беседы с полицейским, сел рядом и тут же достал свою плоскую пластину. Нажал на неё — и пластина засветилась, явив цветную картину, яркую до неправдоподобия.

Бельский невольно скосил глаза. И застыл.

На пластине было изображение. Не рисунок. Не гравюра. Изображение такой точности и такого цвета, каких он не видел никогда в жизни. Лицо девушки — живое, объёмное, с румянцем на щеках, с прядями волос, различимыми по отдельности. Девушка улыбалась, и улыбка её была схвачена в один-единственный миг, как будто время замерло.

— Что сие такое? — спросил он шёпотом.

— Чё? — Егор поднял голову. — А, это? Да незнакомка. Щёлкнул из толпы.

— Сударь, я интересуюсь не личностью этой молодой особы, — объяснил Бельский. — А тем, как воспроизводится изображение.

— Так это фотка, — чуть удивленно ответил юноша. — Ну, фотография. Снимок.

Фотография. Бельский слышал это слово — кажется, что-то такое изобретал француз Ньепс. Но то были слухи, лабораторные опыты, неясные и спорные. А здесь — вот она, эта пластина с фотографией. В руках у мальчишки, яркая, мгновенная, цветная, как сама жизнь.

— Она… в цвете, — проговорил Бельский. — И столь мала, и столь ясна… Как же такое возможно?

— Ну, телефон, — сказал Егор, пожав плечами. — Камера. Вы чё, никогда не видели?

— Нет, — сказал Бельский. — Никогда не видывал.

Егор уставился на него. Потом, после паузы, протянул пластину:

— Хотите посмотреть? Тут можно пальцем перелистывать. Вот, смотрите.

Бельский взял в руки — осторожно, как бомбу. Под пальцами она была тёплой и гладкой. На пластине всё ещё светилась девушка. Он провёл пальцем, как показал Егор, — и изображение сменилось другим: городская улица, залитая солнцем, с теми самыми стеклянными башнями на заднем плане. Провёл ещё — ещё одна девушка, другая. Провёл ещё — море. Море, снятое с высоты птичьего полёта, синее до рези в глазах, с барашками волн, замершими на лету.

Бельский вздрогнул. Он видел море тысячи раз — и жалел, что воспоминания об этом останутся лишь у него в памяти. Денег на услуги художника-мариниста даже у капитан-лейтенанта не было. А тут — готовая картина в руках. Как портрет незнакомки.

— Господи милостивый… — выдохнул он. — Да это ж истинное чудо.

— Да ладно, обычный смартфон, — сказал Егор, но в голосе его не было насмешки. Скорее, смущение. — У всех такой.

Бельский вернул пластину. Пальцы его дрожали.

— У всякого, — повторил он. — У каждого встречного. Светопись — в кармане. Или письмо — без бумаги. Или повозки — без лошадей… Что же это за век такой?

— Двадцать первый, — сказал Егор. — Обычный.

Из глубины коридора вышел человек в форме — постарше дежурного, с более сложными нашивками. Но эполеты такие же простые, без шитья. Как тонкие дощечки — на каждой по две пятиконечных звезды на двух просветах. Так, уже звезды, не просто плашки, как у первого. Наверняка старший офицер.

Офицер подошёл к ним, оглядел тут же поднявшегося со стула Бельского.

— Вы тот капитан-лейтенант? Пройдёмте.

Дежурный что-то шепнул ему на ухо.

— Простите… великодушно, — на лице старшего мелькнула и исчезла улыбка. — Не представился. Меня зовут Игнат Андреевич Храпов, я подполковник полиции.

Он встал ровнее — хоть и не во фрунт.

Бельский подобрался. Подполковник? Во флоте такому чину соответствовал капитан второго ранга — прямой начальник, перед которым капитан-лейтенант стоял навытяжку и докладывал по всей форме. Рефлекс сработал прежде рассудка: каблуки мягко стукнули друг о друга, спина выпрямилась, подбородок пошёл вверх.

— Ваше высокоблагородие… — произнёс он и осёкся на полуслове.

Храпов чуть приподнял бровь.

— Простите, —

Храпов помолчал секунду. Потом кивнул — сдержанно, но без насмешки:

— Взаимно. Пройдёмте, Александр Платонович.

2

Кабинет был невелик размером и совершеннейшим образом безлик. Стол, два стула, шкаф, на столе — такая же литерная доска, как у дежурного, и такая же светящаяся доска над ней, без текста. Здесь на ней светился герб, в основе которого узнавался всё тот же двуглавый орёл на трёхцветном фоне. Тут, правда, ещё были скрещенные шашки позади. Что ж, эмблема воинского братства на гербе полиции, сплошь состоящей, как уже понял Бельский, из кадровых военных — разумно.

Храпов предложил место, сам сел напротив, сложил руки на столе.

Только после этого Бельский позволил себе сесть на указанное место.

Храпов был вежлив. Очень вежлив. Именно так, как бывают вежливы полицейские чины (даже с военным прошлым), когда имеют дело с человеком, который может оказаться и опасным, и больным, и жертвой, и свидетелем — и лучше до поры не выбирать ни одну из ролей.

— Я выслушал ваш разговор с дежурным. Теперь хочу услышать от вас лично. Кто вы? Откуда? Как оказались на стройке?

Бельский не стал спрашивать, каким образом Храпов слышал разговор с дежурным. Захочет — сам скажет. И ответил ему по существу. Рассказал коротко — без «сударей» и цветистых оборотов, как докладывал бы старшему офицеру в походе. Адмиралтейств-коллегия. Подвал. Наводнение. Провал — и пробуждение в котловане. Приметы места: башни, колесницы, толпа с пластинами.

Подполковник слушал, не перебивая. Его лицо оставалось неподвижным. Только раз он бросил короткий взгляд на экран, пробежал пальцами по кнопкам — и Бельский заметил, как на экране мелькнула какая-то страница с текстом. Да это, пожалуй, не печатная машинка, а какая-то форма телеграфа. Храпов ведь ничего не печатал, а текст — вот он.

Когда Бельский закончил, подполковник, как и следовало ожидать, помолчал. Потом сказал:

— Вы сами понимаете, что ваш рассказ звучит… необычно?

— Вполне разумею, — сказал Бельский. — Он и для меня самого звучит необычайно. Я не ведаю, как сие истолковать. Каким образом очутился здесь. Знаю одно: седьмого ноября я вошёл в подвал Адмиралтейства — и очнулся в вашем городе, по прошествии двух столетий. И ныне я тщусь уразуметь, жив ли я, сплю ли, не лишился ли рассудка — или же всё сие впрямь происходит наяву.

Храпов кивнул — не соглашаясь, но принимая к сведению.

— Хорошо. Теперь по существу. Вы неизвестно откуда, без документов, личность неустановлена. По закону я обязан её установить. Не «имею право установить», а обязан это сделать, понимаете?

— Всецело.

— Прекрасно, — Храпов кивнул с видимым облегчением. — Но для этого потребуется время. И я не могу вас отпустить — вы останетесь здесь, в участке.

Бельский напрягся.

— Стало быть, под арестом?

— Нет. — Храпов покачал головой. — Учитывая ваш добровольный визит в полицию и, скажем так… необычный случай, вы будете под присмотром. У нас есть помещение для временного размещения. Не камера. Комната. Вы не преступник и не подозреваемый, но не можете находиться на улице без документов. Таков регламент.

— Извольте прояснить, какой из регламентов?

— Закон, — припечатал Храпов.

Бельский выдохнул. Да, теперь ему было понятно. И это было справедливо. Он сам, окажись на месте этого Храпова, поступил бы так же.

— Разумею, — сказал он. — Покорнейше благодарю за разъяснение.

Храпов снова кивнул. Потом, чуть помедлив, добавил:

— Мы запросим базы. Архивы по вашему имени… и званию. Чину. Но, повторюсь, проверка потребует времени.

— Насколько длительного?

Бельский ожидал, что ему сейчас назовут пару недель — выражение лица Храпова выдавало нежелание говорить неприятные вещи. Но слова прозвучали иные:

— Как положено, до двух суток. Если не выясним, то вами займётся другое ведомство.

Бельский ничего не ответил и, поняв, что разговор закончился, встал, поставил стул на место, и вытянулся, ожидая дальнейших событий. Пока с ним обращаются вежливо, хоть и необычными словами. Но… двести лет. Бельский представил себе, как бы в его родной столице приняли офицера в рваной форме времен войны со шведами.

Тут с ним обошлись куда человечнее.

Храпов тем временем открыл дверь и вызвал помощника — молодого человека в форме, — и тот проводил Бельского в небольшую комнату с окном, выходящим во внутренний двор. Бельский сел на койку и закрыл глаза.

«Держаться.»

Комната была очень мала, прямо келья, но чиста и уютна. Койка, стул. Стола нет, его заменял, должно быть, широкий подоконник. Окно, прикрытое снаружи стальной решеткой, выходило во внутренний двор, — прямоугольное, с огромнейшим стеклом неестественно прозрачным, без единого пузырька или волны. На подоконнике — ничего. На стенах — ничего. Бельский оглядел помещение, как осматривал бы каюту, выделенную ему на незнакомом судне: запомнил расстояние от двери до окна, отметил отсутствие видимых запоров, прикинул толщину стен, ширину оконного проёма.

Затем сел на койку. Пружины отозвались непривычно, но не неприятно. Он снял сапоги — с трудом, потому что кожа разбухла и задубела. Поставил их рядом с кроватью, ровно, носками наружу. Привычка. Размотался и убрал обмотки в сапоги.

Теперь он сидел босиком на казённой койке, в рваном мундире, и слушал тишину.

Тишина была странной. Не деревенской — без сверчков, без ветра, без петухов или далёкого лая. И не городской — без цокота копыт, без криков ночных сторожей. Вместо этого — низкий, почти неслышимый гул, пронизывающий стены. Как будто огромный зверь дышал где-то под землёй, и эхо его гуляло меж стенами высоких, словно сосны, домов.

Бельский закрыл глаза. Открыл. Снова закрыл.

Нет. Это не сон. Он не проснётся в своей постели на Васильевском. Не услышит, как Анна зовёт его к завтраку. Не увидит Дашеньку, бегущую по коридору с бумажным корабликом в руках.

Он сжал кулаки, накрепко, затем резко разжал.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Раз так — осмотримся.

Он встал и подошёл к двери. Ручка была металлическая, изогнутая, без привычной круглой розетки. Он нажал — дверь открылась. Не заперто. Храпов сдержал слово: это не камера.

Бельский закрыл дверь — пока с ним по совести, он тоже не будет бесчинствовать. Огляделся. Рядом, в стенной нише, обнаружилось то, что он принял за умывальную комнату.

Он вошёл и огляделся. Плитка. Белая, гладкая, без единого шва. Раковина. Над раковиной — блестящая трубка с какой-то насадкой на конце. Кран? Но где рукоять, где винт?

Он поднёс руку к насадке — и из неё хлынула вода.

Бельский отдёрнул руку. Вода перестала.

Он замер. Снова поднёс

— Водопад по мановению руки, — пробормотал он. — Как в сказках про царя Соломона.

Он умылся. Лицо мыл долго, тщательно. Смыл пыль и химическую горечь. Вода была мягкой — не такой, как невская, без привкуса железа. Он попил прямо из-под струи, набирая в ладони. Не родник, но приятная.

И только после этого Бельский разглядел своё лицо в зеркале над раковиной.

Из зеркала смотрел человек, которого он не сразу узнал. Осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, с пробивающейся щетиной. Мундир висел мешком. Золотое шитьё потускнело.

— Ну здравствуй, Александр Платонович, — сказал он своему отражению. — Хорош же ты.

Вернувшись в комнату, он подошёл к окну.

Внутренний двор был пуст. Фонари освещали мостовую. Ну как мостовую… Не бывает таких мостовых. Ровный, серый камень, как шершавое стекло. Без булыжников, лишь кое-где в трещинах, но явно от усталости, это не укладочные швы. Да и не принести сюда, во двор, такую громаду камня. Стало быть, или не камень, или выложили непостижимым ему способом.

Где-то далеко, за крышами, поднимались к небу стеклянные колоссы. Ночью они выглядели иначе.

Днём они подавляли своей высотой, своей геометрической невозможностью. А ночью… Светились. Все. Тысячи огней горели внутри них, и башни казались не зданиями, а гигантскими светильниками, поставленными неведомым великаном. Некоторые огни горели ровным белым светом, другие — жёлтым, третьи — мертвенно-голубым. И все вместе они создавали картину такой красоты и такого чуждого величия, что у Бельского перехватило дыхание.

«Как звёзды, — подумал он. — Мои потомки сделали звёзды у себя под ногами.»

И тут же накатило:

«И зачем теперь им я? И что они построили — рай или ад?»

Ответа не было. Только гул. Только огни.

Он отошёл от окна, встал на колени посреди комнаты. Пол был холодный, и это было правильно.

Он молился. Как привык молиться в море, перед боем, перед допросом — коротко, без лишних слов, но всем существом.

— Отче наш, сущий на небесах… да будет воля Твоя… яко на небеси и на земли…

Слова текли привычно, но сегодня они звучали иначе. Не как просьба о защите. Как отчёт.

— …и не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого.

Он замолчал. Потом добавил, уже не по канону, шёпотом:

— Господи. Я не знаю, зачем Ты привёл меня сюда. Я не знаю, что Ты от меня хочешь. Но я здесь. И я ещё жив. Дай мне понять, что делать дальше. Аминь.

Он перекрестился и остался на коленях.

— Анна Сергеевна, душа моя, — сказал он тихо. — Прости меня, грешного. Я не вернулся к обеду.

В горле встал ком. Он сглотнул.

— Дашенька. Солнышко моё. Ты уже научилась писать, я знаю. Ты, наверное, стала красавицей. Ты, наверное, была счастлива. Прости, что папенька не увидел.

Он замолчал. Слёз не было — он не умел плакать. Но где-то глубоко внутри, под флотской выучкой и офицерским достоинством, что-то оборвалось и упало в темноту.

Он дал себе минуту. Ровно минуту. Потом встал.

— Всё, — сказал он. — Хватит.

Он снова сел на койку и стал думать.

Храпов дал ему двое суток. После этого — другое ведомство. Какое? Что они делают с людьми без документов? Сажают в дом умалишённых? Отправляют в пустынь? Высылают за море? Он не знал. Но он понимал одно: если он не докажет свою полезность, его наверняка запишут в умалишённые и запрут.

Значит, нужно доказать.

Чем он может быть полезен людям этого времени? У них есть машины для печати документов и вытаскивания их из неведомых архивов — за секунды. У них есть цветная светопись в каждом кармане. У них есть самобеглые повозки, несущиеся со скоростью ветра, и вода, текущая по мановению руки. Что может предложить им он? Человек, чьи знания были уместны двести лет назад?

Он закрыл глаза и стал перебирать, как чётки, свои навыки.

Навигация и мореходка? Здесь наверняка давно уже нет парусного флота — хотя бы потому, что первый угольный пароход уже ходит… ходил до Кронштадта и обратно во времена Бельского. Местные, наверное, над водой летают, как летучие рыбы.

Картография? У них, наверное, карты самого дна морского.

Такелажное дело? Смешно. Погрузочные работы? Ещё смешнее.

Опросы и допросы? Вот это разве что.

Он умел разговаривать с людьми. Умел слушать. Умел замечать, когда человек лжёт, — по движению глаз, по дыханию, по тому, как он держит руки. Этому его научила служба на флоте, где одно неверное слово могло стоить жизни, а нижние чины даже не офицера, а мать родную оболгут — не поморщатся. Уже позже читать людей его учил старый следователь Крюков, уже в Адмиралтействе.

Бельский открыл глаза.

— Дело, — сказал он вслух. — Мне нужно дело. Связанное с опросами. У местного дознавателя, или как тут его называют, наверняка есть что-то, на что он и его люди махнули рукой. По-другому не бывает.

Завтра утром он попросит Храпова дать ему это дело. Под контролем. Под присмотром, хоть под кандалами — как угодно.

Если нет — что ж. Он хотя бы попытался. Решено.

Он лёг на койку, не раздеваясь. И уснул так, как привык — быстро и крепко.

ГЛАВА III. Гильза

1

Бельский проснулся затемно, по флотской привычке. Несколько секунд лежал неподвижно, восстанавливая картину мира: тело помнило, где оно, но разум ещё цеплялся за обрывки прошлого — невская вода, крик писаря, лицо Анны. Он сморгнул и сел на койке. Пружины скрипнули, но не жалобно, а по уставу. За окном серело осеннее, как он теперь знал — октябрьское небо, подсвеченное снизу огнями города.

Он привёл себя в порядок — насколько позволяли обстоятельства. Умылся над раковиной. Мундир был безнадёжен, но он одёрнул его, поправил эполет, висевший на нитке, и пригладил волосы ладонью.

Еще полчаса ничего не происходило, и он просто сидел на койке, как на стуле.

Наконец в дверь постучали. Не Храпов — другой человек, моложе, в такой же тёмно-синей форме.

— Бельский? Александр Платонович? На помойку.

— Простите?

— Выходим на санитарную обработку. Раз в сутки положено.

Бельский кивнул. Имя и отчество — уже неплохо. В его времена к задержанным в околотке обращались самое лучшее «эй, ты».

Бельский вышел в коридор. И сразу заметил: у двери, которую ночью никто не запирал, стоял ещё один человек в форме. Не охранник с дубинкой — полицейский офицер, судя по значкам на плечах. Стоял

«Разумно, — подумал Бельский. — Дверь не запирали, но коридор стерегли. Я бы сделал так же».

Его провели в душевую — выложенную гладким камнем комнату с несколькими кабинками, закрытыми удивительными шторками — вроде как бумажными, но по сути — из тончайшей не мокнущей парусины, что ли. Пахло чем-то едким, отдалённо напоминающим мыло. Молодой выдал ему полотенце, стопку чистой одежды — серую, казённую, без погон — и указал на кабинку.

— Ваше заберём в чистку. Если ещё что от него осталось.

Бельский хотел возразить — мундир был последней нитью, связывающей его с прошлым. Но осёкся. Мундир действительно был грязен и рван.

— Хорошо, — сказал он. — Только прошу: ничего не выбрасывать.

Молодой пожал плечами и вышел за дверь. Бельский остался один.

2

Вода в душе, опять же, как в сказке, была или горячей, или холодной, или какой пожелаешь. Поначалу Бельский не понял, что температуру можно менять. Стоял под горяченной — чуть не сварился. Но самостоятельно разобрался с кранами, благо уже понял, как тут что не то, чтобы работает, а как задумано. И встал под тёплыми струями, закрыв глаза, чувствовал, как смывается не только грязь — усталость, страх, следы прошедшего дня. Клубился пар. Поднявшись с пола под потолок, он куда-то уходил, будто приглашенный.

Помывшись и насухо растеревшись мягким полотенцем, Бельский оделся в казённое. Исподнее — удобное, не особо просторное, но ткань, словно вторая кожа, тянется, не жмёт. Серая рубаха, серые штаны. Мягкая материя, рубаха без пуговиц — вместо них какая-то мудрёная застёжка, напоминающая зубчатую рейку. Бельский повертел в руках эту конструкцию и был вынужден расписаться в невежестве, обратившись к местному. Ему помогли, назвав застёжку молнией. Бельский сам понял, почему — закрывалась она и в самом деле быстро. Будь такое на корабле — подъём с тревоги по боевому можно было бы сократить как минимум на полминуты.

Пришел ещё один офицер. В руке у него был маленький металлический цилиндрик. Тот самый, что Бельский нашел в первые минуты осознания себя живым. И сунул в карман, не задумавшись, зачем.

Первый из конвоиров, который объяснял Бельскому про застёжку-молнию, глянул на вошедшего.

— Что там?

— Вот, — второй показал цилиндрик. — В кармане было.

Первый подошёл и забрал латунный предмет. Повернулся к Бельскому:

— Что это? — Голос его изменился: теперь меньше вежливости, больше настороженности. — То есть откуда это?

— Нашёл, — спокойно ответил Бельский. — В котловане, из которого вылез.

Молодой посмотрел на цилиндрик, потом на Бельского.

— Ждать здесь.

Он вышел, плотно закрыв дверь за собой. Бельский услышал, как снаружи встал тот самый второй, что принес цилиндрик.

«Вот как, — подумал он. — Теперь уже под охраной».

Он сел на скамью и стал ждать. Голова всё ещё соображала с трудом, но все-таки соображала. Он хорошо понял, что полицейские узнали эту латунную штучку. И им это явно не понравилось.

3

Прошло около часа. Бельский успел перебрать в уме возможные варианты, но ни один не казался вероятным. Когда дверь отворилась, на пороге стоял конвоир. Именно так — в серой форме, эполеты без звезд, на ремне кобура, явно не пустая.

— Выходите.

Не «эй, ты», конечно, но и не по имени-отчеству.

Его привели в иное помещение. Меньше прежнего, без окон, со стенами, выкрашенными в скучный серый цвет. Строго в центре стол, прикрученный к полу болтами. Лампа под потолком, отгонявшая тени в углы комнаты. Бельский сразу узнал допросную. И хотя внутреннее убранство отличалось от привычного ему, суть оставалась неизменной: это место для получения ответов.

Ответы надлежало дать Храпову.

Подполковник уже сидел за столом, приглашающим жестом указал на место напротив. Когда Бельский, поздоровавшись, уселся, Храпов без лишних проволочек извлёк из кармана прозрачный пакет — Бельский до сих пор не мог взять в толк, из чего сделана эта невесомая оболочка, — и положил на стол тот самый цилиндрик, найденный в котловане.

— Ваше? — спросил подполковник.

— Так точно.

— Знаете, что это?

— Никак нет.

— Это гильза, — сказал Храпов. — Объяснять, что такое гильза, нужно?

— Извольте.

Храпов объяснил — толково, без лишних слов. Бельский слушал, не перебивая, разумом принимая концепцию.

— Соединить снаряд с метательным зарядом в едином корпусе — идея здравая, — отозвался он. — В моё время подобные изыскания велись. Французы, помнится, предлагали нечто подобное. Но в данном исполнении… идея порочна.

Храпов прищурился:

— Поясните.

— Охотно. Позволите? — Бельский указал на пакет.

Он взял его, вынул гильзу двумя пальцами, поднёс к глазам. Храпов не прервал его, лишь следил с нескрываемым интересом.

— Я офицер флота, Игнат Андреевич, — негромко начал Бельский. — Знаком с артиллерийским делом не понаслышке. Если это, как вы изволили выразиться, гильза… термин, полагаю, немецкого корня? Так вот, если внутри должен был находиться порох…

Он принюхался. Запах гари присутствовал, но был непривычно кислым, «тонким», лишенным грубой селитряной основы оружейного пороха.

— Эта оболочка должна выдерживать колоссальное давление газов при воспламенении, — Бельский провел пальцем по донцу. — Наибольшее напряжение приходится на эту часть, на «юбочку». Здесь стенки должны быть максимально усилены.

Он повернул цилиндрик, заглянув внутрь:

— А здесь мы видим иное. Стенки ровные, тонкие.

Бельский хотел даже сказать «негодные», но, не зная в точности материала гильзы, поостерёгся.

— Разумный заряд пороха для сего сосуда я оцениваю в полтора-два золотника. В таком калибре для придания снаряду должной убойной силы этого объёма совершенно недостаточно. Но если, паче чаяния, зарядить его не по науке, а под завязку, давление газов мгновенно превысит предел прочности этой латуни. Исходя из веса, предполагаю, что стенки в глубину истончаются до толщины писчей бумаги. Камору разорвёт, а стрелка изувечит осколками. Это очевидно любому, кто хоть раз видел разобранную пушку.

Бельский перевернул цилиндрик:

— Далее — отсутствие запала. Здесь нет ни запальной трубки, ни капсюля, если не считать за таковой вот это бесцельное глухое отверстие, — он коснулся пальцем центра донышка гильзы. — И наконец, главное. Пулю надобно как-то удержать в этой гильзе, а я не вижу следов обжатия. Поэтому я уверен, что это просто латунная трубка, в которой кто-то сжёг некий химический состав. Скорее, это часть механизма, нежели боезапас.

Он положил пакет на стол. В допросной повисла тишина. Храпов смотрел на Бельского, затем перевел взгляд на гильзу.

— Вы это прямо сейчас просчитали? На глаз?

— Не на глаз, — отрезал Бельский. — Согласно Наставлению об артиллерийской службе императорского флота Его Величества. Оружейник, работающий «на глазок», — это покойник, а его расчет — братская могила.

Он осекся, осознав резкость тона, и поднял

— Прошу извинить, Игнат Андреевич.

— Вы инженер? — Храпов продолжал вертеть гильзу, словно пытаясь увидеть в ней то, что увидел Бельский.

— Я знаю физику, — пожал плечами Бельский. — И баллистику. Этого достаточно.

Храпов откинулся на спинку стула. Долго изучал человека напротив: в казенном обмундировании, босого, изможденного, но с выправкой и познаниями в оружейном деле.

— Александр Платонович, — сказал он наконец. — Примите извинения за резкость. Мои люди привыкли к обману. Но то, что вы сейчас произнесли… это либо блестящий розыгрыш, либо… я даже не знаю, как это назвать.

— Я не комедиант, — Бельский позволил себе легкую улыбку. — Я кадровый офицер. И умею мыслить логически. Вот и всё.

Подполковник молчал, обдумывая что-то свое. Бельский понял — момент настал.

— Дайте мне возможность доказать свою полезность. У вас наверняка есть дело, зашедшее в тупик — такие в столе дознавателя найдутся всегда. Позвольте мне взглянуть. Если я окажусь бесполезен — без возражений последую в то ведомство, куда вы намеревались меня передать. И буду премного благодарен за ваше участие. Слово офицера.

Храпов убрал гильзу в пакет и поднялся. Бельский немедленно вскочил, вытянувшись в струнку.

— Подождите здесь, — бросил Храпов и вышел.

4

Прошло ещё полчаса. Бельский оставался в допросной, но дверь больше не запирали. Кто-то принёс ему обувь — мягкие, черные, высокие башмаки с хитрой шнуровкой. Под них — короткие чулки, закрывающие ступню и часть голеностопа. Тоже мягкие, тянущиеся. Они наделись, как вторая кожа. Справившись со шнуровкой и встав на ноги, Бельский тотчас почувствовал себя человеком.

Таковым он ощущал себя еще больше часа. В допросную никто не входил, наружу его не приглашали, а самодеятельность Бельский запретил себе сам — не та обстановка, да и не по чину.

Из коридора наконец послышался шум. Бельский прислушался — оттуда доносились голоса: Храпов с кем-то переговаривался — сначала отрывисто, затем тише, вкрадчивее. Разговора не было слышно, лишь долетали обрывки: «…говорю тебе, Алиса, он не похож…», «…просто посмотри, это твоя тема, не моя…».

Затем стали слышны шаги. Два человека. Один — тяжёлый, размеренный (Храпов). Второй — быстрый, чёткий, с узнаваемым ритмом военного строя.

Дверь открылась.

Бельский поднялся автоматически, по привычке, выработанной годами службы, — и замер, не в силах скрыть замешательство.

На пороге стояла… женщина. На ней была та же тёмно-синяя форма, что и на Храпове, но полоски со значками, заменявшие здесь эполеты, выглядели иначе. Звезда одна. И герб на рукаве — уже не скрещенные шашки за торговым флагом, а боевые мечи за массивным щитом.

Охранное государево ведомство, если судить геральдически. И женщина. Оттуда.

Или Бельский в конец сошел с ума, или геральдика здесь врала, или же… В его голове возникла догадка, что в будущем женщины воюют вровень с мужчинами. Это хоть что-то объясняло. И ещё Бельскому показалось, что хоть звезд на эполетах женщины меньше, но классным чином она вряд ли уступала полковнику.

И внешность у неё была жесткая, не чета круглолицему Храпову. Женщина была высока, сухощава и с короткой стрижкой, словно после болезни. Лица не назвать красивым — скорее, оно было острым, как лезвие клинка. И тонкий шрам над бровью. Не с детского озорства, и не от девичей неосторожности.

Грубый шрам. Боевой. А взгляд — прямой, оценивающий. Офицерский.

— Майор юстиции Корецкая, — представилась остролицая дама. — Алиса Валерьевна. Следственный Комитет.

Женщина. Майор. Следователь, то есть военный дознаватель, надо полагать.

Сознание кольнула мысль — колючая, как искра: «Меня разыгрывают. Это невозможно». Но тут же вспомнилось: «Она вошла как офицер. Шаг твёрдый, разворот плеч — строевая выучка. Нет, это не комедия».

Он справился с собой.

— Капитан-лейтенант Бельский, — произнёс он. — Александр Платонович. Честь имею.

Помешкав долю секунды, он добавил — потому что промолчать означало бы изменить самому себе:

— Прошу прощения, сударыня, но мне непривычно обращаться к даме как к старшему по званию. Если я допущу неловкость — прошу снисхождения.

Корецкая приподняла бровь и перевела взгляд на Храпова.

— Подполковник, — произнесла она. — Вы ничего не перепутали? Мне казалось, вы сказали: у вас сидит «подозрительный тип».

— Уже нет, — отозвался Храпов. — Подозрительный тип оказался экспертом по баллистике, который никогда не видел «Осы», но разобрался в её патроне за минуту.

— Осы?

— Травмат, — объяснил Храпов. — Чопики из охраны стройки. На них уже жаловались за грохот по ночам. Отработаем. Спасибо этому — теперь у нас гильза.

Корецкая вновь посмотрела на Бельского. Долго, изучающе. Затем села на стул напротив.

— Садитесь, — сказала она. — И рассказывайте. Всё. С самого начала.

Бельский опустился на стул. Спину держал прямо, струной. Взгляд — твёрдо в глаза собеседнику.

— Прежде чем я начну, позвольте узнать: как мне должно к вам обращаться, чтобы не нарушить ни чинопочитания, ни простой вежливости к даме?

Женщина усмехнулась, переглянувшись с Храповым.

— Подполковник, у вас тут, в ЦАО, все задержанные такие изысканные?

ГЛАВА IV. Высокій грѣхъ

1

Объяснительную записку он писал весь день, до самого вечера. Старательно изводил бумагу: благо, недостатка в ровно порезанных, ослепительно белых листах не было — ему выдали стопку, которой хватило бы на три тома мемуаров.

Хуже обстояло дело с пером. Прозрачный гранёный цилиндр писал вязко, густым, пачкающим составом, напоминающим синий дёготь. Инструмент не реагировал на нажим, портил почерк и вызывал у Бельского глухое раздражение. Стопка забракованных листов росла, соревнуясь по высоте с годными.

К обеду, когда принесли завёрнутую в прозрачный (снова!) тонкий материал еду, он всё же высказал нарекания к писчему инструменту. Удивительно, но к просьбе прислушались. После трапезы, больше похожей на сухой паёк, ему выдали иное перо — тоже необычное, но пишущее привычными жидкими чернилами, хоть и синими. Дело пошло веселее: чернила сохли мгновенно, не требуя промокательной бумаги, а перо отзывалось на силу руки с похвальной охотой.

К шести часам пополудни, когда небо за окном окрасилось в багровые тона, в комнату постучали. В дверях появилась Корецкая. Полицейский, дежуривший в коридоре, что-то негромко сказал ей, усмехнулся и закрыл за женщиной дверь.

Бельский поднялся, вытянувшись в струнку. Оглядел новый облик майора юстиции — и замер.

Откровенный, обтягивающий ноги брючный наряд сменился коротким, чуть ниже колен, платьем. Чёрным, как безлунная ночь. Оно облегало фигуру так плотно, словно было второй кожей, и при каждом движении мягко струилось, подчёркивая все линии тела.

Бельский приказал себе не думать о нравах этого века. Он здесь — чужак, чей устав в чужом монастыре не имеет силы.

— Здравствуйте, капитан-лейтенант, — произнесла она и первым делом

— Добрый вечер, госпожа майор, — ответил он, сохраняя выправку. — Велено изложить во всех подробностях — выполняю.

— Перьевой ручкой? — она кивнула на инструмент. — А чего гусиное перо не попросили?

— Испрашивал. Вручили это. Пользовал с удовольствием и признательностью. Качественная вещь, доложу вам.

— И дорогая, — в голосе Корецкой промелькнула улыбка, хоть лицо осталось серьёзным. — Будь у Толстого такое, он бы не три тома «Войны и мира» написал, а все шесть. Правда?

Бельский пожал плечами. Писателя Толстого он не знал. Более того, подобно большинству сослуживцев, он не питал пиетета к творчеству литераторов-многотомников, о чём и сообщил — со всей своей офицерской прямотой.

— Хорошо-хорошо, — отозвалась женщина. — Не спорю. Но я не литературу обсуждать пришла. Я получила добро забрать вас на вечер. Собирайтесь, Александр.

Бельский хотел было поправить её, напомнить о своём отчестве, но передумал. Она — офицер. А он здесь лишь гость, чьё положение весьма шатко.

— Мне потребна одна минута, госпожа. И я буду в полной готовности.

Корецкая кивнула и вышла. Резко, по-деловому, совсем не в соответствии со своим вызывающим нарядом. Бельский, дождавшись, пока дверь закроется, тут же отвёл взгляд — со спины платье почти полностью открывало лопатки, — и повернулся в угол, который сам назначил «красным».

Он начал молитву за успех предстоящего дела.

2

Бесноватыми повозками, которые напугали его у котлована, оказались самобеглые экипажи — без лошадей и кучера. Управлять ими полагалось самостоятельно. Судя по тому, как уверенно с этим справлялась Корецкая, искусство сие было не из сложных. Дама-дознаватель сидит себе слева, вращает небольшой гладкий штурвал — и машина следует заданному курсу. Всё как на корабле, только вместо воды — тот самый удивительный серый камень. Гладкий, ровный, лишь изредка дающий малую волну или дрожь от неровностей.

Бельский наблюдал, как Корецкая обращается со штурвалом — небрежно, почти двумя пальцами, — и поражался торжеству техники в этом мире. А вот люди… Люди здесь оказались не столь уж и далеки от его времени. Во всяком случае, дорожный городовой, остановивший их повозку и заглянувший в самостоятельно опустившееся боковое окно, тут же переменился в лице, едва увидел документ в кожаной обложке. На тиснении красовался всё тот же двуглавый орёл на фоне скрещенных шашек.

Городовой выпрямился, отступил на шаг и, поправив головной убор, отдал честь. Пожелал доброго пути и вернулся к собственной повозке — низкой, белого цвета, с нестерпимо яркими синими и красными огнями на крыше.

— Городовые со своими экипажами? — удивился Бельский.

— Ну не пешком же им патрулировать, — Корецкая смотрела на него в маленькое зеркальце под потолком, и Бельский видел, что она улыбается. — Город велик. Пешкодралом не набегаешься.

— Да… Москва выросла, — задумчиво произнёс Бельский, глядя на бесконечный поток огней. — Я уж боюсь предположить, какова же тогда столица.

Корецкая усмехнулась, вращая штурвал и возвращая экипаж в фарватер серого камня, размеченный яркими белыми линиями.

— Москва и есть столица.

— А-а… — только и вырвалось у него.

В голосе промелькнула грустинка, которую он не смог скрыть. Вот, стало быть, как. Белокаменная вновь отобрала статус у Града Петрова. Корецкая, если и заметила перемену в его настроении, виду не подала. Экипаж, мягко покачиваясь, набрал огромную скорость. Ограждения вдоль дороги проносились столь стремительно, что сливались в сплошной фон. Бельский сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает дурнота. Вот же напасть: патентованный офицер флота, а страдает морской болезнью на суше.

Он вновь поймал взгляд женщины в маленьком зеркальце. Она смотрела вперёд, лишь изредка бросая быстрые, толковые взгляды в боковые зеркала. Видимо, контролировала обстановку вокруг. Он подумал было, что здесь нужны армейские навыки, чтобы удерживать такой темп в плотном потоке, но тут же одёрнул себя: не все же москвичи — офицеры! Складывалось ощущение, что весь город пересел на эти повозки и куда-то спешит, не зная преград.

Впрочем, и на тротуарах людей хватало.

Москву он не узнавал. Бывал здесь дважды, проездом на юг, и запомнил старую столицу приземистой, колокольной, тёплой в своей хаотичности — в сравнении с городом Петра. Хаоса хватало и сейчас, но теперь он выливался на широченные проспекты, залитые ярчайшим светом с высоченных, стройных, как молодые сосенки, столбов.

Но дома… Дома здесь были втрое, а то и впятеро выше фонарных жердей. Настоящие исполины, этажей в которых — не сосчитать. Каменные, стальные, стеклянные, все унизанные светящимися квадратами окон. Тысячи разноцветных лампад. И за каждой — чьи-то жизни, семьи, судьбы. — Тут всегда так людно? — спросил он.

— В Москве — всегда, — ответила Корецкая, не отрываясь от управления.

Повозка нырнула в тоннель, вынырнула, обогнула площадь с гигантским светящимся шаром, подвешенным неведомо на чём. Бельский прикидывал размеры, пытался вычислить расстояния, постичь механику этого города, и в какой-то момент осознал, что улыбается. Не от веселья — от охватившего его трепета. Город будущего, при всём своём пугающем величии, был по-своему прекрасен.

Как штормовое море: страшно, но глаз не оторвать.

«Честь имею, океанский простор, — мысленно произнёс он. — Давай знакомиться заново».

3

Заведение, у которого Корецкая остановила экипаж, снаружи выглядело скромно: обычное здание о четырёх этажах, тяжёлая деревянная дверь и фонарь над входом — вроде бы, газовый, но свет ровный, не мерцает. Электричество. Здесь везде электричество.

Внутри были и людская, и даже человек в раздевальной комнате на несколько десятков номеров, куда можно было сдать верхнюю одежду. У Бельского такой не было, Корецкая отдала легкую накидку, что поверх платья. Только сейчас он заметил причину чуть неестественной походки женщины — на ногах у неё были туфли с неестественно высоким и тонким каблуком. На таком стоять — то великий навык нужен. Но и выглядеть любая дама в таком виде будет выигрышно, этого не оспоришь.

Они прошли внутрь. Там пахло дорогим сигарным табаком — его запах Бельский знал хорошо. И ещё подмешивалось в воздух что-то, напоминающее амбру. Из глубины здания доносилась непривычная, пульсирующая музыка со струнными поверх. Не неприятно. Необычно.

Когда они наконец дошли до залы, Бельский поменял определение «необычно» на «вызывающе».

Тут были женщины. Много женщин.

Все молодые, все в платьях, которые ещё недавно он счёл бы неприличными даже на фоне весьма откровенного наряда Корецкой.

Молодые особы сидели прямо рядом с мужчинами, не скрывая своей связи — личной или купленной, неважно. Мужчины все были немолоды, одеты пристойно, с холёными лицами и руками. Кто-то смеялся, кто-то говорил друг с другом в полголоса. Один в открытую ворковал с приклеившейся к нему особой, у которой

А по центру помещения, на круглом помосте, освещённая множеством невидимых прожекторов, танцевала ещё одна девушка. Её танец откровенностью мог посоперничать только с нарядом… которого почти и не было. Бельский на мгновение отвёл взгляд, но заметил улыбку на лице Корецкой, и снова взял себя в руки.

Не хотелось показать себя ханжой. В портовых кабаках Неаполя и Портсмута он видал и не такое. Но здесь — здесь было иначе. Ни грубости, ни матросни, ни пьяного угара — ничего естественного для человеческой сущности, которая вышла наружу после длительного воздержания. Здесь всё было дорого, тихо и, главное, очевидно узаконено. А значит — ещё более порочно. Как будто блуд стал развлечением для избранных, которые не обязаны отчитываться ни перед кем: даже перед собой и Богом.

Корецкая пошла через зал — прямо, уверенно, как хозяйка. Ей уступали дорогу, иногда даже кивали. Один из мужчин — пожилой, с седыми висками, но озорными глазами, — приподнял бокал в приветствии. Корецкая ответила коротким движением головы и села за стол в нескольких шагах дальше.

Бельский подождал, когда она устроится, и присел напротив. Диван, на котором устроилась женщина, позволял быть и рядом, но это было бы уже верхом наглости. Тем более здесь, среди этих людей.

Корецкая тем временем нащупала в кошельке на шнурке через плечо какую-то странную штуку с мундштуком, как у турецких кальянов. И да, чуть помедлив, сунула его в рот и вдохнула в себя воздух через штуку. Выпустила обратно… нет, не дым, а водянистый пар с явным ароматом никотина и почему-то лаванды.

— Зачем мы здесь? — спросил он, неодобрительно глядя на курящую Корецкую.

— Не нравится? — она обвела зал взглядом.

— Кто я, чтобы оценивать? — Он пожал плечами. — Но если изволите честности, то да. Не нравится.

Корецкая пустила ещё одну струйку туманного дыма.

— У меня в работе дело, — сказала она, и Бельский понял, что вот оно — то самое главное под слоем напускного и неприличного. — Трудное. Фигурант — очень крупная персона. Генерал-лейтенант юстиции.

Бельский чуть запнулся. Свести вместе «генерал» и «лейтенант» было странно, будто на погоне у генерала вдруг оказалась лейтенантская звёздочка. Он честно признался в своей растерянности.

— Второй генеральский чин, — объяснила Корецкая.

— Ах, вот оно что. Третий класс, — он воздал очи горе, — почти полный генерал. В самом деле высоко.

— Вот-вот, — Корецкая снова выдохнула дым. — Я не могу ему ничего предъявить официально. Связи, генеральский иммунитет, репутация в нужных кругах, вы понимаете.

Бельский кивнул. Он понимал. Наверное, впервые с момента, как вылез из-под завала — понимал очень хорошо. Её язык, чужой и резкий, теперь воспринимался им куда ближе. Корецкая говорила о том, что за два века почти не изменилось — о людях.

— Он подонок, — неожиданно припечатала она. — Доказательства есть.

— Что он подонок?

— Что он преступник, — она усмехнулась. — Но первого это не отменяет. И этим фруктом, увы, некому заняться.

— У вас не хватает людей? — догадался Бельский.

— Людей у меня хватает. — Корецкая хмыкнула. — Полномочий тоже. Но если я им займусь, то мне сломают карьеру раньше, чем я сломаю его.

Бельский медленно кивнул. Да, два века ничего не изменили. Может быть, даже усугубили.

— Зачем вам я? — спросил он.

— Мне нужен тот, кто видит людей, когда я приставляю им нож к горлу. Мягкий такой ножик, гуттаперчевый. Но — клинок. Понимаете?

— Вам нужен партнер-наблюдатель?

— Просто наблюдатель, — глаза женщины сузились. — Среди моих коллег таких нет. У них у всех… карьеры. Семьи. А вы — человек-призрак. Вас нет. Вы не встроены в систему, вас нечем брать.

У него внутри оборвалось.

Вот оно — его проверили и подтвердили, что Александра Платоновича Бельского в этом мире действительно нет. И самозванцев, им притворяющихся — тоже. Неважно как, но проверили. Значит — если и не поверили полностью, то хотя бы признали, что он хотя бы не врёт.

— Чем я могу быть полезен?

Корецкая выпустила последнюю струйку лавандового дыма и убрала мундштук без кальяна в свой кошель. Подняла взгляд и сказала в глаза Бельскому:

— Сидеть. Молчать. Следить. Потом расскажете всё то, что увидели на роже этого пройдохи. Это вам под силу?

4

Человек по фамилии Штольц приближался с той особой уверенностью, что даруется лишь неограниченной властью. Так ходят сановники, привыкшие, что им уступают дорогу — не из страха, а по чину. Бельский таких навидался: походка размеренная, плечи развёрнуты, подбородок приподнят ровно настолько, чтобы смотреть на окружающих чуть свысока. За этим может прятаться что угодно — от глубокой мудрости до полной пустоты. Одного там нет точно — естественности.

Штольц был ухожен, подтянут, и на свои годы, которых Бельский насчитал около пятидесяти, выглядел преотлично. Выправка не армейская, скорее — кабинетная, чиновничья. Человек высокого ранга, привыкший повелевать.

Рядом — девушка. Тоненькая, почти прозрачная, в лёгком тёмном платье, едва прикрывающем плечи. Голубые глаза. Светлые, чуть в рыжину, волосы. Шестнадцать лет, не больше. Бельский заметил это не по фигуре, а по тому, как она вцепилась в локоть Штольца — так в шторм держатся за поручень, когда палуба уходит из-под ног.

Пара приблизилась. Корецкая поднялась с места. Бельский, помедлив, тоже вытянулся, но без суеты, не во фрунт.

— Олег Германович, — произнесла она голосом лёгким, словно морской бриз, — какая неожиданность. И без охраны?

— Алиса Валерьевна, — Штольц улыбнулся. Улыбка вышла открытой, но глаза оставались холодными, как наледь на воде у причала. — А вас-то сюда какими судьбами? Вы же у нас слывёте аскетом.

— Помогаю другу, — она кивнула на Бельского. — Изучаем нравы высшего общества.

— Ваш друг — учёный? — Штольц приподнял бровь, окинув Бельского беглым, оценочным взглядом. — Не знал, что вы общаетесь с мужами науки.

— Мой друг — личность разносторонняя, — отозвалась Корецкая. — И притом чрезвычайно скромная. Зовут Александр.

Бельский ответил Штольцу коротким кивком. Никаких каблуков, никаких «честь имею». Он понимал свою роль: сейчас он — лишь тень при женщине-офицере, статист, чья задача — наблюдать.

— А мою спутницу зовут Катя, — бросил Штольц. — Катя, поздоровайся.

Бельский не дрогнул, но внутри всё сжалось. Штольц отдал приказ девчонке с той же интонацией, с какой белый плантатор распоряжается рабыней в Вест-Индии. Катя едва слышно пробормотала приветствие, не поднимая глаз. Она была испугана, и страх этот был так велик, что она пыталась стать невидимой. Хуже всего был жест защиты: она не вжимала голову в плечи, она инстинктивно сомкнула бёдра, пытаясь закрыться от мира.

Бельский стиснул зубы. Рука сама собой дёрнулась, ища кортик. Его не было.

— Присядете? — Корецкая указала на свободные кресла. — Составьте компанию.

— А паркуа бы и не па? — Штольц рассмеялся своему же искалеченному французскому и опустился на диван, даже не взглянув на женщин. — Садитесь, садитесь. В ногах правды нет. Даже в таких прекрасных, как ваши.

Он смотрел на Катю, но слова были адресованы Корецкой. Та улыбнулась «шутке» и присела. Бельский опустился на край дивана последним. Он убрал руки под стол, потому что правая истово сжимала кулак, искала оружие. Бельский остро хотел вызвать этого человека на дуэль.

Но — он здесь не защитник чести и достоинства. Сегодня уж точно.

Светская болтовня никогда не была коньком Бельского, и сейчас он был этому только рад. Корецкая и Штольц обменивались новостями, обсуждали законы, сетовали на какие-то городские пробки. Болтали. Бельский слушал вполуха, анализируя не слова, а мимику. Корецкая держалась легко, расслабленно — мастер маневра. Штольц же был искренне спокоен. Это было пугающе. Он не ждал удара, потому что чувствовал себя хозяином жизни в этом оплоте греха. Переводил его в статус греха высокого, некараемого.

Вдруг Корецкая чуть подалась вперёд:

— Олег Германович, а не опасно ли появляться здесь в обществе столь… неподготовленных к высшему свету особ? — она едва заметно кивнула на Катю.

Штольц прищурился.

— Вы собрались читать мне мораль? — спросил он сквозь улыбку. — Будучи самой здесь?

Корецкая открыла рот, чтобы ответить, но он перебил:

— Я не состою в браке.

Он посмотрел на неё так, словно впечатал в лицо клеймо: «Вы — мужняя жена, и находиться здесь вам куда менее уместно, чем мне». И всё это — молча.

Бельский медленно моргнул. Господи Иисусе, куда ты меня привёл и, главное, зачем?

Корецкая сделала вид, что не заметила отповеди, но Бельский видел: она заметила. В первом боевом столкновении противник обрушил всю огневую мощь, и женщине пришлось уйти под ветер, чтобы сохранить лицо.

Но сражение только начиналось.

Через несколько минут Корецкая ответила ударом на удар.

— Кстати, — обронила она, небрежно помешивая напиток, — вы не в курсе, чем сейчас занимается Царёв? Наткнулась на его имя в старом деле, хотела уточнить детали, но след простыл.

Бельский продолжал изучать убранство зала, боковым зрением впившись в Штольца.

Лицо чиновника не дрогнуло — ни единым мускулом, ни тенью сомнения. Но пальцы правой руки, сжимавшие бокал, едва заметно сдвинулись. На ширину ногтя, не более — но для того, кто привык следить за движением сигнальных флагов на мачтах, это движение было подобно выстрелу.

— Царёв? — Штольц картинно приподнял бровь. — Это тот, кого попросили из Комитета, и он «послушно» исчез с горизонта?

— Он самый.

— Понятия не имею, — Штольц подавил зевок, демонстрируя полное равнодушие. — А зачем он вам? Могу попросить знакомых разузнать по своим каналам.

— Да мелочь, — отмахнулась Корецкая. — Старая история, ещё из девяностых. У меня накопилось много архивных долгов, но ничего такого, чтобы тревожить ваших людей.

— Архивные долги, — Штольц словно пробовал слова на вкус, катал их на языке. — Похвально. Мало кто нынче имеет вкус к архивной пыли.

— Иногда под ней находишь удивительные вещи, — расслабленно произнесла женщина, на мгновение скользнув взглядом в сторону Бельского. — Мне в последнее время везёт.

Они смотрели друг на друга, обмениваясь всё теми же ледяными улыбками.

«Битва равных, — подумалось Бельскому. — Но на деле — фрегат против линейного корабля. Просто фрегат маневреннее и бьёт точнее».

Катя, не понимавшая подтекста беседы, отстранилась и нервно мешала что-то в своём бокале. На Бельского она смотреть опасалась, и он вдруг осознал: она боится не Штольца, и уж точно не Корецкую.

Она боится его самого. Любопытный факт. Бельский зафиксировал это в памяти, как отметку на лоции, и вновь сосредоточился на Штольце. Теперь он знал: некто Царёв — это болевая точка. Корецкая точно знала, на что давить. И это было самое важное донесение, которое он мог усвоить.

Женщина заговорила со Штольцем о чем-то нейтральном. Тот отвечал, шутил, даже посмеялся в ответ на её шутку. Катя расслабилась и прильнула ближе к хозяину. Бельский же, глядя на всё это, понял — Корецкая с таких высот дознания, что ему, пожалуй, ещё поучиться. Не дознаватель — дирижёр. Ведёт разговор, как музыкальное произведение, чередуя напряжение и разрядку.

Сейчас — разрядка. Бельский догадывался, что последняя перед финалом. Он ждал той самой фразы — и она наконец прозвучала. За минуту до того, как Штольц, рассчитавшись с официантом и поднявшись с места — наконец-то ему пришло в голову подать руку Кате, — собирался уходить.

— Олег Германович, — произнесла Корецкая.

Штольц повернулся. Без слов, но с выражением «Ну что еще?».

— Знаете, мой отец повторял: «Хочешь понять офицера, посмотри, с кем он делит досуг». — она сделала небольшую паузу. — А друг моего отца, тоже уважаемый человек, вообще любил цитировать Сталина: «Кадры решают всё».

Штольц замер — всего на ничего. Две-три секунды. Но Бельский видел, как в глазах чиновника промелькнула целая цепочка мыслей, от узнавания и удивления — к потрясению с последующим фальшивым успокоением.

Корецкая не дала ему ответить.

— Я рада, что мы встретились здесь, — сказала она. — Вам-то в самом деле тут место, а я теперь буду внимательнее.

Штольц уже был заряжен, и справился с собой мгновенно. Улыбка на место, спокойный тон, рука — в обхват тоненькой девичьей талии.

Он кивнул.

— Истинно так, Алиса Валерьевна. Рад, что помог. — Он отвернулся и дёрнул девушку. — Идём, Катерина.

Штольц ушёл в сопровождении семенящей на слишком длинных каблуках Кати. Корецкая проводила парочку взглядом, повернулась к Бельскому. Лицо её было спокойным, но усталым. Женщина, не глядя, достала свой мундштук, нажала на какую-то выпуклость и, не дожидаясь, сунула цилиндр в рот.

Бельский молча смотрел, как она делает первую затяжку — слишком долгую, как по нему.

— Ну, — спросила она. — Что скажете, Александр Платонович?

Бельский поставил бокал на стол — он так и не притронулся к содержимому.

— Скажу, Алиса Валерьевна, что обсуждать только что случившееся потребно в месте, как можно более далёком от этого. И, желательно, наедине.

5

Далёким местом наедине оказался экипаж Корецкой.

Она села не на место рулевого, к штурвалу, а назад — рядом с Бельским. Экипаж был не сильно велик в ширину, но диван столь качественно выполнен под фигуру, а между отдельными местами был такой массивный подлокотник, что сидящих рядом мужчину и женщину при всём желании нельзя было заподозрить в какой-либо интимности. Это позволило Бельскому собраться самому и собрать воедино все свои наблюдения. Так

— Вы испрашивали, что я видел, — произнёс он. — Так вот, сообщаю. Я видел человека, который не боится ни вас, ни кого-либо над вами. Даже вашего ведомства, сколько б чинов ещё ни было над его собственным.

— Вот как? — Корецкая смотрела прямо, в спинку рулевого сидения. — Что, прямо никого наш Штольц и не боится?

— Я не говорил, что никого, — возразил Бельский. — Я сказал, кого и чего он точно не боится. Страх же его лежит пред этим вашим Царёвым.

Корецкая резко повернула голову.

— Продолжайте, — уже не попросила, но приказала она.

— Когда вы упомянули Царёва, его пальцы сдвинулись. Ненамного, но заметно. Он не знал, что вы знаете Царёва. Теперь знает.

— Пальцы я тоже углядела, — сказала Корецкая. — А почему вы думаете, что это именно из страха?

Бельский вздохнул и процитировал то, что однажды слышал от своего учителя. С точностью до слова.

— Потому, что люди такого калибра не контролируют только самые звериные свои ипостаси. Страх зверя — он сильней зверя. Ибо лишь страх удерживает его в живых.

— Интересная теория.

— Это не теория, — Бельский улыбнулся. — Это практика. Школа одного очень хорошего дознавателя…

Бельский вдруг понял, что, чудесным образом перенесясь на два века, ещё дальше отдалился от своего учителя. Тоска ткнула в сердце.

Он повернулся к женщине.

— А кто такой Сталин?

— Вы правда не знаете? — Корецкая посмотрела на него без недоверия, просто с вопросом. — Сталин — это легендарный глава государства. Тот, кому с одной стороны поют осанны, а с другой — проклинают, как деспота и тирана.

— Он чем-то прославился?

— Он спас эту страну от порабощения и уничтожения, — сказала Корецкая. — Так думает мой… хороший друг.

— Ваш муж? — догадался Бельский.

Она беззвучно засмеялась, затем снова полезла за своей паровой сигарой. Нашла, но в рот не клала — оставила в пальцах. Держала она её, как держат настоящую сигару, не цыгарку.

— Нет, Александр Платонович, — сказала наконец она. — Муж мой до такой мудрости не дошёл бы. А почему вы спросили о Сталине?

Бельский смотрел, как на цилиндре рядом с мундштуком красный огонёк сменил цвет на зеленый — сам, словно надумал.

— Когда вы упомянули про цитату этого Сталина, ваш Штольц испугался не меньше, чем при вопросе о Царёве, — произнёс он. — А скорее, даже больше.

Он поднял голову и встретился глазами со взглядом Корецкой. Женщина смотрела прямо и как будто внутрь — вообще не интересуясь его физиономией.

— А я начинаю бояться вас, Александр Платонович, — произнесла она.

Но сказала это без страха.

ГЛАВА V. Покровитель

1

Автомобиль — тяжелый люксовый внедорожник — шёл по ночной Москве неспешно, но с тем же выраженным напускным достоинством, с которым его хозяин проходил через людей. Автомобильный поток точно так же расступался, не вступая в спор.

Штольц смотрел в затонированное окно, не обращая внимания на спутницу рядом. Катя сидела тут же, вжавшись в кресло, нервно теребила ремешок сумочки.

— Что это сегодня было, Катарина? — спросил Штольц, не поворачиваясь, впрочем, к девушке.

— Что? — Голос Кейт дрогнул. Переход на настоящее имя означал, что Олег Германович недоволен. А она не хотела, чтобы он был недоволен.

— Мне пришлось уйти, — сказал он. — Ты зажалась, как целка перед первой ночью.

Он произнёс это без злобы, скорее с лёгкой брезгливостью. Кейт отпустила ремешок сумочки и уронила взгляд на половичок под туфлями.

— Извините, Ольег Германович. — Её и без того совсем легкий акцент проступал только тогда, когда девушка волновалась. — Больше не буду.

— Конечно не будешь, — Штольц наконец повернулся. — А теперь ответь на вопрос.

Кейт поняла, что не отвертеться. Когда этот русский спрашивает вот так — надо говорить всё, что знаешь.

— Мне было страшно, — призналась она. — Этот молчун… он…

— Который? — Штольц приподнял бровь. — Историк, что ли?

— Да, историк. — Кейт кивнула. — Он похож на одного человека. Моряка.

— У тебя в Одессе?

— Да, — соврала Кейт.

Короткие слова вылетали просто, и она уже знала — обманывать в это мире она может только ими.

— Не тяни кота за достоинство, — голос Штольца чуть потеплел. — Расскажи.

Она молчала. Не потому, что не хотела рассказывать — просто собирала мысли в пучок перед тем, как перевести на русский.

Но Штольц понял превратно.

— А не хочешь — и не надо, — сказал он, снова отворачиваясь к окну. — Историки, моряки — какая нахер разница?

Он помолчал секунду, потом добавил, улыбнувшись отражению Кейт в стекле:

— Пока я рядом, тебе ни моряки, ни полиция, ни даже инопланетяне не страшны, поняла?

Кейт сбилась со своего почти оформленного рассказа, и поэтому промолчала.

— Поняла, я спрашиваю?

— Да. — Теперь она не врала. Всё было понятно. — Я поньяла.

Штольц оторвался от стекла и наклонился вперёд, тронул водителя за плечо.

— Здесь останови.

— Здесь нельзя, Олег Германович.

— Да наплевать. Вставай, говорю.

Внедорожник притёрся к обочине напротив ярко освещённой витрины дорого продуктового магазина. Штольц самостоятельно открыл дверь и вышел, не оборачиваясь, но вдруг вспомнил приличия и подал ей руку. Она опёрлась и выскользнула из внедорожника, путаясь в длинной юбке.

Он провёл её по газону, поддерживая за руку — шпильки вязли в мягкой почве. Когда они вышли на асфальт, поддержку Штольца как будто отменили Королевским указом.

Они прошли в магазин — почти пустой по вечернему времени. Штольц решительно прошел в секцию алкоголя и выбрал пузатую бутылку темного стекла. Кивнул ей:

— Бери и себе чего-нибудь.

Она замялась, затем указала на белый ликёр — в красивой, фигурной бутылке.

— Вот. Всегда хотела пробовать.

— Попробовать, — поправил её Штольц, забрал вторую бутылку и направился к стойке. Поставил покупки, стукнув донышками, как портовый грузчик — кружками с портером.

Продавец — пожилой, в накрахмаленном фартуке, с профессиональной улыбкой — окинул взглядом пару.

— Прекрасный выбор, господа. Покупает кавалер?

— Нет, — Штольц чуть усмехнулся. — Дама. Отмечаем совершеннолетие дальней родственницы.

Он повернулся к Кейт:

— Хотела проверить — давай.

Она вынула из сумочки русский паспорт — новенький, хрустящий, только что выданный. Протянула продавцу. Тот скользнул взглядом, почти не глядя на дату рождения, и подобострастно закивал.

— Хорошего вечера!

Упаковал покупки в фирменные коробки улыбнулся с лёгким намёком. Мол, знаю всё, девочка, но ты не волнуйся, мужчина у тебя с виду приличный. Это была ложь. Даже без русского языка, одной подобострастной пантомимой.

Штольц расплатился телефоном, даже не глянув на сумму.

Внедорожник успел переместиться чуть вперёд по дороге, где не было мягкого газона. Поэтому им пришлось чуть-чуть пройтись, что почему-то рассердило Олега.

Перед машиной, когда Катя

— Вспомнила, что за моряк?

Кейт, уже садившаяся в машину, сбилась. Чёртов каблук подвернулся, она едва не упала, ухватилась за дверцу. Штольц усмехнулся и сделал знак — давай, залезай.

Она залезла.

Когда Штольц уселся и передал коробки с бутылками водителю, она уже была готова к рассказу на русском языке.

— Ну? — буркнул русский.

— Я его не знаю, — сообщила Кейт. — Я лишь помню, как он своим кинжалом зарезал Бутылку.

— Кого?

— Портовый человек. — Кейт не знала, как по-русски будет звучать профессия Боттлнека, поэтому перевела, как могла.

— Прям взял вот и зарезал, с ничего? — усмехнулся Штольц.

— Нет. — Кейт прикрыла глаза. Воспоминания бежали перед глазами, как будто это было позавчера. — Этот моряк его… с меня снял. А когда тот вытащил нож, моряк его, не глядя, прямо… — Кейт сглотнула. — Туда, где у него стояло… стоял…

Она зажмурилась, закрывая ход слёзам. Ещё не хватало сейчас показаться слабой.

2

Алиса сидела перед компьютером и смотрела в бланк рапорта. Пока пустого.

И как, чёрт подери, написать?

Она честно старалась формулировать максимально нейтрально. Корректно. По форме. Ничего не получалось.

Бельский Александр Платонович. Человек без прошлого. Без документов. Без цифровой личности. С точки зрения любого кадровика — фантом, ошибка Матрицы, дыра в системе, назовите, как хотите.

Но он — вот он. Сегодня так прочитал Штольца, что любо-дорого смотреть. Заметил то, чего не заметила она, следователь с многолетним стажем — реакцию Штольца на её легчайший намёк в сторону Якобии, через цитату, которую приписывали Сталину, и которую Давид Ираклиевич взял себе в качестве лозунга.

И да, она готова была поспорить на месячную зарплату, Бельский в самом деле понятия не имеет, кто такой Отец народов.

Таких людей у неё никогда не было. И наверняка больше не будет.

И вот — пустой рапорт, жаждущий формального описания того, кого по всем законам этого мира не может быть.

Алиса вздохнула, встала и пошла в душ.

Рапорт подождёт до утра.

Утро выдалось ненастным, с затянувшимся дождём.

Рабочий день — таким же ненастным и затянувшимся прямо с утра. Глава её подразделения, полковник юстиции Грачёв, мужчина весьма терпимый, терпеливый и даже в чём-то обаятельный, сорокалетний, «в самом соку», дважды разведённый и дважды отправленный ею восвояси с его предложением руки и сердца, но не обиженный и, похоже, обид не копящий принципиально, прочитав её рапорт разразился гневной отповедью. Вот от кого, так от Грачёва она такого не ожидала.

— Алиса, ты сдурела? — Грачёв отвернулся от монитора и уставился на подчинённую. — Какой нахрен специальный консультант? У нас даже должности такой не предусмотрено.

— Внештатно, — спокойно произнесла Алиса. — По договору.

— Да при чём это, — Грачёв поморщился. — У него на лбу надпись — «я клоун высшей квалификации». И потом… — он вздохнул, сбавил темп. — Алис, ну хорошо. Допустим, он не псих и не провокатор. Не пранкер там, еще кто из этих. Допустим.

Он положил руки на стол — ладонями вниз. Алиса знала, он всегда так делает, когда переходит с эмоций в рациональное.

— Но его еще полгода-год по заведениям мотать, — сказал Грачёв. — Просто чтобы элементарное гражданство подтвердить. Это если сразу на все рычаги нажать. Даже те, которые вообще не надо трогать. А ты — консультантом следствия.

— Я знаю процедуру, Илья Геннадьевич.

— Ну а знаешь — какого чёрта тогда, а? — теперь в его голосе слышала чуть ли не жалостливость. — Алиса, я тебя очень ценю, ты знаешь. И Давида Ираклиевича — особенно.

Алиса мысленно хмыкнула. Ценит он. Это как сказал бы «я уважаю свою маму». Давид его в СК буквально на поводу привёл. Все барьеры своим аппаратным весом не открывая даже, а снося походу. Грачёв не ценить Давида должен, а боготворить.

— Но! — мужчина поднял палец вверх. — Если я завизирую твоё предложение, нас обоих вышвырнут, случись что. В момент.

Он снова сложил руки на столе.

— А это «случись что» обязательно случится, я спинным мозгом чувствую. — Он улыбнулся, словно прося войти в положение. — И никакой Давид Ираклиевич не поможет.

— То есть нет?

— Ну в кого ты такая, а? — вздохнул Грачёв. — Знаешь же, я не могу сказать тебе нет.

— Тогда скажите да.

— Тогда я скажу тебе, Алиса, что без сигнала оттуда, — его палец снова пронзил воздух, и на этот раз вознёсся выше темечка, указывая куда-то в потолок, — я даже авторучку со стола не подниму.

Алиса встала, забрала со стола Грачёва своё заявление и аккуратно положила в папку-планшет, с которой внутри СК почти не расставалась. Там порой такие бумаги лежали, даже в сейф класть боязно.

— Спасибо за время, — она кивнула и вышла.

Взгляд Грачёва жёг спину.

3

К Якобии она приехала прямо из офиса, наплевав на график и кучу дел.

Старая квартира на Чистых прудах прямо от вешалки двери настраивала на теме временно́го парадокса. Сдвига реальности. Переноса в прошлое и так далее.

Книги начинались прямо с прихожей и не заканчивались, похоже, вообще нигде. Всё пространство квартиры занималось тем, что хранило тысячи фолиантов. Шкафы до потолка полностью подменили собой обои. Даже на кухне — Алиса знала — можно было развернуть небольшую частную библиотеку. С чаепитием в качестве бонуса.

Давид принял её по обыкновению тепло — насколько позволяло его чувство собственного достоинства.

Высокий, сухощавый, с гривой седых волос по моде… да чёрт её разберет, по какой моде. Ни в Союзе, ни после её развала сотрудники Верховного Суда так не стриглись — это совершенно точно. Но Давиду сходило с рук.

Как и воистину одержимость культом Сталина.

Давид был не почитателем, нет. Он был исследователем. В его библиотеке можно было найти, пожалуй, любую книгу, которая так или иначе проливала свет на деятельность именитого соотечественника.

Вот и сейчас — Давид пригласил её в кабинет, где на стене висел портрет Иосифа Виссарионовича. Не парадный, а обычный, почти домашний: вождь сидел за столом в расслабленной позе и что-то читал. Подлинник, кстати. И, как хвастался Давид, картина в единственном экземпляре, цены неимоверной.

Якобия занял место под портретом, указал ей на кресло напротив.

— Садись, Алиса. Чаю не предлагаю, ты, как я вижу, торопишься.

Она села и рассказала всё, как обычно, сухо, без эмоций, но с деталями и догадками, какие были. Умолчала только о легенде Бельского — той, где он офицер Императорского флота из девятнадцатого века. А сцену

Якобия слушал, не перебивая. Только раз дёрнул щекой, когда она сказала, что Бельский, согласно наставлению, за весь вечер в клубе не произнёс ни слова от себя.

— И что ты от меня хочешь? — спросил Давид.

— Чтобы вы поручились за Бельского, — прямо сказала она.

Давид откинулся на спинку кресла и принялся покачиваться. Он так делал всегда, когда включал голову и отключал сердце.

— Он умён, твой Бельский, — произнёс Якобия спустя минут. — И потому, конечно, опасен.

Алиса молчала — она знала, Давид только раскочегарил свой древний, как паровоз, разум партноменклатурщика.

— Ещё он тебе нравится, — продолжил Давид. — Не пробей он твой эмоциональный панцирь, ты бы палец о палец не ударила, чтобы как-то его приблизить.

— Он полезен, — сказала Алиса. — Это сейчас куда важнее, Давид Ираклиевич.

Якобия улыбнулся.

— Да, но вот вопрос — кому больше? Нам или нашим врагам?

— Прошу, не начинайте. — Алиса поморщилась. — Я не хочу ничего слышать про эти ваши заговоры.

Якобия встал, сходил к одному из книжных шкафов, и вернулся с монументального размера изданием в коричневом переплёте. Количество закладок, что торчали из книги, было таково, что казалось — отмечена каждая страница.

Якобия сел, открыл книгу на одной из закладок, вчитался, затем хмыкнул и открыл в другом месте. Путешествие по изданию завершилось минуты через три, когда он наконец заложил страницу пальцем и процитировал:

— Вот. Что нашим врагам нравится, то нам вредно.

Он отложил книгу с видимым удовольствием. В своем возрасте, а Давиду было уже далеко за семьдесят, он мог похвастаться выдающейся памятью, но цитировать Сталина предпочитал только с источником в руках.

— Расскажи мне вот что, — попросил он. — Как Штольц воспринимал твоего друга.

— Он мне не друг, — буркнула Алиса, просто потому, что надо было. — А Штольц на него смотрел так же, как и на всё. Как на вещь, которая пока не его, но будет нужно — будет его.

— Вот! — Якобия постучал по закрытому тому. — Видишь. Враг — он не друг, он врать не будет.

— Тоже цитата вождя народов? — усмехнулась Алиса.

— Нет, не его. Хочешь, поищу источник?

— Боже упаси, Давид Ираклиевич! — в притворном ужасе вскрикнула она. — Только не это!

Якобия засмеялся первым, она подключилась. Веселье, впрочем, длилось недолго.

— Если бы ты пришла не по делу Штольца, я бы сказал, ты рехнулась, Алиса.

— Мне сегодня Грачёв так и сказал.

— И правильно сделал, — Якобия кивнул. — Он жопой чувствует, когда надо притормозить в помощи. Даже тому, кому трижды признавался в любви.

— Дважды.

— Трижды. Я считал.

Алиса не стала спорить.

— Но твой Бельский, как я понимаю, человек опасный прежде всего тем, кто внутри системы. Какая бы она ни была. А такие люди — ценны своим умением видеть мир иначе, не по регламенту или шаблонам. Понимаешь, куда я?

— Да, — Алиса кивнула. — Штольц — из наших. Так сказать. Внутри системы и раб регламента.

— Именно, — Якобия снова постучал пальцем по цитатнику. — И, в конце концов, мы с товарищами не для того тащили Красинского в председатели Верховного суда, чтобы всякие Штольцы в его отсутствие шалили в системе дознания.

— Давид Ираклиевич, — еще раз попросила она. — Прошу, без подробностей ваших аппаратных игрищ. Мне это не просто неинтересно, а вредно. Я ладья, а не ферзь. И не слон.

Алиса усмехнулась.

— Хотя дел такой воз, что иной раз хочется побыть тягловой кобылой.

— Ладно, Алиса Валерьевна, — сказал Якобия. — Попробуйте вашу находку. Я похлопочу, чтобы всё прошло быстро, но предупреждаю — одежду вашему инкогнито сошьют на живую нитку. Если кто-нибудь нажмёт — всё развалится, не успеешь набрать мой номер.

— Вы у меня на быстром наборе.

— Вот даже и быстро не успеешь. — Тон Якобии изменился, он в самом деле предупреждал, а не шутил. — Скажи Храпову, я к вечеру позвоню, кому надо. Так что пусть подключает своих людей к работе сразу же. А то знаю я Игната — неделю топку разогревать будет.

Алиса поднялась и, как обычно, вытянулась в струнку. Давид уже давно был не на службе, но перед таким человеком и час постоять столбом не зазорно.

— Спасибо, ваша честь, — ритуально сказала она.

Якобия улыбнулся, тоже поднялся.

— Иди и не греши, — отозвался он. — И будь осторожна.

— Я всегда осторожна, Давид Ираклиевич.

— Нет, — он покачал головой. — Ты смелая. Была бы осторожной — не вышла бы за Георгия.

Алиса подняла со стола свою папку, прошла к двери и обернулась. Давид по-прежнему стоял под портретом Сталина.

— Кто может устоять перед шармом грузина средних лет? — спросила она. — Даже ваша супруга не справилась. А мне до Нины Васильевны далеко.

— Иди уже! — засмеялся Давид. — Отцу привет передавай.

ГЛАВА VI. Нарядъ для призрака

1

Бельский начал день по обыкновению рано, и к моменту, когда послышался стук в дверь, успел и проснуться, и привести себя в порядок. Казённая одежда всё ещё казалась чужой, сидела мешковато, но зато была удобной. Особенно радовали мягкие чёрные башмаки на каучуковой подошве — лёгкие и бесшумные при ходьбе.

— Войдите, — разрешил он, и сам удивился тому, что теперь даёт кому-то право входить в его «каюту».

Вошёл Храпов. Один, без подчинённых. В руках подполковника был плотный бумажный конверт — казённый, не заклеенный. Выражение лица Храпова было под стать: то ли торжественное, то ли значительное. Так смотрят, когда вручают не подарок, а нечто, меняющее судьбу.

Бельский тут же вспомнил манеры и вытянулся перед подполковником.

— Александр Платонович, — произнёс тот, прокашлялся и продолжил, уже чуть менее официально: — Доброе утро. Я к вам с хорошими новостями.

— Доброе утро, Игнат Андреевич.

Подполковник неожиданно шагнул вперёд и подал руку для пожатия. Впервые — как равному. Бельский, ничуть не изменившись внешне, внутренне подобрался. Пожал руку полицейскому.

— Вот, — не отпуская руки, Храпов положил конверт на стол. — Вчера вечером из Следственного комитета прислали добро на вашу легализацию.

— Что сие означает?

— Что у вас теперь новая личность, — ответил Храпов. — Только за ней пока ничего нет. Это лишь документы. Не лезьте на рожон, если потянут — всё рассыплется.

Бельский посмотрел на конверт. Он не ожидал, что это произойдёт так скоро. Или вообще произойдёт.

— Позволите взглянуть? — спросил он.

— Разумеется.

Он вынул содержимое. Первой легла на стол небольшая книжица в тёмно-бордовой обложке с золотым тиснением. «Российская Федерация». Двуглавый орёл — тот самый, что он видел над входом в участок. Герб страны, удивительным делом, почти не изменился за две сотни лет.

А вот качество документа поражало.

— Не спрашиваю, когда меня успели запечатлеть, — сказал он. — Но просто из интереса: у всех граждан Российской Им… Федерации теперь такие документы?

— У всех, — подтвердил Храпов. — Поздравляю, вы теперь полноценный гражданин. И, — он чуть сбился, — наверное, самый быстро натурализованный гражданин, которого я знаю. Скажите спасибо Алисе Валерьевне — похлопотала за вас.

Бельский кивнул, листая страницы.

Бельский Александр Платонович. Год рождения: 1989. Место рождения: г. Ленинград.

Он поднял взгляд на Храпова.

— Ошибка в городе моего рождения, — заметил он. — Я рождён в столице. То есть в Санкт-Петербурге.

Храпов усмехнулся, пытаясь что-то объяснить, но в итоге просто махнул рукой.

— Не обращайте внимания. Всё как надо.

— И мне теперь тридцать семь лет, а не тридцать пять.

Храпов лишь качнул головой с доброй улыбкой. Бельский понял: он опять цепляется за формальности там, где всё уже решено.

— Прошу прощения, виноват-с.

— Мы делали вам легенду, а не полное соответствие, — пояснил подполковник. — И поверьте, сделали на совесть.

Бельский закрыл паспорт. Маленькая книжица, а весит в руке увесисто. Документ, которого у него никогда не было. Подтверждение того, что он существует. Хотя на самом деле — он всё тот же призрак, просто теперь с бумагами.

— Нижайше благодарю, Игнат Андреевич. Я ваш должник.

— Не мне. Алисе Валерьевне.

— Ей — само собой, я обязательно передам лично, — ответил Бельский. — Но вы — первый, кто отнёсся ко мне как к человеку правдивому. Этого я не забуду.

Храпов кивнул — коротко, по-военному — и вынул из конверта остальное: удостоверение, карточку с фотографией и магнитной полосой, и… ключи. Колечко с двумя ключами и небольшой шайбой на верёвочке. К ним была привязана бирка с адресом.

— Ключи от вашей квартиры, — пояснил Храпов. — Служебная, конечно. Не в центре, но метро рядом. Адрес вот.

— И телефон, пожалуйста, — добавил подполковник, протягивая небольшую коробку.

Бельский открыл её. Внутри лежал диковинный прибор — маленький, чёрный, со стеклянным верхом и кнопками внизу. На каждой — цифра и буквы.

— Это… телефон? — спросил он, пробуя слово на вкус. — Как те, стеклянные на улицах?

— Так точно. Только этот кнопочный, чтобы легче разобраться. Потом покажем, как пользоваться.

Бельский повертел аппарат в руках. Кнопки мягкие, каучуковые, нажимаются одним пальцем. Он нажал одну — прибор пискнул и засветился стеклом с иностранной надписью.

— Освою, — решительно сказал он. — Не впервой с закордонной техникой разбираться.

2

Бельский покидал околоток, ставший ему приютом на минувшие сутки. В последний раз он переступал этот порог в статусе объекта дознания, ныне же выходил как привлечённый консультант. Именно эта должность значилась на пропуске — небольшой пластине с его изображением и набором полосок, которые, как он уже успел усвоить, служили своего рода ключом к дверям сего ведомства. Он старательно учил новые слова, и уже достиг успехов: нижние чины полиции перестали смотреть на него с насмешкой, когда он открывал рот.

У самого выхода его встретил Храпов. Подполковник беседовал с щеголеватым молодым человеком в безупречно отглаженном костюме, но, завидев Бельского, сделал собеседнику знак подождать и повернулся.

— Александр Платонович, — позвал он. — Не соизволите ли подойти?

— Охотно, — Бельский сменил курс и остановился рядом. — Чем могу быть полезен?

На лице щеголя, до этого чуть высокомерном, появилось недоумённое выражение. Храпов, несмотря на свой строгий вид, любил поиграть словами, иной раз используя лексикон двухсотлетней давности, и сейчас явно забавлялся.

— У нас тут некоторый диспут, — продолжал веселиться подполковник.

— В данных обстоятельствах места — скорее спор, — поддержал игру Бельский. — И слово «некоторый» здесь весьма спорно тоже.

Храпов хмыкнул, возвращаясь к деловому тону.

— Ну, спор не спор, но к согласию не приходим. Познакомьтесь, это Игорь Ааронович Левитан. Тоже консультант, как и вы. Только в области, куда более… эфирной.

— Александр, — произнёс Бельский, пожимая твёрдую руку «другого консультанта». — Бельский Александр Платонович, если изволите.

— Историк? — бросил Левитан.

— Вы наблюдательны, — Бельский улыбнулся, тронув пропуск. — Да, консультант по историческим вопросам.

Храпов, сославшись на неотложные дела, удалился, оставив их наедине. Левитан, как заправский землемер, отмерил девятнадцать шагов от дверей, остановился и извлёк из кармана мундштук — такой же, какой был у Корецкой.

— Не пользуетесь? — спросил он.

— Иногда позволяю себе, — ответил Бельский. — Но под настроение. И не такие.

— Понятно. Сигары, наверное?

Бельский лишь кивнул. Диалог с Левитаном его забавлял — было видно, что тот намеренно тянет время, присматриваясь к «ещё одному консультанту».

— Давно с Храповым работаете? — спросил он.

— Сколько помню своё имя, — Это было правдой: его новая жизнь началась лишь этим утром. — Это представляется вам важным?

— Нет, — Левитан пустил струю ароматного пара. — Просто я в замешательстве, и не помешала бы помощь человека, умеющего видеть то, что скрыто за фасадом.

Бельский про себя улыбнулся. Молодой человек — лет на десять его младше — вызывал симпатию. Он не юлил и вёл себя уважительно, что в этом новом мире было редкостью.

— Что же вас смутило? — спросил Бельский, уже привычно отбрасывая излишне пышные обращения. — Я готов уделить время вашему замешательству.

Левитан спрятал мундштук и кратко изложил суть: он заработал имя как «цифровой детектив», но сейчас оказался беспомощен. Его объект поиска исчез из Сети — глобального архива, где люди обменивались сведениями и изображениями. Исчез так, словно его стёрли ластиком.

Бельский слушал, уже не удивляясь «светящимся доскам» и «стеклянным пластинам». Он научился воспринимать Сеть как некое подобие телеграфной и библиотечной системы, где следы человека — это записи в регистрационных книгах, только существующие в ином, невещественном пространстве. И если кто-то исчез оттуда — значит, кто-то очень влиятельный вырвал страницы из этой всеобщей книги.

Ситуация до боли напоминала его собственную.

— С прискорбием вынужден сообщить, — произнёс он, — в сих вопросах от меня мало толку.

— Странно, — Левитан пожал плечами. — Храпов говорил, вы виртуозны в чтении невербальных сигналов.

— Для сего потребен объект исследования. В своей телесной форме.

— У меня есть архив старых видеозаписей, — оживился Левитан. — Там мой объект… телеснее некуда! Ой, извините.

Левитан заметил, что из остановившейся у участка повозки ему подают знаки, и поспешно убежал, всунув в руки Бельскому личную карточку с цифрами и буквами.

Бельский аккуратно убрал карточку во внутренний карман пиджака — одежду ему выдали взамен казённой, «пока не надоест». Он чётко помнил инструкцию, которую усвоил вчера вечером. Остановившись у края дороги,

— Мне нужно сюда, — сказал он, протягивая бумажку с адресом.

Водитель мельком глянул и кивнул:

— Садитесь.

Бельский устроился на заднем сиденье. Машина тронулась, и капитан-лейтенант Александр Платонович Бельский впервые поехал по Москве как настоящий москвич — с документом в кармане, с чувством, что он больше не гость. Он — свой. В пока ещё чужом, но уже подчиняющемся его логике городе.

3

Третья поездка намашинеедва не закончилась конфузом.

Извозчик, молодой парень, охотно повёз Бельского по указанному адресу. Машину вёл плавно, быстро, всё шло как нельзя лучше. Однако Бельский, по старой флотской привычке, запоминал маршрут. В Адмиралтейств-коллегии умение читать карту и помнить береговую линию было вопросом выживания.

Здесь карта тоже была — на стеклянном экране прибора перед водителем. План Москвы высвечивался в крупном масштабе, и Бельский, глядя в окно, сопоставлял ориентиры с движением стрелки. Вот башня с часами, мост, церковь… Стоп. Та же самая башня.

Бельский нахмурился, но промолчал, давая извозчику шанс. Тот повернул, провёл их мимо церкви — с другой стороны — и снова вывел к той же башне. Сомнений не оставалось.

— Любезный, — произнёс Бельский негромко, но отчётливо. — Позвольте поинтересоваться: мы следуем по кругу с определённой целью, или вы решили показать мне местные достопримечательности?

Водитель вздрогнул. Руки его судорожно сжали штурвал.

— В смысле, а? — он попытался изобразить непонимание. — Едем по навигатору. Пробки же.

Бельский посмотрел на прибор по центру. Стрелка, ведущая по улице, была неподвижна, а «пробок» — затруднений в движении, о которых он слышал в разговорах Корецкой, — не наблюдалось вовсе.

— Дорогу не перекрывали, — отрезал Бельский. — Пробок нет. Мы проехали по мосту дважды. Оба раза без помех. Вы решили, что перед вами приезжий, и хотите набить цену. Я вас понимаю. Но грабить себя не позволю. Я достаточно ясно выразил свою мысль?

Он не повышал голоса. Водитель, ожидавший крика или угроз, растерялся ещё больше. Его самообладание, похожее на тонкий лёд, треснуло под тяжестью спокойной, менторской уверенности пассажира.

— Я… я…

— Вы, — согласился Бельский. — Пока ещё вы. Упаси Господь вас стать в моих глазах «ты». А теперь будьте так добры, отвезите меня по адресу. Прямо. Без кружения, которое я всё равно вижу.

Водитель сглотнул. Он молча развернул машину и поехал прямо.

Оставшуюся часть пути они проделали в тишине. Бельский больше не смотрел в окно. Он смотрел вперёд, на дорогу, изредка переводя взгляд на навигатор. Стрелка, будто верный компас, вела его строго к цели.

4

Дом по указанному на брелоке к ключам адресу оказался высоким. Очень высоким. Не таким, как стеклянный колосс из центра города, но все же высоченный — двадцать три этажа. Располагался, как и сказали, в спальном районе — то есть там, куда нормальные москвичи возвращаются после работы. К семье, еде, сну. Всему тому, что и отличает нормального человека от призрака.

Здание было в форме не замкнутой прямоугольной коробки. Эдакая почти квадратная труба, в основании которой — двор с качелями и детскими аттракционами.

Бельский усмехнулся. Неплохо живут простые москвичи. Пошел по периметру этой квадратной трубы, разыскивая нужное парадное. Вот оно — номер семь. Инструкция дальше требовала прислонить брелок на ключах к какому-то домофону. Бельский огляделся, никаких телефонов и прочих фонов не увидел. Только коробочка слева от двери, на ней — колокольчик. А ещё — истёртая пластина, будто к ней часто что-то прикладывали.

Улыбнулся, поднёс брелок — коробочка пискнула, и женский голос произнес:

— Дверь открыта.

Дверь осталась закрытой.

— Сударыня, — ответил он. — Вынужден сообщить, вы ошибаетесь. Дверь всё ещё закрыта.

Молчание, а затем — дверь открылась. Её изо всех сил потянула светловолосая девочка лет семи-восьми. Ей было тяжело, но она тянула створку в полном молчании, и дверь начала поддаваться.

Бельский спохватился и помог девочке.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что, молодая госпожа.

— Как не за что? — удивилась девочка, заходя в парадное. — Вы так смешно разговаривали с домофоном, я почти засмеялась. Вы проходите?

Он последовал за девочкой.

Управлять подъемником он позволил ей. Назвал этаж, прочитав с брелока, и девочка тут же сообразила.

— Вы на заселение?

— Именно так, — он улыбнулся. — А вы догадливая.

Наконец девочка прыснула со смеху, хотя видно было, долго держалась.

— А вы вежливый. — В её голосе прозвенели колокольчики, которые ударили ему по сердцу. Точно тем же тоном смеялась Дашенька. — Мама говорила, что люди, кто сразу общаются на вы, это очень вежливые люди, и с них надо брать пример.

— Ваша мама права. — Следующую улыбку он уже выдавил. — Вот я обязательно возьму с вас пример, сударыня.

Девочка вышла на двадцать втором — на этаж ниже его. Он дождался, пока автоматические двери закроются и, едва лифт поехал, прислонился лбом к холодной стали.

Нет, слёз по-прежнему не было. Звенело в ушах. Звенели. Колокольчики.

Когда подъемник открыл двери снова — Бельский был уже спокоен и деловит. Он без труда нашёл свою квартиру, открыл лёгкий на проворот замок, и зашёл внутрь.

— Ну вот я и дома.

Квартира оказалась маленькой, но уютной. Одна комната, кухня, ванная. Всё чистое, приготовленное — видимо, Храпов распорядился. На столе записка:

«Располагайтесь. Завтра в 8:00 за вами приедут. А.В.К.»

Нет, распоряжается тут не Храпов. Корецкая.

У него появилась мысль, что в табели о рангах неведомый пока Следственный комитет на три-четыре ранга выше полиции.

Бельский положил записку обратно, снял башмаки и прошёл в комнату. Окно было во всю стену.

Он подошёл и открыл створку — здесь это делалось легко, одним движением руки, — и вышел на узкий балкон.

Ветер ударил в лицо почище того, как бьёт смотрящего на марсовой площадке. Холодный, октябрьский, но удивительно чистый. Вокруг, насколько хватал глаз, лежал город, и конца-края ему видно не было. Серые, голубые, других цветов коробки домов; жёлтые огни кое-где не погашенных с ночи фонарей, где-то далеко — те самые стеклянные колоссы, которыми Москва-Сити его встретила в этом мире. Они мерцали в сумерках, как маяки неведомого архипелага. А над ними — небо. Бельский поднял голову. Небо было низким, осенним, но всё равно — небо. Последний этаж. Выше — только облака.

— Господи, — сказал он негромко. — Благодарю.

Он не добавил «за всё», потому что иначе и быть не может. Бог всегда даёт всё. Потому что он — и есть всё.

Но Бельский всё-таки уточнил — ему хотелось.

— За то,

Он перекрестился, не замечая порывов холодного ветра, что трепали волосы. Где-то внизу, во дворе, засмеялся ещё один ребёнок. Бельский вздрогнул, но не отвёл взгляда от неба. Ему воздалось за терпение и труды.

У него есть дом.

ГЛАВА VII. Канцелярія

1

Проснулся он затемно, успел привести себя в порядок и позавтракать, и ещё — постоять на балконе, дыша морозным уже утренним воздухом и снова созерцая город. Похоже, это становится ритуалом, подумал он, улыбнулся и вернулся в квартиру ровно за секунду до того, как выданный ему телефон зазвонил.

Он взял аппарат в руку. На светящемся стекле была надпись: «Корецкая». Звонок продолжался, надо как-то ответить. На телефоне были две кнопки с телефонной трубкой: зелёная и красная. Он нажал зелёную — не по наитию, а просто потому, что зелёный всегда, и даже на флоте с его иной раз непонятными традициями, означает «разрешаю», «продолжать», «добро». Поднёс аппарат к уху, как делают люди на улицах.

— Я слушаю, говорите.

Из трубки донеслось:

— Доброе утро, Александр. Это Корецкая.

Он чуть не ответил «Здравия желаю, госпожа майор», но сдержался. Телефон — не плац.

— Доброе, Алиса Валерьевна.

— Как обжились?

— Благодарю. Квартира отменная. Вид с балкона — на пол-Москвы.

— Рада слышать. В восемь у подъезда будет машина. Водитель отвезёт вас на Мясницкую. Там Следственный департамент МВД. Я представлю вас сотрудникам. Вопросы есть?

Вопросов было множество. Но ни одного — для телефонного разговора. Бельский ответил коротко:

— Вопросов нет. Буду готов.

— Вот и славно. До встречи. — В трубке что-то пискнуло, и голос исчез.

Бельский посмотрел на телефон — стекло ещё светилось, но имени Корецкой не было. Он положил его на стол — аккуратно, как кладут незнакомый прибор. Затем поднялся, перекрестился на восток (вчера он определил стороны света по закату) и пошёл умываться.

Ровно без пяти восемь Бельский вышел из подъезда — в новом пальто, в новых ботинках, с чисто выбритым лицом. Побрился он тут же, на первом этаже его дома была лавка цирюльника-брадобрея — барбершоп, явно калька с англицкого. Одежду же приобрёл в здании через дорогу, в огромном магазине готового платья с говорящим названием «Сударь» — он его заприметил ещё из такси.

Водитель — в гражданском, не полицейский, — учтиво поздоровался и повёл его к машине, что осталась за пределами двора. Правильно, подумал Бельский, здесь дети играют — экипажи пусть поодаль встают.

Машина была чёрна, как ночь, но низкая — не огромный экипаж Корецкой на пухлых колёсах. Водитель выученным движением приоткрыл дверцу.

— Прошу.

— Премного благодарен, — ответил Бельский и сел на привычное уже место, сзади справа.

Машина тронулась, и он, глядя в окно на проплывающий мимо пейзаж, позволил себе вспомнить вчерашний день.

Он помнил его весь. И потому, что было, что вспомнить, и потому, что он привык запоминать.

Вот он стоит посреди своей новой квартиры, осматривает шкафы. Пусто. Вот разбирает конверт, оставленный Храповым, и находит деньги — подъёмные на первое время. Вот он в продуктовой лавке — изучает необычайно широкий выбор и ёжится, глядя на достоинство купюр, которые ему выдали на прожитие. И вот — бреется в цирюльне, которую тут называли барбершоп, а потом покупает пальто в магазине готовой одежды через дорогу. А вечером стоит перед зеркалом и говорит своему отражению: «Ну вот ты теперь и москвич, Александр Платонович».

Машина мягко притормозила. Бельский сморгнул, возвращаясь из воспоминаний в реальность. За окном проплывали уже не спальные коробки, а старинные особняки — каменные, с лепниной, с высокими окнами. Улицу он даже узнал — Мясницкая. Здесь, двести лет назад, тоже были конторы, магазины, банки. Многое изменилось, но главное — душа центра города — осталась на месте.

— Приехали, Александр Платонович, — сказал водитель.

— Премного благодарен, милейший, — ответил Бельский. — Сколько я вам должен за поездку?

Водитель улыбнулся, но ничего не сказал. Лишь показал на ручку в дверце и попросил открыть самостоятельно, потому что по его сторону оживлённое движение, «как бы дверь не оторвали».

Бельский ответил улыбкой, попрощался и вышел из машины сам. Пустячок, но в копилку навыков.

2

Здание выглядело современником Бельского. Аккуратный трёхэтажный особняк, из которого была видна Лубянская площадь, очевидно, не раз ремонтировали, но он остался совершенно московским, без более поздних наслоений, которые Бельский замечал в других домах нынешней столицы.

Аккуратная сводчатая дверь, полукруглый козырёк из полупрозрачного материала, и табличка слева: «Следственный департамент МВД». Даже охраны у входа нет.

Бельский пожал плечами и потянул ручку двери. Та открылась не сразу, сначала поупиралась, будто кто-то её держал изнутри, но потом послышался щелчок, и дверь дрогнула. Бельский потянул ещё раз — открылась.

Там его ждали.

Корецкая — уже в форме, только теперь не в откровенных, тесноватых в бёдрах, штанах, а в кителе поверх явно форменной юбки. Снова короткой, выше колена, но в Москве двадцать первого века Бельский вообще ещё не встречал длинных женских платьев.

Рядом с Корецкой стоял ещё один офицер, постарше, с окладистой бородой и взглядом, который Бельский назвал бы «цепко скучающим». Тоже в форме, но, судя по красным полоскам на эполетах — из полиции, как Храпов.

— Александр, — коротко поздоровалась Корецкая, пожала ему руку и глянула на коллегу. — Я же говорила, будет минута в минуту.

Бородатый усмехнулся, но ничего не сказал. Корецкая вернула взгляд на Бельского.

— Пунктуальность — хорошее качество.

— Привычка, — ответил он. — Флот опозданий не прощает.

— Флот? — подал голос бородатый.

Корецкая бросила на Бельского взгляд, означающий «Вот здесь — не надо, хорошо?». Он коротко кивнул: «Будет сделано».

— Познакомьтесь, — продолжила Корецкая. — Капитан Абрамян, мой, так сказать, коллега. Работает в следственной структуре МВД.

— И остро конкурирует со следаками СК, — непонятно добавил Абрамян, протягивая руку. Бельский пожал, легко удержавшись от того, чтобы вытянуться. Он уже начинал понимать местные порядки и правила этикета. Тут всё было куда проще, чем в его времени.

— А это, — Корецкая кивнула на Бельского, — наш магистр старины глубокой. Александр Бельский, прошу любить и жаловать.

— Доктор исторических наук, надо полагать? — с плохо скрываемым ехидством спросил Абрамян.

— Нет, пока ещё кандидат, — холодно ответила Корецкая. — Докторскую только готовит.

— Главное, чтобы не любительскую, — снова непонятно ответил капитан.

Бельскому этот «коллега» уже не нравился. Не из-за его отношения к «консультанту», кем теперь был сам Бельский, а просто по характеру и манере себя держать.

Корецкая вместо ответа

Поднявшись на третий этаж, Корецкая привела их в небольшую залу, сплошь уставленную столами. На столах были терминалы — те самые окна в невидимый мир информации и архивов, что так поразили Бельского в полицейском участке. За большинством сидели люди в форме или в штатском, кто-то говорил по телефону, кто-то стучал по кнопкам терминалов. На Бельского глянули двое, и без интереса. Еле слышно пахло кофейным ароматом.

Корецкая шагнула назад и, образно говоря, передала вожжи капитану. Абрамян кивнул и в две минуты объяснил Бельскому, где его место, почему он пока будет работать только здесь, а не из дома, и показал бумажку с последовательностью символов, которые нужно было запомнить. Бельский запомнил с первой попытки, и капитан, как будто даже поспешая, тут же порвал записку и выкинул в стоящее у стола ведро для бумаг.

На этом Абрамян и закончил. Переглянувшись с Корецкой, ушёл, не оглядываясь.

Она проводила его взглядом, не удержавшись от лёгкой, ироничной улыбки. Жестом пригласила Бельского садиться, сама ногой придвинула соседний стул и устроилась рядом.

— Ну как вам? — спросила она, когда Бельский наконец усадил себя тоже.

— Обстановка? — уточнил он.

— И это тоже. — Она побарабанила пальцами по столу. — Но я спрашивала об Абрамяне.

— Он вас не… — Бельский осёкся. Хотел сказать «не любит», но в данных обстоятельствах это прозвучало бы совершенной дикостью. Нашёл нужное: — Он вас не ценит.

— Ещё бы, — усмехнулась женщина. — Я четыре его глухаря размотала.

— Простите?

— Забудьте, — она махнула рукой. — Сейчас вам нужно понимать лишь одно. Меня, как следователя СК, да и все моё ведомство тоже, тут воспринимают скорее как соперника, чем коллегу.

— Сие мне знакомо тоже.

— Это.

— Простите?

Корецкая улыбнулась — без теплоты, но и не так, как Абрамян.

— Учите современный русский, Александр, — сказала женщина. — Местоимение «сие» вообще не в ходу. — Она чуть помедлила и произнесла следующую фразу явно в шуточном тоне: — Как автомобиль назвать моторной каретой.

Бельский вернул такую же улыбку.

— Ну, хорошо.

Корецкая засмеялась в голос, чем заставила кое-кого в зале удивлённо повернуться в их сторону.

— Вы быстро учитесь, — сказала она через смех. И уже тише, почти шёпотом — то ли, чтобы другие не слышали, то ли в шутку: — Для двухсот тридцати семилетнего.

Бельский вдруг почувствовал, что напряжение, заряженное ещё на входе в здание, когда он увидел Абрамяна рядом с Корецкой, отпускает его. Женщина с зелеными просветами на эполетах приняла его, каким он есть. Уж верит ли в самом деле, что он из Питера двухвековой давности, или нет — сие… это неведомо… неизвестно.

Но хотя бы считает его человеком.

Это… радовало.

— Каковы мои обязанности? — Он кивнул на терминал.

— Учитесь, — повторила Корецкая и встала с кресла. Бельский тут же поднялся вслед. — Знакомьтесь с системой. С людьми — пока не надо.

— У меня присутственный график?

— Что? — не поняла она. — Ах, да. — Корецкая кивнула. — На первом этапе — да. С девяти до двух вы здесь. Затем — гуляйте по городу, слушайте, смотрите. За две недели вам нужно стать если не своим, то хотя бы не чужим.

— И, разумеется, я должен держать в тайне то, что увижу… — он махнул в сторону терминала. — Я верно понимаю служебную диспозицию?

Корецкая поморщилась и вздохнула с нескрываемым упрёком. Но не обратила внимания на его формализм.

— Вы не прочитаете там, — она повторила его жест в сторону терминала, — ничего, чего вам не следует знать. Единственная просьба — не пересказывайте ничего из прочитанного на людях. И уж тем более, не отдавайте… — Корецкая поморщилась, подбирая слово. — … газетчикам. Договорились?

— Договорились.

Корецкая кивнула и ушла, не попрощавшись.

Бельский смотрел ей в след и тщательно гнал мысли о том, что форменная юбка выше колена идет ей куда больше, чем брюки.

Он снова сел перед терминалом и поднял из памяти цифро-литерный код, который показал ему Абрамян.

— Хорошо, — сказал он сам себе, глядя на экран. — И куда нужно произнести этот шифр?

3

Разобравшись с тем, как запустить терминал, Бельский первым делом принялся изучать литерную доску. Или клавиатуру, как её тут называли — соответствующая информация была на задней части устройства. Оказалось, что это довольно простое и удобное устройство. Запомнить расположение клавиш, конечно, потребовало времени и труда, но к исходу первого получаса Бельский довольно уверенно находил нужные литеры среди прочих. Последующие эксперименты дали навыки переключения между регистрами и языками — вторым тут был английский.

С еще одним устройством, получившим забавное название «мышь компьютерная», он даже и разбираться не стал — просто посмотрел, как ею пользуются другие. И утвердился в мысли, которая его уже посещала: техника в этом мире была одновременно пугающе сложная по сути, но очень простая в освоении. Помнится, что-то такое о воображаемом будущем писали литераторы его времени. Не ошиблись.

С терминалом он разбирался дольше и труднее. Тут простой логикой уже ничего не объяснялось, а просить помощи у «коллег» Бельский посчитал неуместным.

В целом система за стеклянным экраном выглядела как большой, очень сложный архив, но с прозрачной структурой и, главное, возможностью искать по запросу. Как оно всё работало, Бельского не интересовало. Всему своё время.

Ближе к обеду он приступил к разбору выделенных для его внимания дел.

Первое дело: кража иконы из церкви в Подмосковье. Прошло три года, но даже подозреваемый не найден. Икона, по справочнику, семнадцатый век, письмо ярославское, цены немалой. Бельский всмотрелся в изображение иконы. Он помнил такие — в Петербурге, в Исаакиевском соборе, есть похожие.

Второе дело: контрабанда антиквариата через границу с Финляндией. Таможенники перехватили груз — монеты, фарфор, серебро, но не смогли найти заказчика. Дело закрыто за истечением срока давности.

Третье: поджог усадьбы девятнадцатого века. Четвёртое: хищение музейных экспонатов…

Список был из нескольких десятков пунктов. В основном дела были уже закрыты или переквалифицированы, но каждое из них касалось исторических объектов — значимых или не очень, но всегда заметных.

Бельский чувствовал, что Абрамян, или кто там составлял подборку, работал не просто так. Его проверяли. Мог ли он, якобы историк-архивист, заметить то, что пропустили современные следователи?

Он вернулся к первому делу и углубился в чтение. Через некоторое время, незаметно для себя, он начал впитывать новый язык. Современная грамматика, поначалу резавшая глаз, теперь казалась просто иной формой письма — к устной речи имевшей примерно такое же отношение, как письмо

Но тогда различия были меньше. Теперь люди говорили с большим отрывом от письменности: короткие фразы, рубленые формулировки. Почти как строевые команды. Он запоминал обороты, выписывал на листе бумаги (её почти нескончаемый запас обнаружился в ящике стола), подчёркивал незнакомые слова пером, которое тут называли ручкой.

Где-то к часу дня, просматривая список дел уже более свободно, он наткнулся на папку с пометкой «Свежее». Дата — три месяца назад. Он открыл её.

Доступ к деталям был закрыт — требовался дополнительный допуск. Но открытая фабула высветилась на экране целиком. Бельский пробежал её глазами. «…гражданин Сабуров Дмитрий Игоревич, 1985 г.р., исчез при невыясненных обстоятельствах… все цифровые следы уничтожены… записи с камер видеонаблюдения повреждены… паспортные данные, ИНН, банковские счета — ликвидированы…»

Он замер. Сердце стукнуло ровно один раз — сильно, глухо — и снова вошло в ритм.

Стёртый из этого мира. Как Бельского стёрли из его собственного.

Он читал дальше, но текст не открывал ничего нового. Обстоятельства исчезновения, предварительные версии, отметка о приостановке дела за отсутствием улик — всё. Тупик.

Бельский закрыл папку на экране — нажал на крестик в углу документа. Остался только фон с двуглавым орлом.

«Сабуров», — повторил он про себя. Само имя ничего не значило. Кто-то целенаправленно, тщательно, безжалостно уничтожил его присутствие в документальном обороте этого мира. Том самом, что, как теперь понимал Бельский, составляет неотъемлемую его часть.

Терминал мигнул и потух, как делал уже несколько раз. Бельский машинально коснулся клавиатуры, возвращая его к жизни — если сделать быстро, не придется заново вводить шифр доступа.

Его пальцы уже открывали следующее архивное дело, но в сознании держалась фамилия из прошлого — Сабуров.

«Кто-то умеет стирать людей. И делает это очень хорошо».

В голове тут же всколыхнулось воспоминание о лощеном Левитане — цифровом детективе. У него тоже кто-то пропал.

Бельский зафиксировал и закрыл эту мысль.

Присутствие еще не окончено, — подумал он и углубился в чтение.

4

Обед здесь не выдавали пайками — на него ходили, как положено служивому люду в канцеляриях. Только не в трактире или харчевне поблизости, а прямо в самом здании. На втором этаже была небольшая, но уютная столовая — судя по табличке на двери.

Бельский отстоял небольшую очередь, с аппетитом отобедал предложенными блюдами, удивился невысокой цене, и, довольный, вернулся за стол.

До окончания присутствия было еще семнадцать минут, когда зазвонил его телефон. Светящееся стекло имени не показало, лишь набор цифр.

— Я слушаю.

— Добрый день, Александр Платонович, — Бельский узнал голос Храпова. — Как устроились?

— День добрый, Игнат Андреевич, — ответил Бельский. — Благодарю, всё отлично. Изучаю дела, знакомлюсь с техникой. А вы как?

Пожалуй, это было уже запанибраство, но Бельский, воодушевленный своим новым статусом, не выдержал и дал лишку.

— Служба идёт. — В голосе Храпова послышалась улыбка. — Сможете подъехать к нам сегодня?

— Да, смогу. От меня что-то еще потребно?

Бельский не успел остановиться, буркнул по-старому, хотя уже знал, что говорить надо «требуется».

— Заявление о находке вашей, — произнёс Храпов. — Гильза, помните?

— Такое на забывается, — сухо ответил Бельский. Он всё еще злился на себя из-за «потребно».

— Ваш проводник, Егор Муха, тоже тут, — зачем-то добавил Храпов. — Он заполняет свидетельские. На тему вашего обнаружения. Приезжайте, Александр Платонович, я кое-что придумал тут для вас.

Бельский не думал. Во второй половине дня он формально свободен делать, что угодно. Вот и ладно. Съездит, ничего с ним не сделается. Что без машины — так наверняка в городе и другой транспорт найдется. Такси, опять же.

— Я буду, — сказал он в трубку. — Только подумаю, как добраться.

— Хорошо, жду.

Голос Храпова исчез, телефон пискнул и выключился. Бельский убрал его в карман и огляделся.

За соседним столом сидел молодой человек в штатском — явно из местных сотрудников, — что-то быстро печатал, не глядя на клавиатуру.

— Прошу прощения, — обратился к нему Бельский. — Мне нужно добраться до полицейского участка в Центральном округе. Это далеко отсюда?

Молодой человек поднял глаза — пустые, незаинтересованные.

— В интернете посмотрите. Карты, схема метро. Из прошлого века, что ли?

Бельский хотел было пошутить, что нет, из позапрошлого. Позлее, чтобы этот пустоглазый запомнил, как следует отзываться на просьбы.

Но — осёкся.

Этот здесь свой. Не Бельский.

Он повернулся обратно к терминалу, пригляделся. Ага, вот картинка с подписью «Интернет». Он нажал на неё стрелочкой мыши компьютерной, открылось окно с картинками побольше. Кхм. Вот и «Карты». Отлично.

Через десять минут он уже знал, что от Лубянки до участка возле Москва-Сити можно добраться и на такси, и на велосипеде, и на каком-то самокате. Но самый быстрый маршрут был на неведанном ему метро. Бельский уже знал, как пользоваться поиском, поэтому настучал на клавиатуре запрос об этом виде транспорта и вчитался в первую же статью.

Через пять минут он уже спускался по лестнице к выходу из Следственного департамента. Если то, что написано про московское метро в Интернете, правда — он обязан увидеть это своими глазами.

5

Станция метро «Лубянка» была в пяти минутах от здания Следственного департамента. Бельский даже не успел насладиться видом центра Москвы, его тянуло под землю — к тем картинкам, которые ему показал Интернет.

Вместе с людским потоком он миновал стеклянные двери, прошёл через какую-то металлическую рамку, и задумчиво встал перед новым препятствием. Очевидно, это была какая-то пропускная зона — ход вниз разделялся серыми блоками с лампочками спереди. Людей было немного, но хватило, чтобы через пять минут он знал, что делать.

Бельский достал выданные ему купюры, приобрел в окошке синюю карточку для прохода — на ней почему-то была надпись «Тройка». И через две минуты стоял уже в подземном храме человеческого гения.

Потому что иначе это не назвать.

Он медленно поднял голову. Потолок станции уходил ввысь, невысоко — но массивно. И это была не привычная прихожанину тяжесть каменных сводов храма, а лёгкость и монументальность одновременно.

Массивные пилоны, что были облицованы белым мрамором с редкими вкраплениями темной породы поражали идеальной геометрией. А их гладкость заставляла усомниться, что это вообще человеческая работа.

Бельский подошёл, провел рукой по холодному камню — ни единой шероховатости. Мрамор удивительным образом и был мертвее мертвого, и в то же время казался живым, дышащим историей своего тут появления.

Он сам не осознал, как его же рука, чуть ли не самостоятельно, трижды перекрестила его.

— Уж-то верующий, сынок? — послышалось позади.

Он медленно, стараясь не нарушить торжество момента, обернулся. Позади него стояла пожилая… да

— Доброго дня, матушка, — он поклонился. — Веровал, верую и буду веровать.

— Истинно, или же как положено? Моды ради?

— Истинно, матушка.

Старушка усмехнулась — не зло, а показала картинное недоверие. Но, впрочем, быстро его погасила. Смело подошла к нему почти вплотную — голова её оказалась на уровне груди Бельского, — посмотрела лицо в лицо и произнесла громким, театральным шёпотом:

— А то смотри, нехристей этот подземный храм с душой сжирает!

Из тоннеля, словно в аккомпанемент, задуло холодным воздухом. Резко и без предупреждения.

— А знаешь, почему? — продолжала роль старушка. — Потому что коммунисты-безбожники это всё копали! Копали-копали, чтобы к дьяволу дорогу вымостить.

— И вымостили? — Бельскому хватило духа не улыбнуться, но смолчать было уже выше сил. Старушка старалась в этой пьесе, и получалось у неё блестяще.

— Нет, — всё ещё шёпотом произнесла она. — Дорога к Сатане — она ведь оттуда, сверху. Кто от бога отвернулся, тому и дьявол рад. А кто без веры, того и Ад к себе не пустит.

— Почему?

— Почему? — старушка подняла тембр, поскольку вслед за ветром в тоннеле появились отблески приближающегося света и неясный шум. — Потому что дьяволу душа нужна, а не грехи. Откуда ж душа у неверующего?

Наконец она засмеялась старческим, сухим и резким смехом. Бельский тоже был улыбнулся, но вдруг понял — старушка не роль играла. Не на публику выступала, и даже не для него персонально.

Она и в самом деле верила в то, что сказала.

Ибо «откуда же душа у неверующего»?

Под ногами завибрировало, словно сама планета тяжело вздохнула. А затем из черного зева тоннеля вырвался уже совсем сильный порыв ветра и ударил в нос запахом разогретого металла и резины.

Того, как из тоннеля вынырнул блестящий, лупоглазый червь подземного поезда, Бельский уже не запомнил. Он отошёл к стене и продолжал смотреть на старушку с сумкой-тележкой. Она, как ни в чём ни бывало, зашла вместе с толпой в вагон — кто-то помог ей затащить тележку, — и поезд, самостоятельно закрыв двери, ушёл.

Бельский сжал в кармане синюю карточку «Тройка», словно она могла быть оберегом от козней лукавого. На встречу с которым безбожники копали-копали, да, выкопав, были отправлены восвояси.

Ибо нет души у неверующих.

6

В полицейском участке его узнали и даже документы проверили скорее для проформы. Все указывало на то, что слухи о странном человеке в рваном морском мундире уже разошлись.

Бельского пригласили в комнату для посетителей, где уже сидел тот самый молодой парень, что привёл его в участок. Перед юношей лежал диковинный прибор — терминал, объединённый в одном корпусе с клавиатурой. Рядом — несколько исписанных и исчерканных листов. Увидев Бельского, он порывисто вскочил, чуть не опрокинув стул.

— Дядь, это вы!

— Александр Платонович, — Бельский улыбнулся, но протянутую руку пожал с удовольствием. — А для вас, молодой человек, пожалуй, что и просто Александр. К слову, нас так и не представили лично.

— Ну, круто, — начал молодой человек, но диалог и знакомство состоялись чуть иначе, чем думалось Бельскому. Открылась дверь, и в проёме показался подполковник Храпов. Почему-то уже в штатском — выцветших синих штанах, почти порванных на коленях, и бесформенном коротком балахоне с пятиконечной звездой на груди и надписью «Армия России». За спину у балахона, как заметил Бельский, был откинут глубокий капюшон.

— Муха он, — пробасил Храпов. — Егор Муха. Только осенняя. Ленивая и сонная. Второй час уже заявление нормально написать не может.

— В самом деле? — удивился Бельский и глянул на Егора.

— Я помарок не терплю, — тот пожал плечами. — А сегодня что-то не получается.

— Такой же странный, как тот, кого привёл, — Храпов улыбнулся. — Везёт нам в последнее время на таких.

Бельский внутренне напрягся. Неужели ещё кто-то… оттуда, из прошлого? Но Храпов объяснять не стал, лишь попросил Егора посодействовать Бельскому в оформлении заявления, оставил образец и вышел.

Бельский повернулся к Егору.

— Как ваши дела, молодой человек?

— Да нормально. Показания вот пишу. — Егор кивнул на листы. — Про того охранника, что на вас бычил.

— Значит, будем писать вместе, — улыбнулся Бельский, изучая образец заявления. — А я, стало быть, буду описывать, как нашел гильзу от некоего травматического пистолета.

Оторвав взгляд от образца, он спросил Егора:

— А что си… это такое — травматический пистолет?

Молодой человек очевидно тяготел к оружию, и охотно объяснил, что это и зачем. И как работает тоже. Включая электрическое воспламенение малой дозы пороха.

— Вот оно как. — Бельский кивнул. Конструкция гильзы в этом свете теперь виделась ему совершенно разумной. — Спасибо. Только вот…

Он замялся, представив, как сейчас будет писать заявление в грамматике двухсотлетней давности.

— Что такое, дядь… то есть… — Егор сбился. — Можно я вас всё-таки по имени-отчеству буду звать?

Бельский разрешил, и объяснил проблему с грамматикой.

— Погодите, — Егор закрутил головой. — То есть вы в самом деле…

— В самом деле я обучен на другой грамоте, — припечатал Бельский, внимательно глядя в глаза Егора. — Со стороны это видится так. Доступно ли твоему пониманию я объяснил суть?

Егор моргнул. Потом усмехнулся — но не обидно, а как-то по-свойски.

— Как профессор дореволюционный, — не выдержал Егор. — Но это даже круто. А давайте я помогу. У меня тут ноут, я сейчас сфоткаю, прогоню через распознавалку текста, а потом нейросеть пусть переведёт на человеческий.

Бельский ничего из сказанного не понял, как выразилась Корецкая, от слова совсем. Но с идеей согласился и принялся писать так, как писал бы двести лет назад. Это заняло каких-то десять минут, и обошлось даже без испорченных листов.

Егор на его почерк смотрел, как на что-то невозможное. Бельский бросил взгляд на исчерканные листы в непонятных закорючках, всё понял, но не подал виду.

Егор взял лист, показал его своему странному терминалу, нажал какую-то кнопку.

— Всё, — сказал он. — Сейчас загрузится.

Бельский смотрел, затаив дыхание. Изображение его рукописного текста — того самого, что он только что выводил, само возникло на экране. Затем Егор снова что-то сделал, и строчки начали превращаться в печатный текст. Яти исчезали. Твёрдые знаки таяли. Окончания менялись. Слова перестраивались.

Через минуту на терминальной части прибора светился документ — тот же самый, но написанный уже в современной тональности и в местной грамматике.

Бельский молчал. Егор с тревогой посмотрел на него.

— Вы чего? Нормально же получилось?

— Машины… — медленно произнёс Бельский. — Ваши машины умеют думать. И писать. На любом языке.

— Ну да. Только не машины, а

— Нейросети, — повторил Бельский, пробуя новое слово на вкус. — Это… это невероятно. Это превосходит все мои представления о возможном. Я ведь еще три дня назад…

Он хотел сказать «писал гусиным пером», но осёкся. Егор — приятный человек, но еще неизвестно, чем для него может выйти лишнее знание.

Бельский поднял взгляд на парня.

— А как теперь этот текст вернуть на бумагу? Я бы хотел оставить снизу свою подпись.

Через полчаса оба заявления лежали на столе у Храпова. Подполковник пробежал глазами, кивнул, поставил резолюцию.

— Ну вот, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Теперь дело о хулиганстве выглядит полновесно. Спасибо, Александр Платонович. И вам, Егор Дмитриевич.

— Да ладно, — ответил Егор.

— Рад был помочь, — отозвался Бельский.

Храпов помолчал, перевёл взгляд с одного на другого. Потом, наконец решившись, подался вперёд.

— Александр Платонович, у меня к вам предложение. Неофициальное.

— Слушаю.

— Вы в городе человек новый. Вам нужен кто-то, кто понимает местную жизнь. Кто может помочь и с техникой, и с языком. — Храпов кивнул на Егора. — Вот он. Студент юрфака, голова светлая. Я с ним поговорил — он не против поработать с вами. В качестве помощника.

Бельский повернулся к Егору. Тот сидел, тоже подавшись вперёд, с горящими глазами.

— Вы это сейчас серьёзно говорите? — спросил Бельский.

— Абсолютно, — сказал Храпов. — Если согласны, я оформлю Муху как внештатного практиканта. В органах зачтётся. Денег пока не обещаю, но опыт — бесценный.

— Я согласен! — выпалил Егор. — В смысле, если Александр Платонович…

Бельский перевёл взгляд на юношу. Вспомнил, как тот вёл его по улицам незнакомого города. Как показал море в светящейся пластине. Как не бросил у дверей участка. Сегодня — как прогнал его старомодный текст через машину-нейросеть и сделал письменный голос Бельского понятным для нового мира.

— Я согласен, — сказал он и повернулся к Егору. — Добро пожаловать на борт, юнга.

— На борт? — переспросил юноша. — Юнга?

— Присказка такая, — Бельский улыбнулся. — Странность. Привыкайте.

ГЛАВА VIII. Стёртый

1

Ритуал и впрямь укоренился.

Бельский стоял на балконе и вдыхал чистый, холодный воздух московского октября. Молитва уже отзвучала; теперь он просто смотрел на город — огромный, немыслимо раскинувшийся до самого горизонта, исполненный камня, стекла и скрытой в них жизни.

Во дворе было ещё пусто: для детей слишком рано. Снизу поднимался только ровный гул просыпающейся столицы — далёкий, но настойчивый, как шум прибоя за туманом. И от этого гула Бельский невольно вспомнил старуху из метро — то ли безумную, то ли, напротив, из тех, кому в простоте открывается нечто, недоступное людям рассудочным.

Копали-копали — и докопались.

Он усмехнулся.

Вот ведь как, Александр Платонович: о баллистике рассуждать готов, с умным видом судить о конструкциях здешнего оружия тоже, а ближайшее прошлое Москвы знаешь хуже гимназиста. Исторический консультант.

Улыбка, впрочем, вышла доброй. Он давно выучил полезное правило: самокритика хороша ровно до той черты, за которой начинается бесплодное самокопание.

Бельский вернулся в квартиру, оделся уже привычными движениями и тем же привычным маршрутом вышел из дома. До станции метро было пять минут пешего ходу — удобство, которому он всё ещё удивлялся. По дороге он отметил про себя, что и двух суток не прошло, а утренние действия уже сложились в подобие рутины. А рутина, как он хорошо знал ещё по флоту, есть вернейший признак того, что человек освоился в обстановке и перестал тратить душевные силы на каждую мелочь.

Рабочий день начался так же размеренно.

Абрамян сидел за столом у противоположной стены и пил что-то из бумажного стакана. Взгляд в терминал, пальцы на клавишах. На Бельского он даже не посмотрел — не из демонстративного пренебрежения, а по отсутствию всякого интереса. Отношения между ними установились холодные, но без явной вражды; и на том спасибо. Бельский не обижался. Капитан Абрамян был человеком системы, прочно в неё вросшим, а он здесь — инородное тело, допущенное к делу по чьей-то воле. Такие вещи не любят, но, если они не причиняют боли, с ними мирятся.

Он сел за терминал, ввёл шифр и вошёл в доступную ему архивную часть. Сегодня он намеревался закончить разбор дела о контрабанде через финскую границу и до полудня свести наблюдения в краткий письменный отчёт.

Но прежде, сам не вполне понимая отчего, он решил вернуться к делу Сабурова.

Тому самому — о человеке, исчезнувшем так, словно его вынули из самой ткани этого мира.

Архив на миг задумался и сообщил, что по данному запросу ничего не найдено.

Бельский нахмурился.

Он слишком хорошо помнил увиденное, чтобы усомниться в собственной памяти. Не доверяя даже столь малой вероятности ошибки, он повторил поиск — по фамилии, по инициалам, по категории свежих дел, по ключевым словам из фабулы. Результат оставался прежним.

Ничего.

Он откинулся на спинку стула и скользнул взглядом к Абрамяну. Тот перебирал бумаги и по сторонам не смотрел. Бельский поднялся, подошёл к нему и, кашлянув, привлёк внимание.

Капитан вскинул глаза.

— Что вам?

— Сергей Сергеевич, — сказал Бельский. — Позвольте один вопрос.

— Ну?

— В первый день моей работы я видел в списке недавних дел одно — о пропавшем человеке по фамилии Сабуров. Сегодня его в системе нет.

Абрамян посмотрел на него долгим, совершенно пустым взглядом. Но пустота эта была не настоящей: Бельский успел заметить короткую паузу, в которой капитан выбирал ответ.

— Нет дела — нет задачи, — произнёс он наконец. — Вам же легче.

— Это понятно, — кивнул Бельский. — Однако, по моему разумению, дело убрано из доступа по ошибке. Я не успел с ним ознакомиться и желал бы вернуться к нему впоследствии.

На сей раз Абрамян не медлил ни мгновения.

— Нет дела — значит, его нет, — отрезал он. — Работайте с тем, что есть.

— Ясно, Сергей Сергеевич. Благодарю за разъяснение.

Абрамян коротко кивнул и вернулся к бумагам. Бельский же отошёл назад, сел за терминал и ещё раз — уже скорее для очистки совести, нежели в надежде на иной исход, — повторил поиск по фамилии Сабуров.

Ничего.

Он достаточно прослужил при канцеляриях и архивах, чтобы знать одну простую истину: дела не исчезают. Их не выбрасывают, не сжигают и не развеивают по ветру. Архивная служба держится как раз на том, что бумага — или то, что заменяет её в нынешнем веке, — помнит всё. Да что там… само его появление здесь, в двадцать первом столетии, выросло из архивной надобности. Не пойди он тогда в подтопленный подвал вытаскивать бумаги — не было бы ни котлована, ни Москвы,

Следовательно, дело не уничтожили. Его просто убрали с тех глаз, которым не положено его видеть.

Кто-то не желает, чтобы внешние консультанты совали нос в историю Сабурова.

Что ж. Уже любопытно.

К двум часам пополудни, когда его присутственное время истекло, а у здешних сотрудников начался обеденный перерыв, Бельский вынул из внутреннего кармана визитную карточку. Ту самую, что в спешке вручил ему цифровой детектив Левитан.

Он покрутил карточку в пальцах, прочёл имя ещё раз и убрал её обратно.

Затем поднялся, проверил, вышел ли из своего доступа к архиву, выключил терминал и направился к выходу.

Обедать сегодня он будет не здесь.

2

Левитан отозвался лишь на девятом гудке, когда Бельский отошёл от Департамента почти на квартал.

— Алло.

— Здравствуйте, Игорь Ааронович. Это Александр Платонович Бельский.

— Кто?

— Мы с вами встречались у входа в полицейский участок, рядом с Москвой-Сити. Вы дали мне свою именную карточку с номером телефона.

— А, историк, — голос Левитана заметно оживился. — Да, конечно. Слушаю вас.

— Мы можем встретиться где-нибудь в центре? Место — на ваш выбор.

— А-а… — в трубке повисла короткая пауза. — А вы сейчас где?

— Иду по Мясницкой, от центра. Примерно…

Бельский запнулся. Он уже знал, что страна живёт в иной системе расстояний, но всё ещё не умел переводить шаги в метры — то, чем нынешние люди измеряли пространство, не имея на то, как ему казалось, ни глазомера, ни привычки.

Он поднял взгляд и заметил на углу табличку.

— Сейчас прохожу мимо поворота на Кривоколенный переулок.

— Спасибо за точность, — усмехнулся в телефоне Левитан. — Давайте встретимся у метро Красные Ворота.

— Это далеко от меня?

— Вы пешком?

— Да.

— Тогда минут пятнадцать, наверное. Хотя погодите… Храпов говорил, вы из Питера. Лучше сразу идите по яндекс-картам. Не заблудитесь, там почти всё время прямо.

— Благодарю. Если что, спрошу дорогу.

Они распрощались, и Бельский продолжил путь. Без карт — прямо, пока шла Мясницкая. А там, если понадобится, и впрямь можно будет спросить у кого-нибудь. Город он уже начинал понимать, но не настолько, чтобы безошибочно идти на новое место по одной только памяти и внутреннему компасу.

К станции метро, выход из которой и в самом деле был оформлен в виде красных ворот, он вышел не через пятнадцать, а через двадцать три минуты. Часов у него не было, но выданный телефон умел показывать время, и Бельский понемногу приучал себя доверять этой маленькой полезной вещи.

Левитана на месте ещё не было.

Он появился минут через пять, не со стороны метро, а откуда-то из садовых улиц. Подошёл быстрым шагом, извинился за опоздание и, словно желая тотчас загладить вину, почти потащил Бельского за собой — в заведение по соседству. На фасаде зелёными буквами было написано: «French Bakery». Почему французская выпечка именовалась по-английски, Бельский уже даже не пытался понять: в этом веке языки, по-видимому, жили в гораздо более беспорядочном соседстве, чем государства.

Едва переступив порог, он понял: не трактир.

Скорее булочная — по густому, тёплому запаху свежей выпечки. Но поверх него стоял другой, не менее властный аромат: кофе. Современная Москва, как Бельский уже успел заметить, явно почитала сей заморский напиток с усердием, какого в его времена удостаивались разве что чай да водка. Кофе здесь пили везде и все.

Посетителей почти не было: двое молодых людей с переносными терминалами у окна да пожилая дама с книгой в дальнем углу. Дама поверх страниц смотрела пристально и почти беззастенчиво — но исключительно на Бельского. Левитана она, кажется, вовсе не замечала.

Хотя, если судить беспристрастно, Игорь Ааронович сам по себе привлекал взгляд куда охотнее. Подтянутый, хорошо одетый, с вниманием к каждой мелочи: ладный костюм, светлая сорочка, золотые запонки, блестящие ваксой туфли. Держался он прямо и даже чуть картинно, точно человек, который давно привык к тому, что его замечают.

Но Бельский, привыкший читать не наряд, а лицо, увидел и другое.

Тёмные круги под глазами. Лёгкую припухлость век. Едва заметную дрожь в пальцах, когда Левитан поправлял манжет. Всё это выдавало усталость — глубоко загнанную внутрь, но не до конца подчинённую воле. Человек держался, и держался хорошо, однако уже жил на одном внутреннем распоряжении.

— Давайте и впрямь познакомимся заново, что ли? — сказал Левитан, подавая руку. — Игорь.

— Александр, — ответил Бельский, пожимая её с охотой.

Левитан кивнул, огляделся — по всей видимости, ища полового, — никого не нашёл и вновь повернулся к собеседнику.

— Итак? Что за разговор, который не для телефона?

Бельский помедлил.

Корецкая ясно дала понять, что выносить за пределы Департамента сведения из прочитанного не следует. Но он и не собирался выносить сведения. Ему нужен был ответ на один-единственный вопрос — а ответ этот, судя по всему, мог открыть совсем иную дверь.

— Игорь, — начал он, намеренно удержав себя от отчества, — при нашей первой встрече вы сказали, что не можете найти одного человека. И назвали его, если не ошибаюсь, стёртой личностью.

— Допустим, — Левитан чуть прищурился.

— Фамилия этого человека, случайно, не Сабуров?

Левитан замер.

Ладони его сжались в кулаки быстрее, чем он сам успел это заметить. По лицу один за другим прошли три выражения: удивление, недоверие — и затем нечто, подозрительно похожее на облегчение.

— Откуда вы знаете? — спросил он тихо.

Этого Бельскому было достаточно.

— Неважно, — сказал он ровно. — Скажем так: я узнал об этом случайно. И узнанное совпало с тем, о чём вы тогда говорили.

Левитан по-прежнему держал кулаки сжатыми. Самообладание, как Бельский уже отметил, не было сильнейшей его добродетелью.

— Теперь я хочу понять, что здесь происходит, — добавил Бельский.

— Вы… — Левитан сбился. — Вы мне поможете?

— При одном условии.

Собеседник, уже было начавший расслабляться, снова внутренне сжался, точно пружина под ладонью.

— Я должен сначала обсудить с начальством и условия, и сам порядок нашего сотрудничества.

— С Храповым? — вырвалось у Левитана. — Он ничем не поможет.

— Не только, — Бельский едва заметно усмехнулся, глядя на почти детское отчаяние в глазах молодого человека. — Начальство у меня теперь, как выяснилось, не в одном лице.

3

В полицейском участке всё оказалось почти так же, как в первое посещение. Проходная, звонок начальству, документы — теперь уже с настоящим паспортом, — потом внутрь. Дежурная часть, и тот же старшина Петров в роли встречающего; по обыкновению — без хлеба-соли и без излишней сердечности.

Храпова ждали долго. Левитан успел четырежды с кем-то переговорить по своему стеклянному телефону — вполголоса, прикрывая рот ладонью. Наконец их позвали: другой полицейский провёл обоих в кабинет

Храпов сидел за столом, буквально заваленный папками. Завидев посетителей, он тяжело вздохнул, снял очки и потёр переносицу. Подполковник устал. И, возможно, даже отчасти обрадовался их визиту — хотя бы потому, что тот дал повод на минуту оторваться от бумаг.

— Я знал, что этим кончится, — вместо приветствия сказал он. — Игорь, это что ещё такое?

— И вам здравия, Игнат Андреевич, — отозвался Левитан. — А что именно вас смущает?

— Я тебе сказал: если совсем увязнешь в своих интернетах, можешь поговорить с нашим историком. — Храпов недовольно дёрнул подбородком в сторону Бельского. — Зачем ты привёл ко мне Александра Платоновича?

Потом повернулся к нему:

— Добрый день, кстати. Как, осваиваетесь у наших следаков?

— Здравствуйте, Игнат Андреевич. — Бельский шагнул вперёд и пожал протянутую руку привставшего Храпова. — Благодарю вас за участие. Осваиваюсь понемногу.

Храпов тяжело опустился обратно на стул и снова перевёл взгляд на Левитана.

— Ну?

Тот заговорил. Бельский слушал и отметил про себя: а ведь излагает молодой человек недурно. Коротко, связно, по делу. Пропавший человек. Стёртые цифровые следы. Три месяца без малейшей зацепки. Родственники наняли его, когда полиция уже развела руками. Он перепробовал всё — без толку. И вот…

Левитан посмотрел на Бельского.

— И тут господин историк звонит мне и говорит, что знает о деле Сабурова.

До этой минуты Храпов слушал, не перебивая. Но на словах про телефонный разговор дёрнулся и резко перевёл взгляд на Бельского.

— Это так? — спросил он.

— Не совсем.

Бельский произнёс это ровно, не желая задевать и без того взвинченного Левитана, но довольно ясно показав, что в рассказе Игоря Аароновича имелась неточность.

— В телефонном разговоре мы личности Сабурова не касались, — сказал он. — Если позволите, я изложу по порядку.

И он кратко пересказал всё, как было на самом деле, — от звонка до разговора во «Французской выпечке».

Храпов чуть расслабился и повернулся к Левитану.

— Игорь, я тебя когда-нибудь точно закрою суток на двое.

— За что, Игнат Андреевич? — с притворным изумлением спросил Левитан.

— За ущерб здоровью. За моё сердце инфарктное.

Храпов прикрыл глаза и несколько раз постучал пером по листу бумаги. Затем шумно выдохнул и снова посмотрел на детектива.

— Короче. — Подполковник отбросил перо в сторону; оно пролетело почти через весь стол и едва не свалилось на пол. — Идите и сами между собой разбирайтесь. Я-то думал, у вас здесь что-то важное.

Он уже поднял голову, явно намереваясь крикнуть дежурного, когда Бельский заговорил:

— Игнат Андреевич.

— Ну? — Храпов повернулся. — Вам есть что добавить, господин историк?

— Я видел дело, связанное с исчезновением Сабурова, — сказал Бельский. — В архиве Следственного департамента.

— Да не пи… — Храпов кашлянул в кулак. — Александр Платонович, следаки не занимаются этими цифровыми смертями и прочей такой белибердой. Это вон Игорь себе такую профэссию завёл.

Подполковник произнёс именно так — не «профессию», а «профэссию», явно нарочно и с явным же отношением к занятию Левитана.

— В материалах дела не рассматривалось ничего цифрового, — спокойно возразил Бельский. — Это было дело о бесследном исчезновении человека. Живого человека.

Левитан смотрел на него примерно такими же глазами, какими Егор в своё время — со смесью недоверия, удивления и растущей надежды.

Храпов же лишь прищурился.

— Так, — произнёс он, потянувшись за пером на краю стола. — Оба — вон отсюда. Можете искать, можете не искать, вы оба люди частные. Делайте что хотите. А мне нервы трепать не надо.

Левитан тяжело вздохнул и повернулся было к выходу. Очевидно, в прошлый визит к Храпову он получил примерно такую же отповедь.

Бельский с места не сдвинулся.

— Дело Сабурова было, — сказал он. — А затем исчезло.

— Не понял. — Храпов всё-таки уронил перо; на сей раз оно всё-таки упало на пол. — В каком смысле исчезло?

— Кто-то убрал его из той части архива, которая доступна мне. Уже после того, как я однажды его просмотрел.

Храпов откинулся на спинку стула, нащупал на столе очки и попытался надеть, но промахнулся дужкой, чертыхнулся беззвучно и снова отложил их.

— Абрамян знает? — спросил он уже без прежнего нажима.

— Я сообщил ему.

— И что он ответил?

— Что, раз дела нет, мне надлежит заниматься другими. — Бельский чуть помедлил. — Сообщено это было в форме достаточно прямой.

— Так. — Храпов снова потянулся за очками, на этот раз надел их с первой попытки. — Игорь, можешь делать что хочешь. Я тебе всё уже сказал в прошлый раз. А вы, Александр Платонович, раз работаете с Алисой, у неё и осведомляйтесь, как вам теперь поступать. У меня всё.

Подполковник медленно поднялся, обошёл стул, поднял с пола упавшее перо и уже безо всякой сдержанности швырнул его на стол. Потом повернулся к посетителям.

— Чего застыли, Александр Платонович? Телефон вам выдали. Звоните Корецкой и ставьте на громкую.

Бельский потянулся было к аппарату, но Храпов уже передумал. Грузно рухнул обратно на стул, вынул собственный телефон — такой же стеклянный, как у Левитана, только меньше и, как успел заметить Бельский, с треснувшим краем. Несколько раз ткнул в него пальцем и, не дожидаясь ответа, положил на стол. Сперва стеклом вверх, потом поспешно перевернул. Но Бельский всё же успел заметить светящуюся надпись: «Алиска».

— Да, Игнат. — Голос Корецкой был сух, слова быстры. На заднем плане что-то шумело — то ли машины, то ли какие-то работы. Явно не кабинет, и звонок этот её, по-видимому, не обрадовал.

— Алиса… Валерьевна, — сказал Храпов, с небольшой заминкой перед отчеством. — У меня тут Левитан. Помнишь нашего гения сети? Пришли вдвоём с Александром Платоновичем.

Пауза, наполненная шумом.

— И что? — спросила Корецкая.

— Давайте наш историк вам и скажет, что, — произнёс Храпов и подвинул телефон ближе к Бельскому.

Тот подошёл, чуть наклонился к прибору и обстоятельно, как на устном докладе, изложил всё, чему был свидетелем в деле Сабурова. И знакомство с Левитаном, и мелькнувшее в архиве дело, и его последующее исчезновение, и разговор во «Французской выпечке» — по возможности без пропусков, по порядку и без лишних домыслов.

Тишина в трубке, прерываемая какими-то рычащими звуками, длилась долго. Левитан стоял, едва дыша. Бельский тоже молчал. Храпов сопел, не сводя глаз с телефона.

— Нет, — сказала Корецкая.

Левитан выдохнул. Храпов потянулся рукой к телефону, но Корецкая продолжила:

— У вас есть основная работа, Александр Платонович. Абрамян вам её не отменял. У меня своих хлопот хватает. И они не про частных детективов, пропавшие души или что там у вас происходит в Сети.

— Я понимаю, — сказал Бельский. — Но позвольте заметить: дело, исчезнувшее из моего доступа, находилось в системе Следственного департамента МВД. Стало быть, кто-то внутри ведомства

— Причина?

— Причина не удалять его с моих глаз, это я объяснить могу, а устами господина Абрамяна сообщать мне заведомую глупость.

— Это какую же? — спросила Корецкая.

— Что дела будто бы не существует. — Бельский перевёл дух. Корецкая клюнула — теперь важно было не сбиться. — Между тем оно существует. Иначе не возникло бы в архиве изначально. Его не уничтожили — его от меня спрятали.

Снова пауза. Бельский услышал, как Корецкая выдохнула — не в трубку, а куда-то в сторону. Потом тихо сказала кому-то, кажется: «Подожди».

— Продолжайте, Александр.

Бельский бросил взгляд на Левитана — тот походил на статуэтку, которой скульптор в шутку открыл рот, да так и оставил. Храпов постукивал пером по столу и, кажется, едва заметно улыбался.

Бельский вновь наклонился к телефону.

— Если дело закрыто по ошибке — это один случай, — сказал он ровно, без нажима, но и без уступки. — Если же его убрали намеренно — совсем иной. Однако в обоих случаях не отменяется главный факт: дело было. А раз так, господин Левитан вправе продолжать свои розыски как частный детектив. Я же, как частное лицо, могу оказать ему содействие. Полагаю, сообща мы способны добыть сведения, которые по отдельности получить не сумеем.

Он умолк. Корецкая тоже молчала.

— Игнат? — позвала она.

— Я здесь, — отозвался подполковник.

— Ты за этого своего детектива поручишься?

— Он не мой, — буркнул Храпов. — Но не дурак и не болтун.

Левитан наконец закрыл рот, чтобы тут же картинно, не вполне искренне, изобразить изумление, глядя на полицейского. Храпов на эту пантомиму даже не посмотрел.

— Так что да, поручусь, — подвёл он итог.

— Ладно, — произнесла Корецкая. Тон её не потеплел ни на йоту. — Пусть этот интернет-Шерлок платит Александру сам. Бюджет МВД не резиновый, и я не знаю, сколько ещё смогу выбивать деньги на частных консультантов.

Левитан подался вперёд, к телефону:

— Деньги есть. Работа оплачена родственниками пропавшего.

Но Корецкая уже обращалась к Бельскому:

— Александр Платонович, это ваше личное время. Основная работа страдать не должна. Если что-то найдёте — сначала мне. Без самодеятельности. Всё, у меня вызов.

Телефон пискнул и умолк.

Храпов смахнул его со стола в карман и покачал головой.

— Ну, Александр Платонович. Умеете же вы убеждать. Не хотел бы я иметь вас против себя.

— Простите, против себя — в каком смысле?

— Во всяком, — Храпов снял очки и повернулся к Левитану. — Игорь, слышал товарища следователя? Готовь деньги.

4

Контора Левитана помещалась в месте, которое Бельский иначе как чудным назвать не мог.

Они вышли из метро на станции «Бауманская», миновали несколько старых, явно ещё фабричных корпусов, свернули в проулок и остановились перед массивными воротами бывшего завода. Кирпичная кладка, высокие окна, труба в отдалении — всё говорило о том, что прежде здесь что-то делали руками, шумом и огнём. Теперь же над входом красовалась надпись: «Центр креативного цифрового творчества».

— Здесь, — сказал Левитан, прикладывая пропуск к машине на проходе, такой же, как в метро. Кажется, эта штука именовалась турникетом.

Внутри завод оказался уже вовсе не заводом.

Просторный холл, стеклянные перегородки, зелень в кадках, люди на диванах с переносными терминалами на коленях. Кто-то пил из кружек — разумеется, кофе, — кто-то вполголоса спорил над разложенными на столе чертежами. Бельский уловил обрывок фразы про какую-то «блокчейн-платформу» и в который уже раз подивился тому, сколь причудливо ныне плодятся слова, называющие вещи, которые ещё вчера показались бы колдовством.

Поднялись на последний этаж — шестой. Подъёмник здесь был старый, почти промышленный, скорее клеть, нежели кабинка, но внутри отделан деревом и снабжён зеркалом. Левитан отпер ещё одну дверь ключом-карточкой и пропустил гостя вперёд.

— Прошу. Скромное жилище холостяка.

Скромным жилище не было.

Под самой крышей располагалось огромное помещение — мансарда с наклонными окнами, из которых открывался вид на вечернюю Москву. Пол — светлое дерево. Вдоль стен — стеллажи с приборами, назначения которых Бельский не знал. Рабочий стол с тремя терминалами, кресло, похожее скорее на кокон, чем на кресло. В углу — кожаный диван, потёртый, но добротный и, без сомнения, дорогой. Рядом — стеклянный столик, на нём бутылка янтарного напитка и два стакана.

— Вы здесь один живёте? — спросил Бельский, окинув взглядом простор.

— Я здесь один работаю, — поправил Левитан. — Живу в другом месте. Хотя, бывает, и ночую.

Бельский продолжал осматриваться.

Он повидал довольно казённых квартир и чиновничьих кабинетов, чтобы без труда отличать настоящий достаток от пущенной в глаза роскоши. Здесь было и то и другое. Техники — много, и, судя по виду, недешёвой. Мебель же — не новая, собранная, по всей видимости, из разных мест. Стены выкрашены недавно, но кое-где уже тронулись трещинками. Левитан тратился на то, что считал важным, и без сожаления скупился на всё остальное.

— Располагайтесь, — сказал хозяин, указывая на диван у стеклянного столика. — Коньяк? Нет? Тогда чай.

— Для коньяка, полагаю, ещё не время, — ответил Бельский, кивнув на бутылку. — А за чай буду признателен.

Левитан кивнул и отошёл в сторону. Оттуда донеслись щелчок и следом ровный шум закипающей воды. Через несколько минут он вернулся с двумя чашками на блюдцах, от которых шёл лёгкий пар.

Чай оказался чёрным и весьма недурным — почти как в Портсмуте, где Бельскому случалось бывать в настоящей чайной, куда добрые сорта доставляли прямо из Ост-Индии.

— Ну что ж, Александр Платонович, — сказал Левитан, когда Бельский отставил чашку. — Теперь, может быть, объясните, откуда вы вообще знаете фамилию Сабурова? И что это за дело вы видели?

Бельский покачал головой.

— Я бы предложил прежде условиться о порядке нашего сотрудничества.

— То есть?

— То есть пока я не принёс вам никакой пользы, — спокойно пояснил Бельский, — мы друг другу ничем не обязаны, кроме общего интереса к этому делу. Но именно поэтому лучше заранее определить, на каких условиях будем действовать и как разделим вознаграждение, если до него дойдёт.

Левитан отставил чашку и громко, даже чуть нарочито, рассмеялся.

— Да вы, господин историк, ещё и делец!

Бельский не ответил и молча отпил чаю.

— Хорошо, — сказал Левитан. — Предлагаю так. У меня на руках невозвратный задаток — двести тысяч. Делим пополам. Считайте это платой за хлопоты.

— Продолжайте.

— За достоверные сведения о пропавшем мне обещано ещё полмиллиона. Их поделим в зависимости от значимости того, что каждый из нас сумеет добыть. Если не договоримся — третейским судьёй будет, ну, скажем, Храпов. Устраивает?

Бельский снова поставил чашку

— Игната Андреевича вовлекать в раздел денег не стоит, — сказал он. — Думаю, два честных человека сумеют между собою договориться по справедливости.

На том и порешили, скрепив уговор рукопожатием.

— Я видел только фабулу, — сказал Бельский, откинувшись на мягкую спинку дивана. — Без подробностей. Исчезновение человека, сопровождавшееся уничтожением всех его так называемых цифровых следов. Затем — отметка о приостановке дела за отсутствием улик. Пока мне известно лишь это.

— И вы сразу поняли, что речь о моём клиенте?

— Вы сами сказали, что ищете стёртую личность, — ответил Бельский. — Подобные совпадения случаются крайне редко.

Левитан кивнул, обдумывая услышанное.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда давайте по порядку. Я расскажу всё, что знаю. А вы — если заметите в этом что-то, чего я не увидел…

— Для того я и пришёл.

Левитан усмехнулся — впервые за весь вечер без прежнего напряжения.

ГЛАВА IX. Чемоданъ исторіи

1

Левитан начал не сразу.

Было видно, что ему нужно сперва вернуть себя к началу этой истории — не просто припомнить факты, а вновь войти в них умом. Он допил чай, поднялся, подошёл к окну — тому самому, наклонному, выходившему на вечернюю Москву, — и простоял там с минуту, глядя не то на город, не то сквозь него. Бельский не торопил. Он слишком хорошо знал: человеку, собирающемуся рассказывать важное, мешать нельзя.

Наконец Левитан вернулся, сел, отставил чашку и заговорил.

Сабуров Дмитрий Игоревич. Сорок семь лет. Успешный предприниматель, один из основателей компании под названием «Нимб». Занималась она, как пояснил Левитан, делами репутации в цифровой среде. Бельский не всё понял в этих словах, но общий смысл уловил быстро: в нынешнем мире репутация была чем-то вроде капитала. А в некоторых случаях, пожалуй, и поважнее капитала — потому что ею торговали, её чистили, ею распоряжались, как распоряжаются имуществом.

Сабуров, по словам Левитана, помогал сохранять или исправлять эту репутацию людям влиятельным и богатым — олигархам, политикам, публичным фигурам. В своей среде его звали Ластиком. Не в лицо, а за глаза — но, как понял Бельский, без насмешки и скорее даже с уважением.

Далее Левитан заговорил о том, что биография Сабурова была прочно вплетена в историю российского Интернета. Этого слова он уже не объяснял, полагая, видимо, что Бельский и так понимает достаточно. Сам Бельский, если говорить честно, понимал пока немного и весьма поверхностно, но перебивать не стал. Он только отметил про себя: разобраться в сем предмете нужно будет основательнее.

Как следовало из рассказа, Сабуров принадлежал к тем людям, что стояли при самом начале российского интернета — ещё в конце девяностых годов, когда всемирная сеть лишь начинала опутывать страну. Тогда он уже находился внутри этого нового пространства и, если верно понял Бельский, считался одним из деятельных устроителей новой эпохи. Одно время даже исполнял обязанности директора некоего крупного интернет-портала, что именовался Rambler. Что именно означал «портал», Бельский представить себе не мог, но по тону Левитана понял: речь шла о структуре значительной, почти учреждении.

Словом, Сабуров стоял у истоков целого мира.

Исчез он три месяца назад.

Вышел из своего офиса на Патриарших прудах — и пропал.

Не только телесно. Вообще.

Левитан стал перечислять обстоятельства одно за другим, и с каждым новым пунктом Бельский всё явственнее чувствовал холодок, пробегающий по спине.

Паспортные данные Сабурова исчезли из государственных баз. ИНН, СНИЛС — все те номера и обозначения, которыми человека крепят к здешней действительности, — были аннулированы так, словно их никогда и не существовало. Учётные записи в социальных сетях, почта, облачные хранилища — всё стёрто без возможности восстановления.

На этом месте Левитан отдельно пояснил, что никакие данные в так называемых облачных серверах обычно не исчезают окончательно: если сам человек что-то удаляет, это лишь перестаёт быть видимым глазу, но не уничтожается на самом деле.

Бельский мысленно кивнул. Это хорошо совпадало с тем, что он уже успел понять про дело Сабурова в архиве МВД. Там, по его разумению, произошло не уничтожение, а именно сокрытие: документ убрали из доступа, но не из бытия.

Здесь, однако, общий порядок, как утверждал Левитан, оказался нарушен.

Архивы Сабурова исчезли не с виду, а по-настоящему. Чужие фотографии, на которых он был запечатлён или как-то обозначен, оказались повреждены, а затем система позднее сама убрала их как негодные. Финансовые операции за десять лет словно обнулились. Камеры наблюдения в день его исчезновения ничего не зафиксировали.

Для государственной, общественной и сетевой машины нынешнего века Дмитрия Игоревича Сабурова как будто не существовало вовсе. Никогда.

Бельский слушал молча, и где-то на самой границе сознания шевелилась мысль — холодная, тёмная и крайне неприятная.

«Очень похоже на мою историю. Неужто и обо мне там, в прошлом, память вымарало?».

Левитан говорил дальше, но Бельский уже чувствовал: всё существенное прозвучало именно сейчас. После начиналось то, что обычно следует за беспомощностью.

Полиция развела руками. Дело приостановили за отсутствием улик — сухая служебная формула, за которой, как Бельский слишком хорошо знал по собственному опыту, чаще всего скрывается одно простое обстоятельство: никто не понимает, с какой стороны подступиться. Следов нет. Тела нет. Свидетелей нет. Остаётся только бумага, подтверждающая отсутствие всего остального.

Из родни у Сабурова, как сообщил Левитан, осталась лишь двоюродная сестра, жившая в Подмосковье.

На этих словах Бельский поднял взгляд уже с явным интересом.

Левитан понял его без пояснений и продолжил: именно эта сестра и наняла цифрового детектива. Она же передала все материалы, какие только удалось собрать. По своим каналам Левитан проверил: иной близкой родни у Сабурова действительно не было, а всё оставшееся после него — квартира в центре, значительные счета в банках и прочее имущество — ожидало наследника.

Но, как разумно заметил Левитан, если бы сестра желала лишь получить наследство, то вряд ли стала бы тратить деньги на частного сыщика, чтобы разыскивать двоюродного брата.

Тут он умолк, и Бельский поднял глаза.

— Что за материалы передала сестра?

Левитан усмехнулся — на этот раз без прежнего напряжения, но с новым выражением, которого Бельский у него ещё не видел. Так смотрит человек, заранее знающий, на каком именно месте собеседник должен споткнуться и задать нужный вопрос.

— А вот это, Александр Платонович, — сказал он, поднимаясь, — вам лучше увидеть собственными глазами.

2

Левитан поднялся и, пообещав скоро вернуться, вышел из комнаты. Бельский остался один у чайного столика. Когда Левитан вернулся, в руках у него был чемодан — рыжий, выцветший, с потёртыми углами, явно

Чемодан оказался тяжёлым. Левитан с заметным усилием поставил его на столик и, лишь выпустив ручку, позволил себе короткий вздох облегчения.

— Вот, — сказал он. — Семейный архив.

Он щёлкнул замками и откинул крышку. Бельский невольно подался вперёд.

Внутри, аккуратно уложенные в разноцветные конверты — хотя изнутри все они были одинаково чёрными, — лежали фотографии. Много фотографий. Каждый конверт был подписан от руки аккуратным, почти канцелярским почерком: «1986, июнь. Дача. Дима и ребята», «1989, сентябрь. Первое сентября», «1992, зима. Каток». В особом ящичке сбоку лежало ещё что-то с надписью: «Плёнка (8 мм), немая».

— Здесь всё? — спросил Бельский.

— Всё, что передала сестра. Детство, юность, армия, начало карьеры. Дальше — пусто. С конца двухтысячных Сабуров почти не снимался. Словно заранее начал исчезать.

Бельский это отметил.

Насколько он уже успел понять, люди нынешнего века имели явную склонность непрестанно запечатлевать себя — для памяти, для публики, для неизвестно ещё чего. И если человек лет пятнадцать кряду уклонялся от общего правила, в этом, без сомнения, следовало видеть нечто примечательное.

Он взял верхний конверт и вынул несколько снимков.

Фотографии были чёрно-белые, с белёсыми полями по краям, совсем не такие, какие он видел у Егора на телефоне. Скорость, с какой здешний мир прошёл путь от подобных карточек до цветных, почти живых изображений в ладони, вновь заставила его подивиться. Но мысль эта тут же ушла в сторону: важнее было иное.

Он стал перебирать снимки.

Мальчик лет семи на крыльце загородного дома. Тот же мальчик постарше — с ранцем, среди сверстников, должно быть, в гимназии. Молодой человек в военной форме; фуражку с иным головным убором не спутаешь. Значит, армия.

И почти на каждом снимке вокруг Сабурова кто-нибудь был.

Семья? Друзья? Сослуживцы? Пока он не знал ни одного лица, кроме самого Дмитрия Игоревича, но память уже начала работать как положено: цеплять черты, позы, повторяющиеся фигуры, сходство профилей, манеру стоять возле объектива.

— Сколько здесь всего… фотографий? — спросил он, не поднимая головы.

— Около полутора тысяч.

Другой бы на его месте сглотнул, представив объём работы, но Бельский знал цену поговорке «глаза боятся — руки делают». Поэтому лишь покачал головой и произнёс после короткого вздоха:

— Я хотел бы просмотреть всё.

Левитан кивнул, словно и ждал именно этого.

— Так и думал. Садитесь к терминалу, я открою вам оцифрованный архив. Две недели над ним корпел.

— Игорь Ааронович, я так не работаю.

Левитан посмотрел с явным недоумением.

— В каком смысле?

— Мне удобнее смотреть с бумаги, — пояснил Бельский и продолжил, чуть покривив душой, потому что дело было не в бумаге как материале, а в методе. — Нам не надо искать Сабурова на фотографиях, он тут везде. Нужны лица рядом с ним. Те, что повторяются. Какие делают его окружение и жизнь, что запечатлены на бумаге. От этого, полагаю, и следует отталкиваться.

Левитан замер. По лицу было видно, что в таком аспекте он проблему не обдумывал. Молчал он, однако, недолго.

— Александр Платонович, — сказал молодой человек, — это полторы тысячи фотографий. На несколько недель работы.

— Да, — спокойно ответил Бельский. — Но другого пути я пока не вижу.

— Зато я вижу, — вдруг усмехнулся Левитан, словно поймав какую-то мысль за хвост. — Пойдёмте.

Они подошли к одному из терминалов. Левитан что-то нажал, открыл какую-то программу, и вскоре на экране появились мелкие копии фотографий из архива. Их и впрямь было множество — Бельскому даже от одного взгляда на эту россыпь стало ясно, что глазами за раз тут ничего не возьмёшь.

— Дайте мне полчаса, — сказал Левитан. — У меня арендован клиент искусственного интеллекта. Пусть смотрит и сравнивает.

Бельский вновь не понял ровным счётом ничего, кроме того, что работу поручают ещё одной машине, только более хитрой, чем прочие. Однако спорить не стал.

— А что в той жестянке? — спросил он, указав на ящичек с надписью «Плёнка».

— Киноплёнка, разумеется, — отозвался Левитан. — Старая, ещё немая. У меня её копия на сервере есть. Хотите посмотреть?

Бельский кивнул с интересом, и Левитан, ненадолго оторвавшись от своего терминала, подвёл его к другому экрану.

Через несколько минут на нём возникло очередное чудо двадцать первого века — ожившие изображения. Не просто фотографии, а сама жизнь, пойманная на ходу. Бельскому казалось, будто он смотрит собственными глазами на детство маленького Дмитрия Сабурова: первые шаги, игры, школьные сцены, деревенский дом — тот самый, что уже мелькал на карточках.

Запись, по всей видимости, была склеена из отдельных кусков. На последнем из них, снятом уже, кажется, другой рукой, взрослый Сабуров стоял рядом с миловидной темноволосой женщиной в простом платье и, как понял Бельский, позировал.

Когда картинка исчезла, уступив место чёрному фону, Бельский ещё с минуту сидел молча, переваривая увиденное. Потом вспомнил термин, который когда-то мелькнул в архиве МВД, и повернулся к Левитану — тот всё ещё работал за своим терминалом.

— Других записей нет?

— Нет, это всё, — отозвался Левитан. — Идите сюда, мы закончили.

— Простите, кто это — мы? — спросил Бельский, поднимаясь.

— Я и скрипт на базе дипфейса. Долго объяснять.

Бельский подошёл и встал у него за спиной. На экране перед ним были выведены миниатюры — пятьдесят две, как он успел быстро сосчитать.

— Будем смотреть? — спросил Левитан.

— Да, но… — Бельский запнулся, бросив взгляд на распахнутый чемодан, забитый снимками. — Вас не затруднит распечатать отобранные на бумаге?

Из пятидесяти двух фотографий десять оказались негодными для анализа. Люди рядом с Сабуровым менялись, и никакой чёткой системы в этом увидеть не представлялось возможным. А вот оставшиеся сорок два снимка демонстрировали Сабурова в обществе одного и того же спутника.

Бельский взял пачку — карточки были ещё тёплые — и окинул взглядом мансарду. Подходящего стола в комнате не нашлось. Тогда он попросил освободить место на полу, чтобы можно было разложить снимки рядами.

Левитан покачал головой с уже знакомой усмешкой.

— Есть способ получше.

Через несколько минут все фотографии уже висели на стене, прикреплённые по краям прозрачной липкой лентой.

— Теперь мы и впрямь как настоящие сыщики, — довольно объявил Левитан, отходя на шаг и становясь рядом с Бельским. — В фильмах у них всегда так.

Бельский молча рассматривал выстроенную перед ним фотостену и отмечая, что они с Левитаном действительно сделали первый шаг в расследовании. И, благодаря искусственному интеллекту, очень быстро, почти мгновенно.

Не поворачивая головы, он спросил:

— Ваш искусственный интеллект сможет

— Нет, конечно.

— И прекрасно, — с лёгкой улыбкой отозвался Бельский. — А то я уж, признаться, начал опасаться, что в нашем с вами ремесле вовсе не останется нужды.

3

От мансарды Левитана до метро было несколько кварталов. Бельский вышел один — детектив остался в своей конторе, сказав, что у него ещё есть дела.

Поплотнее запахнув пальто, Бельский зашагал по пустому тротуару, старательно обходя подмёрзшие лужи. Октябрьский вечер налился рваным ветром и уже не щадил тепла. Обувью для настоящих холодов Бельский ещё не обзавёлся, и это чувствовалось — ноги холодило.

Он шёл, подняв воротник и прижимая под мышкой конверт с фотографиями. Сорок два снимка. Сорок два появления одного и того же человека рядом с Сабуровым. Кто он? Друг? Родственник? Компаньон? Случайный спутник, ставший постоянным?

Бельский перебирал в уме возможные объяснения. Если незнакомец родственник — его давно должны были узнать. Если друг — кто-нибудь из прежнего окружения Сабурова наверняка упомянул бы его хотя бы вскользь. Но спрашивать было пока не у кого. Кроме двоюродной сестры, иной родни у пропавшего, насколько он понял, не осталось. Левитан говорил, что она передала чемодан, не открывая его ни разу. Как передают семейную вещь — не дорогую сердцу, но и не выбрасываемую, просто потому, что это память.

С кузиной, впрочем, всё равно следовало поговорить самому. Не то, чтобы он не доверял Левитану — просто был уверен, что Игорь Ааронович искал в несколько ином направлении и задавал другие вопросы, чем задавал бы сам Бельский.

Телефон зазвонил, когда он стоял у перехода через дорогу, размеченного частыми жёлтыми полосами, точно шкура африканского зверя, виденного когда-то на картинке в английской книге. Бельский вынул аппарат, посмотрел на светящееся стекло. Звонила Корецкая.

— Добрый вечер, Алиса Валерьевна.

— Александр, вы где?

Голос у неё был быстрый, деловой, без всякого предисловия, даже без обычного приветствия. Бельский, уже начинавший понемногу привыкать к бесцеремонности нынешнего века, всё же внутренне поморщился.

— Иду к станции метро Бауманская. Был у Левитана.

— Далеко до станции?

— Ещё порядочно.

— Хорошо. Найдите где-нибудь чай и ждите. Я подъеду и заберу вас. Нам нужно съездить в одно место.

И связь оборвалась.

Бельский убрал телефон и огляделся. Место с чаем нашлось неподалёку — та самая лавочка с вывеской «Кофе с собой», мимо которой он недавно проходил. Он вернулся, взял бумажный стакан с горячим чёрным чаем и пил его медленно, маленькими глотками, почти полчаса, пока Корецкая не позвонила снова, уточняя, где именно он устроился.

Он ответил, и через несколько минут к заведению подъехала её машина. Стекло со стороны пассажира опустилось; Корецкая крикнула прямо через окно, чтобы он садился, и кивнула на место рядом с собой, а не назад.

Бельский сел, пристроил конверт с фотографиями на коленях и лишь затем повернулся к ней.

Корецкая была одета в мешковатое серое платье нынешнего века — штаны и просторный балахон, почти такие же, какие он уже видел на Егоре. Волосы у неё были влажные; с них, должно быть, ещё недавно стекала вода, вымочив капюшон. Шрам над левой бровью, обычно не столь заметный, теперь проступал чётко — белёсой нитью на коже, покрасневшей то ли от ветра, то ли от холода.

— Добрый вечер, — повторил он.

— Недобрый.

Бельский помолчал, оценивая и отрывистый тон, и мокрые волосы, и одежду, совсем не похожую на обычный её вид. Потом сделал вывод, показавшийся ему в ту минуту совершенно разумным:

— Что-то случилось, Алиса Валерьевна? У вас голова мокрая.

— Плавала.

Выходит, она и в самом деле недавно была в воде. В конце октября, когда даже лужи уже прихватывает ледком.

— Вам бы домой, — заметил он. — Вода в такую пору коварна. Если пробыть в ней более трёх минут, нужно без промедления в тепло.

Корецкая повернулась к нему — и вдруг улыбнулась. Улыбка вышла короткой, почти случайной, не то удивлённой, не то обескураженной, и тут же погасла. Но Бельский её заметил.

— Я в бассейне плавала, Александр, — пояснила она. — Там вода круглый год тёплая.

Бельский моргнул.

— В бассейне? — переспросил он. — То есть внутри здания?

— Да.

— И вода тёплая?

— Тёплая.

Он молча принял новые сведения, чуть кивнул и сказал:

— Это многое объясняет.

— Да? — Она не смотрела на него, но слегка склонила голову, словно прислушиваясь.

— Я всё размышлял, отчего у вас такой ровный цвет лица. Теперь понятно: регулярное плавание. Должно способствовать правильному кровообращению.

Корецкая фыркнула и повернула машину в поток.

— Нам через пол-Москвы, — сказала она. — Времени хватит. Рассказывайте, что вы там нарыли у своего интернет-Холмса.

Бельский поправил конверт на коленях и начал доклад — обстоятельно, по порядку и без пропусков, как и полагалось.

4

Ехали долго.

Москва за окном сменила центр на спальные кварталы, потом на что-то более просторное и тёмное: деревья, пустыри, редкие огни. Бельский, держа конверт на коленях, кратко и по существу рассказал последние события и находки. Корецкая слушала, не перебивая. Только раз коротко хмыкнула при словах «искусственный интеллект» — не то одобрительно, не то с сомнением.

— И что вы об этом думаете? — спросила она, когда он закончил.

— Думаю, Левитан искал не там, — ответил Бельский. — Он искал в цифровом пространстве. А этот человек, спутник Сабурова, укрылся в ином. В бумаге. В памяти.

— В памяти?

— Фотографий слишком много, иные не несут никакой художественной ценности. Семья была памятливая. Бережливая к прошлому.

Корецкая кивнула. Машина, послушная её руке, свернула, и впереди, за деревьями, показались первые отсветы — синие, красные, пульсирующие. Бельский уже знал: так светят полицейские экипажи.

Подъезжая, Корецкая коротко сообщила, что они прибыли к Гребному каналу. Пояснять не стала, но Бельский и сам сообразил: значит, место для лодок или состязаний на воде.

Канал в ночи выглядел мрачно. Длинная полоса воды уходила во тьму; фонари на столбах бросали жёлтый дрожащий свет на рябь. Пять или шесть полицейских машин стояли у ограды. За ней виднелись ленты оцепления, люди в форме, бетонный берег, лодка у причала. Красно-синие всполохи то выхватывали из темноты кусок плиты, то снова гасили его. Пахло водой — холодной, осенней, с гниловатым привкусом.

Корецкая поставила машину у обочины, вынула удостоверение и вышла, бросив через плечо:

— Идём. Только молчите. Я говорю — вы смотрите.

Он кивнул.

Сквозь оцепление они прошли вдвоём: Корецкая показала книжечку с гербом, что-то сказала и коротко указала на Бельского; тот прошёл в её тени, и никто не стал допытываться, кто он таков.

У самой воды стояла

— Алиса Валерьевна. Вы быстро.

— Поняли, как?

— Всплыл. Сторож заметил, позвал. Когда опера прибыли — уже у берега был.

— По документам?

— Паспорт. Как здрасьте. Прямо в наружном кармане.

— Показывайте.

Они двинулись к месту, где на бетонной плите лежало тело, накрытое серой тканью. Бельский шёл следом.

Утопленников он в жизни повидал достаточно. Морская служба отучает от лишнего ужаса перед мертвецом. Но одно дело — море, совсем другое — эта каменная плита под синими всполохами огней, где человек лежал уже не как умерший, а как вещь, выставленная для опознания.

Полицейский откинул ткань.

Лицо было уже почти не лицом. Вода и время сделали своё дело: черты угадывались лишь приблизительно. Мужчина. Тёмные волосы. Одежда — вернее, то, что от неё осталось, — Бельскому была незнакома. Он смотрел спокойно, без содрогания. Заинтересовало его другое.

Паспорт.

Тот самый, о котором говорил полицейский.

Корецкая взяла книжицу, раскрыла её. Даже стоя чуть позади, Бельский услышал хруст почти новых страниц. Вода не успела повредить ни обложку, ни печать, ни переливчатые защитные знаки.

— Паспорт новый, — заметил полицейский. — В воде меньше суток.

— А тело?

— Тело — не один месяц. Точнее скажут после исследования, но я бы сказал — полгода, а то и больше.

— Снова гольфисты?

— Да чёрт их знает, — полицейский пожал плечами. — Тут такое место, сами понимаете. Кто только не дурит. Заборы не спасают.

— Понимаю, — кивнула Корецкая.

Она уже собиралась было вернуть паспорт, но передумала и передала его назад, через плечо, Бельскому.

Тот взял.

Открыл.

И не сразу понял, зачем она это сделала.

Потом прочёл имя — и едва заметно дрогнул на имени:

Бельский Александр Платонович.

А потом прочитал дату рождения, она показывала тысяча девятьсот девяносто первый год, и весь собрался. Снова ошибка, и снова на два года, уже в сторону от указанной в его нынешнем паспорте даты. Тот, кто делал паспорт утопленнику, не знал, как именно его идентифицировали в местной государственной структуре. Или же знал точное его время рождения там, в прошлом… Но тогда бы он указал и место: Санкт-Петербург. А в мокром паспорте почему-то была указана Москва. Опять ошибка. Многовато их для такого серьёзного дела.

Он закрыл паспорт и, не говоря ни слова, вернул его Корецкой.

Та передала документ дальше, попрощалась с полицейскими и направилась обратно к машине. Бельский пошёл рядом. Позади вновь зазвучали голоса. Кто-то говорил о дальнейшем исследовании тела. Кто-то невнятно и нервно засмеялся чьей-то шутке.

В машине было тихо.

Корецкая завела мотор, но не тронулась. Сидела, положив руки на руль, и смотрела перед собой.

— Понимаете, зачем я вас сюда привезла? — спросила она наконец.

— Понимаю, — ответил Бельский. — Это не предостережение. Это показ.

— Именно. — Она повернулась к нему. — Кто бы это ни был, он знает ваше имя. Наверняка знает, где вы работаете. И у него достаточно возможностей, чтобы изготовить документ и подбросить к уже утопленному в канале.

— Я уже подумал об этом, — кивнул Бельский. — И, к слову, состояние тела скорее говорит о проточной воде, а не о стоячей, как здесь.

Корецкая вздохнула.

— Вы вообще хоть чего-нибудь не знаете?

— Разумеется, — спокойно ответил он. — Я не знаю, кто тот спутник Сабурова. И кому захотелось меня испугать. И зачем. И почему так театрально. И ещё многого не знаю.

— Тогда примите к сведению ещё одно, — сказала она тише. — Здесь, в Москве, в благородство не играют. И в театр тоже.

Он не ответил. Смотрел на синие огни, отражавшиеся в лужах на асфальте, и думал о том, что впервые за двести лет кто-то захотел его убить по-настоящему. С расчётом. С приготовлением. С вежливо оставленным посланием.

Машина тронулась. Бельский заметил, что Корецкая миновала поворот к метро — знак в виде буквы «М», светившийся у бульвара, остался позади.

— Позвольте спросить, куда мы едем? — сказал он.

— Уж точно не к вам домой.

5

На сей раз ехали и впрямь долго — почти два часа.

Корецкая вела быстро. Деревья и столбы мелькали в окнах так, что глаз не успевал зацепиться. А когда машина вышла на широкую, ровную и ярко освещённую дорогу, она разогнала её до такой скорости, что Бельскому стало не по себе. Не от страха — от ясного понимания, как далеко человек ушёл за какие-то двести лет. Машина неслась, как птица в воздухе, только ни одна птица, известная Бельскому, не могла бы с нею тягаться.

Он проговорил вслух мысль, что возникла почти сама собой:

— А воздушные машины у вас имеются?

— Имеются, — просто ответила Корецкая. — Самолёты.

Она бросила на него быстрый взгляд.

— Не замечали до сих пор? Над вашим домом глиссада к аэропорту.

— Простите?

— Ваш дом недалеко от места, где самолёты садятся и взлетают. Воздушный вокзал. Я думала, вы первым делом увидите. С двадцать третьего этажа-то.

Бельский припомнил, что несколько раз действительно слышал странный шум в небе, но до сих пор принимал его за отзвуки далёкого грома.

— Самолёты, как я понимаю, ещё быстрее машины?

Корецкая не выдержала и рассмеялась. Смех её был искренний, хотя и с нервной ноткой, как бывает у человека, слишком долго державшего напряжение в себе.

— Простите, Александр, — сказала она, вытирая выступившие слёзы. — Я всё никак не привыкну к вашей… особенности.

— Понимаю.

— А самолёты… Они разные. Скоро будем проезжать мимо аэродрома перед Можайском — там лёгкие машины. Эти не слишком быстры, пожалуй. Раза в два-три быстрее автомобиля.

— А которые летают над моим домом?

— Еще быстрее, — она чуть прищурилась. — Вам и правда это так интересно?

— Да, весьма.

Он не лгал. Техника всегда влекла его, и потому Англия в своё время произвела на него такое сильное впечатление.

— Около часа чистого полётного времени. А военные еще быстрее.

Бельский сперва даже не поверил.

Один час меж двумя столицами? Впрочем, чему он удивляется… Вон, ограждение вдоль дороги, за которое от скорости и взглядом не уцепиться. Поэтому не стал ни спорить, ни переспрашивать.

— Вот ведь как, — всё же проговорил он. — Куда бы человек ни взошёл, он всюду приносит с собой и войну. Даже в небо.

— Таков человек, — коротко ответила Корецкая.

С этим и впрямь было трудно спорить.

Мысль, впрочем, пришла и другая — тяжёлая, неуютная: не прогневает ли человек когда-нибудь Господа, если начнёт так

Они миновали Можайск, в котором ему прежде бывать не доводилось. Разве что узнал в темноте силуэт кремля на холме справа от дороги. Примерно в этих местах, чуть западнее, двести с лишним лет назад стояла армия. Он помнил карты, помнил сводки, помнил тот год — тысяча восемьсот двенадцатый, когда ему было двадцать три и он, как и другие молодые мичманы, с напряжением слушал вести об отступающей русской армии. А потом — и о сданной врагу Москве. И затем, как будто Господь вдруг вмешался — французы внезапно покатились прочь от Белокаменной. К слову, вот по той самой дороге, или какой-то рядом, по которой в том же направлении едет он сам.

Наконец добрались до места.

Корецкая свернула влево, и по уже совсем узкой, неровной дороге, бежавшей между крепкими деревенскими домами, они подъехали к нужному двору.

— Это дача, — сказала Корецкая, отщёлкивая ремень, державший её в кресле.

— Ваша? — Бельский тоже нажал кнопку; ремень сам ушёл в свою щель.

— Нашей семьи.

Он удивился. Слова этого — семья — он от неё прежде не слышал.

— Родительская, — добавила она, уловив его взгляд. — Точнее, теперь уже отцовская.

Корецкая резко открыла дверь и вышла в темноту. Бельский последовал за ней — через калитку в дом.

Там пахло деревом и было удивительно тепло для такой погоды. Корецкая быстро, по-хозяйски, провела его по комнатам: гостиная с камином, кухня, лестница наверх.

— Ваша комната — вот, слева. Всем, что есть, пользуйтесь. Это отцовское, а вы с ним почти одной фигуры.

Говорила она коротко, деловито, но без обычного холода. Скорее так говорит человек, делающий необходимое и не желающий из этого делать ни подвига, ни чувства. Точно так же продолжила и про обживание: где котёл, как включить, как поправить температуру в доме, если потребуется, где найти источники электричества для приборов — чайник, например. При этом женщина ни на секунду не позволила себе иронии или усмешки. Как будто в самом деле объясняла человеку из другого времени.

— Когда я смогу вернуться домой? — спросил Бельский, когда лекция окончилась.

Корецкая остановилась у двери и обернулась.

— Когда я удостоверюсь, что ваше пребывание в городе безопасно.

Он спорить не стал.

— Вещей у меня нет, — заметил он. — Даже мундира. Он остался в участке.

— Я распоряжусь.

Она произнесла это так же просто, как если бы речь шла о хлебе или свече. Потом уже взялась за ручку двери.

— Еды пока нет, но утром будет. Вода из крана питьевая. Что-то ещё?

— К утру дом выхолодится, — сказал он. — Где топливо?

— Забудьте, — усмехнулась Корецкая. — Тут газ подведён, всё работает само. Не замёрзнете.

— Тогда вопросов не имею, Алиса Валерьевна.

— Отлично. — Она слегка улыбнулась. — Телефон не отключайте. Завтра созвонимся. Нет, постойте. Дайте его сюда.

Он вынул аппарат и передал ей. Корецкая включила экран, быстро взглянула на светящееся стекло и тут же вернула телефон, по-видимому довольная увиденным.

— На пару дней хватит. Если что, пришлю зарядку. Или сами купите — напротив церкви есть лавка.

Они спустились вниз, и Корецкая, не теряя времени, сразу села в машину. Бельский остался на веранде и смотрел, как удаляются красные огни. Сначала два ярких пятна, потом две точки, потом и они скрылись за поворотом. Он остался один — на холодном ветру, который к ночи только усилился и раскачивал молодые сосны. Где-то в деревне залаяла собака — и тут же смолкла.

Он постоял ещё немного, потом повернулся и вошёл в дом.

Поднялся в отведённую ему комнату. Она оказалась небольшой, но уютной: деревянные стены, кровать под лоскутным одеялом, стол у окна, книжная полка с несколькими томами — беллетристика, какие-то технические справочники, брошюры. Бельский провёл пальцем по корешкам, оглядел стены — и вдруг замер.

В углу, под самым потолком, висела маленькая полочка.

А на ней — иконы.

Три образа: Спаситель, Богородица и, кажется, Николай Угодник. Тёмные, настоящие, с потускневшей позолотой. Перед ними стояла лампадка. Бельский подошёл ближе, приподнялся на цыпочки и принюхался. Пахло маслом.

Он закрыл глаза.

— Я знал, что Ты меня не оставишь, — сказал он тихо. — И рад, что Ты явился.

Перекрестился. Потом открыл глаза, нашёл на подоконнике спички, зажёг лампадку. Огонёк был слаб, почти незаметен, но ему этого было довольно.

Он сел на кровать, положил конверт с фотографиями на стол и долго смотрел на три образа в углу.

Даже здесь, в чужом доме, Господь был с ним.

ГЛАВА X. Катя

1

Алиса смотрела на стол.

Там лежали два паспорта. Точнее, один оригинал и одна копия — скан, который эксперт-криминалист прислал час назад.

Бумажный оригинал — новенькая книжица, выловленная вместе с трупом из Гребного канала. Сказать «хрустящая и пахнущая типографской краской» не получалось: сутки в почти стоячей воде сделали паспорт мягким, скользким и вонючим. Страница с личными данными почти не пострадала — ламинат. Остальные разбухли, печать с пропиской превратилась в плохо читаемую квадратную кляксу. Других отметок в паспорте на имя Бельского Александра Платоновича не имелось.

Сканированная копия настоящего паспорта этого странного, свалившегося как снег на голову эксперта была открыта на экране терминала и, для верности, распечатана.

Отличия бросались в глаза сразу, например, ошибки в годе и месте рождения. И вот это не то, чтобы успокаивало, а наоборот — настораживало.

Потому что в базе МВД, общепризнанно единственного источника объективной информации о гражданах, не было Бельского Александра Платоновича из Питера или столицы. Ни в каком возрасте. То самое, о чём говорил Якобия — легенда шита белыми нитками.

А это означало, что данные о Бельском неведомый фальсификатор получил, так сказать, из уст в уста. И вот это было прекрасно. Надо только теперь понять, кто вообще знает Бельского на уровне ФИО.

Она набросала список на бумаге, как делала всегда. Не то, чтобы не доверяла компьютерам, просто когда писала от руки, лучше думалось.

Список получился очень коротким. Кроме неё самой, о полном имени Бельского, в хронологическом порядке знакомства, знали: дежурный полицейского участка и, возможно, еще пара сотрудников, Храпов, студент Егор… А еще Грачёв. И Якобия. Стоп. Давид не знает, она ему ФИО не называла.

Она вычеркнула Якобию из списка и еще раз прочитала сверху вниз. Чего-то, то есть кого-то не хватало. Алиса закрыла глаза и снова прокрутила в голове события последних дней. Вдруг улыбнулась.

Штольц

Катерина (узнать, кто такая!)

И вот с этим уже можно было работать.

Она откинулась на стуле, спрятала листочек в свой планшет и, вздохнув, принялась изучать данные, что пришли от эксперта.

Фотография на паспорте из канала — нейрогенерация. Тут можно и не напрягаться: истинную личность трупа они так и не узнают.

Специфические детали — интереснее. Бланк оригинальный. Настоящий, от Гознака, напечатанный по заказу МВД. Под косой подсветкой и в ультрафиолете светится всё, что нужно. Прочие метки тоже на месте. А вот номер… Подтверждена оригинальность маркировки, все кодификаторы сходятся — но в базах учёта этот номер не числится. Словно его внесли, приняв партию бланков из Гознака, а потом удалили. Стёрли.

И вот это было странно. Всем известно: номера пробиваются на бланк прямо в процессе изготовления, и удалять запись из базы — совершеннейшая глупость. Куда потом девать корочку? Утилизация бланка — бюрократический кошмар.

Но вот он, паспорт-призрак. Значит, фальшивку делал некто, имеющий доступ к паспортной базе. Не итоговой эмвэдешной, а на уровне управления документами.

Она снова откинулась на спинку кресла и закинула руки за голову. Потом подняла со стола распечатку, ещё раз пробежала глазами — и снова бросила на стол.

Без толку.

Серийный номер фальшивого паспорта — единственная зацепка, и тут эксперт не нужен. Алиса уже отправила запрос в отдел учёта; тамошний робот отплюнулся файлом со списком серийников на паспорта, выданных за последние трое суток. Можно было расширить, но она поддалась интуиции и задала рамку с момента появления Бельского. Семьдесят два часа — чтобы с гарантией, но не расплёскиваться.

В одной только Москве за это время выдают под пять тысяч корочек в сутки. С Питером — почти семь. В целом по стране… много.

Файл с интервалами номеров — восемь страниц мелким шрифтом с двух сторон — пока не говорил ровным счётом ничего. Алиса сама не знала, зачем его затребовала. Профессиональная привычка.

Номера фальшивого паспорта в этом списке, понятное дело, не было. Его нигде не было.

Она вздохнула и сделала то, чего очень не любила: подняла трубку служебного телефона, набрала код межведомственной диспетчерской.

— Алло, это Корецкая, Следственный комитет. Да, из Москвы, всё верно. Мне нужна выгрузка всех паспортных данных по всем реестровым операциям. Москва. Трое суток. Сколько? Ладно, я поняла. А кто может ускорить? В каком смысле — у нас? Что, уже? Спасибо.

Она положила трубку, потянулась к сумочке за вейпом, но вспомнила, где находится, и вернулась к терминалу. Предстояло знакомство с очередным творением айтишников МВД — а это почти всегда боль.

Через два с половиной часа и три перекура в специальной, недавно смонтированной «газовой камере» — она же «душегубка», — Алиса наконец настроила фильтры и подружила терминал с новым программным модулем. Вообще-то это работа для айтишников СК, но в половине двенадцатого ночи дежурила только смена, которая регулярные задачи решает так, что лучше бы не решала вообще.

Алиса справилась сама. Бросила взгляд на сумочку, вздохнула и ткнула «enter».

Модуль задумался на несколько секунд, затем попросил оставаться в ожидании и милостиво разрешил закрыть окно — мол, придёт сообщение на телефон. Алиса залочила терминал и в очередной раз пошла в «душегубку».

Когда вернулась, модуль уже вывел отчёт.

— Ну хоть что-то работает лучше, чем задумывали, — хмыкнула она и отправила длиннющий текст на печать. Читать с экрана Корецкая не любила.

Ещё через минуту она сидела с распечаткой на коленях, нога на ногу, и лениво листала страницы, выискивая нужную последовательность. Можно было поиском в компьютере — но это ж экспортировать в офисное приложение, а оно импортозамещённое, работает небыстро и не сказать, чтоб удобно…

Она листала.

— Оп-па! — Она сперва не поверила. Метнулась к экрану, перепроверила. Шуток нет. Торговая операция по подтверждённым паспортным данным. Фильтр, ввод — и готов список покупок, которые владелец паспорта делал в последнее время.

Четыре покупки с подтверждением по паспорту. Все — за последние две недели. До этого — ноль. По другим реестрам — тоже ноль без палочки.

Алиса вернулась в общую базу и проверила паспортные данные новоиспечённого совершеннолетнего.

— Да не может быть! — изумилась она. — Мне — и такая везуха?

Обладателем паспорта со схожими серией и номером числилась некая Катерина Олеговна Щерба две тысячи седьмого года рождения.

Катерина.

Корецкая проверила дату выдачи паспорта. И снова, мать его, бинго. Шестнадцать дней назад.

Можно было бы сделать запрос в ФНС, узнать, что именно покупала некая Катерина Щерба две тысячи седьмого года рождения. Но это уже реально долго, да и неважно.

Факт: серия её паспорта в точности совпадала с серией на корочке из Гребного канала. А номер расходился в пределах полутысячи. То есть из одной партии бланков — просто паспорт утопленника не внесли в базу, а документ Катерины — кстати, почему Катерины, а не Екатерины? — внесли, как положено.

Уже с куда большим энтузиазмом Алиса вбила имя и номер паспорта в глобальный поиск.

Так. Интересно.

Натуралочка, стало быть. Свеженькая.

В недавнем прошлом — гражданка Украины. Город рождения — Александровка, нынешняя ДНР. Натурализована по упрощённой процедуре ввиду… обоснования по родственным связям. Так, это уже не интересно. Адрес регистрации в Москве — Измайлово. Всё..Всё..

Алиса запустила карты, глянула на район. Новостройка в районе Парковых улиц. Недешёвое место. Для недавней беженки — особенно.

— Хохлушка, без году неделя как гражданка России, живёт в элитном ЖК, — тихо проговорила она. — Очень хочу ошибиться в твоём профессиональном амплуа, Катерина. Очень. Но давай проверим…

Пришлось доставать телефон.

— Да, это я. Виктор, просьба есть. Ну а как иначе — у меня рабочий день ненормированный, не то, что у вас на земле. Нет, спасибо, пока не планирую. Погоди, дай слово сказать… Смотри: у вас есть ЖК «Мандрагора». Там один корпус, всё просто. В этом ЖК зарегистрирована некая Катерина Щерба. Я хочу с ней познакомиться. Точнее, не с ней, а с её паспортом. Ага. Нет, все данные известны, в том-то и цимес. Мне нужно глянуть на саму корочку. Разумеется, внимательно. Эксперт мой, не парься. Когда? Могу хоть сейчас выслать, но думаю — завтра, прямо с утра. Что? Не поняла, повтори. А, сейчас…

Она повернулась к терминалу и прочитала серию и номер паспорта, затем данные прописки.

— Записал? Диктуй, проверю. Да, всё верно. Нет, это я уже сама, спасибо. Ты просто свистни, как эту Щербу пригласишь к себе, — я эксперта вышлю. Да, спасибо,

Она выключила телефон, глянув на часы. Начало первого. Оставалось надеяться, что начальник местного ОУВД не врал, сообщая, что он на вечеринке с приятелями. А то неудобно прям…

Алиса опять рефлекторно потянулась к сумке, мысленно дала себе по рукам и повернулась к экрану.

Оставалась самая малость: узнать, на чьё лицо зарегистрирована квартира, в которую прописали Щербу. Тут всё просто: Росреестр отозвался за секунду, выведя по запросу адрес собственника согласно ЕГРН.

Алиса уставилась на экран так, будто там официально объявили о вторжении инопланетян.

— Да ну нафиг…

Владельцем квартиры являлся Штольц Олег Германович.

Алиса откинулась на спинку, не глядя вытащила из сумки вейп и, не включая, сунула в рот.

— Надо идти в казино, — пробурчала она сквозь мундштук. — Когда ещё такое везение…

Она встала, спрятала вейп в кулак, выключила терминал и сняла сумочку со стула. Выключила за собой свет, закрыла дверь и, сдавая ключ в электронную ключницу у лифтов, сказала сама себе:

— Везение такого размера, Алиса, обычно пахнет не удачей, а наживкой.

И тут же ответила сама себе:

— Ничего, наживка — тоже еда. Главное вовремя увидеть крючок.

Темноту лифтового холла разрезал свет из-за открывающихся дверей. Алиса вошла и нажала кнопку. Палец еще дрожал.

2

Утром телефон зазвонил, когда она выезжала со стоянки. Алиса сбросила скорость, глянула на экран — Виктор. Нажала приём, перевела на громкую связь.

— Привет, Вить. Ну что?

— Доброе утро, следком, и привет следакам! — Голос Виктора отозвался энергией, не свойственной человеку за полтос, который провёл полночи на вечеринке с коллегами. — Короче, сходили мои по адресу. Умеешь ты подкидывать работу, Корецкая.

— Конкретнее.

— Нет там никакой Катерины. И хозяина квартиры тоже.

— Ещё конкретнее.

— Там целая семья иностранцев. Румыны, судя по паспортам, да и по внешности тоже.

— Нелегалы?

— Да нет, почему? — Виктор усмехнулся. — Всё чин чинарём. Семь человек: папа, мама, бабушка и четверо детей — три девки и пацан. Целый табор из Евросоюза, по нашим гостевым визам.

— Табор?

— Ну извини, если ты у нас такая политкорректная, — Виктор рассмеялся. — Но участковый, которого почти час мариновали перед дверью, так мне и сказал: табор. В квартире бардак, всё на чемоданах.

— Погоди.

Она выехала на проспект, добавила газу, вписываясь в поток. Телефон сполз с сиденья — она поправила его не глядя, перестроилась в правый ряд и поехала спокойнее.

— Так, давай кратко и ёмко, — сказала она. — В каком статусе, что за маринад участкового, и далее по хронологии. Без догадок — только факты.

Виктор рассказал.

Участковый явился в начале девятого утра. Ночью решили не беспокоить, да и не по регламенту. Пришёл, позвонил. Ему через глазок — мол, кто такой, человек в форме? Представился. Попросили показать удостоверение — тоже через глазок. Показал. И всё — тишина.

Звонил ещё несколько раз. Та же история.

Уже собрался уходить, почти ушёл — и на лестничной площадке едва не столкнулся с патрульной группой. Свои же ребята, из того же отделения. Оказалось, их вызвали жильцы соседней квартиры: мол, какой-то человек ломится, представляется полицейским. А ему не открывают.

Посмеялись. И уже вместе — снова на квартиру. На этот раз открыли. А раз был вызов по телефону, патрульные вместе с участковым начали осмотр.

— Что нашли? — спросила Алиса. Она уже понимала: просто так Виктор историю рассказывать не будет.

— Штольца твоего они в глаза не видели, — продолжил он. — Квартиру им сдавал какой-то Саша. Описать не могут: говорят, обычный мужик. Договора аренды не заключали, в полиции не регистрировались. Зато багажа в прихожей — мама не горюй.

— Багажа?

— Ну, знаешь, когда семья переезжает, но ещё не осела, всё по сумкам. У них якобы до сих пор не разобраны, хотя в паспортах штамп о пересечении границы аж четырёхмесячной давности.

— Гостей столицы переписали?

— Обижаешь! Всех до единого под административку. Все семь паспортов… Кстати, на месте только трое: мать с бабушкой и сын девяти лет. Отец — якобы отошёл за покупками, и когда вернётся, неизвестно. — Виктор хмыкнул. — А девчонки, со слов матери, смотрят город.

— В начале девятого утра?

— Да погоди ты, Корецкая! Тут самое интересное, а ты со своими закидонами следаковскими. Чемодан нашли необычный. Участковый мой — алмаз. Наблюдательный, как суслик поутру. Кстати, я тебе уже несколько раз говорил: толковый парень, мне бы ему как-нибудь практику у вас пробить, а то…

— Ладно-ладно, молчу. — Алиса улыбнулась. — Продолжай про чемодан.

Виктор взял паузу, словно раздумывая. Потом сказал:

— Чемодан как чемодан. Девчачий, розовый, с блёстками. С биркой аэропортовой. У них в семье три девчонки, казалось бы — любой может принадлежать.

Он выдержал ещё одну, уже драматическую, паузу.

— Ну?

— На бирке имя: Катя. — Виктор помедлил. — Именно так. Не Катерина, а Катя. И совсем не румынское, не находишь?

Алиса сбросила скорость. Сзади загудели; побитое жёлтое такси, ревя мотором, обогнуло её и ушло вперёд.

— Катя? — переспросила она.

— Ну да. Сама понимаешь: никого с таким именем в семье нет. Участковый спрашивает — чей? Жмут плечами. Говорят, хозяин оставил, мы не трогали. А хозяин, напомню, твой Штольц, только они его не знают и никогда не видели. Уж кого-кого, а Олега Германовича в лицо даже участковый знает — он им описал.

— Чемодан, я так понимаю, не вскрывали?

— А на каком основании? Ты мне ордер принеси, я вскрою. А так — частная собственность. Они гости, мы в гостях. Сама понимаешь. Что просрочили регистрацию — не повод.

Корецкая помолчала. За окном тянулись серые многоэтажки, которые вот-вот уступят место жилым комплексам внутри ТТК.

— А девочки? — спросила она. — Сколько им?

— Со слов родителей — тринадцать, пятнадцать и восемнадцать. Участковый проверил по паспортам: сходится. Но дочерей нет, и когда будут — неизвестно.

— Прямо вообще?

— Прямо вообще, Алиса. Ни на сегодня, ни на завтра встречу с двумя несовершеннолетними и одной совершеннолетней назначить не удалось. В итоге выдали предписание явиться для регистрации согласно закону. Акт вручения у меня на руках. Вот такая история.

— Понятно.

— Что понятно-то?

— Что ничего не понятно, — буркнула она. — Мне одной кажется, что все три девчонки — это, как бы помягче сказать, уже работоспособные, не сильно легальные, трудоустроенные там, где нелегальных иностранок принято трудоустраивать?

— Поставки девочек? — переспросил Виктор. — Так зачем тогда с семьёй и по визам? Не берут таких, ты же знаешь. Кому нужна проститутка, которую завтра депортируют по тридцать первой? И почему паспорта на руках семьи, а не у…

— Поняла, поняла, — оборвала Алиса. — Значит, какая-то перевалочная база. Не верю я в таких

На том конце помолчали.

— Может быть, — сказал Виктор. — Но доказательств — ноль. Семья как семья. Дети, бабушка. Даже если девки эти на панели — кто ж тебе признается.

Алиса перестроилась в правый ряд и на ближайшем светофоре развернулась.

— Спасибо, Вить. Если сможешь, закинь по соседям: не появлялась ли в этой квартире ещё одна девушка.

И она описала внешность спутницы Штольца — Кати. Как умела по профессии: в несколько фраз, каждая — как описание в протоколе, чётко и по делу.

— Тоже гость столицы?

— Нет, местная. Она прописана там. Катерина Щерба. Данные паспорта нужны?

— Нафига?

— Вот я и думаю, что не нужны.

— Ладно, посмотрим. — Виктор вздохнул. — Кстати, ты к нам не собираешься? Ашоту майора на прошлой неделе дали. Звёзды на погонах ещё спиртом пахнут.

— Спасибо, я больше по другим напиткам, — усмехнулась она. — Будет время — заеду. Ещё раз спасибо.

— Бывай, Острая.

Виктор отключился. Алиса, вновь усмехнувшись, но уже чему-то своему, добавила газу.

Ну ладно. Хоть пруха такая закончилась наконец. А то уж даже боязно было.

3

В офис она приехала злая. Не на Виктора, не на румын без регистрации, даже не на Штольца или кто там за ним или с ним.

На себя.

Ночная лень, будь она неладна. Вместо того, чтобы сразу пробить недвижимость Штольца, она полезла по всем базам, кроме той, которую нужно было открыть первой. Радовалась везению, как идиотка у рулетки. И потеряла время, которое сейчас явно не на её стороне. Впрочем, как обычно.

Она села за терминал и сразу же вошла в модуль Росреестра, вбила фамилию Штольца и заказала список недвижимости, в которой он владелец. Система выдала две позиции: квартира на Цветном бульваре, о которой она знала, и та самая квартира в Измайлово. Всё, больше ничего. Ни особняков, ни хрущёб. Штольц был чист. Ну, почти — румыны всё-таки тень навели.

Она постучала пальцами по столу.

Итак, две квартиры у человека с генеральскими погонами. У чиновника с доступом к бюджетным потокам, с репутацией чище утренней росы. Это нормально. Это понятно.

Чёрт побери, как в это всё вписать табор в «Мандрагоре»? Ну не подрабатывает же Штольц в качестве рантье! Что-то в этой семье было не так. Точнее, всё тут было не так, но вот что именно можно ухватить за хвост — пока непонятно.

Она позвонила в ОУВД и договорилась о передаче материалов по румынам к себе. Процедура межведомственная, небыстрая — сутки, если повезёт. А скорее и дольше. Поэтому, кроме запроса, она еще попросила Виктора сбросить паспортные данные по румынской семье в служебный мессенджер. Виктор сбросил.

Алиса открыла модуль обмена данными с миграционным учётом и пограничными базами. Здесь всё было проще: ФСБ — федеральная служба, активно сотрудничает со Следственным комитетом, и быстрый доступ к их данным был давно. Она вбила данные румын, и ответ вылетел почти мгновенно. Все семеро прибыли одним рейсом из Тбилиси. Ну да, с Грузией же авиасообщение уже открыли.

Стоп. Тбилиси, Грузия.

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и, открывая, нащупала телефон в кармане. Достала, нашла контакт и, поджав губы в строчку, нажала на вызов.

На экране появилось имя — одно, простое, знакомое.

Гия.

Не Георгий, и не по имени-отчеству с фамилией, как она привыкла заносить данные. Просто Гия.

Гудок. Второй. Третий. Она уже было решила, что не ответит — мало ли, дела. Но вдруг — знакомый голос в трубке.

— Алиса.

Даже не вопрос, и уж точно не удивление. Вряд ли бы он всерьёз подумал, что она не посмеет ему позвонить. Или что её телефон украли хулиганы, и решили позвонить на три буквы.

— Здравствуй, Гия.

На том конце что-то скрипнуло — кажется, кресло.

— Привет, Алиса. Сколько лет. Ты как?

— Служу. Работаю. Живу. А ты?

— Тоже, но без службы. — Как отец?

— Нормально. Ворчит, что я редко к нему выбираюсь.

— Ну, ворчит — значит всё норм. Привет передавай.

— Передам.

И снова пауза. Оба не знали, как разговаривать друг с другом после того, что произошло. Слишком много времени, чтобы начать сначала. И слишком мало — чтобы забыть. А свой паспорт, который мог напомнить отметкой о браке, она не открывала, кажется, с двадцатилетия, когда фотографию меняла. Потому что выскочила за Георгия раньше.

— Гия, — сказала она наконец. — Просьба у меня, но не для меня.

— Как обычно, для дела.

— Для дела, да.

— Какого?

— У тебя сохранились связи в полиции?

Пауза.

— Да. Но я не хочу их ворошить.

— Знаю, но это не совсем уж прямо по профилю. Это полиция при вашей таможне. Аэропорт Тбилиси.

— И что?

Она вздохнула.

— Мне нужна всего одна услуга. Одна. Я пришлю тебе фамилии и паспортные данные на семь человек. Они все вылетели одним рейсом в Москву. Мне нужно знать, откуда они попали в Грузию.

— Легальные путешественники? — спросил он, сделав акцент на первое слово.

— В Москву — да. К вам — не знаю.

Он замолчал, Алиса слышала только дыхание. Хотелось бы думать напряженное, но… У её мужа никогда не было напряжения внешне. Ни на лице, ни в дыхании, разве что… неважно.

— Неофициально, — добавила она. — И без электронки. Позвони голосом, пожалуйста.

— Если неофициально, то еще хуже, чем официально, — усмехнулся он. — Ладно, посмотрю, что можно сделать. Они точно к вам из Тбилиси прилетели?

— Точно. Спасибо.

— Не благодари. И я… не обещаю, слышишь?

— Слышу, и всё равно благодарю.

Она уже было решила прощаться, но он вдруг сказал:

— Ты когда последний раз в отпуске была?

Алиса задумалась. Получалось, что сама не помнит. Так и ответила — а голос, этот проклятый голос её выдал, дрогнул. Услышал волнение за неё в вопросе Гии, и дрогнул.

— Прилетай в Тбилиси, — послышалось в трубке. — Или приезжай. Сейчас хорошо, осень тёплая. Вино молодое.

Её улыбка погасла, в голос, её предательский голос, который до последнего верил, что думают о ней, а не о себе, вернулся к норме.

— Непременно, — сказала она. — Как-нибудь. Пока.

И нажала отбой.

Ещё минута — запустить почти не работающий в стране мессенджер и надиктовать голосом имена и паспортные данные румын

Всё.

Алиса резко поднялась, собрала сумку, спустилась к машине и излишне быстро выехала со служебной стоянки. Уже за рулём нашла горячий набор и тапнула на экран. Бросила телефон на сиденье — в машине было миллион мест, куда можно положить трубку, но она всегда бросала её на пассажирское.

— Алло, — произнесла она в воздух. — Я хочу

Она диктовала список — долгий, подробный, явно для кого-то, кто почему-то не может или не хочет ходить по магазинам сам. Диктовала и думала, вспоминая свою оплошность в недавнем разговоре: может быть, в самом деле пора в отпуск? Не в Тбилиси, конечно. Поближе.

4

Новый день — новое ничего.

Ничего не делай, ничего не касайся, ничего не предпринимай. Гуляй, если хочешь. Покупай, что хочешь. Жди вечера.

А весь день — вот он, в твоём полном распоряжении.

Сегодня она проснулась поздно, явно после десяти. Полежала, глядя в потолок. Встала, накинула растянутую футболку-оверсайз и прошлёпала босиком на кухню — она же часть довольно большой гостиной. Не как в частном доме, конечно, но для городской квартиры весьма приличной.

Сварила кофе и проглотила, не ощущая вкуса. К этому напитку она себя так и не приучила. А чая в доме не было — кажется, позавчера ещё кончился. Да и разве ж это чай…

Дальше по установленному порядку. Душ. Одежда. Диван. Телевизор — всё, как обычно.

Вот телевизор ей нравился. Большую часть каналов она попросту не понимала, на иных не хватало знания языка. Но музыкальные — а такие тут тоже имелись, и не один — это то, что надо.

Ей всегда нравилось танцевать. Не теми «переходами», что пытался вбить в неё нанятый мамой хореограф — тот ещё не упускал случая полапать её за маленькую девичью грудь, — а по-настоящему весёлые, красивые в своей чувственности танцы. Испанские, например. Или из Ост-Индии, от которых в животе бабочки.

По телевизору чувственности хватало. В счёт разнообразия, впрочем.

Минут через сорок она поняла, что хватит. Выключила телевизор и направилась к себе в комнату — готовиться к моциону. Обедать она могла бы и дома, благо есть заказ еды, но в последнее время полюбила кушать в маленьких ресторанчиках, которыми Цветной бульвар — вот ведь название! — был утыкан весьма плотно.

Она села перед зеркалом, сбросила футболку и посмотрела на своего зазеркального двойника. Двойник сидел ровно.

— Как дела? — спросила она.

— Нормально. — Катарина пожала плечами. — Ты как?

— Тоже нормально. — Кейт улыбнулась. — Вчера он даже не стал меня звать к себе.

— Пьяный?

— Нет. — Кейт покачала головой. — Задумчивый какой-то. Иногда бывает.

— Ты его не раздражай, — посоветовала Катарина. — Может, не самый благочестивый джентльмен, но по сравнению с другими, что мы с тобой знаем, — ангел.

— Да уж… — Кейт вздохнула. — Ангел.

Катарина исчезла. В смысле — не двойник исчез из зеркала, а именно она, её подруга, которую Кейт обрела, когда пропала из той подворотни в Портсмуте и переместилась в другой порт…

Она поёжилась. Об этом этапе своей жизни Кейт старалась не вспоминать даже наедине с собой.

Снова бросила взгляд на отражение.

Худая — хоть и ест, как не в себя. Рёбра, вон, пересчитать можно. Грудь маленькая, но хотя бы не висит, как у иных уже в девятнадцать. Талия… ну, есть. Не осиная, конечно. Шрам над пупком — это уже из этого мира, из портовой Одессы. Когда ей объясняли, что ещё раз так, нечистая, придёт на работу — вырежут ей матку.

Она тогда подумала: а вдруг в самом деле здесь это могут? Нет, просто пугали. Но с тех пор в каждые регулы держит себя в полной чистоте и на таблетках.

Она поёжилась и принялась приводить себя в порядок. Макияж она освоила быстро, словно пользовалась местными штучками всю жизнь. От природы огромные, серо-голубые глаза почти не требовали участия — лишь поправила линию ресниц да накидала совсем лёгкие тени. Шея, плечи, всё остальное — давняя рутина, внимания не требует.

Когда из зеркала на неё глянула не битая жизнью Катарина, а молодая девчонка — и так не уродина, а теперь и вовсе милота милотой, — она поняла, что пора.

Оделась в повседневное, запрыгнула в свои любимые мягкие ботинки, которые здесь смешно называли кроссовками, и вышла из дома, дежурно кивнув консьержу на выходе. Тот сделал вид, что кивнул в спину, хотя смотрел на задницу. Ну или нет.

На Цветном бульваре было людно. Она любила этот район — здесь всегда что-то происходило. Уличные музыканты, лотки с горячей выпечкой, дети на самокатах. Она шла медленно, разглядывая витрины, и думала о том, что Москва — странный город. Слишком большой, слишком шумный, слишком быстрый. Но в нём можно было затеряться. И никто не спросит, кто ты и откуда.

Проходя мимо цирка, она заметила, что афиша сменилась. Вместо анонса теперь висело приглашение — с разноцветными буквами и явно старомодно одетыми комедиантами на плакате. Вывеска гласила: «Весь этот циркъ». Именно так, с твёрдым знаком на конце, который — она знала из уроков языка — в России отменили больше ста лет назад.

— Цирк из прошлого? — спросила она сама себя. — Интересно.

И не заметила, как ноги сами понесли её к кассам.

Билет достался на плохое место — высоко и у прохода. Но ей даже понравилось: так арена казалась меньше, а представление — более камерным, что ли.

Дома цирк был совсем другим. Она помнила шатры на окраине города — когда удавалось выехать к тётке в Гэмпшир, конечно; в Портсмуте ни о каких зрелищах не стоило и мечтать. В шатрах выступали силачи с гирями, скакали лошади с перьями, бросали вверх разноцветные кольца жонглёры в смешных костюмах. Воспоминания были яркими, как цветной сон, но нечёткими — словно в детстве у неё было плохое зрение.

Здесь всё чётко и ярко. И, надо отдать должное русской цирковой культуре, выглядит просто потрясающе.

Циркачи поражали её такими трюками, что иной раз Кейт казалось, будто она смотрит не живое выступление, а смонтированный кинофильм из ненастоящих актёров. Акробаты прыгали на высоту в четыре роста. Единственный, но невозможно сильный атлет крутил, держа зубами, бревно с подвешенными на нём гирями. Комедианты почти без слов смешили публику так, что хохотали даже те, кто местного языка не знал, — вон, угольно-чёрные эфиопы двумя рядами ниже заливаются чужим гортанным смехом.

А когда на тончайший, натянутый струною трос ступила воздушная танцовщица — миниатюрная девочка в полосатых чулках… Кейт так и просидела всё её выступление, открыв рот. И чуть не заорала, когда погас свет и гимнастка рухнула на арену — чтобы аккуратно спуститься на невидимой глазу поддержке.

Она вышла из фойе цирка, отмахиваясь от продавцов сувениров, всё ещё под

Компания, преградившая ей дорогу незадолго до перекрёстка, явно не нуждалась в селфи.

Их было трое. Молодые, чуть постарше неё — на вид лет двадцать, может, кому и меньше. Один высокий, в расстёгнутой куртке, двое пониже. Громко смеялись, и от них пахло пивом.

— Девушка, а вы куда? — высокий шагнул вперёд, загораживая путь. — Может, познакомимся?

Кейт отступила на шаг, но сзади уже стоял второй.

— Нет, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Короткие слова, Кейт. По-местному ты говоришь только так, иначе…

Что иначе — она додумать не успела.

— Да ладно, куда спешить? — сказал высокий. — Вечер только начинается.

Он улыбался, но глаза были неулыбчивые.

— Я не хочу.

— А тебя никто не спрашивает.

Третий, который стоял сбоку, вдруг протянул руку и коснулся её распущенных волос. Она дёрнулась, как от удара. Вспомнила, как вот так, за волосы, её и схватили в том портовом переулке. И неизвестно, что бы случилось, если бы не тот моряк с кинжалом.

Ярость прорвалась криком — на неправильном русском, но уж как есть.

— Не трогать! — закричала она. — Я не хочу!

Парень отдёрнул руку.

— Ты чё орёшь, дура?

— Я сказала — не трогать!

Она кричала, уже не контролируя себя. Может, это вообще не она, а Катарина. Люди поодаль начали оборачиваться. Кто-то остановился.

Высокий попытался схватить её за локоть, может, чтобы успокоить. Но она вырвалась и закричала снова.

Возле тротуара, скрипнув колёсами, буквально вкопалась белая машина с синей полосой и лампами на крыше. Полиция.

Правые двери открылись одновременно, и из машины, надевая форменные кепи, вышли два полицейских.

— А ну не дёргаться! — крикнул один, заметив, что третий — тот, кто трогал её за волосы, — сделал пару шагов в сторону. — Сюда, все трое!

Парни нерешительно потоптались, но подошли. Второй полицейский, пониже ростом, встал между ними и Кейт, лицом к троице. Первый — тот, что вышел из передней двери, — подошёл прямо к ней.

Патрульная машина включила огни, но без сирены. С водительского места вышел ещё один служитель закона, без головного убора, и, облокотившись о крышу, заговорил в микрофон радиостанции, которую вытащил из машины за витой провод.

— Девушка, с вами всё в порядке? — спросил полицейский и представился: — Старшина Пономарёв, ОМВД по Тверскому району. Они к вам приставали?

Он кивнул за спину, где его напарник — на полголовы ниже самого малорослого из шпаны — собирал паспорта нарушителей.

— Нет. — Она пыталась отдышаться после крика. — Нет, спасибо. Просто… — Кейт прикрыла глаза, выдохнула, вспоминая русскую грамматику. — Просто они… Я не хотела, но они хотели…

— Понятно. — Полицейский улыбнулся. — У вас документы при себе?

— Зачем? — удивилась она.

— Так положено. — Улыбка полицейского испарилась. — Регламент. Просто посмотрю, даже проверять ничего не буду. При себе?

Она нехотя достала свежий паспорт, протянула офицеру. Тот лишь бегло пробежался глазами, глянул прописку и спешно вернул, виновато улыбаясь.

— Можете смело гулять по городу, Екатерина Олеговна, — сказал он. — Тут такое редкость. А с этими господами, — он снова кивнул за спину, — мы поговорим.

— Не надо. — Она убирала паспорт в сумочку. — Я, наверное… Слишком испугана.

Надо было сказать «слишком испугалась», но язык не осилил. Впрочем, получилось всё равно гладко, так что полицейский не насторожился.

— Хорошего вечера.

Он отдал честь и вернулся к напарнику, что-то втолковывающему троице хулиганов. Те стояли смирно, без показного послушания, но и не думая противиться лекции.

Кейт вздохнула, поправила шарф и поспешила к перекрёстку — там как раз загорелся зелёный для пешеходов.

Она вернулась домой.

Поесть так и не сумела — не хотелось. Решила, что закажет на дом. Переоделась, прошла в комнату, села на кровать. Дыхание, всё ещё немного неровное, постепенно улеглось в ритм. Успокоившись окончательно, Кейт вдруг подумала, что тот вежливый полицейский — он же даже не спросил, куда она идёт и откуда. И паспорт смотрел так, будто сам хотел познакомиться и читал её новое имя, а не документ проверял.

Впрочем, наверное, она просто переволновалась. Имела право, в конце концов. Опыт общения с представителями власти был, и еще какой. Одесские служители закона — не говоря уж об английских полисменах — это вам не местные джентльмены в сером.

Но всё позади. Она в безопасном русском городе, под опекой могущественного русского чиновника. Чего ей бояться?

Разве что очередного вечера, когда её опекун возвращается домой.

Штольц вернулся поздно. Из своей комнаты она услышала, как хлопнула входная дверь, как он сбросил ботинки — тяжело, не развязывая шнурков, — и прошёл на кухню. Что-то открыл, что-то налил. Катя сидела у себя и ждала.

Он появился в дверях, толкнув створку, как обычно не постучавшись. Галстук сбит набок, верхняя пуговица рубашки расстёгнута, тяжёлый взгляд. Таким она его видела редко — обычно он держал лицо даже перед ней. Сегодня лицо не держалось.

— Ты оставила этот блядский чемодан в Измайлово, — произнёс он.

— Да. — Она привстала с кровати. Еще не хватало разговаривать с таким Олегом лёжа. — Оставила. Он был тяжёлый, а ты сказал спешить с переездом.

— Поспешать, — поправил он равнодушно. — Не спешить. Что в нём?

— Ничего важного. Одежда, всякий мелочи. Я сложила там всё, что не важно и не нужно.

Штольц смотрел на неё, прищурившись. Потом выдохнул — длинно, с присвистом — и отвернулся.

— Лучше бы ты там голову оставила, — бросил он и вышел.

Хлопнула дверь его спальни, и на квартиру накатила тишина. Звукоизоляция в доме была высочайшая, иной раз ей казалось, что они вообще единственные жильцы многоэтажки.

Кейт осталась сидеть на кровати, подобрав ноги. Она знала: сейчас лучше выждать. Он должен остыть.

Она выждала полчаса — достаточно.

Когда уже она вошла к нему в комнату, Олег лежал на кровати поверх покрывала, в той же рубашке, и смотрел в потолок. Не читал, не пил, не говорил по телефону — просто лежал. Это было настолько на него не похоже, что Кейт замерла в дверях.

— Олег? — позвала она тихонько. — Что-то случилось, Олег?

Он не ответил, и Кейт подошла ближе. Села на край кровати и осторожно, почти не дыша, протянула руку к его плечу.

Рывок — и её ладонь в тисках. Движение — и он отводит её руку, буквально швыряет в сторону. Пальцы тут же загудели болью.

— Выйди.

— Олег, я

— Выйди.

Она поднялась с кровати и вышла. Вернувшись к себе, села прямо на пол, в углу, обхватив колени руками. В поясницу тянуло от стены, но она терпела. Терпеть. Ты же умеешь терпеть, Кейт. И чёрт с ними, с застуженными придатками. Не в твоём положении…

Он позвал её через пятнадцать минут.

И, конечно же, она вернулась. На этот раз Олег сидел на краю кровати, как-то по-медвежьи ссутулившись, смотрел в пол. Услышав её шаги, поднял взгляд и коротко кивнул — так, как обычно.

Она подошла и тоже сделала всё, как обычно. Не ложась, не издав ни звука. Поднимаясь с колен и с трудом удерживая тошноту, подумала какой-то извращенной частью сознания, что ей в самом деле попался великолепный спонсор. Уже полгода вместе, но, будь она невинной, оставалась бы девственницей до сих пор.

Она держалась, считая это работой. Не самой приятной, но привычной по прошлому — благо опыта не занимать. Не самой благодарной, но хорошо оплачиваемой. Действительно хорошо.

Как мыть посуду и чистить обувь за зарплату топ-менеджера компании средней руки. Нормально, Катарина? Нормально, Кейт.

Штольц сидел, уже приведя себя в порядок, но всё еще тяжело дыша. Сердце у него было не по возрасту слабым.

— Достали, — сказал он вдруг.

Кейт показалось сначала «доставила», и она даже почти улыбнулась — дежурно, без эмоции. Но Олег продолжил, и она поняла, что ошиблась:

— Достали, уроды.

— Кто? — спросила она.

— Идиоты, — ответил он. — Кретины, способные завалить любое, даже самое простое дело. Я им — сделайте. Просто сделайте. Они — сделаем. А потом — ой, Олег Германович, извините, промашка вышла. Недоделали.

Он сжал и разжал кулак, словно представляя, как кого-то схватил за шею и душит.

— Гондоны недоделанные.

Штольц моргнул и заметил, что она до сих пор в комнате. Что-то в его лице изменилось — словно захлопнулась невидимая дверь.

— Не твоё. Иди к себе. Умойся.

Первые два выражения она еще выдержала. Может быть, даже смогла бы заставить себя сесть рядом, взять его за руку. Иногда это помогало, и следующие пару дней, а то и неделю, Олег был тих, насмешлив и даже иногда ласков.

Но третье — ударило.

Не говоря ни слова, она послушно вышла из комнаты, не спеша прошлёпала босыми ступнями до своей ванной, аккуратно закрыла за собой дверь и повернулась к зеркалу.

Катарина смотрела на неё, стирая что-то мерзко белое из уголка рта.

Кейт вывернуло наизнанку — прямо на зеркало, на улыбающуюся зазеркальную подругу, на раковину и смеситель.

И крутило до тех пор, пока остатки сегодняшней еды не покинули её — вместе с восторженными воспоминаниями о воздушной гимнастке.

А потом, придя в себя, она старательно всё вымыла, приняла душ и прошла к себе в комнату через внутреннюю дверь из ванной. Спокойно, почти безмятежно разделась и легла спать.

Ей ничего не снилось. Как обычно.

5

Переулок был тихий, глухой, где-то в районе Трубных улиц, на сильном склоне. Алиса припарковалась здесь полчаса назад — так, чтобы не мешать проезду и не бросаться в глаза, и вывернув колеса в бордюрный камень, чтобы машина не откатывалась. Заглушила мотор, опустила стекло и стала ждать.

Она не включала радио, не листала телефон, не пила кофе из картонного стаканчика. Просто сидела, положив руки на руль, и смотрела прямо перед собой — туда, где в конце переулка проезжали редкие автомобили. В салоне пахло кожей и её собственным парфюмом. Где-то за углом в очередной раз умирала уличная скрипка.

Шаги она услышала раньше, чем увидела человека. Твёрдые, размеренные, с металлическим отзвуком — так отстукивают шаг форменные ботинки патрульных. Из темноты переулка вышел Пономарёв. Он был без фуражки, воротник расстёгнут, на лице — лёгкая испарина — поднимался в гору. Увидев машину, сменил курс, словно корабль, и подошёл кратчайшим путём.

Алиса опустила стекло до конца. Старшина наклонился — не фамильярно, а ровно настолько, чтобы слышала только Корецкая.

— Катерина Олеговна Щерба, — сказал он без предисловий. — Седьмого года. Серия паспорта сорок пять семнадцать, старая, как вы и присылали. Номер, дата выдачи — всё тоже сходится. Регистрация в Измайлово, Десятая Парковая.

Алиса слушала, не поворачивая головы, не записывая, не вбивая в телефон. Просто слушала, коллекционируя слова и цифры, как филателист — не особо редкие и дорогие, но ценные ему экземпляры коллекции.

Всё сошлось.

Катя, та самая Катя при Штольце — она получила паспорт из той же серии и, скорее всего, тем же самым способом, которым документ выправили для трупа в Гребном канале.

Пономарёв замолчал. Ждал. Она почувствовала его взгляд — не требовательный, не обиженный, просто ожидающий. Он сделал свою работу. Теперь очередь за ней.

— Спасибо, — сказала она тихо, но не сухо.

Как человеку, который только что вручил тебе недостающий пазл, который ты видел, но потерял под столом. Пономарёв кивнул, кажется, что-то хотел добавить, но передумал. Отступил на шаг, поправил воротник и ушёл обратно в темноту переулка.

Алиса посидела ещё минуту. Потом завела мотор, включила фары и плавно выехала на Цветной бульвар. Огни витрин гасли один за другим, Москва укладывалась спать и готовилась смотреть сны.

ГЛАВА XI. Удалёнка

1

Ночью, видимо, прошёл дождь. И не обычный осенний заряд на пару часов, а какой-то летний психоз — с ураганом и водопадом, как из ведра. Половина дороги скрылась под лужами, остальная выглядела ненадёжно: скользкое полотно, промоины через каждый метр.

Большой кроссовер Корецкой аккуратно переваливал через ухабы, которые посуху, наверное, и не заметил бы. Но сейчас это напоминало скорее джип-триал из тех видосиков, что Егор когда-то любил смотреть на ютубе: грязные мужики раздвигают лужи капотами лифтованных монстров. Правда, «Вольво» на внедорожный корч похож не был. Но ощущение — самое то.

— Тут всегда так после дождя? — поинтересовался он.

— Вообще первый раз, — раздражённо ответила Корецкая, быстро вращая руль. — Дорогу как подменили. Море какое-то.

Егор хотел было пошутить — мол, это потому, что в деревню пожаловал двухсотлетний моряк, — но промолчал. Не факт, что шутку оценят.

Застряли, разумеется, прямо перед пунктом назначения. Стоило Алисе сказать «ну вот почти и доехали» и повернуть руль к сухому участку, как… доехали. Оба правых колеса ухнули в какую-то придорожную яму, до краёв залитую водой. Спереди бухнуло, машина накренилась, мотор взвыл и тут же осадил обороты.

— А вот теперь — да, приехали, — констатировала Корецкая.

Егор попытался открыть дверь — и тут же захлопнул: в щель хлынула вода. Вылезать пришлось

— Прекрасно, я считаю, — буркнула она, глядя на машину.

Машина сидела хорошо. Вода справа по середину бампера.

Егор не выдержал:

— Чем круче джип, тем…

— Помолчи, а? — поморщилась она и глянула на его правую штанину. — Сильно вымок?

— Терпимо.

— Тогда иди в дом, снимай носки и обувь, надевай резиновые сапоги и зови сюда моряка. — Она позволила себе тень улыбки. — Мне завтра ещё на работу, попробуем снять этот танкер с мели.

«Попробуем снять» — легко сказать. «XC90» и в мирное-то время не назвать городской малолитражкой, а тут: вечерние сумерки, вновь ударивший дождь, по лодыжку воды и грязища на дне. Так себе физкультура.

Машину не удалось вытолкнуть ни вдвоём с Бельским, ни даже втроём — когда на шум мотора вышел сосед и подключился к процессу.

— Смеркалось, — зачем-то сказал он, когда они втроём отошли от терпящего бедствие шведского крейсера.

Сосед был тощ, высок, как жердь, и небрит от слова «ваххабит». Представился Петром, местным фельдшером.

— Трактор нужен, — констатировал он.

— Или эвакуатор, — заметила Алиса, кутаясь в спортивную куртку.

— Эвакуатор рискует сесть ещё на подъезде, — не согласился Пётр. — Нет, лучше трактор.

— А есть? — спросила она, тряся рукой.

Корецкая достала откуда-то вейп и теперь судорожно пыталась его включить. С тем же успехом, что и вытащить машину.

— Трактор всегда есть, — философски заметил сосед. — Вопрос в трактористе. А тракторист — тю-тю до понедельника.

Бельский до сих пор в разговоре не участвовал. Стоял чуть поодаль, грязный, как болотный чёрт — он, видимо, и представить не мог, сколько воды и грязи вылетит из-под колёс. Душ из луж воспринял стоически, только пару раз протёр лицо рукавом.

— А если поднять? — спросил он.

— Домкрат не во что упереть, — со знанием дела ответила Корецкая. — Там не дно, а кисель.

— Я не про донный профиль. — Бельский махнул рукой. — Колёса автомобиля — вон, с отверстиями. Если найти какую-нибудь верёвку, пропустить через отверстия и перекинуть, скажем, вон через ту рогатину на дереве, — он указал в темнеющее небо, где и впрямь раскинулся ветками вековой дуб, — да смастерить примитивный блок. Тогда втроём можно приподнять машину за колесо хоть на пядь-две. Я помню, когда толкали, машина качалась по диагонали — то есть много силы не потребуется. А у вас во дворе, Алиса Валерьевна, я видел много качественно напиленных досок, прямых и прочных. Прекрасная опора для колеса: прямая и шершавая.

— Да, со строительства веранды осталось, — кивнула она.

— Поднимем автомобиль, — продолжал Бельский, — подложим доску под правый ряд колёс. По всей длине, от носа до кормы. Автомобиль ведь всеми колёсами крутит, не только левыми?

Сосед смотрел на Бельского с таким выражением, будто решал, кто перед ним — стендап-комик или инопланетянин. Егор ловил себя на похожих ощущениях, но он хотя бы морально был готов. В отличие от фельдшера.

— И как вы себе представляете… этот… блок? — спросил Пётр.

Бельский объяснять не стал — вместо этого пошептался с Алисой. Та вынула из багажника буксировочный трос, фельдшер сбегал к себе на участок и принёс ещё один — длиннющий, метров девять, не меньше. Бельский приволок с участка старый стальной колёсный диск, принялся командовать — и через пятнадцать минут у них был вполне рабочий подъёмник для двухтонного кроссовера.

За трос взялись втроём, дёрнули. Заднее колесо приподнялось сантиметров на пять над уровнем воды. Корецкая ударила ногой по приготовленной доске — та послушно уехала в лужу, под правое заднее.

— Трави помалу, — приказал Бельский.

Егор, уже знакомый с его лексиконом, перевёл на русский. Бельский что-то намудрил с намоткой троса на диск, так что обратно тот шёл с большим натягом. Машина опустилась на доску плавно — как корабль на воду. Егор видел такие кадры в интернете, очень похоже.

— Теперь то же с передним, — сказал Бельский.

— Не выйдет, — покачал головой сосед. — Морда тяжёлая, стоит как вкопана. На рычаге сидит, зуб даю.

— Погодите, Александр, — Корецкая поёжилась, забралась на водительское место и завела мотор. Мигнули и зажглись фонари заднего хода.

— Вот и момент истины, — успел сказать Егор, прежде чем мотор снова взвыл.

Все четыре колеса крутанулись назад. Поливая всё вокруг водой вперемешку с грязью и мелкими камнями, стирая резину заднего правого в дым, «Вольво» со скрежетом выбрался из ямы. Когда зацепился за грунт уже всеми четырьмя, рывком дёрнулся назад — Корецкая едва успела затормозить перед воротами соседа.

— Добро пожаловать, — сказал Пётр, вытирая грязь со щеки.

Сушились и грелись втроём. Сосед пробурчал что-то про невыключенный газ и ушёл к себе, приняв от Корецкой перевод на телефон — за беспокойство.

В гостиной, по случаю притопления машины, царила почти что конандойлевская атмосфера — камин, кресла, чай. Не хватало разве что миссис Хадсон.

Бельский переоделся первым: хороший хлопок, безрукавка-стёганка, под низ — тельняшка. И когда только успел всем обзавестись? Егору достались камуфляжные штаны размера на три больше, но с ремнём, и могучие шерстяные носки, в которые он немедленно сунул замёрзшие ноги. Корецкая спустилась позже всех — в шерстяном платье, с цветастым платком на голове и тоже в высоких носках. Видимо, вскрыла свой собственный дачный гардероб.

— Я вообще-то планировала уже быть в Москве, — заметила она, глянув на настенные часы. Те показывали без пяти девять.

— Сначала согрейтесь, Алиса Валерьевна. — Бельский колдовал над электрическим чайником, явно ещё не до конца с ним освоившись. — Я многих отчаянных смельчаков видывал, которые по неразумению пренебрегали отогревом после охлаждения. В печальном физическом качестве, замечу.

Корецкая ничего не ответила, только переглянулась с Егором — как ему показалось, со скрытой улыбкой.

Возникла небольшая пауза, и Егор решил её заполнить.

— Хорошая у вас машина, Алиса Валерьевна, — сказал он. — Муфта крепкая, и блокировка дифференциала есть. Халдекс?

— Что? — она повернула голову. — Не знаю. Но да, машиной довольна. Егор, могу я тебя попросить сходить ко мне в комнату? Прямо по коридору наверху. Я сумку забыла.

— Без проблем.

Он поднялся и прямо в носках-валенках сбегал наверх. Забрал сумку и уже развернулся к лестнице, как вдруг заметил блик на стекле фоторамки, что висела на боковой стенке шкафа. Присмотрелся.

На фото — Корецкая в армейской форме. Молодая, лет двадцать пять, может, чуть больше. Рядом — высокий, крепкий мужчина, сложением чем-то напоминающий Бельского. Но лицо другое, по чертам ближе к Алисе.

Чёрт. Да она же его копия! Отец? Точно отец. По возрасту подходит. И звание: генерал-майор.

Алиса в тактическом камуфляже, погоны ещё видны, но звёздочек уже не разглядишь. Вроде бы, маленькие, то ли две,

На заднем плане фотографии — горы. Точнее, гора. Очень узнаваемая, не перепутаешь: Ай-Петри, Крым.

Они служили вместе? Или просто встретились где-то в Крыму — может, на отдыхе? Стоп.

Подпись под фото: «Снова наше, снова Родина. Крым, 2015».

Снизу послышался голос Корецкой. Хозяйка дома интересовалась, не потерялся ли он в её личных вещах. Егор, покраснев как рак, рванулся в гостиную, наступил себе на носок и едва не громыхнулся с лестницы.

— Нижнего белья тут не держу, если что, — совершенно серьёзно произнесла Алиса, но глаза её смеялись. Приняла сумку, достала вейп. — Ладно, шучу. Александр Платонович нам уже чай соорудил, помоги человеку.

Егор подскочил и помог Бельскому справиться с пакетированным чаем. Через минуту три толстостенных глиняных кружки были у них в руках. Не бог весть что по вкусу, но аромат хорош.

Корецкая и Бельский сидели в креслах друг напротив друга, через журнальный столик, по бокам от камина. Следователь посасывала мундштук, от неё тянуло лавандой. Егор — рядом с Алисой, почти напротив огня, с молчаливого разрешения хозяйки вытянув к нему всё ещё озябшие ноги.

— Как вы тут? — спросила она, обращаясь к Бельскому.

— Благодарю, освоился, — ответил он. — Спасибо за провизию. Признаться, неожиданно было получить доставку прямо до крыльца.

— Я ещё привезла, в машине, — продолжила она. — Вам с Егором на пару дней точно хватит.

— Простите? — не понял Бельский. — Егор останется здесь, со мной?

— Да. — Она кивнула и отпила из кружки. — Боюсь, сделать ваше пребывание в городе безопасным получится не раньше следующей недели. Организационные трудности.

— Понимаю, — кивнул Бельский. — И благодарю.

— Не за что пока. Как ваше расследование?

Она бросила взгляд на столик у окна, где были разложены пачки старых фотографий. Рядом покоилась стопка исписанных от руки листов.

Бельский встал, сходил за материалами и вернулся. Разложил всё на журнальном столике.

— Извольте полюбопытствовать, — сказал он в своей обычной манере и передал Алисе исписанные листы.

Та забрала бумаги, склонила голову, разбирая текст. Каллиграфически чистый, но сложный для чтения — с ятями, точками над «i» и твёрдыми знаками в конце слов. Егор сидел рядом, ему всё было видно. Он заметил, что на листах — не просто заметки. Бельский составлял таблицу: дата, место, событие, кто ещё присутствует на снимке.

Корецкая внимательно прочла первый лист, второй уже просто просмотрела, остальные пролистала. Всего исписано было листов тридцать, не меньше.

— Серьёзная работа, — сказала она, возвращая бумаги. — Есть результат?

— Пока только намётки. — Бельский собрал листы обратно в ровную стопку. — Я выявил систему в присутствии второй персоны, сделал некоторые предположения о её отношении к нашему фигуранту, но, разумеется, понятия не имею, кто этот человек.

— И всё это по фотографиям? — Корецкая прищурилась, пыхнула вейпом.

— Да. Исходя из общего характера изображений и типа хранилища — домашний архив, — я сделал допущение, что объекты на фото не находятся под принуждением и не позируют по указке того, кто делает снимок…

— Фотографа, — подсказал Егор.

— Да, спасибо. — Бельский улыбнулся. — По указке фотографа. Таким образом, я получил своего рода отчёт о развитии отношений этой пары с течением времени. К великой удаче, каждая фотография подписана и датирована. Это очень помогло.

Егор поставил чашку и принялся разглядывать разложенные на столе снимки. На каждом — двое. Сабуров и неизвестный. В первой стопке — ещё молодые, улыбающиеся, зачастую плечом к плечу. Но чем дальше по датам, тем заметнее менялось выражение лица второго. Он старался держаться дальше, и смотрел в камеру уже не столь радостно, а словно бы и по необходимости. Бельский, судя по заметкам, это уже зафиксировал.

— Александр Платонович, — сказал Егор, не отрываясь от фотографий, — а вы уже знаете, кто он?

— Пока нет. Но я поговорил по телефону с моим новым коллегой и теперь знаю, кто может дать ответ.

— Кто же?

— Дипфейс в режиме продвинутого поиска внутри социальных сетей. — Бельский произнёс это медленно, явно по памяти. — Иначе говоря, Егор, именно поэтому Алиса Валерьевна пригласила тебя сюда.

Корецкая хмыкнула, прихлёбывая из кружки.

— То есть… — начал Егор.

— То есть мне нужен компьютер с доступом к Интернету. И ты — как переводчик с моего языка на язык ваших машин.

Егор кивнул, допил чай и откинулся на спинку кресла.

— Супер, — сказал он. — Всегда мечтал об удалёнке на природе.

2

Проснулся он так, как никогда не просыпался в городе: рано, быстро и с ощущением какого-то деятельного зуда внутри — вроде бы ещё запертого, но дай только волю, и прорвётся. Не иначе, вчерашняя физкультура с машиной аукнулась. А может, вечерний чай и ранний отбой.

В любом случае запас энергии позволил одеться на автомате, позавтракать с аппетитом — Бельский, не мудрствуя, нажарил гренок из нарезанного магазинного батона, — и отправиться в деревенский магазин. Корецкая при всей своей организованности всё-таки не довезла какую-то мелочь. Так что Егор, как юнга при капитане, козырнул и метнулся за покупками.

Деревня уже проснулась. Где-то перекрикивались петухи, слышался вой слишком ранней циркулярной пилы. Но того самого деревенского духа — всей этой воспетой классиками пасторали с росой на лугах и дымком из печных труб — ничего этого не было. Потому что конец октября. И на дворе никакой не девятнадцатый век.

Деревня газифицирована, электрифицирована, и даже Интернет есть. Не вышка сотовой связи, а самый настоящий доступ, широкополосный. К дому Корецкой, например, подведена оптика, а внутри развёрнута сеть Wi-Fi последнего поколения. Это Егор ещё вчера выяснил, когда его смартфон нашёл эту сеть.

Он топал по единственной деревенской улице — она же центральная, она же Приморская, — чётко зная цель.

Когда Бельский сказал «иди в райпо, это по центральной улице до церкви, потом смотри вправо, увидишь вывеску „Магазин № 21“», Егор подумал, что это шутка. Но, пройдя по программе, он в самом деле увидел малюсенький домик с упомянутой вывеской прямо на скате крыши. Когда подошёл ближе, слова «Можайское райпо» уже не казались ни смешными, ни удивительными. Запас удивления он исчерпал вчера, когда Бельский буквально из фигни и палок соорудил кран-подъёмник для двухтонного внедорожника.

Проходя к магазину, Егор заметил пристёгнутый к столбу крыльца велик — не просто горный, а целый «Cannondale» с одноногой вилкой. Такие сейчас даже в Москве не встретишь, раритет. Рама была перекрашена, а на верхней трубе вместо названия модели красовались четыре буквы: R.A.D.A. Что это значит, Егор понятия не имел.

Утренний воздух холодил, и он поспешил войти. Внутри ожидаемо пахло хлебом, пряниками и пряностями, а ещё — уже менее ожидаемо

Когда она обернулась, Егор понял, что пропал.

Нет, дело не в том, что от прыжка у девушки расстегнулась пара верхних пуговиц на кофте, под которой — тоненькая водолазка, ничего не скрывающая, а скорее наоборот. И не в том, что продавщица была молода и хороша собой. Таких много.

Но вот такого лица он не видел никогда. Как будто природа всё думала и решала, какой цвет радужки больше подойдёт этой смуглянке, и в итоге так и не решила — оставила один глаз карим, другой зеленоватым. И оба к этому лицу подходили идеально. К угольно-чёрным бровям вразлёт. К маленьким морщинкам в уголках полных, но не вульгарных губ. К овалу лица, такому правильному, будто его построили в графическом редакторе. Ко всей ней.

Егор никогда не думал, что сам почувствует, что такое «пересохло во рту». Считал это литературным штампом. Вот только теперь этот штамп запечатал ему рот и отключил голосовую функцию. Он хотел хотя бы поздороваться, но получилось лишь секунд через пять.

— Добрый день. — Он говорил хрипло и чуть ли не с петухом.

Девушка качнула головой.

— Доброе утро, — ответила она. — Если хотите, я могу сходить в кладовку, а вы тут… повыбираете.

— Спасибо, — выдавил Егор наконец собственным голосом. — Нет-нет, спасибо, не надо. Я не буду.

— Не будете выбирать или покупать? — Уголки её губ разошлись в улыбке, хотя рот оставался закрытым. Вот, значит, откуда эти морщинки…

— Выбирать. Покупать буду. То есть… я уже знаю, что куплю.

Он понял, что в списке номинантов на звание идиота месяца только что появилось новое имя — его собственное. А ещё понял, что боится отвернуться, перевести взгляд. Потому что вдруг эта разноглазая исчезнет? Вдруг это глюк? Потому что не бывает таких.

Девушка проследила за направлением его взгляда, опустила глаза, ойкнула и застегнула кофточку. Вернула Егору взгляд, больше всего похожий на «Ай-яй-яй, молодой человек, а ещё покупателем назвался!».

Он дёрнулся отвернуться, но понял — невежливо, и уставился на бутылки с маслом. Те нагло смотрели в ответ. Одна, кажется, сделала полшага, чтобы всё-таки грохнуться. Или нет.

— Хорошее масло, берите, — сказала продавщица.

— Нет, мне бы соль. Спички.

Он понимал, что не просто выглядит глупо. И уже даже не номинант. А натуральный герой анекдота. Сейчас возьмёт и скажет: «И гречку с макаронами».

— Может, гречку? — Девушка за прилавком не удержалась и хихикнула. — Керосина для летучей мыши не держим, извините.

— Для чего? — Егор наконец нашёл повод повернуться обратно, к продавщице. И чуть не ухнул вслед за чем-то внутри груди — девушка стояла, чуть согнувшись и облокотившись щекой о кулак, локтем уперевшись в прилавок. Это было… В общем, у неё всё было.

— Фонарь такой, — пояснила она. — Керосиновый. На случай внезапного конца света обычно берегут.

Конец света у Егора случился только что, когда он увидел обручальное кольцо на её пальце. Но он умудрился даже не подать виду.

— И ча… — Он прокашлялся. — И чай, пожалуйста. Листовой. Вон тот, в зелёной коробке.

Девушка без спешки выставила на прилавок всё, что он выбрал. Егор пересчитал предметы и почувствовал, что лицо сейчас засияет пунцовым. Пожалуй, только спички спасали ситуацию. Потому что получалось почти как про соседку, что зашла за солью, а её пригласили на чай.

— Всё? — спросила она. И добила напоследок: — Хотите на самом деле хороший чай попробовать?

Он боролся с желанием развернуться и уйти, чтобы не позориться дальше. Продавщица вытащила из-под прилавка небольшой пакетик, отчётливо пахнущий мятой. Вот, стало быть, откуда запах.

— Мята, — констатировала она. — Сама выращиваю. Любой чай, даже такой, как ваш, делает вкусным. Триста.

— Простите, что? — не понял Егор.

— Триста рублей за пакет. И остальное… — она достала сканер и прозвонила каждую из покупок, назвала итоговую сумму.

Егор, не думая, оплатил телефоном и только после этого сообразил, что забыл пакет. Повернулся к продавщице, но та уже паковала его покупки в полиэтилен — почему-то с логотипом «Пятёрочки».

— Хорошего чаепития, — улыбнулась она.

— Спасибо, — ответил он, забирая пакет. И ляпнул: — Меня Егор зовут.

— Рада.

— Я тоже… ну, рад, что вы…

Продавщица, уже не сдерживаясь, засмеялась. Вот зря, на самом деле, — Егору и просто её голоса хватало за… хватало, в общем.

— Меня зовут так, Рада, — сказала она сквозь смех.

Было видно, что он далеко не первый из покупателей, на ком она обкатывает эту шутку. Но Егору было всё равно. Если надо — он возьмёт сюда абонемент и будет выслушивать все шутки, которые она только придумает.

— Ну, я пойду, — сказал он очередную глупость. — Пока.

— Хорошо, а я останусь, — совершенно серьёзно ответила она. Но Егору показалось — с чертенятами в глазах. Слева карий, справа зеленоватый.

Он вышел, стараясь ступать громко, чтобы заглушить стук сердца. Вдохнул полной грудью холодный воздух — наконец-то, потому что кислорода остро не хватало. Огляделся.

Одноногий велосипед стоял на месте. Надпись R.A.D.A. — тоже оставалась.

Не померещилось, — подумал Егор.

3

Когда юнга вернулся, Бельский как раз устроился за тем самым компьютером, что давеча привезла Корецкая. Ничего ещё не было подключено, кроме доступа в Интернет, и Бельский полагал посвятить вынужденное ожидание дальнейшему самообразованию. Он уже знал, как пользоваться поисковой системой Яндекс, освоил первичные навыки так называемого сёрфинга и теперь штудировал Википедию на предмет новой и новейшей истории Государства Российского.

И вот тут в дом вошёл Егор. Поставил покупки на стол у плиты и, не говоря ни слова и даже не сняв уличной обуви, проследовал в свою комнату на первом этаже. Комнатой этой, по совести говоря, служило техническое помещение с газовым и водяным оборудованием, но там было очень тепло, располагался небольшой диванчик, и Егор тотчас заявил на неё права, окрестив «каютой юнги».

Бельский, хотел было заметить, что юнгам, как и прочим нижним чинам, каюты на флоте не положены, но смолчал.

Егор ушёл в каморку и носа оттуда не казал. Бельский, сбитый с толку неестественным поведением молодого человека, ещё немного поизучал историю, остановился на девяностых годах позапрошлого века и наконец понял, что попусту тратит время. Подошёл к проёму, ведущему в «каюту» — двери туда не имелось, — и спросил, не заходя

— Молодой человек, не изволите ли поработать?

— Спасибо, можно чуть позже? Посижу. Я ногу подвернул немного.

Бельский пожал плечами и отошёл. Шаги Егора, когда тот шёл к себе, были совершенно ровными, без малейшего намёка на травму. Но он решил не донимать юношу расспросами. Переоделся в рабочее, взял лопату и вышел во двор.

Яма у забора по-прежнему зияла мутной водой — после вчерашнего ливня она и не думала просыхать. Колея, оставленная машиной Корецкой, уходила в грязь глубокой бороздой, словно след исполинского плуга. Бельский осмотрел фронт работ и принялся заполнять яму щебнем, который ещё вчера приметил во дворе дачи. Видимо, как и доски, тоже остался со времён строительства.

Лопата входила в мокрую землю с шелестом, выходила — с чавканьем. Работа была простая, ритмичная, успокаивающая — из тех, что не требуют усилий ума, зато отменно приводят мысли в порядок. Он как раз разровнял первый слой, когда услышал шаги.

— Здравствуйте! — окликнули его со стороны улицы.

Он выпрямился, опираясь на лопату, и обернулся. У калитки стояла пожилая женщина — невысокая, сухощавая, в тёмной шапочке с большим, похожим на штык лопаты, козырьком. На плече у неё висела объёмистая сумка, наполненная едва ли на треть. Лицо женщины, испещрённое морщинами, выражало ту особую форму приветливости, за которой — Бельский это хорошо знал — чаще всего прячется намерение выведать всё, что только можно.

— Доброго дня, сударыня, — отозвался он, вытирая лоб рукавом. — Прошу вас, заходите.

Оставив лопату возле канавы, он проводил женщину к калитке и дальше, через двор, к небольшой беседке у забора. Судя по цвету древесины, её как раз здесь и возводили примерно полгода назад — от неё и материалы остались.

— Сделайте милость, присядьте. — Сам он устроился напротив, едва женщина опустилась на скамейку. — Меня зовут Александр Платонович…

— Зина я, — представилась женщина, не тратя времени на ответные любезности и, по существу, перебив его. — Соседка ваша, через два дома живу. А вы, стало быть, постоялец Корецких?

— В некотором роде.

— Ну-ну. — Тётя Зина окинула его быстрым, цепким взглядом. — Вчера приехали, да?

— Именно так, Зинаида… простите великодушно, не знаю, как по батюшке.

— Зинаида Фёдоровна, — быстро отозвалась она и продолжила без паузы: — Вы у Корецких эту дачу надолго сняли?

— Я не арендатор, Зинаида Фёдоровна, — ответил Бельский. — Я здесь по работе.

— С Алисой… работаете? — Лёгкая пауза меж слов не ускользнула от его внимания. — Или с её отцом?

— С ней, — коротко отозвался Бельский.

Зинаида Фёдоровна пошамкала губами, словно прикидывая, куда повернуть беседу дальше.

— Простите, — Бельский решил перехватить нить разговора, намереваясь ограничить его по времени, — с чем связан столь детальный интерес к моей скромной персоне?

— Я вот чего зашла-то, — как будто и не услышав вопроса, сказала женщина. — Парень ваш… Сын или… Тоже по работе?

— По работе.

— Я так и подумала: для сына вроде как великоват уже. Так вот… Он, с виду, хороший парень. Видно, культурный, образованный. Не из местных уж точно.

Бельский слегка наклонил голову, ожидая продолжения.

— Вы ему скажите, по хорошему-то, — продолжила она без обиняков, — чтобы он к Раде-то не того.

— Не того?

— Ну, не заглядывался. — Зинаида поправила шапочку за козырёк. — Не ходил за ней. Не вздыхал. Я ж видела, как он из магазина выходил.

— Извините, что прерываю, я хочу уточнить. При чём тут магазин и какое отношение к нему имеет та Рада, о коей вы завели речь?

— Так она ж продавщица в райпо! — Зинаида произнесла это так, будто речь шла о факте, который всякому образованному человеку надлежит знать наизусть. — Она как раз на смене была, когда он в магазин ходил. А вышел — лицо такое, будто не колбасу и хлеб, а Царствие Небесное там увидел.

Бельский кивнул. Теперь ему сделались понятны и задержка Егора, и выражение крайней озабоченности на лице по возвращении домой, и нежелание что-либо делать. Мнимая травма ноги — оттуда же.

— Вы не думайте, что я друга вашего отговариваю или ещё что, — засуетилась Зинаида Фёдоровна. — Я не ради корысти какой. Просто наша Радка — она не такая, как другие. Ей ваш Егор без надобности, а повернуть мужику голову в ту сторону… да и не только голову, уж прямо скажем, — она хихикнула, — это запросто.

— Отчего же такая категоричность в суждении? — спросил Бельский. — Имеются ли основания подозревать сию женщину в беспорядочном поведении?

Женщина громко и нарочито фыркнула.

— Да не женщина она, скажете тоже. Девчонка ещё. Четверть века, вон, летом справила. А что до порядочности или беспорядочности… Ну сами смотрите.

Зинаида подалась вперёд, нависла внушительной грудью над столом и понизила голос.

— Жених у неё был. Уж дело к свадьбе шло, но отчим-то Рады — военком можайский. Он, видать, и втемяшил Артёму в голову, мол, Родине долг отдать сначала надо, ну и всё такое. Вот и уболтал подписаться на это СВО клятое, прости Господи… Там Артём и сгинул. Сначала пропавшим без вести, а потом и похоронка пришла.

Она перекрестилась — не истово и не набожно, а скорее по привычке. Бельский повторил жест, уже размеренно.

— Ну, кажись уж, всё по чести, — продолжила Зинаида, — сымай своё колечко-то помолвочное, волосы распускай, да ищи новой жизни. И так почти два года продержалась. А она не верит. Кольцом блестит, в церковь ходит — там свечки за здравие жениха-то ставит. Живёт, как блаженная.

Женщина замолчала, глядя куда-то поверх забора.

— Про неё всякое говорят, — добавила она совсем тихо, но ни капли не медленнее. — И с кукушечкой в башке она, и чуть ли не потаскуха. Мужиков дразнит, а к себе не подпускает. И чуть ли не цыганской ведьмой её кличут — лицом-то в мамку свою, молдаванку. И глазищи-то огромные — от лукавого, разноцветные, мужиков в себя тянущие, как и… ну, вы поняли.

Она усмехнулась и продолжила уже обычным голосом:

— А по мне — просто пережила она много для молодой девчонки, вот и всё. И не отошла ещё, чтобы всякие интересы мальчишечьи сразу пресекать. Хочется ей себя желанной снова видеть, а со смертью жениха не смирилась, ну и страдает по-женски. Вот так.

Последние слова она произнесла беззлобно, но с той окончательностью, которая не оставляет места для спора.

— Поговорите с ним, — сказала она напоследок, поправляя сумку на плече. — А то нехорошо выйдет.

Бельский кивнул — вежливо, но без обещания.

— Благодарю вас за заботу, — произнёс он. — Молодость, думаю, сама разберётся.

— Разберётся она, как же… — пробормотала соседка и, махнув рукой, поднялась. — Ладно, засиделась я что-то. Пойду.

Бельский проводил

Он ещё раз перекрестился — теперь уже осознанно — вернулся к яме у дороги и снова взялся за лопату. Работа ждать не будет.

«Пропал без вести, — стучало в голове в такт движениям. — Умер. А она не верит. И правильно, и не по-людски тоже. Вот же история».

4

Бельский вернулся с улицы, вымыл руки и некоторое время стоял у кухонного стола, разбирая покупки. Потом разложил продукты, поставил чайник и направился к комнате Егора. Остановился у проёма — двери там по-прежнему не было, только плотная занавеска, которую юноша задёрнул, — и кашлянул.

— Молодой человек, не изволите ли разделить со мной второй завтрак? Работа подождёт, а подкрепиться необходимо. Утром еда была скудная.

За занавеской послышался шорох, затем шаги. Егор вышел — уже без уличной обуви, в носках, но всё с тем же потерянным выражением, которое Бельский заметил при его возвращении.

— Спасибо. Да, я сейчас.

— Жду за столом.

Бельский накрыл просто: хлеб, масло, сыр, нарезанная колбаса из магазина, чай. Ели молча. Егор не столько ел, сколько совершал положенные движения. Бельский не торопил. Он знал цену тишине — иногда она лучше всяких слов помогает человеку собраться.

Когда тарелки опустели, он отставил чашку и посмотрел на Егора.

— Позвольте спросить, юнга: что же всё-таки задержало вас в магазине? Я, помнится, дал достаточно ясные ориентиры. Дорога одна, вывеска над крыльцом, ошибиться трудно.

Егор поднял глаза — и тут же отвёл.

— Да я… Я мимо прошёл. Вывеска неприметная, а я задумался. Пришлось возвращаться.

Бельский слушал, сохраняя на лице спокойное, даже доброжелательное выражение. Ложь была очевидной, но Бельский не собирался никого уличать.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, сегодняшний день станет, помимо прочего, тренировкой на внимательность. Полагаю, она нам обоим не помешает.

Он поднялся, собрал посуду и отнёс к раковине. Затем вернулся к столу, где уже лежали папки с фотографиями и записями, и жестом пригласил Егора пересесть поближе.

— Я подготовил систему, — начал он, раскладывая листы. — Мы имеем сорок два снимка, на которых присутствует неизвестный спутник господина Сабурова. Рассматривать их поодиночке — всё равно что пытаться понять устройство корабля, глядя на один шпангоут. Нужен метод.

Егор, понемногу оживая, подался вперёд. Бельский отметил про себя эту перемену: работа действовала на юношу лучше всяких лекарств.

— Я предлагаю формализовать наблюдения, — продолжал он. — Свести их в таблицу, которая позволит увидеть не отдельные детали, а общую картину. Для каждой фотографии мы зафиксируем ряд параметров.

Он вынул из папки лист, на котором ещё вчера вечером набросал структуру.

— Первое: дата. Она есть на обороте почти каждого снимка — спасибо тому, кто подписывал.

— Второе: место. Если указано — записываем. Если нет — пытаемся определить по фону: дом, улица, природа, учреждение.

— Можно в Сети узнать, — вставил Егор, оживая. — У нейронок есть такая функция, хотя пока бета.

Бельский ничего не понял из последней фразы, лишь пожал плечами и продолжил.

— Третье: количество людей в кадре и, по возможности, кто они — помимо Сабурова и Незнакомца.

— Четвёртое: характер события. Праздник, работа, отдых, официальная встреча, путешествие.

— Пятое: дистанция. — Бельский поднял взгляд на Егора. — Вот на этом — особое внимание. Я хочу, чтобы для каждого снимка вы отметили, как близко друг к другу находятся Сабуров и неизвестный. Рядом, плечом к плечу? В шаге-двух? Или на разных концах кадра?

Егор кивнул. Бельский продолжал:

— Шестое: телесный контакт. Есть ли рукопожатие, рука на плече, объятие? Или люди стоят сами по себе?

— Седьмое: выражение лиц. Не нужно тонкого анализа — только общее: оба улыбаются, один серьёзен, оба серьёзны.

— Восьмое: кто ещё повторяется на снимках вместе с ними? Если в кадре есть третьи лица, которые возникают снова и снова — это потенциальные свидетели или общие знакомые.

— И девятое: детали фона. Вывески, номера автомобилей, узнаваемые здания — всё, что может помочь определить место. Это дополнение к пункту второму.

Он положил лист перед Егором.

— Это черновая работа, юнга. Скучная, кропотливая. Но именно она, смею полагать, приведёт нас к разгадке.

Егор рассматривал список. Его пальцы уже лежали на клавиатуре — значит, принял задачу.

— Я сделаю таблицу, — сказал он. — Вобью все параметры. Можно будет потом отсортировать по датам, по дистанции… По любому столбцу.

— Именно, — кивнул Бельский. — А когда таблица будет готова, я при помощи господина Левитана наложу итог на результат уже проведённого мною хронологического анализа.

— А потом? — спросил Егор. — Когда мы всё это опишем?

— Потом — цифровой поиск. Этим займётесь вы с Игорем. У нас есть удалённый доступ к серверам господина Левитана и, как я понимаю, его искусственный интеллект. Мы загрузим туда и фотографии, и вашу таблицу, и связь по времени. И машина будет искать не просто лицо — она будет искать совпадения по всем параметрам: те же третьи лица в кадре, те же места в те же даты, те же события. Так мы сузим круг.

Егор на секунду задумался, потом кивнул — теперь уже энергично.

— Вспомнил. Называется «поиск по связанным признакам». Нам преподавали на младших курсах.

— Тем лучше. Значит, вы понимаете задачу.

Он подвинул к Егору первую пачку фотографий.

— Начнём с ранних. Я буду диктовать то, что вижу, — а вы заноси́те в таблицу. Затем проверим.

Егор создал новый документ и развернул экран к Бельскому — чтобы обоим было видно. Бельский взял первый снимок.

— Итак, — произнёс он, вглядываясь в изображение. — Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год, июнь. Дача. В кадре трое: Сабуров, неизвестный и, судя по всему, родственница — возможно, та самая сестра. Дистанция — рядом, плечом к плечу. Контакт — рука на плече. Оба улыбаются. Фон — деревенский дом, качели, сирень…

Егор застучал по клавишам.

Работа началась.

5

Работа затянулась до самого вечера.

К семи часам таблица была готова едва ли на треть, но Бельский остался доволен: начало положено, метод опробован, Егор втянулся. Юноша, ещё утром прятавший глаза и выдумывавший несуществующие травмы, теперь сидел за ноутбуком, деловито перебирал снимки и время от времени задавал толковые вопросы. Бельский отвечал — коротко, по делу, не мешая ему работать. Он знал: ничто так не приводит мысли в порядок, как хорошо поставленная задача.

Обед они пропустили, зато ужинали рано и обильно. И молча. Егор ел уже с аппетитом. Бельский отметил это про себя и ничего не сказал.

После ужина юнга ушёл сначала на вечернюю

Около одиннадцати Бельский отложил бумаги. Спать не хотелось. Он спустился в гостиную, чтобы заварить чай, и заодно вспомнил, что ещё днём собирался проверить газовый котёл: дом прогрелся, и теперь было жарковато.

Он спустился вниз и заметил, что из-за дверного проёма «каюты» пробивался дрожащий синеватый свет, будто призрачное сияние. Заинтригованный, Бельский подошел ближе к занавеси, что заменяла дверь. И тут услышал изнутри короткий, сдавленный звук, похожий на придушенный стон. Потом еще раз. Очень тихо, почти на границе слышимости — и только его опыт вслушивания в ветер и крики морских птиц, позволял вообще что-то разобрать.

Бельский еще помедлил, но тут всхлип-стон повторился, и он решительно отодвинул занавеску.

В комнате было темно, если не считать света от экрана телефона. Егор сидел на диване, держа его в руках так, что изображение было видно и Бельскому.

Там двигались две обнажённые фигуры. Двигались откровенно, без намёка на стыдливость. Если слышные стоны доносились из наушников Егора — оттого он, к слову, и не слышал чужих шагов.

Бельский не успел закрыть занавеску — Егор заметил и вздрогнул так, будто его ударило. Телефон выскользнул из пальцев и упал экраном вверх — а изображение на секунду замерло, явив особенно откровенную картинку женщины. Юноша тотчас наступил на аппарат ногой, что-то хрустнуло. Экран погас.

В комнате повисла тишина — снова стал слышим гул ветра под крышей.

Бельский посмотрел на Егора, потом перевёл взгляд на газовый котёл у стены.

— Прошу прощения, что побеспокоил, — произнёс он. — Спустился подкрутить огонь, а то жарковато. Не возражаете?

Егор не ответил. Он сидел на диване, полуприкрытый одеялом, и всё еще прижимал к полу телефон. Кажется, заодно и не дышал.

Бельский прошёл к котлу, отрегулировал температуру и выпрямился. Отряхнул руки и повернулся к выходу.

У самого порога, впрочем, остановился и бросил за спину:

— Доброй ночи, юнга.

— Спокойной ночи, — прошелестел Егор.

Бельский задёрнул за собой занавеску и поднялся по лестнице наверх.

В своей комнате он сел на кровать и некоторое время сидел неподвижно, глядя на иконы в углу. Лампадка, зажжённая в первый вечер, всё еще теплилась ровным огоньком.

Он думал о том, как устроена молодость: вот она, рядом, живая, горячая, ищущая выхода. И нет в том ни греха, ни порока — есть только возраст, есть плоть, есть одиночество в чужом доме и неразделённое чувство к случайной встречной. Всё это Бельский понимал. Не сказать, что прожил сам или готов был считать правильным, но… понимал.

И потому промолчал и там, внизу, и сейчас.

Завтра будет день. Завтра они снова сядут за фотографии, и юнга, скорее всего, не поднимет глаз. Ничего. Переживёт. А послезавтра — если хватит духу — сам начнёт разговор. Или не начнёт. С ним — или с ней. В любом случае, Бельский будет рядом.

Он перекрестился, погасил лампу и лёг с мыслью, что всё сделал правильно.

ГЛАВА XII. Прогулка

1

Завтрак следующего дня миновал в молчании. Егор почти не поднимал глаз — да Бельский и не ждал от него разговорчивости. Вчерашний вечер стоял между ними, не названный по имени, но ощутимый, как недосказанное слово. Бельский не собирался ни бередить эту рану, ни засыпать её фальшивым участием. Всему своё время.

Он допил чай, отставил чашку и, поднявшись, сказал:

— Сегодня, полагаю, надобно распорядиться днём иначе. Погода благоприятствует. Предлагаю пройтись и проветрить голову.

Егор поднял взгляд — впервые за утро.

— Куда?

— Куда дорога выведет. Я, признаться, ещё не имел случая осмотреть этот населённый пункт как следует. А вы, помнится, вчера тоже не слишком много увидели.

Юноша чуть покраснел, но спорить не стал. Через четверть часа они вышли за калитку и зашагали по улице.

Утро выдалось ясное, не по-осеннему мягкое, с тем особенным холодным светом, какой бывает только в конце октября. Лужи подёрнулись тонким ледком, но на большинстве он уже сдался под лучами солнца, и лишь самые малые лужицы похрустывали под ногами. Деревня проснулась: где-то опять давал соло петух, однажды даже промычала корова. Со стороны трассы доносился редкий шум проезжающих машин, а кое-где над крышами поднимались прямые столбы дыма — топили печи. Бельский с неожиданным теплом подумал, что здесь, в этой малой подмосковной деревне, люди всё ещё живут по старинке.

— Смотрю, новомодное газовое топливо не везде взяло верх, — заметил он, указывая взглядом на очередной дымный столб.

— Бани газом не топят. — Егор пожал плечами.

— Бани?

— Ну да. Если газ в деревне — значит у всех. Но на баню слишком дорого выходит. Да и аромата нет.

Бельский усмехнулся про себя. Вот тебе, господин дознаватель. Сначала факты, а затем уж выводы, а не наоборот.

Они миновали поворот, затем улица вывела их к церкви. За ней — магазин, и наконец, пристань. Она открылась им внезапно: дома кончились разом, и глазу предстала широкая полоса воды. Можайское водохранилище сегодня было спокойно — ни ряби, ни волны, только далеко-далеко чернела полоска противоположного берега.

На берегу обнаружился пирс — кривой, гниловатой дорожкой уходящий в воду метров на двадцать. У берега, привязанные цепями, покачивались лодки: три вёсельных и одна моторная, зачехлённая. Чуть поодаль виднелся небольшой домик смотрителя, над трубой которого вился дымок.

— Тоже баня? — спросил Бельский.

— А вот тут — вряд ли, — впервые за утро улыбнулся Егор.

Бельский подошёл к домику и постучал. Дверь отворил пожилой мужчина в рабочем комбинезоне, с лицом, дублёным ветром и окрашенным солнцем и временем. Он окинул Бельского взглядом — оценивающим, но не враждебным.

— Доброго дня, — сказал Бельский. — Желаем взять лодку на пару часов. Прогуляться.

— Сезон закрыт, — буркнул смотритель. — Осень. Лодки скоро в ангар.

— Понимаю. Но погода — как по заказу. Штиль-нулёвка, лодки, как я погляжу, осадистые, оверкиля при всём желании не добьёшься. Поездка видится мне совершенно безопасной.

Смотритель посмотрел на него внимательнее, прищурился.

— Моряк? — спросил он вдруг.

— Флотский, — коротко ответил Бельский. — В прошлом.

— Три рубля за час. Устроит?

Бельский на мгновение опешил. Всё, что он успел узнать о современных ценах, решительно не сходилось с озвученным тарифом. Но Егор тут же забрал

Мужик кивнул каким-то своим мыслям, развернулся, снял с гвоздя ключ и, не говоря больше ни слова, пошёл к пирсу.

— Когда говорят так — считают в тысячах, — пояснил Егор всё ещё удивлённому Бельскому.

Смотритель отстегнул ближайшую лодку — широкую, с парой вёсел внутри, — и кивнул Бельскому.

— Сейчас ещё спасалово вынесу, — сказал он. — Не заходите пока.

Спустя несколько минут они уже были на воде. Бельский ожидал спасательный круг, но смотритель выдал им лёгкие, очевидно бальзовые или пробковые жилеты в яркой оранжевой ткани. Они уселись в лодку: Бельский — на вёсла, Егор — на корму, лицом к нему. Руля у шлюпки не имелось; держать курс здесь следовало подгребанием.

Вопреки ожиданиям, тупоносая лодка сразу пошла легко, рассекая воду с тихим плеском. Бельский грёб размеренно, не торопясь, наслаждаясь давно забытым ощущением. Руки помнили всё: и как держать весло, и как выносить его из воды без брызг. Этому не разучиваешься.

Они вышли на середину. Вокруг лежала вода, а по кругу речного разлива темнел оголившийся лес. Ветер над водой был свежее и злее, и волнение — куда сильнее, чем у берега.

— Хотите попробовать, юнга? — спросил Бельский. — Место просторное, течение едва заметное. Идеально для практики.

Егор почему-то усмехнулся, но пожал плечами в знак согласия. Они осторожно поменялись местами, и юноша взялся за вёсла. Грёб он и впрямь хорошо. Уж точно не новичок, и школа чувствовалась. Лодка слушалась, шла ровно, без рысканья.

— Занимались? — спросил Бельский.

— Да, на Гребном канале. Академическая гребля, немного. Для здоровья и интереса.

— Вижу. Техника есть.

На взгляд Бельского, Егор слишком уж таскал зад по лавке, но ничего не сказал.

Они прошли ещё немного, и тут Бельский, глядя на приближающийся бакен, произнёс:

— Предлагаю дружеское состязание. От сего бакена до того — на время. Секундомер в моём телефоне имеется. Ваш, к сожалению, вчера вышел из строя.

Егор сперва смутился, потом кивнул — но уже с вызовом. Бельский удержался от усмешки, хотя понимал юношу: Егор был ниже ростом, но куда шире в плечах и, главное, в бёдрах. Будет так же елозить по лавке — может и пересилить.

Егор взял старт. Бельский нажал кнопку.

Юноша грёб по науке, но яростно, вкладывая в каждый гребок всю силу — и молодость, и азарт, и, возможно, что-то ещё, что накопилось за последние сутки. Лодка неслась, оставляя за кормой вспененный след. Однако к середине дистанции темп начал падать. К финишу Егор пришёл измотанным, тяжело дыша и растирая ладони.

— Сопротивляется, зараза, — прокомментировал он. — Тупоносая.

— И всё же хорошо, — сказал Бельский, показав Егору цифры на экране. — Очень хорошо. Теперь моя очередь.

Он передал телефон Егору и сел на вёсла. Размял плечи, развернул лодку. И начал грести — не быстро, не яростно, но с какой-то особой, выверенной точностью. Каждый гребок ложился в воду идеально, без брызг, без лишнего напряжения. Лодка разгонялась плавно и мощно, будто шла под парусом. И так — весь обратный ход до бакена, ритмично, без видимого усилия, но очень ровно.

Но главное — когда Бельский пересёк линию бакена, он даже не запыхался. Только бухает сердце да испарина на лбу.

Егор посмотрел на секундомер.

— Как… — выдохнул он. — Вы же… вы старше и…

Бельский отпустил вёсла на воду, свёл рукоятки друг с другом, чтобы лодку не болтало, и позволил себе короткую усмешку.

— Не всё решает мощь гребка, юнга, — спокойно, без наставлений, произнёс он. — А секрет скорости вы и сами почти разгадали, когда назвали этот корабль тупоносой заразой. — Глаза его смеялись. — Нельзя на таком идти в полный ход, юноша. Отъедает ваш гребок, как жадный пёс. Тут важнее ритм и скоростная выносливость.

Егор вернул Бельскому его телефон.

— Когда я был моложе вас, юнга, — произнёс тот, внезапно меняя тему, — я имел глупость заключить пари с одной барышней.

Егор поднял голову, явно заинтересованный. Но пока промолчал.

— Я тогда был курсантом Морского корпуса, — продолжил Бельский. — И пообещал, что обгоню на обычной вёсельной лодке новейший почтовый пароход «Елизавета» — тот самый, что ходил до Итальянского пруда в Кронштадте и обратно. А это, на минуточку, пять узлов крейсерского хода.

— И что? — спросил Егор. — Обогнали?

— Нет. — Бельский покачал головой. — Разумеется, нет. Я был молод, силён и глуп. Пришлось вернуться и признать своё поражение. И спросить: дождётся ли она моего триумфа? Не станет ли встречаться с другим? А она была моего возраста — по нашим временам уже старая дева, родители подбирали женихов едва ли не каждую неделю. И она сказала: «Жду до триумфа. Неважно, чьего».

Он замолчал, глядя на воду. Егор не перебивал.

— Тогда я пошёл к нижним чинам, — продолжал Бельский. — К тем, кто на флоте с детства, кто на вёслах вырос. Попросил научить. Не так, как голландский инструктор показывал — красиво, но бесполезно, под узенькие европейские лодки пригодно. А по-настоящему. По-русски. И они научили.

Он вытянул руки ладонями вверх — на них, если приглядеться, до сих пор угадывались старые наминки.

— Я тренировался так, что руки покрывались коркой. Даже крашеную стену трогать не хотелось — обдеру. Не то что барышню за руку взять. Но я продолжал. Два раза в неделю — мимо её окон. И с каждым разом всё меньше отставал от «Елизаветы». Пароход, конечно, я так и не обогнал. Но на экзамене по гребному делу, со своей командой, занял первое место по эскадре. И эта барышня видела гонку.

Он замолчал. Егор, не дыша, спросил:

— Это…

Бельский кивнул.

— Она. Анна Сергеевна моя. Мы обвенчались. А потом, далеко не сразу, тоже в тренировках и терпении, Бог всё же дал нам ребёнка. Дарью Александровну. Вот такая история про триумф, юнга.

Долгая пауза. Ветер чуть шевелил воду. Где-то вдалеке прокричала птица.

— Сначала мозоли и терпение, — сказал Бельский, уже тише. — Не один и не два месяца. А потом уж — триумф.

Бельский выдержал взгляд Егора и добавил уже другим, командирским тоном:

— Обратно на вёслах — вы. Мне ещё обед готовить.

2

Обедали, по обыкновению, в молчании — таков уж сложился обычай их трапезы. Егор на сей раз ел с аппетитом, и Бельский отметил это как добрый знак. То, что юноша вызвался убрать и перемыть посуду за обоих, — тоже.

Когда юнга вернулся из кухни, Бельский уже разложил на столе в гостиной оставшиеся со вчерашнего дня фотографии. Заполнение оставшейся части таблицы заняло ещё около часа — привычное дело спорится. К трём часам пополудни

— Отправляем, — сказал Бельский.

Егор склонился над экраном, настраивая какие-то окна и программы. По совести говоря, Бельский не испытывал ни малейшего желания вникать в компьютерную премудрость. И уж тем более не теперь, не на нынешнем жизненном этапе — в настоящее время перед ним стояли задачи куда важнее.

— Не проходит, — вдруг подал голос Егор.

— Что именно?

— Левитанов сервер не отвечает на запрос, — объяснил юнга. — Словно и не в сети вовсе.

Бельский не торопил, дал Егору время испробовать иной способ. Протянул юноше свой телефон; тот что-то настроил в нём, после чего снова — уже через мобильный доступ, как он пояснил, — попытался отправить файл на сервер цифрового детектива. Безуспешно.

Бельский забрал телефон и выбрал в списке контактов номер Левитана. Долгие гудки. То ли Игорь Ааронович не снимал трубку, то ли находился вдали от неё.

— Левитан не отвечает, — сказал Бельский, сбрасывая вызов.

— Может, попробовать сообщение в мессенджер? — предложил Егор.

Бельский вопросительно посмотрел на него; юнга же попросил назвать номер трубки Левитана и через две минуты уже что-то вбивал в ноутбук.

— Сообщение отправлено, но не доставлено, — сказал он. — Я даже файл отослать не могу, покуда он не ответит.

— Стало быть, подождём. — Бельский пожал плечами. — Предлагаю сделать небольшой перерыв. А я пока созвонюсь с начальством.

— А вот не получится, — хмыкнул Егор, глядя куда-то в угол экрана. — Посмотрите, у вас связь есть?

Заметив очередное недоумение Бельского, Егор подскочил и заглянул в экран его телефона.

— Вот, видите? Перечёркнутый значок сети. Значит — связи нет. Никакой.

— В каком смысле никакой?

— В том смысле, что и Интернет тоже лёг, — пояснил Егор. — Доступ отключили.

— Кто?

— Откуда ж я знаю? — Егор пожал плечами. — Власти. Наверное, снова беспилотная атака. Ждём, через пару часов должно восстановиться.

Бельский не стал уточнять, ибо чутьём понимал: объяснение выйдет долгим и пространным. А Егор уже одной ногой — и это было видно со всей очевидностью — стоял за порогом. И не надобно быть сыщиком, чтобы понять, куда он намеревался держать путь.

— Так что насчёт перерыва? — спросил юнга. — Я бы сходил прогуляться, пока не стемнело.

— Бегите уж, молодой человек.

Егора точно ветром сдуло.

Бельский поднялся наверх, в свою комнату. Лампадка перед иконами всё ещё горела. Он привычно перекрестился на образа, потом подошёл к книжной полке, которую до сих пор почти не разглядывал.

Судя по корешкам, книги были по большей части технические, однако среди них затесалось несколько томиков прозы. Один, в тёмно-синем переплёте с золотым тиснением, привлёк его внимание заглавием: «Белая гвардия». Сочинитель — некто Булгаков. Он взял книгу, открыл первую страницу да так и прикипел взглядом к тексту:

«Велик был год и страшен год по Рождестве Христовом 1918, от начала же революции второй…»

Оторвался от книги он лишь оттого, что зазвонил телефон.

Звонила Корецкая. Голос её, и без того не отличавшийся душевностью, на этот раз был особенно сух и быстр.

— Александр Платонович. Плохие новости. Лофт-мансарда Левитана разгромлена, техника разобрана, хозяина не нашли.

— Когда?

— Сегодня. Подробностей не знаю, мне информация вообще случайно досталась.

— Вы когда туда поедете?

— Никогда, — ответила она после небольшой паузы. — Я там вообще не нужна, это не моё дело. Да меня и не подпустят. Вы же не думаете, что я вхожа во все двери?

— Нет, конечно же, — он запнулся, — благодарю покорно. Я принял к сведению.

— Пока всё. Буду держать в курсе.

Телефон умолк.

Бельский отложил книгу, спустился в гостиную и опустился в кресло у камина. Прислушался к ветру за окном, заводившему свою вечернюю песню.

Уже стемнело, а Егор всё не появлялся. Бельский поднялся, надел пальто и вышел во двор, встретивший его сырым холодом, предвещавшим скорый дождь. Постоял у калитки, вглядываясь в пустую дорогу.

По ней, загребая ногами гравий, шёл тощий сосед-фельдшер. Завидев Бельского, он приветственно махнул рукой.

— Добрый вечер, капитан! Не спится?

— Добрый, — отозвался Бельский. — Вы не встречали по пути молодого человека, что помогал нам вытаскивать автомобиль? Мой… напарник ушёл прогуляться засветло, да всё ещё не вернулся.

Фельдшер усмехнулся в бороду.

— Ваш парень-то? Да видел. Он за Радиным великом бежал — по улице, от магазина.

— Великом? — не понял Бельский.

— Ну да. Радка педали крутит, он — ноги топчет. Так и убежал за ней куда-то к коттеджному посёлку.

Бельский кивнул.

— Благодарю.

— Да не за что. — Пётр поправил воротник. — А чего вы его на цепи держите? Молодой, пусть бегает. Уж с Радой-то ему точно ничего не грозит.

Он чему-то усмехнулся и ушёл к себе.

Бельский ещё с минуту постоял у калитки, глядя в уже совсем тёмное небо, припомнил разговор с Зинаидой Фёдоровной, невесело усмехнулся и вернулся в дом. Там он разжёг камин в гостиной, забрал книгу из комнаты и с нею в руках уселся у огня. Открыл на прерванной странице. Но «Белая гвардия» не шла. В ушах всё еще стояли слова Корецкой о нападении на Левитана.

Он отложил книгу, поднялся к себе в спальню и встал напротив икон.

— Владыко Вседержителю, Святый Царю… Ты наказуешь — и не умерщвляешь. Падающих — утверждаешь. Низвергнутых — возводишь. Телесные скорби человеков исправляешь…

Он молился недолго, не истово, но — с тем особым чувством, которое, он знал, наверняка не останется без ответа там, на Небесах. Сделать для Левитана что-то ещё сейчас не представлялось возможным.

3

Спокойным шагом Егор дошёл до калитки и, едва закрыв её за собой, с трудом удержался, чтобы не рвануть в бег. Совладал с нервами, выровнял дыхание — хотя воздуха всё ещё отчаянно не хватало, — и пошёл уже быстрым, но не привлекающим лишнего внимания темпом. И, кажется, впервые за бог знает сколько времени — абсолютно свободным.

Когда он подошёл к магазину. Велосипед всё ещё стоял у крыльца — точно так же, как и был. Значит, Рада ещё на смене, можно перевести дух, постоять тут, неподалёку. За минуту, что он стоял, дыхание пришло в норму, но сердце вот почему-то никак не унималось.

И вот — дверь магазина отворилась, и вышла Рада. Уже переодетая, и как… Яркая спортивная курточка с надписью «Cannondale», обтягивающие велосипедки того же бренда со световозвращающими полосками на голенях, в руке — ослепительно белый велосипедный шлем. Не «Cannondale», но тоже дорогой. Егор даже не пытался прикинуть стоимость такой экипировки — незачем, и так понятно. Да и вряд ли смог

Рада заметила Егора, опустила шлем, который уже почти надела.

— Что-то забыли купить? — спросила она с улыбкой в голосе, но не на лице. — Я могу вернуться.

— Нет, спасибо, — ответил Егор. — Я просто хотел вас проводить.

— Куда?

— Куда вы пойдёте… поедете.

Рада усмехнулась, надела шлем и щёлкнула застёжкой. Потом достала из кармана ключ и отстегнула велик от столба. Замок оставила висеть на месте — до следующей стоянки, надо полагать.

— Спасибо, но не стоит. Мне недалеко.

— Погода портится, — не отступал Егор. — Грязно и скользко. Холодно. Лёд скоро.

— Я на велосипеде.

Она легко, словно он ничего не весил, переставила «Cannondale» носом от магазина и одним движением впрыгнула в седло. Нащупала педаль, нажала — что-то щёлкнуло. Егор вгляделся: вот ведь, настоящие контактные педали.

Он мысленно вздохнул. М-да. Помочь велосипедистке не упасть в лужу. Которая на карбоновом «Кадейле» с контактами. В профессиональной велосипедной одежде по сезону. Здорово он причину своего визита назвал. Просто шедеврально.

— Спасибо за участие, Егор, — сказала Рада и нажала на педаль. Снова щёлкнуло, и спустя секунду девушка уже ехала по дороге. Быстро не получалось — она объезжала многочисленные, оставшиеся после вчерашнего ливня ледяные лужи.

Он хотел крикнуть вдогонку, но понял — это уже идиотизм. Стоял и смотрел, как двигаются стройные ножки. Ехала Рада тоже умеючи — педали крутила быстро и ровно.

И тут он вспомнил слова Бельского: «Мозоли и терпение, юнга. А потом — триумф».

Он рванулся следом, когда световозвращающие полоски на штанах по очереди блеснули светом фонаря, словно подмигнув ему. Догнать девушку не составило труда — Рада ехала небыстро. И некоторое время он даже уверенно держался у неё на колесе. Но вот дорога пошла в гору — не круто, но достаточно, чтобы через полминуты почувствовать, как забиваются лёгкие. Ещё ветер — мёрзлый и злой, и конечно же, в лицо. Ветер и подъем — закон велосипеда.

Деревенская дорога кончилась, «Cannondale» впереди катил по грейдеру, расплёскивая лужи. Под ногами Егора хлюпала грязь, ступни соскальзывали с мелких камней. Егор бежал — как мог, уже просто на морально-волевых. Белый шлем мелькал впереди, то приближаясь, то отдаляясь — словно играя с ним, не давая ни догнать, ни отстать.

Он бежал. Потом — быстро шёл. Когда дело дошло до шага, он уже не смотрел вперёд, только под ноги.

И чуть не врезался в колесо велосипеда. Поднял голову.

Рада сидела на верхней трубе рамы, поставив одну ногу на землю, и смотрела на него своими разными глазами.

— Хорошо бегаешь, — сказала она, и этот переход на «ты» словно изменил её саму. Больше не было игривости и картинного желания подшутить. Рада говорила совершенно серьёзно, но без напускного или покровительственного тона, без панибратства.

— Погода…

Егор всё ещё не мог отдышаться, в глазах плыли тёмные пятна, а мозг отказывался думать, вот и родилась очередная дурь.

— Погода… располагает, — выдохнул он и согнулся, уперев руки в колени. Слюна потекла изо рта вместе с хриплым дыханием.

Очень хотелось пить и лечь. Неважно, в какой последовательности.

— Идти можешь? — спросила Рада.

Он кивнул. Разогнулся, вытер губы ладонью.

Девушка слезла с велосипеда, кивнула Егору и повела байк рядом с собой, держа за одно только седло. «Cannondale» поехал вперёд, не виляя и не падая, но объезжая камни и лужи, как будто самостоятельно выбирая дорогу.

Егор встряхнулся, догнал Раду и пошёл рядом. Она катила велосипед, он шагал чуть позади и сбоку, как охрана в кортеже. И не говорил ни слова. Не потому, что нечего было сказать — сказать-то хотелось многое. И про велосипед, нелепо совершенный и космически дорогой для деревни, и про надпись на раме, и при всём этом — про её работу продавщицей, и…

Но Егор молча шагал рядом, иногда поглядывая на девушку.

«Да я до Смоленска могу идти так рядом и смотреть на тебя», — подумал он.

Она не выдержала первой.

— Чего молчим?

— А нужно говорить? — Он пожал плечами. — Я просто тут. Рядом.

— Я больше не на велике, от неожиданности не упаду, — улыбнулась она. — Можно и поболтать.

— Я просто провожу до места. Как предложил, а вы не противились.

Рада споткнулась — то ли из-за этих самых замков на подошве, то ли из-за чего-то другого.

Дальше шли молча, и Рада сбавила темп, чтобы идти рядом, а не уступом. Стрекотала трещётка велосипеда, цокали о камни подошвы велоботинок. Девушка ступала неровно, видимо из-за велосипеда.

— Давайте, я повезу, — предложил Егор.

— А сможешь так?

Рада покачала велосипед за седло — «Cannondale» послушно вильнул несколько раз и снова поехал прямо.

— Нет, пожалуй.

— Тогда не надо. — Она улыбнулась. — Тем более почти пришли уже. Вон посёлок.

Впереди в самом деле показались огни. Коттеджный посёлок вырастал из темноты, как крепость: высокий забор, камеры на столбах, яркие фонари, будка охраны с прозрачной стеной, за которой сидел человек в форме. Вывеска над воротами — стильные, подсвеченные буквы: «Be Resident». Егор оценил стоимость жизни тут и мысленно присвистнул. Недешёвое место. Очень недешёвое.

Муж у неё не из бедных, подвёл черту Егор, но без сожаления. Эти десять минут рядом с Радой уже оправдали его сегодняшнее безумие — ещё неделю назад совершенно для него невозможное.

Они остановились у шлагбаума. Рада перехватила велосипед за руль и повернулась к Егору.

— Ну вот, — сказала она. — Ты меня проводил до дома. Тут уже будет кому проследить за моей безопасностью.

— Хорошего вечера.

— Доброй ночи.

Он уже развернулся, когда услышал:

— Погоди.

Егор обернулся. Девушка смотрела на него всё с тем же непонятным выражением, что и у магазина — не насмешка, не удивление, что-то третье.

— И даже спросишь, когда мы ещё можем встретиться?

Внутри у Егора что-то рухнуло и взлетело одновременно. Она предлагает встречу. Она. Сама.

«Мозоли и терпение, юнга».

Егор прогнал секундную слабость и произнёс спокойно, насколько это было возможно:

— Спасибо за предложение, Рада. Конечно, я согласен. И знаю, где вы работаете. Смогу найти вас.

Он помедлил долю секунды и зачем-то добавил:

— Сударыня.

Рада моргнула — явно от неожиданности. Приоткрыла рот, точно хотела что-то сказать, но проглотила уже заготовленную фразу.

— Хорошо, — сказала она тихо. — Завтра в то же время. А купишь… — Она вдруг запнулась и перешла на «вы»: — А если купите то самое масло, то я велосипед у магазина оставлю. Пойдём сюда пешком. Чтобы вы уж точно не беспокоились за мою безопасность.

Она чуть помедлила, оглядывая Егора с головы до пят, и добавила:

— Хорошо, — кивнул Егор. — Я приду.

Рада больше ничего не сказала, развернула велосипед и покатила его к шлагбауму. Охранник — пожилой, с усами щёточкой, всё это время наблюдавший за ними через стекло, — выбрался из будки и придержал для неё калитку. «Cannondale» и одетая в брендовую одежду его хозяйка скрылись за оградой.

Егор постоял ещё несколько секунд, глядя на закрытую калитку. Потом перевёл взгляд на охранника.

Тот смотрел на него с запрятанной в усы улыбкой. И — Егор не поверил своим глазам — поднял вверх большой палец.

— Доброй ночи, — сказал Егор.

— Доброй ночи, — отозвался охранник.

Егор кивнул ему и зашагал обратно, в темноту.

4

Бельский услышал Егора ещё до того, как тот отворил дверь. Шаги юноши звучали неровно, устало — совсем не так, как пару часов назад, когда он выходил из дому.

Хлопнула дверь. Бельский отложил книгу, дождался, пока Егор появится в гостиной, и лишь огромным усилием воли удержал себя от улыбки. Вид у молодого человека был такой, будто он вытаскивал из грязи ещё по меньшей мере два автомобиля: мокрый с головы до пят, грязный почти до пояса, но притом воодушевлённый и едва ли не торжествующий.

Бельскому всё сделалось ясно ещё прежде, чем Егор открыл рот. Впрочем, тот всего лишь поздоровался и застыл в ожидании ответа.

— И вам добрый вечер, юнга, — сказал Бельский. — Имеется ли какая-либо трудность, в разрешении коей я могу быть вам сейчас полезен?

Егор мотнул головой с явным облегчением.

— Нет, Александр Платонович. Спасибо большое, всё отлично.

Бельский хотел было спросить, отлично от чего именно, но Егор продолжил:

— Буду мыться. И отстирываться. Ваши вчерашние вещи стирать?

— Если вас не затруднит, — ответил Бельский с улыбкой и снова склонился над книгой.

Егор убежал сперва к себе в «каюту», затем оттуда — в дверь напротив, где располагались душ, ватерклозет и ещё какое-то оборудование, которое Бельский, к стыду своему, ещё не удосужился изучить. Через полчаса свежеотмытый юнга уже сидел напротив огня, облачённый в великоватое ему домашнее платье главы семейства Корецких. В отличие от рослого Бельского, на юноше одежда висела сборками, хотя телосложением Егор немногим уступал откровенно крепкому отцу Корецкой. Из душевой гудела стиральная машина; запуск её Бельский наблюдал лично. Сам он планировал идти стирать на реку завтра же и отвёл на это целых два часа. Машина же, если верить Егору, мало того что справлялась вдвое быстрее, так ещё и умела сушить бельё.

— Премного благодарен за стирку, — сказал он Егору, держа книгу на коленях.

И замолчал, выжидая отклика. Наконец юнга сдался.

— Я с девушкой гулял, — вымолвил он.

— В вашем возрасте — достойное времяпрепровождение, — кивнул Бельский и не удержался от шутки. — Судя по состоянию вашей одежды, вы несли даму на руках через всю деревню, сознательно избегая дорог?

— Нет, бежал за её велосипедом.

Бельский улыбнулся, но более ничего не сказал, а вскорости и вовсе вернулся к чтению. Так они просидели минут пять, пока Егор снова не подал голос.

— Дозвонились до Левитана?

Бельский отложил книгу — какое уж тут чтение.

— Я дозвонился до Корецкой, — сказал он. — Она сообщила мне, что дом господина Левитана разгромлен, техника его выпотрошена, а сам Игорь Ааронович пропал. Надо полагать, теперь его ищут.

Егор вздрогнул; его распаренное после душа лицо разом побледнело.

— Как пропал?

— Подробностей пока нет. Да и теми сведениями Алиса Валерьевна завладела лишь волею случая. Обещала, что, когда появятся новости, поделится ими.

Он не стал уточнять, что поделиться Алиса Валерьевна обещала именно с ним, а не с «нами».

— Как бы то ни было, — продолжил Бельский, — мы с вами здесь пока бессильны.

Напряжённое лицо Егора отозвалось в нём полным сочувствием. Он и сам, хоть и не подавал виду, был расстроен и обескуражен. Расследование, в которое он уже успел втянуться и которое сделалось для него чем-то вроде якоря в этом мире, разом захромало на все ноги. Нет Левитана — нет доступа к его думающим машинам, к этому искусственному интеллекту. А нет доступа к нему — и весь созданный ими метод, названный Егором «поиском по связанным признакам», рискует выродиться в многодневное ручное дознание. Как в его времена, о которых Бельский, грешным делом, начал уже если не забывать, то по крайней мере отодвигать в памяти подальше.

— И что теперь? — спросил Егор.

— Полагаю, теперь остаётся ждать. — Бельский пожал плечами. — Утро вечера мудренее.

Он глянул на всё ещё ошеломлённого юнгу.

— Советую и вам последовать моему примеру: выбрать себе книгу на сон грядущий. В моей комнате, кажется, имеется ещё несколько томов беллетристики.

Егор молча кивнул и несколько минут просидел в полной неподвижности. Затем поблагодарил за совет и двинулся наверх. Однако на второй ступени лестницы остановился и спросил:

— Александр Платонович, можно вопрос?

— Сделайте милость. — Бельский поднял голову. — Спрашивайте.

— Что делать, если… замужняя женщина предлагает мне… встречу? Ну, наедине. Нет, вы не подумайте чего, просто снова встретиться. На улице. Как… — Он запнулся. — Как я сегодня встретил её… то есть дождался, чтобы встретить, и…

Голос Егора потух, точно прогоревший фитиль. Бельский снова отложил «Белую гвардию» и совершенно серьёзно произнёс — так, будто не личный совет давал молодому парню, а зачитывал вслух наставление по приведению механизма в работу.

— Для начала, юнга, надобно удостовериться, что дама в самом деле замужняя.

Егор, уже потупивший взор, резко поднял голову. Глаза его будто полыхнули.

— Вы полагаете…

— Я ничего не полагаю, — перебил Бельский. — Я лишь отвечаю на ваш вопрос, юнга.

Завершив пространную фразу, Бельский снова потянулся за книгой и вернулся к чтению. Шаги Егора прогрохотали по второму этажу и стихли — видимо, юнга выбирал себе чтение на ночь.

Но тишина продержалась недолго. Пискнул выданный ему телефон; экран засветился, и на нём проступили первые строки какого-то сообщения.

Бельский, уже немного освоившийся с аппаратом, отыскал, как прочесть послание полностью. Оно пришло с незнакомого номера и состояло из трёх коротких предложений:

«Правильно. И в Москву не возвращайтесь. Спокойной ночи, Александр Платонович».

Бельский перечитал сообщение дважды, вчитываясь в ритм и слог. Хмыкнул. Откинулся на спинку кресла и некоторое время молча смотрел на огонь.

Что ж, это послание было куда учтивее первого — того, что извлекли из кармана утопленника. Паспорт на имя Бельского являл собою угрозу грубую, почти топорную. Это же было тоньше; написано с фамильярной, едва ли не заботливой интонацией. И из него следовало, что неведомый отправитель знал: Бельский покинул город. Вряд ли он в самом

Бельский набрал номер Корецкой. Та ответила после второго гудка.

— Да. — По обыкновению, она не утруждала себя лишними, с её точки зрения, словами. — Говорите, Александр Платонович.

— Алиса Валерьевна, добрый вечер, — произнёс он. — Прошу простить за поздний звонок. Но мне только что пришло сообщение на телефон с незнакомого номера. Вот какого содержания…

Он пересказал текст по памяти. Пауза в трубке растянулась секунд на десять. По-видимому, Корецкая записывала.

— Возможно, это даже к лучшему. — Голос её чуть замедлился, но притом явственно потеплел. — Если повезёт, я теперь смогу сунуть нос в ваше дознание. — Пауза, и следующая фраза — уже откровенно расслабленная. — Господа флотские дознаватели. Спокойной ночи, Александр.

— Спокойной ночи, Алиса Валерьевна, — отозвался Бельский.

Телефон умолк.

Он снова перечитал сообщение. Слог его и, главное, самый способ подачи были до того не схожи с откровенной угрозой из Гребного канала, что Бельский решительно не мог вообразить, будто оба послания исходят от одного лица. И это обстоятельство представлялось важным. Он поместил этот факт в память, положил телефон на стол и вернулся к книге — но чтение не шло. В голове без конца крутились то вежливые буквы на экране, то молчаливое тело под всполохами красно-синих огней.

Ладно. Стало быть, и впрямь пора спать. Ведь сам же недавно сказал: утро вечера мудренее.

ГЛАВА XIII. Найденный

1

Левитан ждал.

Это было непривычно. Обычно ждали от него — клиенты, заказчики, иной раз даже полиция, когда он затягивал с отчётом. Но сегодня роль ожидающего выпала ему самому, и он обнаружил, что ждать ему не нравится категорически. Он был человеком действия и промедление даже в самых незначительных вопросах воспринимал как издевательство над реальностью. Пустопорожнюю трату жизни.

Бельский обещал прислать файл сегодня, но вот уже почти десять вечера, а обещанного файла нет. И самого Бельского нет — в доступе. Левитан набрал ему, но так и не дозвонился: «абонент сегодня не абонент».

Он уже подготовил всё, что мог: специализированный софт для анализа изображений был настроен и ждал данных, нейросетевой модуль, арендованный на ночь, простаивал, сжигая оплаченное время, личный сервер гудел. Оставалось только получить исходные данные и запустить процесс.

Данных не было. Процесс стоял.

Левитан откинулся в кресле и бросил взгляд на часы. Уже половина двенадцатого. Поздно. Может, Бельский заработался? Тогда почему вне доступа? Выключил телефон, чтобы не отвлекал? Насколько Левитан успел понять, его новый компаньон был… странным человеком. Более чем странным. Старательно изображавшим из себя старомодного, чуждого этому миру, этот Александр Платонович казался ему каким-то системным сбоем. Файлом, который файловая система вроде бы учитывает, но прочесть не в состоянии. Странный человек. Очень странный.

Левитан уже собирался писать Храпову — когда свет погас.

Не мигнул, не притух — просто исчез. Мансарда погрузилась в темноту.

Терминал переключился на батарейное питание, сервер в углу вообще ничего не заметил — питание перехватил ИБП. Но вот что удивительно — аварийное освещение не включилось, а вообще-то должно было. Лишь горели зелёным лампы эвакуационных табличек над обоими выходами — на лестничную площадку и к лифтам.

Левитан чертыхнулся. Работать при свете монитора, конечно, можно, но дико неудобно. Да и глаза спасибо не скажут. Он поднялся, потянулся за телефоном — и увидел, что связи тоже нет. Не «слабый сигнал», не «одна палка» — просто нет. Перечёркнутая иконка. Мобильный интернет тоже лёг.

Странно. Обычно при отключении электричества сотовая связь не пропадала — тем более в Москве, до которой суровые будни войны где-то там, на юго-западе, почти не доносились. Но вот же…

Левитан подошёл к окну. Город внизу жил своей жизнью: горели фонари, светились окна соседних домов, проезжали машины. Он приоткрыл форточку и высунулся, пытаясь разглядеть фасад здания, — не вышло. Увидел только соседние мансардные окна. Тёмные. Значит, отключение локальное. Только их корпус или этаж.

Он прислушался. Слишком тихо. Левитан вдруг понял, что не слышит больше ничего, кроме собственного дыхания и ровного гудения сервера. Голосов нет — слишком поздно, чтобы на «Фабрике креативных технологий» обнаружился кто-то, кроме него. А если и есть — сидит себе в темноте, подсвечивая телефоном, и тоже, как Левитан, пытается кому-нибудь дозвониться, чтобы узнать хоть что-то.

Он накинул пиджак и вышел в коридор.

Здесь света тоже не было — даже дежурного, даже аварийного. Странно. Левитан достал телефон, включил фонарик и двинулся к лифту. Кнопка вызова не загорелась. Тогда он перешёл через коридор и толкнул дверь на лестницу.

Лестница была мертва. Ни голосов, ни шагов. Даже если кто-то из обитателей этого заведения и работал, на лестницу он не пошёл. Левитан двинулся вниз, надеясь узнать, что случилось, хотя бы на ресепшене. Он спускался, считая этажи. Четвёртый. Третий. На площадке второго этажа ему показалось, что внизу кто-то стоит — тёмный силуэт на фоне двери в холл. Он замер.

— Эй! — позвал он. — Вы не знаете, что со светом?

Силуэт не ответил. Левитан сделал ещё шаг — и в этот момент сзади послышался чужой шаг, а потом — искры из глаз и пол, рванувшийся навстречу, словно давно не виданный родственник. Кто-то подхватил его — уже почти безвольного, — и темнота сомкнулась.

Последнее, что он услышал, был голос — спокойный, почти будничный:

— Готово.

Ему ответили:

— Несите в машину, я за железом.

И тишина.

2

Очнулся он от запаха.

Это было странно — сознание возвращалось не через звук, не через боль, а через обоняние. Пахло сыростью. Старым деревом. Плесенью. И чем-то ещё — едким, химическим, чему не место рядом с остальными запахами.

Левитан открыл глаза. Потом ещё раз — потому что сперва решил, будто веки не слушаются. Темнота была кромешной. Не той, что в городе, где всегда сыщется хоть какой-то источник света, а настоящей, подвальной, плотной, как вода. Он моргнул несколько раз, проверяя, не завязаны ли глаза. Нет. Просто темно.

Он попытался пошевелиться и обнаружил, что руки стянуты за спиной. Пластиковый хомут. Ноги свободны — уже неплохо. Лежал он на чём-то относительно мягком — старый матрас, судя по острой пружине, впившейся в бок.

Первые несколько минут он просто лежал и слушал. Звуки были.

Где-то далеко, за стеной, гудел генератор — низко, утробно, с лёгкой вибрацией, отдававшейся в полу. Ближе капала вода. Мерно, с интервалом в несколько секунд. Кап. Раз, два, три.

Он перевернулся на бок, затем — с трудом, но удалось — сел. Затылок отозвался тупой болью. Он помнил лестницу, тёмный силуэт внизу, окрик — и удар. Дальше — провал. Его везли? Сколько? Куда? Неизвестно. Но, судя по тому, что часы с руки исчезли, его обыскали и уж точно забрали и телефон, и маленький складной ножик-мультитул.

Он прислушался снова. Тишина под аккомпанемент генератора и капели.

— Эй, — позвал он негромко. Голос прозвучал глухо, без эха. — Есть кто?

Никто не отозвался.

Он попробовал покрутить запястьями — хомут держал крепко, но не врезался в кожу. Кто бы его ни паковал, затянули хорошо и без садизма. Уже хлеб. Левитан вздохнул и привалился спиной к стене. Стена была холодной, шершавой — бетон или старый кирпич, не разобрать.

Он не кричал, не бился, не пробовал встать и вышибить дверь плечом. Во-первых, он не знал, где находится и есть ли здесь дверь. Если он в подвале — сначала нужно подняться по лестнице. А дверь может оказаться напольным люком. Во-вторых, даже если выберется — что дальше? Бежать в темноте, со связанными руками, не зная, где выход? Смешно.

Оставалось просто ждать, стараясь абстрагироваться от ноющего затылка.

От нечего делать он прикинул частоту капели и принялся считать время по ней. Прошло около часа — генератор вдруг замолчал. Потом снова загудел: заправляли, что ли? Ещё час. Левитан в своём пиджаке начал замерзать — тело пока сопротивлялось, пытаясь вернуть тепло мелкой дрожью, но он знал: скоро и этот ресурс иссякнет. И он замёрзнет — медленно, но верно.

Выход был. Временный, но всё же…

Левитан встал и, аккуратно переступая, вымерил помещение. Получалась квадратная комната два с половиной на полтора. Каморка. У него санузел в мансарде в несколько раз просторнее… Он начал ходить по периметру, огибая кровать у длинной стены. На тридцать восьмом круге понял, что сбился со счёта и что ноги перестают слушаться. Ходьба от холода не спасала, конечности потеряли чувствительность и сделались слабыми-слабыми…

Он снова уселся на лежанку, откинулся на холодную стену и вытянул ноги. И уже начал проваливаться в какое-то полузабытьё, когда за дверью послышались шаги.

Левитан подобрался. Шаги были неровными — человек не то хромал, не то просто шёл неуверенной походкой. Лязгнул замок. Дверь отворилась.

На пороге, в прямоугольнике тусклого света из коридора, стоял человек. В руке он держал кемпинговый фонарь, и фонарь этот освещал и каморку, и его самого.

Левитан ожидал кого угодно: бандита, охранника, человека в маске. Но перед ним был… бомж? Нет. Мужчина лет пятидесяти или около того, небритый до такой степени, что лицо терялось в зарослях седой щетины. Волосы спутаны, свисают грязными прядями. На ногах — дорогие ботинки, явно стоившие когда-то целое состояние, но давно не чищенные. Брюки мятые, но из хорошей ткани. Рубашка — дорогая, хоть и застёгнутая криво, через одну петлю. Пиджак отсутствовал, зато плечи покрывало карикатурно цветастое пончо — из тех, что на Арбате продают туристам, расцвеченные под Гжель или Хохлому. Но это было однотонным, тёмно-бежевым.

Странное сочетание. Человек, который когда-то следил за собой, а потом перестал — но не полностью, не до конца. Словно машинально продолжал одеваться в то, что висело в шкафу, уже не помня, зачем.

Мужчина шагнул в комнату и остановился. Уставился на Левитана. Молча. Подвесил фонарь на крюк в потолке — когда-то здесь висел керосиновый фонарь, судя по закопчённому вокруг пространству.

Левитан неуклюже — со связанными-то руками — поднялся, но подходить к незнакомцу поостерёгся.

— Послушайте, — начал он, — я не знаю, что происходит, но вы, видимо, меня с кем-то спутали. Моя фамилия — Левитан. Я частный консультант. Я…

Мужчина поднял руку. Жест был не угрожающим — скорее усталым. Таким жестом останавливают ребёнка, который слишком громко болтает.

— Ты вернулся, — произнёс он. — Я знал, что это случится.

Голос был тихим, хрипловатым, но не старческим. Левитан напрягся. В фильмах такими голосами говорили либо серийные маньяки-убийцы, либо тотально кукнутые головой. Что, в общем, не исключало и первого варианта.

— Ты вернулся, — повторил незнакомец.

— Я никуда не уходил, — осторожно ответил он.

— Нет. Ты уходил. — Мужчина сделал шаг ближе. — Надолго. Я думал — навсегда. Но нет. Ты вернулся.

Он всматривался в лицо Левитана — пристально, почти не мигая. От него пахло — но не табаком, не водкой, не перегаром даже, а чем-то химическим. Таблетки? Этот элитный бомж — наркоман?

Но глаза незнакомца были совершенно чёткими, сфокусированными и живыми — не как у нарика. Левитан вдруг понял, что его разглядывают не как пленника — как экспонат. Как вещь, которая непонятным образом здесь очутилась.

— Я не понимаю, о ком вы говорите, — сказал Левитан.

Мужчина моргнул. Выражение его лица сменилось — с задумчивого на почти радостное.

— Да. — Он улыбнулся — чистой, здоровой, белозубой улыбкой. — Ты изменился. Постарел. Но я тебя узнал. — Улыбка исчезла так же неожиданно, как появилась. — Сколько лет. Сколько лет, Витя.

— Меня зовут Игорь.

— Неважно, как тебя зовут, — усмехнулся мужчина. — Главное, что ты всё тот же Витя. Добро пожаловать обратно в этот мир, Виктор. Уж извини, не могу принять тебя как положено — ты, наверное, был в раю, а я…

Он виновато обвёл руками помещение, будто это его дом.

— А я не могу туда. Меня не пустят. И даже хотел бы… — Глаза его вновь сменили режим, и теперь взгляд сделался совершенно безумным — как в фильме про какого-нибудь суперзлодея. Незнакомец закричал: — Нет, они ничего не узнают! Будь ты хоть трижды Ланской, я не отдам тебе всё, слышишь! Не отдам!!!

Безумец замахал руками, задев фонарь; тот едва не сорвался с крюка и принялся раскачиваться. Тень незнакомца заметалась по стенам в дикой, фантасмагорической пляске — то вырастая, то припадая до карликовости.

А Левитан смотрел не на неё, а на мужчину.

Ланской. Виктор Ланской.

Он знал это имя — видел его в архивах. Да что там видел — он знал об этом человеке почти всё, что только можно было отыскать в публичном пространстве Интернета. Тот самый Виктор Ланской, партнёр Сабурова на начальном этапе его карьеры, в пору создания «Нимба». Директор по развитию и, по слухам, математический гений, создавший первый в истории полноценный ИИ — задолго до того, как мир узнал о нейросетях и ChatGPT.

Виктор Ланской — пропавший без вести много лет назад. И за него сейчас принимают Игоря Левитана. Принимает

Дмитрий Сабуров.

Левитан не узнал его лишь из-за растительности на лице. Потому что он столько раз рассматривал его фотографии, что мог бы опознать это лицо под любым гримом, хоть под слоем грязи. Но — не в облике косматого безумца.

А ещё изменилось всё остальное. Осанка. Взгляд. Посадка головы. Человек на фотографиях был собран, подтянут, уверен в себе. Этот — сломан. Словно разобран на составные части и кое-как склеен заново, но не по прежней инструкции.

— Вы ошибаетесь, — тихо произнёс Левитан, потому что кричать больше не имело смысла. — Я не Виктор Ланской. Моё имя — Игорь. Игорь Левитан.

Сабуров замер. Улыбка сползла с его лица. Он смотрел на Левитана ещё несколько секунд, затем вдруг кивнул — резко, дёргано.

— Да. Конечно. Ты не он.

Левитан выдохнул.

— Ты — не он, — повторил Сабуров. — Но он в тебе. Видишь, вот, в чём тут момент.

Он развернулся и вышел, не прощаясь. Дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Левитан остался в темноте. Сердце колотилось где-то у горла. Он понял три вещи.

Первое: его похитил Дмитрий Сабуров. Тот, кого он разыскивал три месяца.

Второе: Сабуров безумен. Не просто эксцентричен, не просто «со странностями» — болен.

И третье: Сабуров почему-то принимает его за Ланского. Не всё время — в моменты просветления он что-то соображает. Но потом снова соскальзывает. И неизвестно, какая из этих фаз опаснее.

Левитан упал на матрас, снова откинулся на холодную стену и уставился в потолок, по которому до сих пор метались тени от фонаря, оставленного Сабуровым на крюке. Ну, хоть за это спасибо…

Он не знал, сколько времени пройдёт до следующего визита. Не знал, принесёт ли Сабуров еду или оставит умирать. Не знал, ищет ли его кто-нибудь. Но он знал, что должен продержаться.

Потому что хоть и не он обнаружил Сабурова, а Сабуров — его, дело было сделано. Работа выполнена. Осталось продержаться. Найти способ подать о себе весть, если не удастся сбежать. Хоть как-нибудь… Держаться. Сколько угодно — но выдержать.

Капли били метрономом. Левитан считал удары, глядя на фонарь. Кап. Раз, два, три, четыре…

3

На этот раз он проснулся от холода. Самого настоящего — не выдуманного и не от слабости. Просто у него окоченели ноги: в помещении сделалось по-настоящему мёрзло. Холод поднимался от пола, вытесняя остатки терпимого воздуха. Левитан подумал, что сейчас, наверное, ночь или раннее утро.

Фонарь на крюке погас — то ли села батарея, то ли кто-то выключил, то ли фонарь вообще унесли. Темнота снова стояла кромешная.

Он не знал, сколько времени прошло, потому что уснул. Капель продолжала свой бесконечный отсчёт, но теперь уже бесполезно — начало счёта забылось. Генератор за стеной то гудел, то замолкал, и в минуты тишины Левитан слышал собственное дыхание — уже сбивающееся на лёгкий хрип. Переохлаждение давало знать.

Он уже не мог — точнее, не мог себя заставить — двигаться и пытался хотя бы думать. О Бельском, который, возможно, уже поднял тревогу. О Храпове, у которого своих проблем хватает. О том, что его похищение из мансарды, быть может, даже не обнаружили. Но мысли текли вяло, перебиваемые голодом, холодом и монотонной капелью.

Когда за дверью послышались шаги, ему было уже всё равно. Но шаги на этот раз звучали иначе: не шаркающие, не рваные, ровные. Уверенные. Можно сказать — почти спокойные.

Замок ожидаемо лязгнул, и дверь впустила к Левитану свет из коридора — широкий прямоугольник.

На пороге стоял Сабуров. И это был другой Сабуров.

Левитан уже настолько отупел от холода и неподвижности, что не сразу понял, в чём разница. Потом разглядел: Сабуров побрился. Не идеально — на скуле темнел порез, а под челюстью остался островок щетины, — но лицо теперь было видно полностью. Да, постаревшее, осунувшееся, но — его лицо.

Одежда тоже преобразилась. Та же дорогая рубашка на этот раз застёгнута правильно. Пончо исчезло. Вместо него — пиджак, слегка помятый, но сидящий ещё прилично. В одной руке Сабуров держал большой бумажный пакет и какую-то папку, в другой — термос.

— Доброе утро, — сказал он и шагнул внутрь.

Левитан промолчал. Он не знал в точности, какое сейчас время суток, но всё-таки обрадовался, что угадал насчёт утра.

Сабуров поставил пакет на пол у матраса, пристроил термос рядом и, не спрашивая разрешения, сел на стул — в прошлый раз его здесь не было. Пристроил папку на колени и положил на неё руки.

— Простите за способ доставки, — произнёс он. — Иначе не получалось. Вы, наверное, голодны.

Левитан смотрел на мужчину, не зная, что ответить. Он даже не понимал, о какой доставке речь. Сабуров тем временем наклонился и извлёк из пакета пластиковый контейнер, открыл — внутри оказалось что-то похожее на ресторанное ризотто. Затем из пакета появились хлеб, завёрнутый в фольгу, плитка шоколада. Под конец — два яблока.

— Вода горячая, — сказал он, кивая на термос. — Чай. Я не знал, какой вы предпочитаете, взял чёрный. Сахара нет, извините.

Он говорил спокойно, ровно, и именно это пугало Левитана больше всего. Крик, истерика, «ты вернулся, Витя!» — к этому он уже был готов. Но человек, который приносит ризотто и извиняется за способ доставки чего-то?

— Ах да, — спохватился Сабуров. — Руки. Вам, наверное, неудобно.

Он подошёл и ослабил хомут на запястьях Левитана — не снял совсем, но теперь кистями можно было двигать. Левитан потёр затёкшие пальцы.

— Ешьте, — сказал Сабуров. — Потом поговорим.

Левитан несколько раз активно сжал и разжал кулаки, добиваясь, чтобы вернулась чувствительность. И тут же, не дожидаясь этого, взялся за ложку — как мог. Держал её неправильно, словно маленький ребёнок, и ел, ел, ел, будто это была его последняя трапеза. Возможно, так оно и было.

Сабуров сидел напротив и смотрел. Не как тюремщик — как хозяин, принимающий гостя. В этом было что-то чудовищное — чудовищное именно своей обыденностью. Левитан вспомнил, как в детстве болел ангиной и мать сидела у его кровати, пока он ел бульон. Вот здесь и сейчас — та же поза. Тот же наклон головы. То же внимание к движениям.

Когда контейнер опустел, Сабуров его забрал, аккуратно закрыл и убрал обратно в пакет. Потом сам налил чай в пластиковый стаканчик. Левитан взял его обеими руками, наслаждаясь теплом. Сабуров обманул — чай был не горячим, а тёплым. Или руки Левитана уже почти не ощущали жара.

— Я много думал, — начал Сабуров, — о том, как должен выглядеть этот разговор.

— Понимаете, — продолжал он, — я давно знал, что этот момент настанет. Не поверите — готовился. Только понятия не имел, в какой форме это произойдёт. Лишь знал, что это будет… сложно.

Он чуть улыбнулся — слабо, одной половиной рта, как при лицевом параличе.

— Вы очень на него похожи, — сказал он. — На Виктора. Не лицом. Хотя и лицом тоже. Но больше — вот этим. — Движением головы он очертил Левитана целиком. — Как вы молчите. Как держите ложку. Как не задаёте лишних вопросов, когда ситуация не позволяет. Виктор был таким же.

Левитан наконец отпил чаю — горячий, но терпимо, и крепкий. И без сахара. Удивительно, но именно такой он и любил.

— Вы же понимаете, кто я на самом деле, — сказал он.

Сабуров кивнул.

— Да. Я наводил справки. Левитан Игорь Ааронович. Цифровой детектив. Консультант. Довольно успешный. Ищете меня.

Он говорил так, будто речь шла о погоде.

— Но это не отменяет того факта, — продолжил он, — что вы — это Виктор. Не в буквальном смысле, конечно. В буквальном смысле я понимаю, что Виктор Ланской мёртв. Я это знаю. Но есть вещи, которые выше буквального смысла.

Он откинулся на спинку стула и сложил руки на животе. Жест был настолько нормальным, домашним, настолько не вязавшимся с обстановкой, что Левитану стало не по себе.

— Есть вещи, которые нельзя объяснить рационально, — сказал Сабуров. — Они есть. Например, возвращения. Нет, не те, о которых снимают фильмы. Настоящие. Человек уходит — и возвращается. Не обязательно в том же теле. Возвращается его суть. Его задача. Его… незавершённое.

Он посмотрел на Левитана — и в его взгляде не было ни угрозы, ни безумия. Только усталость. И странная, почти робкая надежда.

— Видите, я не сказал «душа». Потому что атеист. Но не агностик. И не фанатик. Я знаю, что вы — Игорь Левитан. И да, я уважаю вашу личность, но… я абсолютно уверен, что внутри вас, где-то там, сидит Виктор и смотрит на меня вашими глазами.

— И что? — спросил Левитан, сделав ещё один глоток. Небольшой. Он предполагал, что, пока чай не кончится, разговор будет продолжаться, и потому не торопился.

— Я хочу поговорить с ним, — ответил Сабуров. — С Виктором.

Левитан поставил едва начатый стаканчик на пол. Руки уже ощутимо дрожали, а кое-где даже начинало покалывать.

— Предположим, — осторожно сказал он, — что вы правы. Что Виктор Ланской каким-то образом присутствует в этой комнате. Что вы от него хотите?

Сабуров молчал долго. Очень долго. Потом наклонился вперёд и заговорил — тихо, почти шёпотом.

— Я хочу договориться.

— О чём?

— О пересмотре условий.

Левитан ничего не понял, но не выдал этого и просто ждал продолжения.

— Понимаете, — сказал Сабуров, и его голос впервые за всё время дрогнул, — мы тогда, на катере, заключили итоговое соглашение. Мировую. Раз уже не могли дальше работать вместе, решили разойтись. Он забирал свою долю, я — свою. Всё было решено. Ударили по рукам. А потом…

Он замолчал и провёл ладонью по лицу. Не картинно, а искренне — ему было тяжело вспоминать то, о чём он собирался сказать.

— А потом он упал в воду. И соглашение осталось незавершённым.

Сабуров умолк. Левитан не открывал рта и даже затаил дыхание. В комнате повисла тишина. Даже капель, казалось, затихла.

— Я не убивал его, — сказал Сабуров. — Да вы и сами должны знать. Виктор подтвердит — я не сталкивал его за борт. Он сам. Был пьян… мы оба были пьяны. Он просто оступился и… Я мог бы спасти. Мог бы, наверное. Кинуть круг. Но не кинул.

Левитан вспомнил, что дышать всё-таки надо. Тяжело и медленно наполнил уже постанывающие лёгкие воздухом, глянул на своего тюремщика.

Сабуров смотрел в пол.

— Это хуже, чем убить, — проговорил он тихо, но ровно. — Убить — это действие. А не спасти — нет. Это решение, которое ты принял в секунду. Лёгкое. Потому что не надо ничего делать. Надо… не делать. Не делать легко, но потом…

Он поднял взгляд — абсолютно трезвый взгляд разумного человека.

— Потом это решение отравляет каждую секунду твоей жизни. И ты ничего не можешь с этим сделать. Ты можешь только ждать и надеяться. Надеяться и ждать.

— Чего? — не понял Левитан.

Сабуров усмехнулся, словно ему приходилось повторять очевидное подростку.

— Возвращения, — сказал он. — Я ждал, что он вернётся. И вот он вернулся. В вас.

Только теперь, услышав несусветную дурь, произнесённую с абсолютно честным видом, Левитан наконец понял, что спорить бесполезно. Человек, сидящий перед ним, был безумен — но не в клиническом смысле, по крайней мере не сейчас.

Он был пленником собственной вины. Тюремщиком не только Левитана, но и своей души. И построил сложную, почти богословскую систему оправданий и ожиданий.

И что совсем страшно — эта система была внешне непротиворечивой, имела свои правила, логику, процедуры. Сабуров очень долго держал себя в списке своих же врагов, в камере-одиночке. И за это время выстроил целую крепость оправдания.

— Хорошо, — сказал Левитан. — Допустим. Чего вы хотите?

Сабуров некоторое время смотрел не двигаясь, но всё-таки оживился. Снова наклонился вперёд, теперь уже с видом человека, переходящего к деловой части.

— Я хочу пересмотреть условия, Виктор. То соглашение, на катере, было неокончательным. Мы с тобой не успели его оформить. А сейчас — можем.

Он отстранился и переложил лежащую на коленях папку — тонкую, кожаную, явно дорогую — на край матраса.

— Здесь всё, — сказал он. — Твоя доля. Технологии. Патенты. Расчёты. Доступы. Я восстановил всё, что обещал передать. И даже больше. За эти годы «Нимб» рос и развивался, и прошлые активы — жалкая часть того, во что они превратились сегодня.

Он открыл папку, и Левитан увидел бумаги — настоящие, с печатями, с подписями, с нотариальными штампами. Это не было бредовой фантазией сумасшедшего. Это было подготовлено. Заранее. Давно.

— Вы понимаете, — медленно произнёс Левитан, — что все эти документы не имеют силы? Если Виктор Ланской признан умершим, то я не могу…

— Знаю! — перебил Сабуров, впервые за разговор подняв голос. — Я всё знаю. Это не про юридическую силу. Это — про акт. Про жест, понимаете? Это про то, чтобы соглашение наконец состоялось.

Он смотрел на Левитана с отчаянной, почти детской по накалу, но совсем не детской по наивности надеждой.

— Примете? — спросил он. — Я не к вам сейчас обращаюсь, не к Левитану. К тому, кто внутри.

Левитан медлил. Он понимал, что любой ответ — «да» или «нет» —

Левитан поднял стаканчик с чаем с пола.

— Я не могу взять это сейчас, — сказал он наконец. — Вы понимаете почему. Мне нужно поговорить. Но я услышал вас. И я запомнил.

Сабуров замер. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Ладно, — сказал он. — Этого более чем достаточно. Пока.

Он забрал папку и поднялся со стула. Лицо его менялось на глазах — черты заострялись, взгляд уходил в себя.

— Ты изменился, — сказал он тихо. — Стал не такой, как раньше. Осторожнее. Но нам надо закрыть сделку. И мы её закроем.

Он шагнул к двери, но вспомнил про пакет и, вернувшись, поднял его с пола. Термос и стаканчик он оставил.

— Я уберу свет. Простите. Чтобы услышать, нужно… вам нужно посидеть в темноте. Я изучал вопрос. Нужна концентрация. Сенсорная депривация, слышали? Он ведь говорит с вами? Он говорит с вами, когда темно? Знаете, я всегда говорю с собой именно в темноте. Так лучше слышно.

Левитан ничего не ответил, а Сабурову это и не требовалось. Он зачем-то кивнул — словно получил ответ — и вышел. Дверь закрылась, лязгнув замком и снова впуская в подвал темноту.

ГЛАВА XIV. Методъ

1

Абрамян не отвечал.

А времени не было совершенно. И так уже тучу проворонили…

Из офиса она почти выбежала. Даже не глянув в сторону заступившего на смену охранника, который поздоровался с ней, она спешно дошла до машины, прыгнула за руль и вывела автомобиль на дорогу. Затем, против обыкновения, включила штатную мультимедийку, дождалась подключения к телефону, и нажала на кнопку голосового вызова на руле.

— Звонок Абрамяну, — произнесла она чётко.

На экране консоли тут же засветилась иконка вызова, телефон на сиденье также послушно изобразил звонок. Алиса оттормозилась перед красным и, пользуясь паузой, вынула из-под сиденья компактную синюю мигалку на стекло. Чмокнули присоски. Корецкая жамкнула на кустарно установленную кнопку справа от руля, глянула в зеркало и вывернула на встречку.

Абрамян снова не отвечал.

«Ну же!» — подумала она.

Она гнала по ТТК, распугивая перед собой трафик. Её «ХС90» не очень походил на машину повелителей судеб, но всё-таки был черным, с блестящей мордой, и с мигалкой ассоциировался нормально. Достаточно нормально, чтобы Алиса пролетела мимо припаркованной машины ДПС, и её не остановили.

— Алло, — раздался голос Абрамяна. Наконец-то!

— Серёг, твои люди еще на заводе?

— Уже нет.

— Возвращай хоть кого-нибудь.

— Зачем?

— Мне нужно на место. И тебе, возможно, тоже.

— Зачем?

— Серёжа, твою мать! Не буду я тебе ничего по телефону говорить. Дай мне доступ, и всё!

— Ладно, — Абрамян вздохнул. — Сейчас позвоню. Романова живёт рядом, она встретит.

— Спасибо, Сергей.

— Ага. — Он помолчал несколько секунд. — Алиса?

— Ну что?

— Включи музыку.

— Да ну тебя! — она пыталась погасить усмешку, но не преуспела и рассмеялась. — Ладно, пока.

Она ехала, «Вольво» моргал мигалкой, а она улыбалась. Абрамян, конечно, зануда и поц. Но её уважает, иначе бы не подкалывал по тому случаю на совместной операции. Когда её телефон ответил за неё, и это было чертовски смешно. Всем, кроме неё. Эх, были же деньки…

Алиса снова включила голосовое, попросила машину активировать навигатор и построить маршрут на Бауманскую. Оценила потребное время и с облегчением выключила мигалку. Её будут встречать, а значит — на место преступление никто до неё не зайдёт. Ну, если не совсем идиот и не будет ломать полицейскую пломбу, конечно.

— Идиоты, не иначе, — вздохнула она.

— Алиса Валерьевна, первый раз такую хню вживую вижу. — Мила Романова развела руками. — Это ж кому в голову-то пришло…

Романова была младшим опером в группе Абрамяна. Сам Сергей называл её «Мила-подай-принеси» или падаваном, но девушка не обижалась. Она в самом деле лишь недавно окончила юрфак, и следователем была никудышным. А вот администратором от бога. Без неё Абрамян иной раз в самом деле оказывался как без рук. Или ног. Или документа какого-нибудь.

Они стояли перед входом в разгромленную мансарду Левитана, которую какой-то деятель аккуратно вскрыл, совершенно не утруждаясь в сохранности полицейской пломбы.

— Триста пятнадцатая. Может быть, и с отягчающими, — произнесла Романова.

— Вызывай ментов, — вздохнула Алиса. — А пока они едут, дай мне осмотреться, что ли. А то сейчас тут нашумят…

— Алиса Валерьевна, не положено…

— Я знаю, что не положено. — Она вплотную глянула в лицо девушки-опера. — Но если очень надо, то не надо. Пинать мне мозг не надо, хорошо?

Романова отвела взгляд, а Корецкая шагнула в мансарду.

Помещение обработали аккуратно, без злости или дурки. Электронные блоки повынимали, пользуясь инструментом, и единственное, что изуродовали — электрические и сигнальные кабели. Вот только зачем — непонятно. Может, надо было выключить доступ? Так зачем такая спешка?

Ладно, этим будут заниматься ребята Абрамяна, раз уж она пришила его к этому случаю, сыграв на профессиональной гордости. А пока… Вспомнить бы, что там говорил Бельский на тему фотографий. Если так явно сконцентрировались на цифре, аналог могли упустить…

Она обошла то ли рабочее жилище, то ли жилой офис Левитана целиком и полностью, но ничего, похожего на чемодан с фотографиями, не обнаружила. Единственное, что нашлось — маленький кусочек старого фото, прилипший к скотчу на стене. Просто выгоревшая белая бумажка, никакой ценности. Но ясное дело, трогать Алиса ничего не стала.

Пройдя по помещению еще пару раз, она вернулась к так и не нарушившей процедуру Романовой.

— Спасибо, мне тут больше делать нечего, — сказала Алиса.

— Нашли, что искали?

— И да, и нет, — она улыбнулась. — Будешь ждать ментов?

— А есть варианты?

— С тобой побыть?

— Не надо, — Романова усмехнулась, повернувшись боком и показав кобуру табельного. — Не уверена, что кому-то средь бела дня захочется поприставать к девушке при пушке.

Слово «девушке» она произнесла с ударением на «у», чтобы получилась рифма.

— Хорошо, — кивнула Алиса. — Тогда я пошла убью кого-нибуть.

— У вас же пистолета нет, — заметила Романова. — А тутошние креаклы непуганные. Ксиву могут принять за арт-объект и пригласить коллегу на выставку.

Корецкая фыркнула, оставила девушку одну и спустилась на первый этаж. По лестнице, потому что в лифтах телефон работал плохо, а ей надо было позвонить.

— Алло, — голос Абрамяна был уже не таким занудным. — Наш падаван тебя встретила?

— Встретила, — ответила Алиса. — Сергей, тут проникновение.

— Да ну?

— Ну да. Сейчас тебе, наверное, Романова позвонит. Ей скучно.

— Надо полагать, потому что тебе там

— Разумеется, — фыркнула Алиса. — Он у меня длинный, ты знаешь.

— И что он унюхал?

— А ничего. — Корецкая переложила телефон из руки в руку. — Кроме того, что была вторая серия обноса мансарды. В первой серии вынесли всю цифру. Потом, уже днём, и аналоговые данные.

— Так. — Абрамян разом переключился из дурашливого зануды в следака. — Вот с этого места подробнее.

Алиса рассказала ему о чемодане с фотографиями, который был в мансарде. Разве что не стала говорить, откуда у неё эта информация, но Абрамян и сам должен догадаться. Дополнительно сообщила и о нескольких десятках фотографий, которые отлепили от стены. Одна — с оторванным уголком.

— Так что, Сергей, — подвела итог она, — вот оно. Хватай и держи.

— Пломба минус, как я понимаю?

— Правильно понимаешь.

— Значит, ломились уже при свете. И при охране на выходах. И при работающих камерах.

— Ага.

— Схватил и держу, — сказал он с явным энтузиазмом. — Спасибо, что ускорила.

— Мне еще от штрафов ПДД с этого ускорения отбиваться, — пошутила она. — Я уезжаю, а ты дави тут всех, ладно?

— Зачем столько кровожадности?

— Не люблю креативных людей, — усмехнулась она. — Я ж комитетская душнила. Пока. Я обратно в офис.

Из машины она вторично за сегодняшний день позвонила Бельскому и вторично попросила не дёргаться. О фотографиях не сказала ни слова, но еще раз акцентировала, что Бельский теперь историк, и со всеми историческими вопросами должен обращаться очень аккуратно. Очень.

Он понял, она и не сомневалась, что поймёт. И только-только выключилась, как телефон затренькал грузинскую национальную. Она даже вздрогнула — столько лет не слышала этой мелодии.

Алиса приняла вызов кнопкой на руле.

— Привет, Гия. Есть новости?

— Привет, Алиса. Есть.

— Излагай.

— Двести лари.

— Смешно. У вас что, инфляции нет, что ли?

Гия усмехнулся, но без задора — просто как ответ.

— Твои болгары приехали порознь, — начал он. — Собирались почти неделю здесь, у нас. Потом разом и скопом — к вам. И да, все три девчонки вместе с папой въезжали в страну вместе. Через Турцию. Мама — из Армении. Бабушка и пацан авиарейсом из Софии, но тоже облётом через Турцию, сама понимаешь.

Алиса понимала.

Понимала, что Гия только что так жахнул новыми данными, что в ушах звенит. Значит, её чуйка, заметившая слишком уж организованную группу «евротуристов», не обманула. Вот только…

— Погоди, — сказала Алиса. — Почему болгары? Румыны же.

Гия молчал. Она знала, он всегда так молчит, прежде чем огорошить.

— Георгий! — строго произнесла она.

Он отозвался не сразу.

— Потому, — сказал муж, — что въезжали они по болгарским паспортам. Все семеро.

— Да ну нахрен…

— Ага. — Он усмехнулся. — Мои друзья из таможенной службы очень удивились, узнав, что у них вот такие, оказывается, дела творятся. Говорят, никогда такого не было…

— И вот, опять, — продолжила она и фыркнула подавленным смехом. — Гия, я твоя должница.

— Ага. — Пауза. — Еще раз спрошу, когда ты последний раз была в отпуске?

2

Утро следующего дня выдалось тихим и напряжённым. За завтраком Егор хранил молчание и управлялся с едой сосредоточенно, однако мыслями пребывал явно где-то далеко от тарелки. Бельский тоже не нарушал тишины, предоставляя юноше свободу размышлять без понуканий.

Допив чай, он, однако, тотчас перешёл к делу.

— Юнга, нам надоб… Надо подумать, как далее вести расследование без господина Левитана.

— Я не знаю, — признался Егор.

— Существуют ли иные думающие машины, кроме той, что имелась в распоряжении Игоря Аароновича?

— Нейросети, работающие с изображениями? — Егор оживился. — Да миллион. Ну, не миллион, конечно… Но есть. И бесплатные, и платные. Только…

— Только?

Егор вздохнул.

— Это публичные программы — для досуга и творчества, так сказать, — пояснил он. — Ну, это как тащить гвоздь пальцем, когда под рукой клещи. Я имею в виду…

— Я знаю, что такое клещи, юнга, — усмехнулся Бельский. — Не почитайте меня совсем уж дремучим невеждой.

— И не думал!

Бельский задумался. Из объяснений юноши выходило, что инструменты для работы у них всё же имеются, но качеством они, скажем так, не блещут. Однако на безрыбье, как говорится…

— Сколько времени вам требуется, чтобы настроить эти публичные программы так, дабы они справились с нашей задачей?

— Сразу не скажу, Александр Платонович. — Егор почесал затылок. — Гуглить надо. Изучать. Я ж не Левитан. Не специалист во всём этом.

— Хорошо. Давайте обозначим следующей вехой наш обед. Что успеете разузнать к тому времени — сообщите. Что скажете, юнга?

— Сделаю, Александр Платонович.

Бельский кивнул и уже было поднялся из-за стола, но остановился и посмотрел на Егора с некоторой задумчивостью.

— Я уже не в первый раз слышу глагол «гуглить», — заметил он. — Нигде в литературе прежде его не встречал. По моему разумению, это слово совсем новое. Сделайте милость, растолкуйте мне его смысл.

Егор едва удержался, чтобы не рассмеяться, но ограничился улыбкой и объяснил значение слова.

— Благодарю. — Бельский выслушал совершенно серьёзно, кивнул и вышел из-за стола. — Однако, на мой вкус, выражение «искать в Сети» звучит всё же благозвучнее.

Перед обедом Егор, как и обещал, доложил, что удалось «найти в Сети».

— Я прогнал всё, что мы задумали, — начал он. — В общем, это работает но в моем исполнении потребует кучу времени. Гарантий результата не дам.

Бельский отложил пачку фотографий.

— Изложите суть, будьте любезны.

Егор отодвинулся от ноутбука, пожал плечами, размял пальцы.

— Бесплатными инструментами я многого не наделаю. Пытался на тестовых снимках — чушь разнонаправленная. Каждая нейронка по своему видит. Результаты не сходятся. Значит…

— Договаривайте.

— Значит, система, вами предложенная, не работает. Ну… — он замялся, — метод просто не для неё.

— Есть встречные предложения?

Егор кивнул, но неуверенно.

— Говорите, это не экзамен, — улыбнулся Бельский.

— В Сети существует один программист. Талантливый. Он разработал так называемого ИИ-агента под названием «Маркиз»… Это… — Егор замялся. — Это как будто настоящая нейросеть, только она не сама работает, а умеет общаться и составлять запросы другим нейросетям, которые думают уже по её поручению. Я списался с ним, и он, в общем, готов нам помочь.

— Помочь в чём именно? — не понял Бельский.

— Во-первых, самому себе поставить техническую задачу. А в её рамках уже объединить в один узел весь специализированный софт, работающий с лицами в социальных сетях, с публичными нейросетями, из которых «Маркиз» и сооружает ядро своего интеллекта. Это трудно объяснить… да я и сам не вполне разбираюсь, если честно. Я в общих чертах изложил задачу — и этот программист сказал, что справится. Ну, при условии, что наш друг с фотографии вообще когда-либо светился в Сети, разумеется.

Бельский вернулся к обеденному столу, присел напротив Егора и

— Вы осведомились о личности сего изобретателя?

— Программиста, — поправил Егор, — да, конечно. Люди хвалят. Даже нейросети признают, что он весьма талантливо использует их возможности.

— Что потребно, дабы наладить с ним работу?

— Для начала — подробное техническое задание. А затем… — Егор усмехнулся. — Сто тысяч рублей депозита. Работа с нейросетями не бесплатна. Это аванс для оплаты доступа к ним. Если вдруг потребуется меньше, остаток пойдёт в зачёт его гонорара.

— А во сколько он оценивает собственные услуги?

— Зависит от трудоёмкости. От десяти тысяч за первый день и дальше по пять за каждый последующий.

Бельский прикинул расценки и признал их разумными. Если постричься в хорошем барбершопе — по его опыту — стоит почти две тысячи, а времени это отнимает всего час, то гонорар талантливого инженера выглядел весьма умеренным.

Загвоздка же состояла в том, что у Бельского означенной суммы на руках не имелось. Задаток, о коем они условились с Левитаном, до сих пор передан не был. Цифровой детектив предлагал «сбросить по телефону», но для сего требовался совсем иной телефонный аппарат, не тот, что выдали Бельскому. Словом, отложили до лучших времён.

Что до сбережений Егора, то Бельский, во-первых, сомневался, что у студента водятся подобные деньги, а во-вторых, и не стал бы их просить, даже если бы юноша предложил сам.

Кто бы мог подумать, что в первую же неделю пребывания в новом качестве Бельский столкнётся с извечной проблемой русского офицера: где взять денег до выплаты жалованья? Впрочем, о самом жалованье он пока даже не задумывался — будет ли оно и в чём станет заключаться. Не до того было.

Он думал, какие еще есть варианты.

Корецкая?

Бельский вздохнул и мысленно представил себе ответ Алисы Валерьевны на просьбу переслать сто тысяч для оплаты сомнительной игры в детективов, которую она в последнем своём звонке велела прекратить. К слову, он прямо здесь и сейчас нарушал инструкции Корецкой, но трезво посчитал, что консультации у независимого специалиста уж точно никак не ухудшат их с Егором положения. Или ухудшат?

Видимо, Егор всё прочёл по его лицу.

— Можно оформить кредитную карту, — предложил он. — Хотя бы на меня. Не думаю, что у вас отличный кредитный рейтинг в банке.

— Совершенно верно полагаете. — Бельский усмехнулся про себя: для него и само понятие кредитного рейтинга было внове. — А вам, юнга, банк такую сумму доверит?

— Ну, задолженностей у меня нет. Действующих кредитов тоже. Был… один. Погасил вовремя. Можно попробовать.

На том и порешили. Егор отправился собираться в город — ближайший автобус до Можайска, как он выяснил через свой стеклянный телефон, должен был отойти менее чем через полчаса. А Бельский остался в гостиной, налил себе ещё чашку чая и от нечего делать снова выложил на стол пачку фотографий.

— Кто же вы, сударь? — спросил он фигуру на снимке, стоящую плечом к плечу с молодым Сабуровым.

Фотография безмолвствовала.

3

Автобус с шипением закрыл двери и покатил в сторону Можайска. Егор сидел у окна и смотрел, как проплывают мимо мокрые поля, голые перелески и редкие домики, притулившиеся у самой дороги. Настроение было странное — не то чтобы тревожное, но какое-то звенящее, словно он стоял на пороге важного, ещё не зная, с какой стороны этот порог откроется. В кармане лежал паспорт. Ближайшая задача выглядела простой и прозаичной: банк, кредитная карта. Но за ней, где-то на заднем плане, мерцало другое — вчерашний вечер, бег за велосипедом, её голос: «Приходите завтра». И это «сударыня», которое он произнёс так, будто всю жизнь только так и говорил.

В Можайске было людно. Возле автовокзала привычно толпились приезжие, таксисты размахивали бейджиками, из кафетерия у касс тянуло выпечкой, а где-то за круговой развязкой надрывался автомобильный сигнал. Егор отыскал отделение Россельхозбанка в приложении, скопировал адрес в «Карты» и пошёл пешком, время от времени сверяясь с телефоном. Идти пришлось долго — автобус прибыл на автостанцию, а банк располагался почти в центре города, аккурат напротив местного Дома культуры.

Вход в банк оказался с угла здания — неожиданно. Внутри пришлось постоять в короткой очереди, заполнить анкету, потом ещё одну и снова ждать. Здесь работали по старинке: никаких тебе онлайн-проверок и онлайновых же решений. Никаких «уже одобрено». Наконец его подозвали к окошку и сообщили, что кредитную карту в самом деле одобрили, только кредитный лимит поначалу будет скромным — всего сто тысяч. Егор в заявке указал триста, но… Лиха беда начало. Этой суммы как раз хватало на депозит.

Он подписал ещё несколько бумажек, убрал выданную карту в бумажник и вышел на улицу, чувствуя себя почти героем. Голодным героем.

Обедать он отправился в торговый центр, который заприметил ещё от банка. Но неожиданно для себя обнаружил напротив вполне приличную на вид блинную, из которой тянуло таким убойным ароматом, что желудок перехватил у мозга контроль над конечностями, и ноги сами направились навстречу блинам.

Он взял поднос, отстоял короткую очередь и заказал две порции самых дешёвых блинов со сметаной плюс чай. Расплатившись, обернулся в поисках свободного столика — и замер.

За единственным свободным столом под настенным телевизором сидела Рада.

Не одна. Компанию ей составлял мужчина лет под шестьдесят, в обычной гражданской одежде, но с той особой выправкой, которая угадывалась даже в сидячем положении. Егор такое уже научился распознавать — и по военной кафедре в институте, и по Бельскому. Прямая спина, развёрнутые плечи, короткие, чёткие движения. В довершение — короткий ёжик рано седеющих волос и внимательный взгляд. Не красавец, но лицо значительное. Рада что-то говорила ему, жестикулируя вилкой, и вдруг заметила Егора.

Не вздрогнула, но на мгновение замерла. Затем — продолжила разговор, однако, видя, что Егор так и застыл с подносом, как-то обречённо улыбнулась и подняла руку с вилкой.

— Уважаемый покупатель, подходите! Свободный… столик! — Она огляделась. — И единственный.

В отчаянном желании, чтобы его сердцебиение не оглушало соседей по столам, Егор подошёл, сел с краю, стараясь не рассматривать мужчину слишком пристально и вообще не отсвечивать. Ещё не хватало мешать Раде разговаривать. Но у неё оказался собственный взгляд на его молчание.

— Знакомьтесь, — сказала она. — Это Егор, мой… — лёгкая пауза, — наш сосед. И покупатель в нашем магазине. Извините, отчества не знаю.

— Ильич, — сказал Егор, привстал и пожал протянутую руку. — Егор Ильич.

— Владимир Владимирович, — произнёс мужчина. — Да-да, как тот самый, только не он. К сожалению. Фамилия моя — Черных.

— А у меня, уж так получилось, — Егор улыбнулся, — Муха. Фамилия такая.

Мужчина кивнул —

Егору ничего не оставалось, как продолжить разговор с Радой. Первые несколько минут перебрасывались пустяковыми фразами. Рада рассказала, что приехала в Можайск по делам — какие-то документы, какая-то справка; Егор не вникал. Сам поведал, что ездил в банк. Мужчина в беседе почти не участвовал, только иногда поднимал глаза от чашки и внимательно, но без настороженности, разглядывал молодого человека.

Потом он вдруг поставил чашку на блюдце — аккуратно, без стука — и спросил:

— Служил?

Рада закатила глаза.

— Опять? — простонала она. — Обязательно вот так, в лоб, и обязательно при мне?

— А чего? — Отчим пожал плечами, будто искренне не понимал её возмущения. — Этот вроде взрослый, судя по разговору. Сам за себя ответить может.

— Ничего, — буркнула девушка, воткнула взгляд в тарелку и сосредоточилась на кромсании блина с чем-то зелёным внутри — шпинатом, что ли.

— Ответишь? — спросил мужчина и улыбнулся. — Мне можно. Я отчим вот этой надувшейся красавицы.

Егор прокашлялся и произнёс, стараясь не смотреть на Раду — хотя это, конечно, было непросто:

— Не служил. Но сборы в следующем году. Я в Университете правосудия учусь, который в Черёмушках. После ВУЦ выйду с лейтенантом юстиции. Планирую в военную прокуратуру.

— Добро, — ответил Владимир Владимирович. — Знаю это заведение. Выбор одобряю.

Отчим переглянулся с Радой — коротко, но выразительно. Егор значения этого взгляда не понял, однако заметил, что лицо девушки одновременно и смягчилось, и тронулось какой-то затаённой печалью.

Мужчина допил чай и поднялся.

— Ну, бывайте, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Потом добавил: — Вы болтайте, а мне пора.

И, кивнув Егору — на этот раз почти дружелюбно, — вышел из блинной.

Егор проводил его взглядом и повернулся к Раде. Та по-прежнему терзала блин пластиковыми ножом и вилкой.

— Поздравляю… вас, сударь, — хмыкнула она. — Проверку прошли.

— Проверку?

Рада бросила на поднос вилку и нож.

— Да, он всегда проверяет.

Егор почувствовал, что за этим кроется что-то ещё, но настаивать не стал. Вместо этого сказал:

— Мне показалось, он человек серьёзный. Достойный.

Рада подняла на него глаза, и в них промелькнуло что-то похожее на благодарность — за правильное замечание.

— Да. Мне повезло с отчимом. — Она чуть заметно улыбнулась и снова перешла на «ты». — Ну вот, ты и познакомился с одним из моих родителей. Обычно это происходит куда позже. Так что поздравляю. Ещё раз.

Егор улыбнулся в ответ, но внутри у него всё сжалось. Вчерашний разговор с Бельским, его совет — «удостовериться, что дама в самом деле замужняя» — вертелся в голове, как назойливая муха. Он знал, что сейчас не время. И всё же не удержался.

— Раз проверка пройдена, можно личный вопрос?

Рада чуть склонила голову, и в её глазах мелькнуло что-то настороженное. Егор взглядом — случайно или нет — скользнул по её левой руке. По тонкому золотому ободку на безымянном пальце.

Этого хватило. Рада заметила.

— Много будете знать, сударь, — сказала она, поднимаясь и поправляя шарф, — скоро догоните меня по возрасту.

В её голосе не было ни злости, ни холода — лишь та самая насмешливая интонация из магазина. Не отталкивающая, но пока и не зовущая. И Егор вдруг понял: она просто пока не готова отвечать.

— До свидания, Егор, — сказала Рада и вышла, не дожидаясь ответного прощания.

Он остался доедать свои блины, чувствуя, как внутри разливается новое, странное ощущение. Он не узнал ничего нового — кроме того, что у Рады есть отчим. Но её поведение сказало ему куда больше любого прямого ответа.

Его не оттолкнули. А скорее, даже наоборот.

Он доел, расплатился, вышел на улицу и зашагал к автовокзалу, почему-то пряча улыбку в воротник куртки.

«Сударь», — повторил он про себя.

ГЛАВА XV. Морякъ изъ Портсмута

1

Её кабинетное утро всегда было одним и тем же. Пришла, включилась, погрузилась в рутину. Сегодня рутина затребовала заняться накопившимся.

Алиса сидела за терминалом и быстро, но без спешки, перебирала статусы по текущим делам, а их и без Левитана со Штольцем хватало. Папка «В производстве» не требовала ни вдохновения, ни риска, ни даже особого присутствия духа, и представляла собой бесконечный конвейер процессуальных действий. Слава богу, ими занимались конкретные исполнители, назначенные, утверждённые и ответственные.

Она просматривала документы, ставила резолюции, пересылала запросы — методично, почти механически. Так работала система, и Алиса ей соответствовала.

К половине одиннадцатого она закрыла последнее окно на терминале, потянулась, хрустнув шеей, и поднялась. Взяла сумочку, заперла свою папку-планшет в сейф и вышла в коридор.

Курилка встретила привычным запахом застоявшегося дыма и моющих средств — с налётом смолы на стены здесь боролись ответственно. Слава богу, никого, кроме неё, тут не было. Алиса присела на лавку — тут её называли скамейкой прожжённых, — прогрела вейп и сделала первую за сегодня затяжку. Самую долгую и приятную.

И в очередной раз пообещала себе бросить окончательно, а не вот так, задувая в себя очищенный от смолистой гадости никотин.

Потом вынула телефон и набрала Виктора.

— Привет. Это Корецкая.

— А то я не понял, — отозвался он бодро. — За новостями по квартире, как понимаю?

— Ага.

— А просто позвонить хорошему человеку, прошлое вспомнить?

— Вить, наше прошлое длилось две недели. И перестань уже, договорились же.

Виктор не противился и тут же сменил тон на обычный, почти официальный.

— По квартире доложили, — он взял паузу, видимо, сверяясь с записями. — Значит, так, нашёл. Вот, значит, Катерина Олеговна Щерба по указанному адресу да, зарегистрирована. Но ни соседи, ни участковый, ни консьерж её ни разу не видели. Вообще. Зато видели, что в квартире постоянно меняются люди. И одиночки, и группы, то ли гости, то ли понаехавшие. Румыны эти твои тоже её не знают. Спрашивали — пожимают плечами.

— То есть регистрация фиктивная.

— Стопроцентно. Основание для вызова этой Катерины я тебе добыл. Я молодец?

— Ага. — Она снова вдохнула дым, и на выдохе добавила: — Возьми с полки огурец.

— Я бы предпочёл к нему еще водочки.

— Рано ещё. — Корецкая усмехнулась дымом. — Обед не начался. Ладно, спасибо. Ты там это… тоже осторожнее, ладно?

— Да что ж мне станется? Я ж цепной пёс.

— И цепных собак волки жрут, — сказала она, поздно поняв, что фраза не к месту. — Извини. Но ещё раз спасибо, Вить.

— Да не вопрос. И… может, всё-таки подъедешь? У Ашота…

— Звёзды спиртом еще пахнут, я помню. Как-нибудь, Вить. Как-нибудь.

Она сделала еще одну, самую-самую последнюю затяжку и убрала вейп

Гудок. Второй. Третий. Наконец ответили — резко, отрывисто, заглушено шумом ветра и, вроде бы, гула какой-то техники.

— Да!

— Саша, это Корецкая.

— Я понял. Значит так. Весь город не проверили, ты поняла. Меня и так чуть в жопу не послали, когда попросил. Но ЗАГС нашли и прошерстили, как могли. Что? С хрена ли?

Звук в трубке приглушили — видимо, закрыли микрофон рукой. Было слышно, как на том конце говорящий после недлинной ругани отдаёт короткий приказ. Потом он вернулся к разговору.

— Короче. ЗАГС — пусто. Школа, роддом, вся фигня, что ты перечислила — ничего этого не было даже до нас. Сейчас вообще мало что осталось, ты поняла. Кого из местных нашли по адресу — никто ни про каких Щерба и не слышал.

— То есть липа, — подвела итог Алиса.

— То есть говно сраное, — уточнил голос. — И знаешь что, Острая. Давай, это был последний раз, когда я тебе долги отдаю, ты поняла. У меня тут не кофейня с официантками, и я свою ипотеку по старым грехам погасил, да? Поняла, да?

— Саша…

— Да сорок лет уже Саша! — Он уже почти кричал. — У нас тут вообще-то война, а не стол справок. А ты меня по своим московским заморочкам гоняешь. Всё. Уважаю, честь имею и так далее, ты поняла.

Пауза — на том конце ждали ответа.

— Я поняла, — сказала она. — Возвращайся, давай. Ашоту майора дали.

— Рад за вас с Ашотом, — всё еще грубо, но уже с хорошо слышимой отходчивостью произнёс он. — Давай. Живи там.

Вызов прервался.

Она убрала телефон и еще некоторое время сидела неподвижно. Очень, до одури хотелось снова вынуть вейп, но она сдержалась. И, чтобы не сорваться, почти бегом вышла из «душегубки» — благо в курилку уже шли очередные страждущие.

Она шла по коридору и думала. Теперь у неё было всё, что нужно. Фиктивная регистрация. Фальшивая биография. Два независимых подтверждения, полученных по разным каналам. Основание для вызова Кати Щербы на дружескую беседу — законное, чистое, не подкопаешься. Теперь бы его еще легализовать в системе.

2

День начался тихо, но под незримым напряжением — словно душная летняя хмарь перед грозой. Егор с самого утра ходил сам не свой: медленный, молчаливый, но при этом дёрганый. То и дело он лазил в карман за телефоном, вынимал неработающее устройство и убирал обратно. Отчего бы не выложить его вовсе — Бельский догадывался. И окончательно удостоверился, когда юноша наконец признался: Рада не пришла на ею же назначенное свидание. Молодой человек больше часа прождал у магазина, потом ещё полчаса — у шлагбаума коттеджного посёлка, где жила девушка, но всё тщетно. Охранник лишь пожал плечами и сообщил, помявшись, что домой Рада вечером не возвращалась.

Последнюю фразу Егор едва ли не простонал. Бельский скрыл улыбку и снова повернулся к ноутбуку — «Белую гвардию» он уже закончил, а теперь осваивал «Википедию». Перед ним открывался двадцатый век — точно поле боя после сражения: дымящееся, изрытое воронками, усеянное обломками империй пространство. Он как раз добрался до девятьсот пятого года: русско-японская война, Цусима, гибель российской эскадры. Читал запоем — и страдал, и снова погружался в главы и сноски, словно выдавливая гной из раны. То, через что пришлось пройти Российскому флоту, не могло остаться для него лишь историческим фактом.

От погружения в бездну первой революции его спас звонок Корецкой.

— Александр, вы нужны мне в городе. Срочно.

— Здравствуйте, Алиса Валерьевна, — отозвался Бельский. — Случилось что-то значительное?

— Да. Не по телефону. Приезжайте сами. Заехать за вами не смогу — слишком много дел.

— Непременно, — только и успел он сказать, как связь прервалась. Не Корецкая сбросила, а снова отказала так называемая сотовая сеть, обеспечивающая возможность говорить на расстоянии.

Заинтересованный разговором Егор выглянул из своей «каюты».

— Что там? — спросил он. — Левитан?

— Нет. — Бельский качнул головой. — Госпожа Корецкая просит нас явиться в Москву.

— То есть всё-таки Левитан.

— Не имею привычки гадать, юнга, — вздохнул Бельский и закрыл ноутбук. — Давайте сосредоточимся на более важном. Госпожа Корецкая забрать нас отсюда не сможет. Как нам теперь выбираться? В Москву — из-под самого Можайска?

Егор на минуту скрылся за занавеской, а вышел уже полностью одетый и чем-то улыбающийся. Сел за ноутбук и застучал по клавиатуре. Через три минуты маршрут был готов. Бельский смотрел на экран, где разноцветные линии складывались в стройную схему с указанием потребного на путь времени, и молча качал головой. В его время такой путь занял бы сутки. Здесь — меньше трёх часов.

Сборы были недолгими. Бельский взял пальто, телефон и папку с записями. Егор — рюкзак с ноутбуком и куртку.

Через полчаса вызванное прямо в деревню такси уже везло их к станции.

Поездку на автомобиле Бельский воспринял уже как само собой разумеющееся чудо двадцать первого века. Но когда они с Егором прошли на высоте четырёхэтажного дома над целой паутиной железных рельсов, а затем ступили в тихо подошедший грандиозный экипаж — огромную змею на рельсовых катках, — его всё-таки проняло. Едва проникнув в железное нутро поезда, он перекрестился и прочитал Иисусову молитву. Да, он уже видел похожее чудо в московском метро. Но этот левиафан превосходил подземного червя настолько же, насколько кит превосходит, скажем, дельфина.

— Это ещё что, — заметил Егор, когда они прошли в вагон и сели в удобные мягкие кресла. — Вы ещё товарных поездов не видели.

— Товарные — это те, что перевозят не людей, а грузы? — догадался Бельский.

— Ага. Один-два тянущих локомотива и сцепка в семьдесят вагонов. Почти километр в длину.

Бельский уже ознакомился с метрической системой, но ещё не прижился к ней, а потому пересчитал в привычную меру. Выходило и вовсе немыслимо — пять с половиной кабельтовых.

Первые полчаса Егор ещё удовлетворял любопытство Бельского, рассказывая про разнообразный транспорт — в России и за рубежом. Но потом парня сморило, он начал клевать носом, отвечал всё более невпопад, и Бельский отстал. Оставшиеся полтора часа до Москвы Егор проспал, а Бельский смотрел в окно на почти бесшумно пробегающие пейзажи, привыкая к стремительному ритму этого времени.

Добравшись до вокзала, они разошлись. Бельский отправился на встречу с Корецкой, а Егор прыгнул в какой-то другой поезд и поехал, как он выразился, приводить себя в чувство после деревни.

Бельский созвонился с Корецкой, получил указание, как добраться до

А вот Корецкая его удивила. Раздражённая, возбуждённая и, кажется, даже взъерошенная. То ли снова не вытерлась после плавания, то ли что-то иное. Алиса Валерьевна провела его по коридорам, иной раз сухо кивая встречным коллегам, усадила в невзрачную комнату и ушла, пообещав вскорости вернуться.

Через пять минут она действительно вернулась — одна, но уже чуть более спокойная, даже волосы приглажены.

— Да не стойте столбом, Александр, — сказала она и показала пример, усевшись за стол. Бельский опустился на стул напротив. — Прошу прощения, что выдернула так срочно.

— Уверен, у вас были к тому веские причины, — улыбнулся Бельский. — К тому же мы с Егором всё равно ровным счётом ничем таким важным не занимались.

— Раз так — отлично. — Казалось, Корецкую вовсе не интересует их расследование по Сабурову. — Я вызвала вас, Александр Платонович, чтобы вы ассистировали мне в одном деле. Помните Штольца? Того, что был с молодой девушкой?

— Такое… такого не забудешь, Алиса Валерьевна. — Бельский положил руки перед собой. — Я должен снова наблюдать за вашей с ним беседой?

— Не с ним, — усмехнулась она. — Мы смогли найти его девушку и сделать так, чтобы она добровольно поговорила с нами о своём… скажем так, спутнике.

— Должно быть, у вас нашлись весьма веские доводы, — заметил Бельский. — Эта молодая особа не производила впечатления разговорчивой дамы.

— Доводы у нас всегда железные. — Корецкая вернула ему улыбку. — Но это уже дело десятое. Вы готовы понаблюдать за этой, как вы говорите, молодой особой? Задание в точности такое же, как в прошлый раз. Сидите и смотрите. Понадобится ваша помощь в беседе — дам знать.

Бельский постучал пальцем по столу.

— Кем я буду числиться для вашей подопечной на сей раз? Снова историком?

— Это неважно, — отмахнулась Корецкая. — Катя будет занята другими мыслями, чтобы ещё определять вашу профессию. Обещаю.

Он вздохнул и выпрямился, но рук со стола не убрал.

— Разрешите высказаться со всей откровенностью, Алиса Валерьевна?

— Разумеется.

— Я не в восторге от предстоящей мне роли. По моему опыту дознавателя, единожды явленный персонаж в воображении допрашиваемого тянет за собою шлейф первой встречи. А шлейф этот, Алиса Валерьевна, в восприятии дамы Штольца я определяю если не как зловонный, то уж как неприятный — определённо.

Корецкая прищурилась.

— Поясните, пожалуйста.

— Она меня боится, ваша Катя, — просто подытожил Бельский. — И тогда боялась, будучи подле локтя господина Штольца, а уж он наверняка внушил ей, что рядом с ним она как у Бога за пазухой. А сейчас, в одиночестве, да в казённом учреждении, будет бояться особенно. И появление моё, я уверен, сделает допрос с вашей стороны сложным и без нужды трудным.

— Вы не поняли, Александр Платонович. — Корецкая тоже подалась вперёд. — Вся суть вашего появления — раскачать эту девочку. Вывести из равновесия. Показать, что угроза — вот она, никуда не делась. И её, угрозу эту, не устранишь. Она здесь, пришла и молчит.

— Это именуется давлением на свидетеля.

— Называйте как хотите, — отмахнулась Корецкая. — Поскольку это не допрос, меня никто ни в чём не упрекнёт. А мне нужно выдоить эту Катю досуха, до последней капли. И я уже знаю, как. И уж если вы, Александр Платонович, по одному движению пальца раскололи страхи такого людоеда, как Штольц, то мордашка его девицы будет для вас — что раскрытая книга.

Бельский молчал. Ему решительно не нравилась предстоящая роль, но Корецкую он понимал. Представил себя на её месте и вынужден был признать: да, скорее всего, он был бы столь же бесцеремонен и беспощаден к молодой испуганной девочке. А с другой стороны…

Он вздохнул и высказал то, что в прошлый раз счёл излишне вольным для произнесения в присутствии дамы.

— Девчонку насиловали. — Слова вылетали и вбивались в пространство, как гвозди под молотком. — Принуждали силой. И я — точнее, моя внешность — накрепко связан с этими воспоминаниями. Мне видится достаточно циничным и беспринципным воздействовать на свидетеля подобным… инструментом дознания, Алиса Валерьевна.

— Хорошо. — Корецкая откинулась на стуле. — Вы верите в то, что Штольц — подонок?

Бельский вспомнил, как тот обращался с Катей, припомнил и своё первое желание нашарить кортик на ремне, чтобы покарать негодяя тут же, без промедлений.

— Да. — Он кивнул. — В этом у меня нет сомнений.

— Вы хотите, чтобы я его посадила?

— Простите?

— Наказала.

— Да. — Он снова кивнул. — Если наказание будет соразмерно его грехам.

— У него грехи такого размера, Александр, что конца и края не видно.

— Тогда это смертный грех. — Бельский пожал плечами. — Стало быть, и наказание соответствующее. Я это понимаю и принимаю, Алиса Валерьевна.

— Так вот, — сказала она. — Без Кати мне его нечем прижать. Теперь яснее?

Ему было ясно. Пожалуй, наиболее ясно за все последние дни. Корецкая нащупала слабое место своего противника, и местом этим оказалась молодая особа по имени Катя. И теперь Корецкая станет давить на неё до тех пор, пока та не выведет следствие на своего покровителя.

Что хуже всего — Бельский отлично понимал и то, что, откажись он сейчас, Корецкая проведёт допрос… ну, или опрос, если важно слово, — самостоятельно. Без него.

И всё равно раздавит девочку.

Он закрыл глаза и быстро, как только мог, прочитал про себя молитву, подобающую случаю. Губы его шевелились — а иначе Бог не услышит, — но Корецкая повела себя в высшей степени достойно, дав ему договорить.

— Хорошо. — Он открыл глаза. — Я буду ассистировать. Но только как в прошлый раз. Сидеть, смотреть, молчать. Всё, что примечу, — сообщу позже, лично вам. И да пребудет с вами и душою вашей Господь, Алиса Валерьевна.

Он поднял голову и встретился с ней взглядом.

— Я согласен.

— Я поняла. — Она продолжала смотреть ему в глаза. — И да, — добавила она, — я беру на себя всю ответственность. Всю и любую. Хотите умыть руки — умывайте, Александр Платонович.

3

Когда её остановили на улице двое в штатском и вежливо, но непреклонно пригласили в автомобиль, она не удивилась. У Олега много подручных, и не все из них любят представляться даме, как полагается из этикета.

Но когда один

Она провалилась в удивление, как проваливаются в горный, голубой от неба снег, приняв его за лёд.

Потому что кто-кто, а собственность Олега Германовича — неприкосновенна для представителей власти. Он сам ей сказал об этом в самом начале их… знакомства.

Её куда-то привезли, куда-то привели. Даже дали время привести себя в порядок — строгая женщина караулила её у входа в дамскую уборную. Телефон отобрали сразу же, пообещав вернуть на выходе. Только вот Кейт не была дурой и понимала, что из подобных заведений иногда отправляют не обратно, откуда привезли. Впрочем, ей довольно вежливо объяснили, что она даже не задержана, а приглашена на опрос. Беседу, можно сказать. Ага, как же.

В комнате для бесед было тихо, светло и почти уютно. Два небольших диванчика по центру, между ними — журнальный столик, на котором кто-то уже разложил чайный сервиз, вынужденный соседствовать с пузатым блестящим электрическим чайником, как садовник в третьем поколении соседствует с роботом-газонокосилкой.

Кейт присела на диван, сложив руки на коленях. Смотрела в одну точку — скорее по привычке, выработанной ещё в Одессе. Там, если слишком уж смотришь по сторонам, когда привели знакомиться с клиентом, могли и пальцем в глаз — а потом мордой в стол и юбку на голову. Чтоб поменьше глазами зыркала.

Впрочем, здесь её пользовать никто, конечно, не собирался. Напротив Кейт сидела женщина — стройная, не сказать сухая, и острая лицом, как бритва. Кажется, та самая, с которой Олег разговаривал в клубе неделю назад. Да, точно. И этот сероглазый — снова при ней. На том же диване. Рядом. Сидит, молчит, смотрит. Тонкая линия губ словно послеоперационный шов.

— Как мне к вам обращаться? — спросила вдруг женщина, буквально без разбега взвинтив темп допроса. Что это допрос — Кейт даже не сомневалась, что бы ей кто ни говорил.

— Катерина, — ответила она.

— Именно так, Катерина? — переспросила острая. — Не Екатерина?

— Как в паспорте. — Кейт пожала плечами. — Там Катерина. Значит, Катерина.

— Ну хорошо, — женщина чуть откинулась на спинку. — Хотя память подсказывает, что Олег Германович именовал вас как-то иначе.

— Иногда он зовёт меня по-своему, — сказала Кейт. — Катарина. Катя. Катюша. Катенька. Иногда даже Кейт. Когда… Ну, вы понимаете.

Женщина кивнула — мол, да, понимаю, но смутить ты меня не сможешь.

— Ну хорошо. А меня всегда и все зовут одинаково. Я следователь Корецкая. Алиса Валерьевна. Можете по имени отчеству.

Кейт кивнула и промолчала. Говорить пока было не о чем и незачем. И вообще, чем дольше она здесь просидит, тем больше шансов, что Олег узнает и даст этой… этом майору по голове так, чтобы шрам на другую бровь перелез.

— Расскажите мне, Катерина, откуда вы в Москве и как давно.

— Я обязана? — спросила Кейт.

— Нет. Но потом будет куда лучше, если сейчас мы сразу зафиксируем, так сказать, начальный уровень доверия.

— Потом?

— Потом — это через какое-то время. — Корецкая говорила, словно разжёвывая значение слова ребёнку. — Когда обстоятельства сложатся так, что ваш статус в нашем заведении изменится.

— А он может измениться?

— Всё в этом мире меняется, Катерина. — Женщина усмехнулась. — Рано или поздно. Итак, откуда вы?

Кейт как могла спокойнее рассказала свою легенду. Про Украину, семью в Александровке, неспокойные времена, угрозы по обе стороны линии фронта и, наконец, решение матери отправить дочь к родственникам в Россию.

— Я же по отцу русская, — добавила она в конце.

— А по матери?

— Украинка, — спокойно соврала Кейт. — Но если вы про акцент, то я до тринадцати регулярно ездила к дальним родственникам в Петерсвиль. Это Великобритания, Гэмпшир.

Кейт уже поняла, кто перед ней — хищник. Вцепилась — не отцепится. Она заготовила эту вторую легенду ещё до встречи с Олегом, но та так и не пригодилась. Пока Кейт осваивалась в этом мире, в том ужасном портовом городе, где единственным шансом выжить было продавать себя любому, кто хотел «молодиц» посвежее, её драли, о гражданстве не интересуясь.

— Из Петерсвиля выезжали? — спросила Корецкая.

— Это важно?

— Нет. — Следователь пожала плечами. — Просто интересно. Я сама бывала в Саутгемптоне. Как раз примерно в те годы. Может, мы даже по одной улице с вами ходили. Может, по Саутгемптон-роуд.

— Вряд ли. — Кейт заставила себя улыбнуться. — Это в Истли. Не в Саутгемптоне.

Вот ведь сука, подумала Кейт про следователя. Атлас Южной Англии выучила, что ли? С чего бы ей вдруг знать именно про эти места? А если Кейт «повезло», и эта Корецкая в самом деле бывала на родине Кейт? Вот в это время, в этом мире? Кейт, конечно, подучила кое-что о современной Англии, но знания её пестрели лакунами. Надо уводить разговор из этой грёбаной промежности. А то в какую-нибудь из дырок да провалишься.

— Я плохо помню Англию, — сказала она, словно нехотя. — Много чего случилось с тех пор.

— Например?

В голосе Корецкой послышалась якобы истинная заинтересованность. Вот же в самом деле прилипла. Нужно уходить в другую тему.

— Например, убили отца.

— Мои соболезнования, — совершенно не соболезнуя, произнесла Корецкая. — Пожалуй, давайте закончим тему путешествий по миру. Расскажите, пожалуйста, как вы оказались именно в Москве. Точнее, почему именно здесь.

Так. Вот оно. Вот здесь, как говорят русские, и начинается время офигительных историй.

— Потому что в Одессе, куда меня отправили подальше от войны, было ещё хуже, чем дома. Хоть русские не бомбили.

Корецкая на мгновение, буквально на сотую долю секунды задержала взгляд на Кейт — и та поняла: провалилась. Сраный язык, он снова подвёл её. Ну конечно же, русские не говорят о себе в третьем лице. Никогда не скажут «русские» — скажут «наши». Грёбаный язык, грёбаная страна, грёбаные тощие бабы в штатском, но со следами от погон на плечах.

— Когда вы, говорите, уехали из Александровки?

— При чём тут Александровка? — нашлась Кейт.

— Вы сказали «хуже, чем дома». Дом — это же Александровка?

— Да.

— И когда же русские, — Корецкая сделала акцент на этом слове, и Кейт сжала зубы, — бомбили Александровку?

Кейт картинно выдохнула и столь же картинно расслабилась.

— Вы не поняли, — сказала она. — Я имела в виду, что в Одессе было хуже, чем в Александровке. Хотя Одессу никто не бомбил.

— А, извините, — Корецкая извиняющимся жестом прижала руку к груди. — Да, неправильно поняла. А что там с Одессой, простите? Почему хуже? Нет, не хотите — можете не рассказывать…

— Ну почему же? — хмыкнула Кейт. — Я не дура и понимаю, что вы всё равно всё

Корецкая не ответила.

— В Одессе, — продолжила Кейт, — меня обокрали, лишили документов и заставили буквально жить на панели в порту. Потому что я из Донбасса.

Вот тебе. Получи. Как теперь будешь допрашивать? Совесть-то не аукнется, нет?

— То есть в Россию вы поехали из Одессы? — Корецкая спрашивала, будто Кейт только что и не выпрыгивала из штанов своим неожиданным признанием. Она даже выбила Кейт из ритма, эта худая. Она вообще человек, или…

— Да. — Кейт решила, что немного правды не помешает, и на этот раз избежала ошибки. — В Одессе много наших. Мне помогли выбраться. Не бесплатно, конечно. Вы понимаете… — Она улыбнулась, глядя строго в глаза следователю. — Пришлось… отработать. Но зато это был последний раз, когда я продавала себя в оплату чужих услуг.

— Сколько вам было на тот момент?

— Восемнадцать. — Это тоже была чистая правда. — Но я знаю, что выгляжу намного моложе. Это и есть мой… моё уникальное торговое предложение, если хотите.

— Стало быть, сейчас вам…

— Вы видели мой паспорт, — отрезала Кейт. — Сейчас мне девятнадцать. Это правда.

— Да, видела, — кивнула Корецкая. — К слову сказать, паспорт вы совсем недавно получили, верно?

Кейт не ответила, потому что не хотела и не могла — следователь шагнула туда, где Кейт ощущала себя непрочно. И, чёрт побери, никак не удавалось сбить её нюх: Корецкая просто не реагировала на то, что любой нормальный человек счёл бы достаточным поводом перестать мучить собеседника, извиниться и закончить беседу. Или хотя бы увести её в другую сторону.

— Видите ли, в чём дело, Катерина, — Корецкая чуть подалась вперёд, вторгаясь в её пространство. — Паспорт, который вы получили, — это и есть та самая ниточка, что привела к запалу динамита.

— Извините? — Кейт в самом деле не поняла.

— И обычно в таких случаях русскоязычные говорят «простите». — Корецкая улыбалась, словно только что преподала бесплатный урок языка, но честно пытается об этом забыть и не брать платы. — Ваш паспорт — такая же фальшивка, как ваша история. Не от и до, признаю. Вы отлично смешали правду и вымысел. Но кое-что в вашей легенде сделано настолько топорно, что даже ваши актёрские таланты бессильны.

— Это… Простите…

— Да, так лучше, — перебила её следователь. — Но я не о прощении, Катарина. Или Катерина, или как вас там. Я про то, что детство в Александровке — враньё от и до. И что никаких Катерин Щерба там не жило. Как и вообще семей с такой фамилией. Про Одессу не скажу — не знаю. — Корецкая покачала головой. — Возможно, тут вы были искренни. И мне, честно, больно слышать такую… искренность. С деталями. Но это не отменяет того, что ваша легенда в России собрана из фальшивых кирпичей и вот-вот развалится, похоронив под собой и вас, Катя.

Кейт пыталась прийти в себя.

Кейт честно — в самом деле честно! — пыталась вспомнить всё то, чему её науськивали «решалы» Олега, выдавшие фальшивый паспорт с настоящей пропиской. Но… не получалось. Не делалось.

Не решалось.

— Вы сейчас крутите в голове всё, что вам наговорили, — прочитала её мысли Корецкая. — Что надо рассказывать, что не надо. Какие факты годятся, какие следует припрятать. Что можно выбросить из запасника истинных историй. Вот эта, про Одессу, — она же правдивая.

Корецкая откинулась обратно на спинку дивана.

— Я не из фактов, я по глазам вашим вижу, Катя, — сказала она. — А вот, например, прописка в Измайлово — чушь. Вы там и недели не прожили. Как уладили все дела с документами — упорхнули на Цветной бульвар. К Штольцу. А квартира эта — вы там больше даже не появлялись, хоть и забыли свой чемодан. Так ведь дело было?

Кейт хотела дышать — не могла.

Она хотела прямо здесь сдохнуть — и не получалось.

Она бы сейчас всё отдала, чтобы перемотать эту беседу назад, к началу — да чёрт побери, она бы сейчас сняла трусы и дала бы себя трахнуть, лишь бы от неё отстали… но Корецкая явно не заинтересуется. А этот молчун — он вообще ещё не факт, что человек.

— Я права? — спокойно спросила следователь.

— Пять дней.

— Что?

— Пять дней, — повторила Кейт. — Не неделя, а пять дней. Я жила в «Мандрагоре» пять дней. Потом уехала к Олегу. Он как раз выгнал свою предыдущую блядь, потому что захотел меня.

Ругательное слово по-русски получилось у Кейт отлично — она слишком часто слышала его в свой адрес. И там, в Одессе, и здесь — в Москве.

И это слово исчезло, лишь когда в её жизни появился он. Олег.

Корецкая держала паузу, как умелый драматический актёр, — ровно столько, чтобы своим вопросом совпасть по времени с мыслями зрителя.

— А почему не выгнал вас? — спросила она.

— Потому что меня он любит, — ответила Кейт.

Сказала правду.

Потому что вот такая она — её собственная правда. Без которой она теперь сдохнет, едва её оторвут от Олега. И сделает это тощая прокурорша, или как она там представилась…

И тут вступил ОН.

— Прошу прощения, sudarinya.

…

Это было, как если бы заговорил торшер или подсвечник. Кейт даже забыла о существовании ещё кого-либо в помещении, кроме себя и Корецкой.

Но был еще высокий мужчина с ледяными глазами — которые до одури, страшно напоминали ей того моряка в Портсмуте. Ещё с клуба, где Кейт впервые увидела этого странного молчуна.

— Я хотел бы переменить тему, — сказал он.

Голос у него был такой силы, что Кейт готова была онеметь. Навсегда. Просто за то, чтобы он пообещал никогда с ней больше не разговаривать.

Катя подняла глаза.

Это странное sudarinya — что оно значит?

А не похер ли что, Кейт?

А похер, Катарина. Пусть он говорит так ещё! Нет, она требует, чтобы он не затыкался, не замолкал в своём молчании. Потому что от звуков его голоса она… нет, не убежит. Она — вернётся.

Туда, где было плохо.

Но и хорошо — тоже.

Голос тем временем продолжал:

— В клубе, при первой нашей встрече, вы смотрели на меня так, будто увидели призрак. — Мужчина чуть наклонил голову. — Почему?

Кейт молчала. Долго. Очень долго. Она думала. Ну а что она теряет? Пусть лучше считают сумасшедшей. Пусть. Какая разница.

— Вы похожи на одного человека, — сказала она наконец.

— На кого?

Она снова замолчала, и тут подала голос эта легавая сука.

— Катя, вы понимаете, что Олег Германович больше не сможет вам навредить? Я позабочусь об этом.

Это была ложь — пока ещё ложь. Она чувствовала. Кейт

— Ольега мне бояться глупо, — сказала она. — Я ему нужна. Я это знаю.

Корецкая промолчала, и это молчание было громче, чем щелчок стартового пистолета. Кейт любила бегать по стадиону «Динамо», куда её иногда приводил Олег, хвастаясь своей «маленькой победительницей». Восхищаясь её спортивной, легкоатлетической фигурой с узкими бёдрами и маленькой грудью. Хвастаясь тем, что он имеет. Во всех смыслах слова.

Да уж… во всех смыслах, но не позах…

И тогда Кейт поняла — она скажет. Потому что иначе взорвётся нахер, и Олега сочтут соучастником теракта. А ей это нахрен не надо.

Она заговорила. Медленно, спокойно, почти безразлично — как говорят о том, что больше не имеет значения.

— Вы похожи на одного моряка. Дело было в Европе. В Королевстве. Два с лишним века назад. В Портсмуте.

Молчун превратился в алмаз.

Корецкая — в гранит.

Ни слова. Ни движения. Две, мать их, статуи.

Кейт же, пожав плечами, продолжила давить себя, как прыщ. Она уже не могла остановиться, хотя видела: Корецкая смотрит на неё как на безумную. Ну и пусть. Она описывала моряка. Его лицо. Его движения. Его манеру стоять и держать кинжал. Его голос — хотя голоса она не помнила. Она рассказала, как он вытащил её из переулка и оставил, едва услышав людей, что спешили на адский вопль Ботлнека. Она рассказала, как моряк ударил насильника ножом — в пах, насмерть. Как спас её.

И ушёл в ночь, чтобы его не повесили за преднамеренное убийство королевского подданного. Может, ещё и приписали бы — «законопослушного».

Там, где законы — для тех, кто может купить тринадцатилетнюю беспризорную.

Корецкая и молчун смотрели на неё, казалось, даже не дыша.

— Он был очень похож на вас, — сказала Кейт, глядя на мужчину. — Я даже подумала сначала, там, в клубе, что это вы.

Она усмехнулась.

О да, как же ей тогда было страшно. Потому что она подумала, что вот сейчас спаситель достанет снова свой кинжал и ткнёт Олега в промежность. Она даже сама почувствовала эту боль — хоть у неё и нет члена и яиц. И вот за это её случайное движение — желание свести ноги — Олег потом и рассердился.

Видит бог, она не хотела его подвести! Нельзя подводить того, кто любит и бережёт! Кто даже трахнуть не решается нормально, по-мужски, потому что знает, как ей больно вспоминать о традиционном сексе.

Только сейчас она заметила, что слёзы — эти предательские слёзы! — текут себе двумя ручейками по щекам.

— Невозможно, — прошептала она.

Подняла взгляд — двое прислушивались к ней. Два чудовища современности — слушали её, шлюшку из девятнадцатого века.

— Это невозможно, — повторила Кейт, поворачиваясь к молчуну. — Вас не могло быть там. Это было двести лет назад. Вы не могли там быть.

…

Молчун встал.

Медленно. Очень медленно. Лицо его по-прежнему ничего не выражало, хотя Кейт казалось, что он просто приказал ему превратиться в камень — как двести лет назад приказал своей руке оскопить Ботлнека.

Мужчина не смотрел ни на Катю, ни на Корецкую. И в таком вот виде пошёл к двери. Шаг. Второй. У самой двери остановился. Обернулся — и встретил взгляд обеих женщин.

— Это был кортик, — произнёс он ровным голосом. — Не кинжал.

Это были последние слова моряка из Портсмута.

Он отвернулся и вышел за дверь.

ГЛАВА XVI. Жива

1

Такси уносило их в ночь. По часам числился ещё вечер, но осень диктовала своё, и за окном стояла уже непроглядная тьма. В салоне было тепло, хоть и не душно, и Бельский изо всех сил боролся с неизбежной в подобных условиях сонливостью. Катя же заснула почти тотчас, едва они выехали из Москвы. Голова девушки сперва покачивалась, затем склонилась набок, и на очередном повороте мягко упала ему на плечо.

Он замер. Катя лишь подтянулась ближе, положила ладонь ему на колено и уснула уже совершенно безмятежно.

Водитель — пожилой, с усталыми глазами и совершенно седыми волосами — то и дело бросал взгляды в зеркальце. В них читалось простое, понятное: «Ну ясно, барин повёз молодую отдыхать за город. Знаем, плавали». И хотя в глазах седого не было ни осуждения, ни назойливого интереса, эти его взгляды отчего-то раздражали Бельского. Не из-за смысла, а потому, что негоже с таким откровенным любопытством заглядывать в чужую жизнь. Видимо, извозчики во все времена одинаковы.

Он отвернулся к окну. Машина уже вышла на широкую трассу, и мимо проносились огни неведомых заведений и построек. Вот, например, что означают эти большие навесы над какими-то тумбами, подле которых застыли в неподвижности другие автомобили? Отчего люди выходят из них и направляются в залитые светом стеклянные павильоны? И навесы поменьше, расставленные вдоль дороги, прикрывающие пустые скамьи — словно для того, чтобы несколько человек могли укрыться от непогоды? Для чего они?

Он вдруг осознал, что за почти уже неделю в этом мире не постиг и десятой доли того, что очевидно любому здешнему ребёнку. И почувствовал себя таким же наивным и невежественным, как тот самый ребёнок.

Катя что-то пробормотала по-английски. Водитель заметил, улыбнулся чему-то и, поймав взгляд Бельского, всё же решился на вопрос.

— Интурист? — Увидев, что Бельский затрудняется, он перешёл на весьма приличный английский и спросил, откуда тот приехал в Москву.

— Я из Санкт-Петербурга, милейший, — ответил Бельский по-русски. — А девица — из английского Портсмута.

— А, ну тогда понятно. — Водитель усмехнулся, и Бельский не стал переспрашивать, что же ему, собственно, понятно.

Дальше ехали молча.

Он снова повернулся к окну, но уже не разглядывал проносящихся огней, а перебирал в памяти события дня — пролетевшие столь же стремительно.

Допросная комната. Девушка Штольца. Её заученные фразы — та самая легенда, которую Корецкая несколькими жёсткими вопросами разрезала на ломти дурно пахнущей лжи.

А потом Катя заговорила о настоящем прошлом. Не о неведомой Бельскому Александровке, а о том, что было раньше: Одесса, Портсмут.

Портсмут одна тысяча восемьсот восемнадцатого года от Рождества Христова. Тот самый, когда его корабль огибал Англию с юга.

Бельский поморщился, точно от внезапной боли. Да, теперь он припомнил. Ту подворотню. Того долговязого насильника, который не отозвался на приличный английский Бельского, а когда тот настоял, бросил девчонку и, как был со спущенными штанами, выхватил нож, намереваясь отмахнуться от случайного моряка.

Бельский ударил, не размышляя. И теперь, случись подобное вновь и окажись при нём кортик, — повторил бы всё в точности. Ибо «не убий» —

Вот она, посапывает у него на плече. Шесть лет минуло. Или двести восемь — если считать по календарю.

Господь Всемогущий. Что Ты задумал? Зачем свёл нас снова? Не сомневаюсь в замысле Твоём, лишь прошу наставления Твоего. Или знака.

Бельский едва заметно шевелил губами, посылая слова Господу. Услышит ли?

Ответа он не знал.

И когда вышел из допросной, мысленно вопрошая Бога — за что ему это и как теперь с этим быть, — тоже не знал. Выскочившую следом Корецкую заметил не сразу. Очнулся, лишь когда ощутил, как женщина суёт ему в ладонь какие-то бумажки — позже оказалось, ассигнации — и говорит: тихо, почти на ухо, почти шёпотом:

«Забирайте её. Везите в деревню, иначе он её убьёт. Я прикрою здесь».

И Бельский, всё ещё не оправившийся от потрясения, согласился. Не оттого, что это было правильно. А оттого, что Корецкая знала, как поступить, а он — нет.

Он перевёл взгляд вперёд и поймал в зеркальце взгляд водителя. Теперь, пожалуй, тот смотрел уже не столь всепонимающе.

Бельский чуть подвинулся, чтобы голова девушки легла на мягкую часть плеча, а не упиралась в кость. Снова бросил взгляд в зеркальце.

Таксист смотрел на дорогу.

2

Проснулся он затемно и некоторое время лежал неподвижно, прислушиваясь. Ветра снаружи не было, дом безмолвствовал, и ветви старой яблони за окном висели недвижимо — голые, зябкие, чуть пугающие в своей осенней наготе. Где-то прокричал петух, затем ещё. То ли тот же самый, то ли уже другой.

Бельский поднялся, оделся и, прежде чем спуститься на первый этаж, заглянул в комнату Корецкой. Катя спала, завернувшись в одеяло едва ли не с головой, — точно матрос, которого только что выудили из воды и укутали, чтобы согреть. Дыхание ровное, глубокое, беззвучное. Хорошо. Пусть спит.

На первом этаже он разжёг камин, поставил чайник и принялся за приготовление завтрака из того немногого, что осталось с прошлого раза. Отчего-то припомнилось из минувшего — «английский завтрак». Бельский усмехнулся про себя и потянулся к бумажному пеналу с яйцами.

Телефон зазвонил, когда он только-только склонился над шкворчащей яичницей. Бельский схватил аппарат рукой, ещё жирной от масла, едва не уронил его в сковороду и поспешно включил связь, чтобы звон не гулял по всему дому.

— Слушаю, — произнёс он вполголоса.

— Александр Платонович, вы где? — Голос Егора был взволнованным, интонация — почти требовательной. — Я звонил вечером, но связь…

Бельский припомнил: да, был какой-то гудок, когда он заносил спящую Катю в комнату хозяйки дома, но тогда ему сделалось не до телефона. Девушка очнулась ото сна, однако едва шевелила губами, путая языки, и ему пришлось помочь ей устроиться. Хвала Господу, раздевалась она уже сама и после того, как он вышел.

— Что вообще происходит? — продолжал Егор столь громко, что голос его из аппарата, должно быть, доносился до самого верха.

— Тише, юнга, — оборвал его Бельский. — Я был вынужден вернуться в деревню. Где мы с вами катались на лодке. Некоторые обстоятельства принудили меня к этому.

— Значит, я к вам?

— Увы, работы для вас у меня сейчас нет. Господин Левитан, насколько я понимаю, по-прежнему не найден.

— Но вы там один… Я хочу помочь, Александр Платонович, — почти просил Егор. — В магазин сходить, ещё чего…

Бельский улыбнулся, вспомнив историю походов Егора до магазина и обратно, но ничего против визита юноши в деревню не нашёл.

— Хорошо, приезжайте.

— Скоро буду! — обрадованно отозвался Егор. — Я уже на вокзале!

Бельский снова улыбнулся и выключил телефон. Он наконец отыскал, чем подцепить яичницу — та изрядно подгорела, но удивительным делом не пришкварилась к сковороде намертво. Переложив подгоревшую еду на собственную тарелку и назначив ей роль своего завтрака, Бельский принялся готовить заново.

Егор приехал два с половиной часа спустя. Солнце уже пыталось пробить низкие облака, а Катя всё ещё спала наверху. Хлопнула калитка, раздались шаги на крыльце. Бельский, сидевший с книгой у камина, поднял голову и обернулся к двери. Та распахнулась, впуская в дом холодный воздух, а с ним — и Егора: раскрасневшегося, запыхавшегося и явно готового к любым, самым неожиданным новостям.

Кроме той, что обнаружилась на верхней ступени лестницы. Сонная, взлохмаченная, в одном исподнем, прикрытом сверху не то коротким спальным сарафаном, не то майкой, спускавшейся по руке до локтя, а по ногам до середины бедра, — там стояла Катя.

Она, по-видимому, ещё не вполне осознала, где находится и кто, кроме неё, обретается в этом «где-то», и вышла на шум, поднятый Егором.

Юноша с открытым ртом смотрел снизу вверх — как раз под таким углом, что майка-сарафан уже решительно ничего не скрывала. Катя несколько мгновений непонимающе глядела на молодого человека, затем повела головой и наконец заметила Бельского.

— Доброе утро, сударыня. — Он отложил книгу и поднялся из кресла. — Прошу простить моего коллегу: он, очевидно, оторвал вас ото сна…

Бельский повернулся к Егору.

— Юнга, будьте любезны, прикройте дверь — на улице стыло.

В действительности дверь и без того была прикрыта, просто Егор, застывший в нелепой позе созерцателя, заглядывающего под несуществующую юбку Кати, никак не стремился выйти из этого положения собственными силами.

Егор всё понял и поспешно отвернулся. Катя, наконец сообразив, что к чему, столь же быстро скрылась наверху. Через несколько минут она спустилась в гостиную — уже одетая и с приглаженными волосами. Егор тем временем раскладывал привезённые из города гостинцы, а Бельский водружал на стол второй завтрак: заранее испечённые оладьи для себя и Егора да английскую яичницу с белыми тостами — для девушки.

Уселись. Бельский прочитал молитву и принялся за еду. Молодые люди — они сидели друг напротив друга — обошлись без обращения к Господу, но за трапезу взялись с готовностью. Катя последний раз ела, пожалуй, ещё вчера днём, а Егор вообще обычно не жаловался на отсутствие аппетита.

В коротких паузах Бельский переводил взгляд с одного на другую и видел то, что мог бы описать в рапорте как «неустойчивое равновесие». Егор явно перебирал в уме десятки вопросов, но не решался задать ни единого. Катя, казалось, всё ещё изучала обстановку — он замечал, как она скользит взглядом по комнате, по двери, по окну.

Наконец Бельский отодвинул тарелку и посмотрел на Егора.

— По-видимому, юнга, настало время объяснить, что происходит.

— Вот-вот, — буркнул тот. Катя замерла, не донеся до губ чашку с чаем.

Бельский выдержал паузу, собираясь с мыслями, и заговорил.

Егор смотрел на него остановившимся взглядом. Юноша явно силился совместить в голове только что услышанное со всем, что знал прежде. Бельский на его месте и сам бы задумался: странная речь, неведение очевидных вещей, выправка, история, рассказанная в лодке. Всё складывалось в цельную картину — и в то же время отказывалось складываться до сего самого мгновения.

Катя слушала иначе. Она не пыталась сопоставлять. Она просто принимала — как принимают то, что давно известно, но не решаются произнести вслух. Бельский видел, как плечи её чуть опустились, а дыхание сделалось глубже. Точно с девушки только что сняли незримый груз.

— Вы… — начал Егор и осёкся. Предпринял новую попытку. — Александр Платонович. То есть вы всё это время… вы в самом деле… И она тоже?

— Да, — коротко ответил Бельский.

Егор перевёл взгляд на Катю. Та встретила его взгляд и едва заметно кивнула — словно подтверждая: да, всё так. Да, он говорит правду. Да, я такая же, как он. Или почти такая же.

— Я не знаю, что сказать, — выдохнул Егор.

— Это естественно, — отозвался Бельский с улыбкой. — Я и сам не знал, что говорить, когда очнулся в котловане. Освоитесь.

Егор шутку поддержал и фыркнул, едва не расплескав чай. Катя, напротив, не поняла решительно ничего, но — Бельский это отчётливо заметил — засмеялась за компанию и сделала это почти непринуждённо.

Актёрского мастерства девушке было не занимать.

— А теперь, — произнёс Бельский, поднимаясь из-за стола, — полагаю, нам следует прибрать за собой. И подумать, что делать дальше.

3

После завтрака она вернулась в комнату, где спала. Сказать «к себе» не получалось. Помещение было совершенно не её, и это чувствовалось решительно во всём: от расположения мебели до самых ничтожных мелочей. Чёрт побери, даже в личном хозяйки комнаты, кем бы та ни была. Кейт вынуждена была покопаться в чужих вещах, разыскивая хотя бы ночную рубашку — не хотелось ложиться на чужое постельное бельё. Нашлись лишь несколько футболок-оверсайз, и большая часть оказалась попросту мужскими маломерками.

Чья на самом деле это была комната, Кейт поняла, когда отворила дверцу одёжного шкафа. Вперемешку с обычными женскими вещами висела… армейская форма. Камуфляж с тремя звёздочками на каждом погоне и массивным нарукавником с надписью «Военная полиция». Размер — точь-в-точь на ту сухую женщину, которая её допрашивала.

Кейт закрыла шкаф.

Вот, значит, как. Они с этим Бельским, видимо, любовники. Ну или друзья-любовники. Да хоть бы и супруги — неважно. Не просто же так у него на даче ей отведена целая комната.

Кейт вздохнула, потом ещё раз — глубоко. Почему-то ей здесь не хватало воздуха. Этот дом, эта деревня, эти заботливые люди, буквально похитившие её из Москвы, — они… они были по-своему милые, да. Особенно мальчик Егор, встретивший её взглядом на трусы.

И да, Кейт понимала, чем руководствовались дознавательница и её друг. После такого признания, после истории с паспортом, который оказался фальшивкой — а она подозревала это ещё когда получила его от «решалы» Олега! — после её рассказа про Одессу и Портсмут… Да, Кейт могла бы согласиться, что в Москве ей сейчас опасно. Во всяком случае, на какое-то время, и уж конечно, с точки зрения этих двоих…

Но и женщина, и Бельский просто не знали, что у Кейт есть Олег. Для которого подобные проблемы — не проблемы даже, а так, мелкое неудобство, легко исправимое.

Она вспомнила, как он покупал ей платья стоимостью с мотоцикл, водил в рестораны с едой, от вкуса которой захватывало дух, называл своей маленькой победительницей на стадионе. Вспомнила того, кто однажды сказал: «Со мной тебе ничего не грозит». И она верила. Потому что из всех мужчин, встречавшихся ей в этой жизни, он был единственным, кто держал слово. И никогда, никогда не пытался воспользоваться ею — так, как все прочие мужчины этого мира.

А что Бельский? Она его не знала, но он её пугал. Без угроз, без давления, и уж тем более он не смотрел на неё как на шлюху — но именно это и пугало. Моряк из Портсмута оставался им. Появился из ниоткуда, ударил, спас, исчез.

И вот — опять. Появился, сейчас вроде как спасает, а потом… снова исчезнет на шесть лет? Или на двести восемь — это уж как считать.

Или останется? И что из этого страшнее?

Она тряхнула головой, отгоняя непрошеные мысли. Не надо. Не сейчас. И спустилась вниз.

Мальчик Егор как раз стоял у вешалки, явно собираясь на выход. Он обернулся и заметил её на верхних ступенях — на сей раз не в одних трусах из-под майки. Это, впрочем, не помешало ему в секунду покраснеть и отвернуться.

Она спустилась и бросила взгляд на Бельского — тот сидел перед ноутбуком, погружённый в чтение.

— Александр Платонович, я ненадолго, — сказал Егор.

— Как изволите, — отозвался тот, поднял глаза, заметил Катю и тут же поднялся со стула. — Катерина, что-то случилось?

— Почему сразу случилось? — ответила она. — Я просто решила прогуляться. Думала, Егор составит мне компанию, раз уж он тоже собрался на улицу.

Егор бросил взгляд на Бельского. Тот едва заметно пожал плечами — мол, сам решай.

— Я… ну, если хочешь, — неуверенно произнёс Егор.

— Мне тяжело сидеть, — сказала Катя. — Можно воздуха? Если у тебя свои дела — давай только до улицы, а потом ты пойдёшь. Обратную дорогу я найду.

Она видела, как он колеблется, и понимала: в нём борются два человека. Один — явно под Бельским, молодой и ещё неопытный, настороже, потому что слышал его и её историю.

Другой — обычный парень, которого Кейт не знала. У неё вообще плохо со знанием молодых парней, которые не хотят её трахнуть, потому что на шлюху у таких нет денег, да и надобности тоже. Бесплатных девчонок вокруг море.

Победил второй, незнакомый ей.

— Ладно, — сказал он. — Только оденься теплее.

— Можешь подождать на улице, — сказала Кейт. — Мне на минутку в ванную, и я тебя догоню.

Егор потоптался, но в итоге кивнул и

Она смотрела на телефон.

Она не планировала. Честно. Но импульс — тот самый, которому она привыкла подчиняться, — уже пробежал по нервам и вызвал из зеркала Катарину.

Та смотрела на Кейт с недоумением: «Ну и чего ты ещё ждёшь? Другого случая не представится».

Кейт взяла телефон, включила, набрала номер. Олег заставил её выучить его наизусть — «на всякий случай».

Она глянула в зеркало.

— Это и есть тот самый случай, — подбодрила её Катарина.

Третий гудок — и тут же его голос. Встревоженный, но ровный.

— Говори, Катя.

— Я… — Голос сорвался, но она выдержала. — Я жива.

— Где ты?

— Не знаю. Какая-то деревня. — Она запнулась, вспоминая услышанную реплику Бельского, когда он внизу говорил по телефону. — По Минскому направлению. Тут лодки. Должны быть.

— Ты одна?

— Нет. Но говорить не могу.

— Тебя принуждают?

Но она уже нажала отбой. Сердце колотилось где-то в горле. Она быстро положила телефон на место — точно так же, как он лежал, — и выскочила из туалета.

4

Егор шёл, подстраивая шаг под эту Катю, и чувствовал себя полным идиотом. Нет, не потому что ему было неловко.

Ему было странно.

Казалось бы, ну и что — идёт в компании с девчонкой. Красивой, надо отметить. Огромные глаза, необычные, соломенно-рыжеватые волосы, приличная одежда — не сказать чтоб дорогая, но приличная. Ещё неделю назад скажи кто, что они будут гулять по деревне вот так, молча и неспешно, — не поверил бы. Своему счастью не поверил бы.

Но вот она рядом, дышит, чему-то даже улыбается. А ему — неудобно.

Катя и в самом деле сперва дошла с ним до калитки, но потом… потом попросила разрешения пройти дальше, до конца улицы, и он не смог отказать. Хотел — но не смог.

«В конце концов, я же за неё отвечаю».

Дурацкая, детская мысль показалась ему тогда хорошей — в тот самый миг, когда Катя подняла на него свои огромные, серо-голубые, какие-то даже прозрачные глаза.

И он сказал: «Хорошо, давай до конца улицы».

И добавил, словно заботливый папочка: «А потом ты обратно».

Девушка шла молча, иногда посматривая по сторонам — хотя чего тут смотреть в октябре-то? Покосившиеся или, наоборот, ровно стоящие заборы, голые ветви деревьев, дома и столбы, серое осеннее небо надо всем этим. Катя выглядела почти безмятежной, а иногда даже чему-то улыбалась.

И тут он вдруг ощутил: это молчание по молчаливому согласию сторон — из той же оперы, что и реплика заботливого папочки. Фальшиво и наигранно.

Он повернулся к девушке.

— Ты правда из Великобритании?

— Из Англии. — Она бросила на него заинтересованный взгляд. — Был у нас?

— Нет. — Егор качнул головой. — Я вообще ещё никуда из страны не выезжал.

— Дурной вопрос. — Катя улыбнулась. — Извини.

— Дурной? — переспросил Егор. — Хотела сказать «дурацкий»?

— Да, дурацкий.

Она замолчала, и ещё несколько домов они прошли без разговоров.

— Тебе твой друг рассказал, кто я? — вдруг спросила Катя.

— Катерина.

— Нет, я не про имя. — Девушка чуть споткнулась, и Егор поймал себя на желании подать руку, но сдержался. — Он говорил тебе, кто я здесь, в России?

— Нет.

— Как это похоже на наших джентльменов, — усмехнулась она. — Пока все на них смотрят и восторгаются их манерами.

— Я думал, джентльмен остаётся джентльменом всегда, неважно, смотрят на него или нет.

Катя не ответила, задумалась почти на минуту. Они почти дошли до последнего дома, за которым дорога поворачивала и скрывалась из виду. Отсюда до магазина, где работала Рада, оставалось меньше минуты ходьбы.

— Джентльмен к западу от Суэца не отвечает за джентльмена к востоку от Суэца, — вдруг сказала Катя. — Знаешь такую поговорку?

— Слышал. Но, честно говоря, не очень понимаю, — признался Егор. — Объяснишь?

Катя не успела. Из-за поворота, скорым, но неспешным шагом вышла Рада. Пешком, не на велосипеде. В обычном: чёрные брюки, недлинное тёмно-серое пальто, распущенные и отброшенные на спину волнистые тёмные волосы.

И яркий оранжевый шарф. Всё чистое, аккуратное, дорогое — почти как у Кати. Только фасон другой: зрелый, цельный, взрослый.

Рада шла в сторону дома Корецких.

Она шла к нему, глядя под ноги, словно считая шаги или высматривая сухой путь по влажной дороге, и чему-то улыбалась.

И вот, перепрыгнув через небольшую лужу и выровняв шаг, она подняла голову.

И увидела его с Катей.

5

В первое мгновение Егор даже не понял, что именно произошло. Просто что-то оборвалось внутри — резко, без боли, но ощутимо, аж почти повело. Вот он, стоит посреди деревенской улицы, рядом красивая молодая девушка в городском пальто, а навстречу идёт другая. За велосипедом которой он бегал, и которую искал, но не находил, и про которую не мог перестать думать.

И главное — Рада же не просто шла мимо. Она шла к дому Корецких. К нему.

И нет, ему не показалось. Он это видел — по её одежде, по шагу, по тому, как она не спешила — просто шла, собравшись с духом. И как перекрыгивала через лужу — без надобности, можно ведь обойти. Но Рада перепрыгнула. Потому что он бы тоже перепрыгнул.

И вот теперь стояла на дороге в нескольких шагах от них, глядя прямо на него. Без гнева. Без слёз. Даже без той картинной усмешки, за которой прячут обиду.

Просто смотрела.

Катя, кажется, поняла всё ещё быстрее него. Улыбка, блуждавшая на её губах всю дорогу, исчезла. Она перевела взгляд на Раду, потом на Егора — и будто бы даже чуть выпрямилась, словно собираясь принять удар. Или, наоборот, отойти в сторону.

Они все трое замерли.

Пойти сейчас к Раде вдвоём — безумие. Объясняться при Кате — ещё хуже. Начать что-то торопливо лепетать отсюда, с места, — и вовсе глупо. Егор вдруг очень ясно понял, что это самая глупая ситуация в его жизни.

Он повернулся к Кате.

— Катерина, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Обратно сама, как уговаривались.

Катя посмотрела так, будто проверяла. И его смущение, и решимость не врать, как бы потом за это не прилетело.

Потом девушка перевела взгляд на Раду и всё поняла.

— Ладно, — сказала она. — Спасибо, что выгулял.

Шпилька вышла крохотная, почти беззлобная. Мол, вижу я всё, не дёргайся.

И, не дожидаясь ответа, пошла обратно — той же дорогой, какой они только что пришли. Не оглядываясь, не

Та всё ещё стояла на месте.

Оранжевый шарф горел ярким пятном на фоне чёрных брюк, серого пальто и тусклой осенней улицы. Лицо у неё было спокойное — пожалуй, слишком спокойное, чтобы выражать настоящее спокойствие.

Егор шагнул вперёд. Потом ещё раз. Остановился совсем рядом и, сам не зная зачем, протянул ей руку. Рада опустила взгляд на его ладонь, потом снова посмотрела ему в лицо, но руку не приняла.

— И куда мы? — спросила она.

Егор пожал плечами.

— Гулять.

Слово получилось простым. Не «поговорить», не «объясниться», не «разобраться». Просто гулять. Идти рядом, пока не появятся слова. Или пока не станет ясно, что слов не нужно.

— Меня выгуливать не надо. — Уголок губ дрогнул. — Я сама умею.

И посмотрела при этом так, что смысл был ясен без всяких пояснений: давай ты всё-таки не будешь больше выгуливать всех подряд.

Рада ещё секунду смотрела на него, потом всё-таки сделала шаг вперёд. Его ладони не коснулась, под руку не взяла — просто пошла рядом. Не близко и не далеко. Так, чтобы между ними оставалось ровно столько воздуха, сколько нужно, чтобы не делать вид, будто ничего не случилось.

Они шли молча. По той же улице, по которой минуту назад он вёл сюда Катю. Мимо заборов, голых яблонь, пустого магазина. Под ногами блестели лужи. Сумерки уже сгущались, и небо над деревней становилось одинаково серым во все стороны.

Он взглянул на Раду украдкой — и только теперь заметил, что она чуть припадает на одну ногу. Совсем немного, без отчётливой хромоты, но видно.

Она заметила.

— С рождения, — объяснила Рада. — Не обращай внимания. Меня ещё в детстве хромоножкой звали тут. Привыкла. Поэтому и на велосипеде до морозов.

Егор дёрнулся было что-то сказать — какое-нибудь обычное человеческое утешение, уже готовое вылететь изо рта и потому заранее глупое, и удержался. Видимо, и это она тоже заметила.

— Не волнуйся, на скорость не влияет. Побегу — не догонишь.

Он невольно засмеялся. И она тоже — тихо, коротко, но уже без той ломкой натянутости, что была в начале. И так они и пошли дальше по осенней деревенской улице — не под руку, не вместе, но рядом.

ГЛАВА XVII. Дуэль

1

На кухне было тихо. Не в деревенском смысле — не той глухой, ватной тишиной, что бывает лишь вдалеке от городов, — а в домашнем: чуть гудел холодильник, тикали настенные часы, ветер изредка трогал голые ветви за окном.

Егор с Катей не вернулся — как Бельский, собственно, и предполагал, когда молодой человек покинул дом. Наверняка юнга умчался по зову сердца, и дай Бог, чтобы зов этот был в самом деле и душевным тоже, а не только лишь плотским. В любом случае, за молодого человека он был спокоен. То немногое, что успел понять Бельский о продавщице из райпо во время их краткой встречи, когда он закупал провизию, говорило ему: Рада — человек, безусловно, непростой и в чём-то даже жёсткий, но вредить влюблённому в неё Егору не станет. Да и фраза фельдшера Петра это подтверждала: «уж с Радой-то вашему парню ничего не грозит».

А вот с Катей — не приведи Господь ей сойтись с Егором поближе — грозило бы. Не то чтобы Бельский воспринимал её как врага. Просто было в ней столько всего намешано, что трудно поверить, будто она сама способна в этом разобраться. И уж тем более не осилил бы этот узел боли молодой, чистый и по-хорошему ещё наивный юнга.

Катя сидела за столом, поджав под себя одну ногу, и медленно пила чай из большой кружки с отколотой у ручки эмалью. Она держала её обеими руками.

Бельский стоял у плиты и, не оборачиваясь к гостье, переворачивал на сковороде ломтики хлеба, сперва вымоченные в молоке с яйцом и мёдом, а затем брошенные на обжарку. Гренки шипели и плевались маслом, и от сковороды шёл совершенно земной, простой и понятный запах.

Катя, по-видимому, следила за ним со своего места, потому что в тот самый миг, когда он изрядно передержал гренку в масле, заметила:

— Вы хлеб сожжёте.

— И жжёный хлеб едой зовётся, — ответил он.

Катя не отреагировала. Возможно, попросту не поняла оборота, и он перевёл выражение на английский — насколько позволяли его познания, — а напоследок объяснив, что имел в виду отнюдь не гренку.

— Очень хорошо, — отозвалась Катя, но на родной язык не перешла. — Учитель-англичанин?

— Нет, к сожалению. — Бельский улыбнулся, и хоть Катя не могла видеть улыбки, но наверняка расслышала её в голосе. — Англицкой речи меня обучали в Адмиралтействе. Некоторое время старшие чины видели во мне хороший задел для дипломатической службы.

— Но вы стали простым моряком.

— Да, простым моряком.

Катя сделала ещё несколько глотков. Бельский буквально спиною чувствовал, что она хочет задать следующий вопрос, но то ли не решается, то ли опасается сказать лишнего.

Он сбросил очередную пару гренок на тарелку, и Катя наконец решилась.

— Так почему же не дипломатом?

— Не хотелось с чёткою целью лгать людям, чья вина лишь в том, что их страна — наш противник, — объяснил он. — По мне, так враг должен находиться на линии горизонта. А не на светском приёме в Букингемском дворце.

Катя промолчала несколько секунд, обдумывая услышанное. Послышался звук чашки, опущенной на стол.

— Your passage concerning the foe upon the horizon is, no doubt, finely wrought, — произнесла девушка. — Yet, pray, is it not an excess of vanity to place the Russian fleet upon an equal footing with His Majesty’s Navy? You must surely apprehend that the Royal Navy, should it come to blows, would crush you with as little ceremony as one might a troublesome fly*.

* Ваш пассаж про врага на линии горизонта, без сомнения, красив, но не слишком ли великое самомнение вы демонстрируйте, ставя русский флот на один уровень с Британским? Вы же понимаете, что Королевский флот, случись что, раздавит вас, как муху?

Бельский едва не уронил гренку мимо тарелки, и хорошо, что Катя этого не заметила. Ибо и лица своего он удержать не смог — пожалуй, впервые с того мгновения, как выбрался из строительного котлована и увидел попирающие небосвод исполины Москвы-Сити.

Потому что Катя — возможно, сама того не ведая — только что разорвала в клочья собственную легенду об оборванке

Так говорить по-английски могла лишь та, кого в портовом городе перевозят в карете под охраной гвардейцев, и кого знает столица.

Он взял тарелку с гренками и поставил её на стол перед девушкой. Сам же выключил газ, вытер руки о полотенце и сел напротив — не близко, не далеко, а ровно настолько, чтобы можно было говорить, не повышая голоса.

— К стыду своему, достойного ответа на вашем родном языке я дать не смогу, — произнёс он. — И теперь даже не знаю, прилично ли кормить настоящую молодую леди едою простолюдинов.

Он кивнул на тарелку, исходящую ароматным паром.

— Настоящая молодая леди? — Катя чуть прищурилась. — Что вы имеете в виду?

— Вы же не простолюдинка, — утвердительно произнёс Бельский. — И прошу вас: в разговоре со мной не стесняйтесь своей сословности. Как понимаете, я тоже имею честь служить не в низшем классе.

Катя взяла один кусок, откусила, движением брови выразила интерес и доела гренку в несколько совсем не изысканных укусов. Ту же судьбу разделили ещё два куска жареного хлеба. Бельский не мешал, не встревал и терпеливо ждал ответа.

Продолжила она всё-таки на английском.

— Вы ошибаетесь, Александер. — Имя его на иностранный лад переменилось: в последнем слоге прорезался гласный звук. — Я не обучена быть леди и никогда ею не была. Я — скромная мещанка, которую с детства натаскивали на гувернантку. Отсюда и высокий штиль. Я должна уметь говорить так, чтобы меня не вышвырнули из дома, где я служу.

— И у вас это отлично получается.

— Ещё у меня получается подразнить мужчину, — с улыбкой заметила Катерина. — Только что я это и проделала. Вы не против, если мы продолжим на моём родном языке? Признаться, это как глоток свежего воздуха после шести лет в камере.

Бельский был не против. Тем более что ему и самому было в радость вспомнить себя в бытность офицером Адмиралтейств-коллегии.

— Вам полегчало? — спросил он.

Не «как вы себя чувствуете», не «вам лучше» — а именно так: коротко, почти по-военному.

Катя пожала плечами.

— Не знаю. Наверное.

— Это хороший ответ, — кивнул он. — Стало быть, вы не лжёте мне из вежливости.

Она вскинула глаза. Он смотрел спокойно — не жёстко, не требовательно. Просто констатировал.

— А если бы солгала? — спросила она.

— Я бы услышал, — сказал Бельский.

Катя усмехнулась и потянулась за новой гренкой.

— Эдак я ещё и потолстею, — пошутила она. — Глядишь, и фигура истинной леди наконец проявится.

Бельский понял: девушка закрывается — через этот вот цинизм в отношении самой себя.

— Вы меня боитесь? — спросил он.

Катя не вздрогнула — вероятно, лишь оттого, что вопрос прозвучал тихо и буднично. Почти как «вам подать сахар?».

— Да, — созналась она. — И не как врага на линии горизонта.

— А как кого?

— Как того, кто умеет находить подход к людям. Но почему-то вы не делаете того, что могли бы.

— Чего же именно?

Она посмотрела ему в лицо — и, к удивлению Бельского, не отвела глаз даже тогда, когда он чуть подвинулся ближе.

— Так чего же? — повторил он уже по-русски.

— All that ye can.

Теперь она говорила на языке низов. Не портовой рвани, а людей, себя уважающих, но — обслуги. Никак не вхожих в высший свет. И похоже, это и был её настоящий, семьёй и богом данный язык.

Бельский выдержал её взгляд и медленно, почти незаметно качнул головой.

— Это не ответ, — сказал он. — Но я вас понял. И, отвечая, скажу: да, меня учили говорить с людьми. Спрашивать так, чтобы получать ответ — не желаемый, а настоящий, истинный. И признаюсь: я хотел применить сей навык сейчас, в беседе с вами. Чтобы понять, что вы за человек и не угрожаете ли мне и моим близким.

— И что вас остановило? — Она тоже вернулась к русскому.

— Нежелание причинять вам боль сильнее той, что вы уже испытали.

— Ну так это совсем просто, — усмехнулась девушка. — Просто не прикасайтесь ко мне, и уже будете чище любого другого из моей жизни.

Бельский смотрел в её прозрачные, светло-голубые глаза, которые решительно не вязались с волосами цвета яркой соломы. Девушка не закрывалась, как делают люди, которым неприятен разговор, зашедший слишком далеко. Стало быть, она была готова его продолжить. Нет — хотела продолжить.

— У вас почти нет акцента, — заметил он, чтобы хоть как-то сдёрнуть эту чистоту и прозрачность, чтобы увидеть не одну лишь показную открытость.

— У меня были хорошие учителя, — ответила Катерина.

— Брали уроки языка?

— Давала уроки. Языком. — Уголок её рта дёрнулся. — Откуда деньги у иностранной шлюхи без документов?

Она невесело улыбнулась и продолжила:

— Иные клиенты думают, будто оральный секс безопаснее обычного. Но он дешевле — факт. И они вызывают тебя часто — из экономии. А чтобы как-то оправдаться, считают обязательным поговорить с тобою после сеанса.

Она пожала плечами.

— Вот так я и изучала языки, моряк. Сначала украинский, затем русский. — Она внезапно подняла взгляд и вперила его в лицо Бельского. — А вы что же, ни разу не пользовались услугами моих… коллег? В Портсмуте немало мастериц с хорошим языком.

Этого Бельский уже ожидал. Конечно же, обнажив душу, Катерина не смогла удержаться, чтобы не уколоть в ответ. И не будь в его распоряжении опыта общения с людьми куда более злыми, подлыми и — признаемся — куда умнее Кати, он бы, вероятно, пропустил этот укол.

Но от неё — нет. Не тот калибр.

— Будучи в морском походе, — мерно произнёс он, — я всегда знал, что, помимо моряка, я ещё и офицер Императорского флота, у которого есть дом, честь и верность. Не только Императору. Семье. Богу. Самому себе, наконец. Быть может, кому-то это понять трудно, но для меня сей вопрос прозрачен вполне.

— Я сейчас расплачусь, Александр.

Она дерзила, но делала это не так, как делают обычно, — убирая взгляд, совершая излишние движения руками. Она просто не знала, как ответить иначе, чтобы не открыться больше, чем хотела.

— Ладно, — как бы подвёл итог Бельский. — Предлагаю переменить тему беседы, Катерина.

— Вам неприятно общаться со шлюхой?

— Мне неприятно, что вы стараетесь забыть себя прошлую, чтобы остаться нынешней, — ответил он. — Я уже сказал, Катерина: меня учили говорить с людьми, которые не желают отвечать. Но здесь и сейчас мне это… мерзко. Уже время…

Бельский обвёл взглядом стол, затем комнату, не обнаружил телефона, к которому уже привык и который был удобен в качестве хронометра.

— Ваш телефон в ванной, — подсказала Катерина.

И тут Бельскому потребовалось всё его умение казаться спокойным и даже равнодушным. Не вздрогнуть,

— Благодарю, — кивнул он Катерине, поднялся из-за стола и направился к ванной комнате.

Уже на пороге бросил короткий, почти незаметный взгляд на девушку. Катя не заметила: она сидела в уверенности, что Бельский ушёл за телефоном и без него не вернётся, а потому ослабила самоконтроль — и прикусила губу.

«Стало быть, либо ванная, либо телефон», — подумал он, заходя в уборную.

Там не обнаружилось ничего, что могло бы вызвать фрустрацию Катерины. Она в этом мире куда дольше Бельского, не кранам же с водою удивляться! Тем более что здешние имели запорные вентили и работали безо всякого технического волшебства.

Телефон? Возможно. И скорее всего — именно он.

Но и здесь тайною не пахло. Её собственный мобильный аппарат со стеклянным экраном — как у Егора и у большинства москвичей вообще — Катерине более недоступен. Он остался в канцелярии Корецкой, вместе с фальшивым паспортом девушки. Бельский не уточнял отчего бы их не вернули, но Алиса Валерьевна наверняка знает, что делает.

Возможно ли, что именно от этого Катя сжалась при слове «телефон»? Да, может быть. Но вероятность невелика.

Но отчего же тогда…

Он поднял с раковины свою трубку и по привычке проверил список входящих звонков — он всё ещё ждал ответа от Корецкой касательно расследования по делу Левитана.

Новых входящих не было.

Зато был исходящий. Один-единственный. На неизвестный Бельскому номер — куда он позвонить определённо не мог, даже пребывая в расстройстве ума.

Бельский против воли улыбнулся: вот, стало быть, причина. Понюхал бугорки наборных клавиш — ничего. Перевернул аппарат и принюхался уже к шершавой, тёплой наощупь поверхности корпуса.

И улыбнулся вторично, пообещав себе непременно помолиться за упокой души старого дознавателя Крюкова. И свечку ему в местном храме поставить.

Вернувшись в гостиную, он застал Катерину в прелюбопытнейшем виде: стоя пред ним, с безвольно опущенными руками, с распущенными волосами, что рыжеватыми струями стекали ей на грудь… ну и всё. Иного покрова на девушке не имелось. Сброшенная одежда лежала на полу, придавленная обувью.

Бельский вздохнул и достал из кармана телефон. Картинно повращал в руке, затем столь же демонстративно понюхал заднюю стенку.

— В доме, конечно, жарковато, — произнёс он. — Но не настолько, чтобы пренебрегать приличиями, должными быть у уважающей себя женщины.

Катя молчала — сие было дурным знаком.

Но и не продолжила делать глупости — а это уже знак добрый.

— А кто сказал, что я себя уважаю? — тихо, с лёгкой хрипотцой отозвалась она. — Это Кейт у нас по части уважения.

Бельский понял, что положение куда сложнее, нежели представлялось ему поначалу.

2

Моряк ушёл, оставив её в комнате — уже одетую.

И закрыл дверь снаружи. Не оставшись. Даже случайно не коснувшись. Но и дверь на ключ не заперев.

— Сука.

— И не говори. Говнюк. Ты перед ним вся, а он…

— Не он. Я.

— Ты о чём, Кейт?

— Что я устроила… разделась, как последняя… как всегда. Как умею… я ничего больше не умею!!!

— Ты умеешь спасаться. Ты спасала нас столько раз, что я даже…

— Прекрасно. Просто прекрасно. Он смотрел меня, как на больную.

— Это он больной. Ты предложила забыть всю эту словесную мишуру. Он — самец. Он должен был. Не стал — значит не встал! Значит…

— Хуже. Всё хуже. Он понял.

— Нет. Не мог понять. Никто не сможет, Кейт. Мог бы — взял бы. Все берут.

— Да… все берут. Я тоже беру… у всех…

— И правильно. Иначе — возьмут тебя. За волосы. За руки. За шею. За цену. За жалость, за право на сильного. За «это же мужское». За…

— Этот бы не стал.

— Господи, Кейт. Что с тобой не так? Ну и ладно, что не стал. Хотя обидно, конечно…

— Перестань. Не надо. Господи, заткнись же!

— Я заткнусь. Тебе легче будет?

— …

— Он такой же, как все. Только хуже. Те хоть палками своими тычут, а этот — глазами. Смотрит, как шкуру снимает. Он тебе только что в душу вставил, не в…

— Перестань! Перестань, немедленно!

— А то что?

— А то, что может, мне понравилось! Потому что он не жалеет! И как он зашёл в душу — может быть, я только этим теперь и удовольствие получаю!

— Мазохизм.

— Нет.

— Да он просто долбанный ублюдок, Кейт. Его эта тощая отдрессировала, наверное. Может, они здесь…

— Я не слушаю. Я не слушаю. Я не слушаю.

— От себя не спрячешься. Я единственная, кто позволяет тебе не порезаться в ванной. А было же, помнишь? Была попытка! Не засчитанная, ха-ха-ха!

— Уйди, я прошу тебя…

— Теперь просишь, ха. Ну ладно, уже лучше.

— Нет, не лучше.

— Ты знаешь, что со мной — всегда лучше. Сиди. Тяни время. Жди Олега. Ты всё правильно сделала.

Она упала на чужую кровать.

Ждать Олега. Смешно. Её прочитали. И уж точно теперь не будут сидеть, сложа ручки в ожидании людей Штольца. Она это чувствовала.

3

Штольц стоял у окна и смотрел на Цветной бульвар. Зрелище кипучей Москвы его успокаивало, и вот — да, нужно успокоиться. Потому что есть повод. Потому что сердце. Врачи рекомендуют вообще не нервничать и перейти на работу поспокойнее. Перейдёт. Обязательно перейдёт. Еще без малого шесть лет, и почётная пенсия, а за ней — собственный бизнес. Без понтов и пафоса, без тёрок и разборок, без какого-либо беспокойства. Свечной заводик, так сказать. Уже всё почти готово. Осталось только досидеть эти чёртовы шесть лет…

Он отошел от окна и снова поднял со стола телефон. В третий раз набрал номер — и в третий раз услышал, что абонент недоступен. Очень хотелось швырнуть телефон в стену, но он сдержался, аккуратно вернул на стол и опять подошёл к окну. Начал считать степени числа двойки, как однажды велел инструктор по стресс-менеджменту. Добрался до четырех килобайт, когда понял — нет, так просто не рассосётся. Катя не позвонит, сообщив, что забыла пауэрбанк и телефон сел, а она гуляет по Патриаршим…

Штольц обогнул стол и сел в кресло, взял другой телефонный аппарат — служебный, и выбрал контакт. Звонок.

— Я знаю, что ты дежурный, — произнёс он вместо приветствия. — А я Олег Германович. Спасибо, тебе тоже не хворать. Дай-ка мне оперативного. Спасибо, жду.

Он включил громкую связь и положил телефон на стол. Потянувшись, достал с края столешницы личный и посмотрел, нет ли чего

— Олег Германович, — раздалось из трубки служебного. — Добрый вечер.

— Недобрый, — отозвался Штольц, не поднимая телефон. — Фёдор, у меня по личному. Можешь говорить?

— Конечно, Олег Германович.

— Катерину помнишь? Племяшка моя.

— Помню. Говорите.

Оперативный дежурный СК произнёс эти два слова через паузу, мол, да, легенду знаю и держу, но давайте уж прямым текстом.

— В общем, Катя исчезла. Не вернулась домой.

— Может…

— Не может! — почти крикнул Штольц. — Она не может, ясно! — И уже спокойнее: — У нас железная договорённость. К моему возвращению домой она уже в квартире. Одна.

— Я понял, — сказал дежурный. — Будем искать.

— Этого мало.

— Олег Германович… — В голосе Фёдора послышалось… нет, не раздражение, а усталость. От того, что приходится повторять это чаще, чем хотелось бы. — Будь вы просто сотрудником, я бы зарядил, вот честно. Мимо регламента, мимо правил, мимо что там кому у ментов хочется или можется. Но… вы понимаете. Не в вашем случае. Всплывёт — не вычерпаем. Или вы лично заявляетесь в полицию, или делаем мы, но в частном порядке.

— Что предлагаешь?

— Для начала — что знаете.

Штольц рассказал, что он знает — то есть почти ничего. Катя вышла из дома и пошла вниз, к Цветному. Это подтвердил охранник дома. Назад в установленное время не вернулась, телефон не отвечает.

— Хорошо, Олег Германович, — вздохнул дежурный. — Лично возьмусь. Начну с ментов, дальше как пойдёт.

— Возьмись.

Штольц потянулся к лежащей на столе трубке и сбросил вызов. Сердце, словно дождавшись сигнала «можно», начало просить милостыню. Он встал, дошел до стенного шкафа и достал лекарство. Проглотил, не запивая, и вернулся за стол. Нужно было посидеть, подождать.

Он давал себе отчёт — нервничает не только потому, что исчезла очередная пассия. А потому, что эта пассия прекрасно знает о его связи с этим грёбанным театралом. Вот очень хорошо знает — так получилось. И то, что оснащённая таким знанием девушка вообще покинула Театр, сменила его на квартиру Штольца — это маленькое чудо. И очень большие деньги. И его уступки Царёву, которые в истории с этими румынами уже стоили Штольцу седых волос. И очередного срыва на Катерине.

Впрочем, не будь Кати — его заземления в этом долбанном мире, он бы давно сгорел и послал нахер этот мир со всеми его обитателями.

Штольц сходил на кухню, без аппетита поел, что нашел в холодильнике — а там можно было найти ассортимент хорошего ресторана, — и ушёл к себе в комнату. Упал на кровать прямо в одежде и уставился в потолок. Почему-то представилось, что сбоку лежит Катя, прижимаясь к нему своей тоненькой фигурой. Ерунда какая. Ни одной компаньонке он не позволял изображать из себя любовницу, и Катя — не исключение. Но ощущение тепла под боком всё равно не исчезало.

Он ругнулся, встал с кровати — ровно в момент, когда в кабинете снова зазвонил служебный телефон. Штольц подошёл, нажал зелёную кнопку на экране.

— Слушаю.

— Олег Германович, — произнёс дежурный, и в его голосе Штольцу услышал явное воодушевление. — Хорошие новости.

— Не томи.

— Ваша… племянница была у нас в гостях. Здесь, на Техничке.

Штольц молчал, переваривая услышанное. Катя посещала Следственный комитет? Зачем? В голове крутились версии. Ограбили, забрали телефон и ключи, и она поехала к нему на работу? Бред какой-то. Охранник в доме знает Катю, он бы впустил девушку в подъезд и дал бы позвонить Штольцу. Или сам бы набрал, если бы Катя была не в состоянии…

— Олег Германович, — послышалось из трубки. — Вы на связи?

— Да, я слушаю.

— Екатерину Щербу официально приглашали для опроса.

— Кто? — вырвалось у него.

— Следователь из отдела по организухе. Некто Корецкая.

Штольц закрыл глаза, ткнул кнопку выключения микрофона и выругался. Хорошо так, в три-четыре этажа. Как всегда умел, и всегда сдерживался. Снова включил микрофон и произнёс уже почти спокойно:

— Давай детали.

Дежурный рассказал. Катю привезли менты, причём не абы какие, а из Следственного департамента МВД. Её приняли, оформили, направили на собеседование к Корецкой. Примерно через час она вышла из здания СК и уехала на такси.

— Ничего не перепутали? — спросил Штольц. Он еще тешил себя надеждой, что это была не Катя, а похожая на неё девушка.

— Обижаете, Олег Германович, — отозвался дежурный. — Все документы в порядке. Щерба Катерина Олеговна, седьмого года рождения, регистрация…

— Хватит! — оборвал его Штольц. — Номер такси зафиксировали?

— Пока нет, но это дело пяти минут. Посмотрим по камерам.

— Тогда работайте, — приказал он. — Жду информации, куда отвезли девушку.

— Олег Германович…

— Ну что еще?

— Чтобы следить — нужно дело. Хотя бы заявление.

Штольц сел на стул и уронил голову, подхватив её ладонями. Протёр лицо, будто стараясь смыть всю накопившуюся усталость, и произнёс:

— Ладно, отбой. Просто пришли мне номер такси, я сам разберусь.

— Хорошо, — ответил дежурный. — А с этим Бельским что делать?

Штольц поднял голову и уставился на телефон, будто там бомба.

— С кем?

— Катерина уехала в одном такси с неким Бельским Александром Платоновичем. Он приехал в офис чуть позже девушки, его тоже оформляли на собеседование у Корецкой. А вот уехали они уже вместе с вашей племянницей.

Штольц сжал зубы и буквально прошипел, а не произнёс:

— Вот же ж сука…

— Простите? — не понял дежурный.

— Ничего, — обрезал Штольц. — Ничего с ним не делать. Ищите такси.

Он сбросил вызов, впечатав палец в экран так, что заболела фаланга.

— Я сам, — выдохнул он. — Я всё сам.

4

Когда Штольц вышел из подъезда, водитель уже стоял возле машины. Не курил, не говорил по телефону. Стоял и ждал, несмотря на намечающуюся осеннюю морось.

Открыл перед ним дверь, затем аккуратно захлопнул, обошел внедорожник сзади и сел на свое место.

— Куда едем, Олег Германович?

— Пока прямо, — буркнул Штольц, доставая третий уже за сегодня телефон. Набрал номер по памяти, как обычно.

Гудок. Второй. Третий. Чертвёртый.

— Слушаю, — голос на том конце был спокойный, неторопливый, почти ласковый. И холодный.

— Это Штольц.

— Рад слышать, Олег. Давно не виделись.

— И еще сто лет не видеться, но мне нужна помощь. Касается сделки.

Короткая пауза, затем чуть более собранно:

— Не по телефону. Жду в Театре. Сегодня как раз новая постановка, билет я тебе сделаю.

И конец связи.

Штольц убрал телефон. Водитель смотрел в зеркало, ожидая указаний. Штольц продиктовал адрес и откинулся на сиденье. Ночь только начиналась, а он уже чувствовал, что устал так, как не уставал за целый месяц аппаратной войны.

Это всё из-за погоды. Всегда всё

В Театре его встретили как обычно — как почётного гостя, хоть и не особо выдающегося. «Кадиллак-Эскелейд» Штольца на фоне уже запаркованных на стоянке загородного парк-отеля автомобилей выглядел скучно, банально и дешево.

Служащий у входа склонил голову, девушка на ресепшене улыбнулась, предлагая бокал шампанского. Штольц молча прошёл мимо, лишь задержался у входа в лонж-зону, где ему вручили билет на представление — роскошно отпечатанный на дорогущем картоне безымянный квиточек с типографикой, откровенность которой не оставляла сомнений в том, что именно за представление предстоит посетить.

Штольц кивнул, забрал билет и сунул в карман. И пошёл дальше, не отвлекаясь ни на бар, ни на гостей. Он не был здесь с тех пор, как выкупил Катю, но здешние порядки не изменились. Машины на стоянке он уже видел — набор не изменился, разве что добавилось электрокаров. Охрана — на высоте. Обслуживание — тоже. Расположенный в элитном парк-отеле «театр» был настоящей крепостью, в которую случайным людям хода не было.

Но всё это мелочи.

Куда неприятнее — и это злило Штольца до печёнок — был внутренний порядок заведения. Гости, прежде чем воспользоваться основными услугами «отеля», были обязаны посетить «современный театральный перформанс». Без исключения. Без возможности покинуть представление на середине. И, как подозревал Штольц, под видеонаблюдением скрытыми камерами — со многих ракурсов и в HD-качестве.

И еще — хозяин этого проекта, господин Царёв, некогда подчинённый Штольца, а теперь — преуспевающий бизнесмен, не принимал гостей во время спектакля. Это было правилом — одним из немногих, которые не нарушались ни при каких обстоятельствах. Даже для него. Даже сейчас.

Штольц всё-таки зашёл в бар, выпил коньяку — не наслаждаясь вкусом, а просто чтобы убить время, — и, когда прозвенел третий звонок, поднялся в свою ложу.

Представление он почти не смотрел. На сцене что-то происходило — он слышал музыку, голоса, стоны: чувствительные микрофоны передавали всё, вплоть до физиологических звуков соития. В соседней ложе кто-то тоже шумел. Потом — жидкие аплодисменты — потому что сюда не смотреть приезжали, а выбирать. Когда зажёгся свет, а на терминале перед ним высветилось меню «пожертвований», он даже не притронулся к экрану. Когда-то давно, в другой жизни, он сидел в этой самой ложе и смотрел, как на сцене двигается в откровенной сцене тоненькая девочка с соломенными волосами. Смотрел — и не мог отвести глаз. Это было началом. Это было роковой ошибкой. Или — нет. Он уже не знал.

Царёв принял его в бильярдной. Просторный зал с приглушённым светом, зелёное сукно столов, запах дорогих сигар и выдержанного виски. Банально, скучно, но обязательно в подобных заведениях.

Хозяин сидел за ресторанным столиком в углу, перед ним стоял наполненный бокал. Царёв был ещё совсем молод по меркам его бизнеса — едва разменял пятый десяток. Темноволосый и темноглазый, с подтянутой, спортивной фигурой, он совершенно не подходил своей же фамилии. Опричник, не царь. Но опричник с царскими полномочиями.

Он не поднялся навстречу, лишь кивнул на свободный стул.

— Присаживайся, Олег. Рассказывай.

Он был спокоен — как всегда. Он всегда таким был. Даже когда его взяли за руку на крупной взятке и предложили «без палева» покинуть Следственный комитет — он и тогда не дёргался. Ушёл и начал новую жизнь.

Вот такую.

— Помнишь Корецкую? — без разгона начал Штольц. — Следак, которая под Грузином?

Царёв кивнул, снимая бокал со стола.

— Из военной полиции. Помню.

— Она украла у меня Катю.

— Какую Катю? — Царёв или в самом деле не помнил, или делал вид, что не помнит. — Катю-гимнастку?

— Мэри Поппинс.

— А-а-а, — протянул Царёв. — Сожалею. Талантливая особа. И с детьми ладит.

Штольц не удержался и поёжился, вспомнив то выступление Катерины. Она в самом деле играла Мэри Поппинс в одноимённом «спектакле», и действительно с ней на сцене были абсолютно обычные дети. И Катя с ними «играла». Это было самое порочное зрелище, которое Штольц когда-либо видел, и вместе с тем — он не мог оторвать взгляд от «перформанса современного искусства». О судьбе детей Штольц старался не думать, а вот Катя…

Катя стала его личной волшебницей, хоть он уже далеко не ребёнок.

— Её взяли, — напомнил Штольц. — Грузин натравил на неё свою суку, и Катя исчезла.

— И что? — Царёв отпил из бокала. — Мне-то какое дело? Ты купил Катарину — вроде так её зовут? — ты за неё и отвечаешь.

— А если она расскажет, как появилась у меня? — спросил Штольц. — И через что прошла до этого? Про вот это всё, — он окинул взглядом бильярдную, — то это тоже не твое дело?

Царёв отставил бокал и сел, сцепив руки на животе.

— Ну смотри, — произнёс он. — По условиям скидки я дал тебе скидку на товар в обмен на обещание, что ты держишь его при себе. И вот, ты его упустил. И да, согласен, проблемы теперь перетекают от тебя ко мне, верно.

Он кивнул, будто не про сделку по живому человеку сейчас обсуждает, а поставку лабораторных мышей.

— Теперь, чтобы решить эти проблемы, мне понадобится время и деньги. Хорошо, что ты пришёл и честно всё рассказал. Готовь деньги, а я начну решать проблему.

— Деньги?

— Сумму скидки за товар, — пояснил Царёв. — Я тебе уступил исключительно как старому знакомому. Ты знаешь, актёры моего театра не покидают сцену до… конца карьеры. Мэри Поппинс была звездой. На её пост-драматические услуги очередь была до… в общем, длинная очередь. Я лишишься значительного дохода, отдав её тебе.

— Ты продал её за лютый прайс.

— Верно, — Царёв кивнул. — Но я сделал тебе скидку. Так что теперь готовь сумму обратно. Будем решать проблему.

— Я знаю, как ты решаешь, — отрезал Штольц. — Мне не нужно уведомление на телефон. Мне нужна Катя.

— Тогда ищи сам, — усмехнулся Царёв. — Но за беспокойство ты мне всё равно должен.

Штольц откинулся на спинку стула и улыбнулся, как хищник, дождавшийся нужных слов. Если предположить, что хищники ждут слова и умеют улыбаться.

— Вот здесь я с тобой поспорю, — сказал он. — Когда-то давно ты обещал мне, что хата в «Мандрагоре» будет точкой сбора, и всё. Никаких проживаний. Никакой аренды. Никаких, мать их, румынов. Было такое?

Царёв, было потянувшийся за бокалом, за мгновение задержал руку, но быстро справился. Сделал хороший глоток и, стукнув бокалом о столешницу, произнёс.

— Это была техническая ошибка. Виновные понесли наказание.

— А мне твои ошибки нахрен не упёрлись! — Штольц поднял голос. — Меня из-за этих сраных цыган вообще не должны на прицел брать! Особенно, если в квартире прописан человек, который, блядь,

— Знаю. Ты сказал — под Грузином.

— А кто он в ВС — в курсе?

— В курсе. Бывший председатель коллегии. Советских времён еще. Партноменклатурщик.

Штольц рассмеялся — негромко, но искренне.

— Царёв, я тебя очень уважаю, но ты осёл, — сказал он. — Якобия из тех, кто протащил Красинского. А к нему, если ты не в курсе, на кривой козе не подъедешь. И очень, очень многие люди из моей конторе, скажем так, ему на посту председателя ВС не рады.

— Это ваши следаковские проблемы, Олег. Я вне системы.

Штольц потянулся вперёд, нагло взял бокал с остатками янтарной жидкости, допил на глазах у Царёва и аккуратно поставил на стол. И, не отодвигаясь, негромко, чтобы слышал только Царёв, произнёс:

— А мы как чекисты. Из нашей профессии выход только вперёд ногами. И тебе только кажется, что ты вышел. Потому что не у тебя одного тут… — Штольц снова окинул бильярдную взглядом, — фиксация гостей. И если я пойду на дно, уж поверь, в одиночку тонуть не стану. Таких имён поназываю, что их обладатели, чтоб отмазаться, в очередь встанут. До… — Он усмехнулся, вспомнив заминку Царёва пять минут назад. — В общем, в длинную очередь.

Царёв молчал. Спокойно, созерцательно воспринял финальную сцену Штольца, даже не дёрнулся, похоже, что даже ждал окончания с ленцой, скучая…

Но ничего не сказал.

Значит — думал.

— Ладно, Мэри Поппинс я буду искать сам. Поможешь — вообще хорошо.

— Помогу, — Штольц кивнул. — Пришлю тебе, что мои найдут. И вот еще.

Штольц наконец отодвинулся от стола.

— Найдешь Катю — возьми в оборот и того, с кем она уехала.

— Ты знаешь, с кем уехала девчонка?

— Знаю, — кивнул Штольц. — И я тебе уже рассказывал. И, помнится, просил передать ему предостережение, чтобы подумал, как связываться с Корецкой.

Царёв прищурился, кивнул.

— Да, и я выполнил просьбу. И, к слову… — он усмехнулся. — Ты в курсе, что там какие-то дурацкие слухи у ментов ходили, мол этот твой Бельский из прошлого? Ну, я подумал, и показал ему его будущее. Разбухшим трупаком в Гребном канале. С паспортом на его имя. Думал, оценит. — Он сделал глоток. — Видимо, не оценил.

Штольц замер. В висках застучало, грудь потянуло хорошо знакомой болью.

— Я не для этого давал тебе доступ к системе.

Царёв снова расслабился и посмотрел на него — спокойно, почти лениво. И улыбнулся.

— А я не для этого держу тебя при себе, чтобы спрашивать разрешения, что мне делать с доступом.

В бильярдной повисла тишина. Где-то в дальнем углу щёлкнул кий, по сукну прокатился шар, стукнул о борт. Штольц смотрел на Царёва и вдруг с пугающей ясностью понял: всё, что он построил, все его регалии, должности и связи — всё это здесь, в этой комнате, не стоит ровным счётом ничего. Здесь хозяин — не он. И никогда им не был. И его эскапада насчет «тонуть» не тронула Царёва ни капельки.

Штольц поднялся.

— Найди её. Живой.

— А его?

— Неважно.

Штольц развернулся и пошёл к выходу. У самой двери он остановился, но так и не обернулся. И наконец вышел.

Кто-то из бильярдистов за дальним столом негромко сказал:

— Партия.

5

Алиса слышала, как стихают их шаги. Ровные, точно метроном, — Бельского. И тихие, словно и не шаги даже, а лёгкая поступь эльфа, — Катерины.

Корецкая сидела за тем же столиком, за которым только что узнала о мире такое, что хоть сейчас беги на телевидение — и завтра проснёшься если не богатой, то знаменитой уж точно. И, может быть, за тобой даже не приедут санитары.

Это было сложно — сидеть и не понимать, что это, чёрт возьми, сейчас было. Алиса всегда знала, что есть что. Многолетняя практика — сначала в университете, затем в армейской полиции и наконец, по протекции Давида, в Следственном комитете. Везде работал чёткий ритм: услышал, не поверил, проверил, перепроверил — сделал вывод.

Сейчас цепочка рвалась уже на «проверил».

Либо эти двое — партнёры-провокаторы немыслимой выучки, во что рациональный мозг Корецкой поверить отказывался, либо… Либо они говорят правду. И в это разум не желал верить вовсе, однако… однако подспудные его кусочки ныли, требовали большего, обещали интригу века.

Попаданцы во времени существуют.

Вчера это было тезисом из самиздата — того сорта «литературы», которую Корецкая ненавидела всей душой, не мысля себя потребителем интеллектуального фастфуда. Сегодня мысль о том, что перемещения во времени — реальность, вызывала уже не безусловный протест, а какие-то ассоциации с НФ-сериалами. Тоже, в общем, жвачка для мозгов, но хотя бы для мозгов, а не для желёз внутренней секреции.

Ну хорошо.

Применив бритву Оккама, она поняла: пока придётся принять версию чуда. До тех пор, пока не разберётся в этом лучше. Поэтому она выкинула из головы обстоятельства появления Бельского и Щербы и сосредоточилась на том, что делать дальше.

Катерина. Девушка Штольца, а по сути — наложница. У него таких было много, и менял он их чаще, чем аккуратный человек меняет перчатки. У Алисы имелось достаточно материалов на эту тему, но, увы, ни один из них невозможно было использовать, чтобы прижать гадину. В конце концов, расставаться с подругами закон не запрещает. Она видела достаточно имён, исчезнувших из его орбиты, как отработанный материал. Любовницы, помощницы, «племянницы». Они появлялись, мелькали в документах, их видели с ним на мероприятиях. А потом исчезали. Не умирали, конечно, но иные последствия бывали хуже смерти. Ладно, это потом.

Итак, рабочая гипотеза: Штольц Катю сожрёт, как только вернёт себе. Значит, не дать ей вернуться. Но как это сделать, не калеча девушку? Она же — Алиса это видела! — видит в Штольце едва ли не спасителя.

Значит, надо убедить Катю прежде всего не в том, что Штольц — чудовище. А в том, что она — не Бэлль.

Интересная задача…

Алиса поднялась и быстрым шагом направилась в свой кабинет. Сейф. Ключ. Тяжёлая папка, которую она собирала с того самого дня, как Якобия выдал ей цель — подонка с погонами генерал-лейтенанта. В папке лежали не оригиналы — такие не вынесешь, — а копии. Но копии полные: с печатями, подписями, пометками, сделанными её собственной рукой, а кое-где и завизированные Грачёвым. Она выложила папку на стол и задумалась.

Объём внушительный. Выносить такое через проходную в сумочке, чтобы добраться до машины? Нет уж.

Она набрала Храпова.

— Да, Алис.

— Игнат, пришли за мной машину. Сюда, в Комитет. Не маркированную.

Он

Старые друзья важнее новых связей.

Алиса сунула трубку в сумочку и вернулась к сейфу. Там, на нижней полке, под стопкой чистых бланков, лежал экранированный бокс — небольшая металлическая коробка, наглухо отсекающая любую электронную сеть. В коробке покоился телефон Кати, на всякий случай выключенный и запакованный в армированный полиэтилен. Корецкая взяла бокс, положила поверх папки с делами, закрыла и тщательно заперла сейф.

Она уже спускалась к выходу, перегибаясь от тяжести папки, когда зазвонил служебный телефон. Алиса выругалась и, прижав папку к стене боком, достала трубку.

— Да!

— Алиса Валерьевна, это Глеб.

— Какой Глеб?

— Из техподдержки. — Голос негромкий, но собранный. — Помните, когда подключали вам базы системы ЗАГС?

— Помню.

Конечно, она его помнила. Косяк системщиков был настолько велик и прекрасен в своей незамутнённости, что только вмешательство Корецкой удержало данные миллионов пользователей ЗАГС от утечки в открытую сеть в обход авторизации. И Глеб, по идее, должен был вылететь из Комитета с волчьим билетом. Алиса его прикрыла. Потому что любой имеет право на ошибку. Важно — понял человек или нет. Глеб понял и почти двое суток работал безвылазно.

— Да, Глеб, — сказала она. — Что-то важное? Мне сейчас не очень удобно.

Первые листочки из папки, прижатой к стене, уже начали потихоньку опадать на ступени, как осенняя листва.

— Алиса Валерьевна, вы просили сообщать, если кто-то из коллег запросит видеоархив мимо стандартной процедуры.

— И?

— Запросили. Полчаса назад. Камеры внешнего периметра и коридоров третьего этажа. Вашего этажа.

Корецкая присела на корточки, проклиная форменную юбку, и принялась поднимать листочки и запихивать их обратно в папку. Тому, кто сейчас поднимался бы по лестнице снизу, открылся бы прекрасный вид на её нижнюю часть.

— Кто запросил? — спросила она.

— Дежурный следователь.

— Спасибо, Глеб. Больше никому.

— Разумеется!

Она выключила связь и сунула трубку в сумку, стараясь не уронить уже всю папку. Подхватила груз поудобнее и быстро пошла вниз, к выходу на стоянку.

Машина от Храпова уже ждала — неприметная, тёмно-синяя, с водителем в штатском, который курил, присев на капот. При появлении Алисы он затушил окурок ногой и подскочил забрать документы. Корецкая облегчённо выдохнула и села на заднее сиденье — на соседнее тотчас упала папка. Хлопнула одна дверь, вторая, водитель спросил, куда ехать.

— На дачу.

— Отдыхать?

— Ага. — Алиса усмехнулась. — Выезжай на Минку, дальше подскажу.

Машина тронулась. Корецкая смотрела в окно, как уплывает назад здание СК, как мигают огни Бауманской, и думала о том, что Штольц успел узнать по своим каналам. Номер такси — наверняка. А значит, не позднее завтрашнего утра он получит и конечную точку маршрута — деревню Мышкино. У них была всего одна ночь, чтобы Катя услышала правду не от него, а от них.

Ночь будет трудной.

6

Приехала она уже в ночь. Объезжая бывшую лужу, ныне блестящую бугорком из щебня, мельком подумала, что иногда на даче полезны не только подруги, но и мужики. И тут же себя одёрнула: зря она это подумала. Бельский в понятие «мужик обычный» не попадал вообще. Обычные мужики, как правило, не путешествуют во времени.

Он вышел к машине, едва она открыла дверцу, чтобы вытащить папку. Поздоровался — по имени-отчеству, как всегда, — аккуратно оттеснил её от поклажи и забрал документы.

— По вашему подонку? — спросил он, когда они шли к дому.

— По её. Мне таких не надо, если честно.

Бельский понял, кивнул и открыл перед хозяйкой дверь.

— Где она? — спросила Алиса.

— Наверху, — ответил он. — Я выделил ей вашу комнату. Прошу извинить, что без вашего на то соизволения.

— Ну и правильно. Не с вами же в одну комнату её селить.

Сбросив обувь, Алиса сразу присела у камина и вытянула к огню руки. Ноги не замёрзли, а вот пальцы — да, несмотря на хорошую печку в машине. Чёртов никотин. Надо бросать, надо…

Бельский положил папку на стол, поправил выбившиеся листочки и опустился на стул рядом. Рук к огню не тянул — просто сел и замер с каменным лицом.

— Ещё кое-что должен сказать, Алиса Валерьевна, — вдруг произнёс он.

— Давайте, жгите, — ответила она. — Меня сегодня кто только не радует новостями.

— Катерина добралась до моего телефона и куда-то позвонила. Номер я запомнил, могу сообщить.

— Когда? — Алиса не стала спрашивать, как это случилось. Случилось — значит, случилось. — Случайно не в середине дня?

— Именно так. — Бельский кивнул. — Не считаю, что обязан оправдываться в этом вопросе, но в данном случае, безусловно, есть и моя вина.

— Забудьте, — отмахнулась она. — В любом случае это должно было случиться. Если бы Катя не позвонила Штольцу, он бы начал рыть землю сам. Может, дал бы нам полсуток форы, но без гарантии.

Бельский снова кивнул и опять замер. Таким она его рядом с собой ещё не видела.

Согревшись, Алиса откинулась на спинку стула и вздохнула.

— Ну как, готовы?

— Готов, простите, к чему?

— К тому, что следователи называют вдумчивой работой со свидетелем.

— В моё время этим термином называли деятельность заплечных дел мастеров.

Алиса невесело улыбнулась.

— А мы сейчас и будем её пытать. — Она протянула руку через журнальный столик — ладонью вверх. — Вы со мной?

Бельский повернулся, глянул на лицо, на протянутую руку. Протянул свою, и они обменялись рукопожатием.

— Я понял шутку. И очень прошу вас, Алиса Валерьевна, по возможности удержаться от травмирующих методов допроса, — сказал он, не отпуская её ладони. — Очень. Ради меня. Ради себя. Ради Бога.

— Я постараюсь, — сказала она и закрыла глаза. — Приглашайте свидетеля, Александр Платонович…

Катя спустилась вниз, закутанная в плед, в котором Алиса узнала покрывало со своей кровати. Ну ладно, хоть не в её военной форме. Впрочем, в ней Катя со своим ростом утонула бы.

— Опять вы? — вместо приветствия сказала она, заметив следователя. — Снова поговорить?

— Присаживайтесь, Катерина, — попросил Бельский, уступая своё место у камина.

Катя села. Сам он остался стоять, облокотившись о стол. И снова превратился в камень.

— Сказала бы добрый вечер, — начала Алиса, — но вечер не добрый. Здесь, — она похлопала по пухлой папке на столике, — лежит много грязи. Очень много. И прежде, чем я начну при вас ковыряться в дерьме, давайте условимся: да, мы снова просто разговариваем. Я ничего не записываю, но выпытываю. Вы не обязаны отвечать, но в ваших же интересах меня не игнорировать. Как вам такое?

— Мне это никак, — сказала Катя. — И лучше бы, конечно, помолчать.

— Если хочется молчать — молчите. — Корецкая пожала плечами. — Тем более сначала говорить буду я.

— Впрочем, вру, рассказывать почти не буду, — продолжила Алиса, открывая папку. — Я сначала кое-что покажу. Как говорится, лучше один раз увидеть, чем сто раз не поверить.

Она достала из папки первый файлик — пухлый, битком набитый фотографиями и листочками с описанием.

— Вот это — вы предыдущих версий, — сказала она, раскладывая снимки. — Понятия не имею, каким номером была девушка с первого по хронологии фото, но давайте назовём её Евой.

Придвинула Кате первый снимок — на нём красовалась безумной яркости платиновая блондинка с глазами такой синевы, что, казалось, фотографию в нужных местах просто раскрасили фломастером.

— Ева Дитрих, — произнесла Алиса по памяти. — Первая из замеченных в высшем обществе девушек вашего друга. Дочь известного композитора, сама тоже музыкант.

— Давайте сразу остальных, — скучающим голосом отозвалась Катя. — Сэкономим кучу времени.

— Не могу, — Алиса усмехнулась. — Пока не покажу вот это.

На стол, рядом с первым фото, лёг новый снимок. В нём госпожа Дитрих скорее угадывалась, чем определялась. Потому что на фото, кроме Евы, было ещё очень много других блондинок — поголовно с фигурами богинь и одеждой — тоже богинь. То есть вообще без одежды. И все позировали с номерками в руках, явно на палубе какого-то корабля. Некоторые в свободной руке держали бокалы. Крайняя справа подставила бокал под выдающуюся грудь и изображала, что сливает туда молоко. Но роженицей или беременной на крайнем сроке она не казалась.

— Частный пансион одного из арабских нефтетрейдеров, — прокомментировала Алиса. — Ева Дитрих тут, вроде бы, шестая справа. Но это не точно.

Катерина — это было видно — очень старалась придать лицу бесстрастное выражение. Она явно готовилась увидеть какую-то чернуху, может быть, даже расчленёнку. Но гарема блондинок — нет, не ожидала.

— К чему это? — спросила она.

— Просто так, — пожала плечами Алиса. — Показываю, как прекрасна пенсия у девушки господина Штольца. Погуляла годик с русским чиновником, надоела, и потом — на яхту к шейху.

— Мне не грозит, — с вызовом сказала Катя. — Не люблю смуглых.

— Понимаю, — улыбнулась Алиса. — Тогда следующие три истории опускаем.

Она в самом деле перебрала несколько фотографий, не выкладывая их на стол.

— Простите, четыре. — Ещё несколько снимков промелькнули в руках, так и не открывшись. Алиса тасовала их с видом прожжённого картёжника. — Ну вот, после нескольких мулаток и одной, не поверите, китаянки мы вернулись к европейским типажам.

На стол упала фотография смешливой девушки, скорее даже девочки. По лицу ей было хорошо если четырнадцать. Телосложением, однако, молодушка была слеплена как надо. А формой одежды — как не надо одеваться столь юной особе.

— Лиза Андреева, мисс Школа-1080 выпуска… чёрт, не отметила, какого года. — Алиса вгляделась в фото. — Ладно, неважно. Её господин Штольц заприметил на выпускном, который проходил в том же ресторане, где Олег Германович изволил вести деловые переговоры. Как итог, девочка поехала с выпускного не с одноклассником, а со зрелым, состоятельным мужчиной.

На эту фотографию Катя посмотрела уже внимательнее. От Алисы не укрылось, что девушка разглядывает школьницу уже ближе к нормальной женской реакции. Прошлась по миленькому большеглазому, как у неё самой, личику, затем спустилась взглядом на выпуклости под одеждой, дёрнула уголком рта, заметив противоречие между весьма взрослыми формами и скромной позой, в которой сфотографировали Лизу Андрееву.

Потом она аккуратно отложила снимок и снова откинулась на спинку стула. Смахнула волосы, зачем-то глянула в окно. Осенняя ночь стучалась в стекло беззвучными ещё каплями. Всё шло к затяжному ливню, и потрескивание углей слышалось этакими антидепрессивными отзвуками.

— Зачем вы мне это показываете? — В голосе Кати уже не было напускной скуки, но и интереса — тоже. — Мне всё равно, сколько женщин у Олега было до меня.

— Почему? — внезапно задал вопрос Бельский. Это было так неожиданно, что вздрогнула даже Алиса. — Почему вам всё равно?

Катя перевела взгляд на него, усмехнулась.

— Потому что я — лучшая.

— Осмелюсь заметить, это очень смелое суждение.

— А я вообще не из трусов. — Катя ошиблась — и в роде, и в падеже, — поэтому у неё получилось, что она отождествляет себя с предметом нижнего белья, а не с трусливым человеком. Но и Бельский, и Алиса как будто не заметили оговорки. — Вы показываете мне принцесс. А я не такая. Ни одну из этих бывших Олег не вытаскивал из дерьма.

— Осмелюсь спросить, — снова заговорил Бельский, — а вы себя кем считаете для Олега Германовича?

— Музой.

Ответ был короток, не зол и явно не готовился заранее. Катерина выплеснула слово так, будто оно и впрямь посетило её только что — музой навеяло. Алиса на секунду задержалась с ответом, но Бельский поддержал разговор своим по обыкновению учтивым, немного занудным тоном:

— Извольте поинтересоваться, а какой из девяти известных муз вы себя зовёте?

— Танцевальной.

— Хорошо танцуете?

— Лучше, чем вы допрашиваете, — усмехнулась Катя. — Впрочем, можете называть это бесьедой. Мне все равно, я уже сказала.

— Латиноамериканские? — спросила Алиса.

— Простите? — не поняла Катя.

— Спрашиваю, латиноамериканские танцы?

— Испанские большей частью. И нет, не фламенко. Предпочитаю более страстные. Можно и без одежды.

Катя перевела взгляд обратно на стол, и Алиса с Бельским переглянулись. Он не кивал, не моргал, но каким-то сверхъестественным образом умудрился подтвердить её догадку: Катя поплыла. И дело не в русской фонетике — для иностранки Катерина говорила по-русски великолепно, — а в том, что она начала дерзить и общаться вызовами. Самый наглядный — этот «танец без одежды».

— Тогда больше не будем про прошлое Олега Германовича, — сказала Алиса. — Давайте переместимся к настоящему.

Она убрала обратно в папку так и не выложенную стопку фотографий. Бельский, пользуясь тем, что стоял немного позади Кати, внимательно изучал её лицо и направление взгляда. Алиса тоже заметила, что интерес Кати к неоткрытым снимкам был куда больше, чем к уже разложенным.

— Настоящее, увы, довольно скучное, — сказала следователь. — Однако вам снова повезло, Катя: как только вы уехали из Москвы, Олег Германович тут же начал вас искать.

Она положила руку на папку.

— Он сразу, в обход регламента, попросил моих коллег выследить такси, в которое вы сели с Александром Платоновичем.

Вот это была ложь. Точнее, не ложь, а допущение, которое сделала Алиса. Просто на месте Штольца она бы поступила именно так. Ложь-допущение сработала: девушка хмыкнула и чуть сменила позу — расслабилась.

— Видите, — улыбнулась она, — он меня любит.

— Безусловно, — Алиса вернула улыбку. — А ещё он связался с ОУВД «Измайлово» и попросил, в

А вот это была правда. Алиса получила выгрузку из нотариального реестра буквально накануне.

— А зачем вы мне это говорите?

На этот раз улыбка у Кати вышла напряжённой. Алиса пожала плечами.

— Просто хотела предупредить, что вам, возможно, вскоре понадобится чемодан из той квартиры.

Катя вздрогнула — легчайшим движением. Но для Алисы оно не осталось незамеченным.

— Олег Германович известил руководство ОУВД, что сожалеет, что вы не живёте по адресу.

— Да, я живу в его основной квартире на Цветном бульваре.

— Верно, — Алиса кивнула. — И поэтому квартира в Измайлово скоро будет освобождена от, цитирую… — Она снова открыла папку, пошелестела бумагами. — Вот. От нецелевого использования третьими лицами, конец цитаты.

Корецкая подала документ девушке. Настоящий документ — скан-копия обращения господина Штольца через его представителя, известного московского юриста. Катя пробежала заявление глазами, вернула Алисе, чуть не упустив листочек из пальцев.

— Хорошо, буду готовиться к переезду, — сказала она.

— Заберёте чемодан? — Корецкая не смогла сдержать усмешки.

— Обязательно.

Алиса уже в открытую переглянулась с Бельским. Тот чуть заметно кивнул, и следователь снова вернулась к документам из папки. Делала это долго, несколько минут, и Катя не выдержала:

— Мне кажется, вы слишком много внимания уделяете тому, что делает Олег. Это не изменит моего к нему отношения.

— Хорошо, — согласилась Алиса, отложила бумаги и взглянула на Катю. — Тогда давайте поговорим о том, чего он не делает.

— Поясните.

— Когда вы должны быть дома? — вдруг спросила следователь. — К его прибытию с работы?

— Я… — Катя нахмурилась. — Да. К прибытию. А что в этом такого?

— Вы когда-нибудь опаздывали? Приходили, когда он уже дома, а вас ещё нет?

— Да, когда он возвращался раньше запланированного.

— И как он к этому относился?

— Он… — Катя задумалась — впервые за разговор предметно, с целью вспомнить, а не потянуть время. — Он волновался. Немного злился, потому что волноваться ему нельзя, у него болезнь сердца.

— Злился оттого, что вы своим опозданием делали ему больно, я правильно поняла?

— Да, разумеется. А почему вы…

— А волнение за вас — ощущали? — прервала её Алиса. — Не за его здоровье, а за ваше? Мало ли что в Москве может случиться с красивой девушкой.

— Бросьте! — Катя уже злилась. — Конечно же, он волновался и за меня! Поэтому и сердце у него!

Алиса в жесте примирения подняла обе руки.

— Давайте хоть мы не будем волноваться. Я по своему отцу знаю, как это вредно. Сердце — это важно. Это причина многих недугов. И, к слову, о волнении. — Алиса повернулась к Бельскому. — Александр Платонович, вас не затруднит приготовить чай?

Бельский кивнул, молча подошёл к чайнику и щёлкнул кнопкой. Затем зашуршал упаковкой пакетированного чая, и всё время, пока грелась вода, Алиса спокойно сидела и смотрела то на его фигуру, чем-то напоминающую мачту корабля, то на капли за стеклом, то на россыпь разбросанных по столу фотографий и документов. Убирать их она не спешила — знала по опыту: пока у подследственного есть за что зацепиться глазом, он будет считать себя более защищённым и в глухую оборону уходить не станет.

Наконец, Бельский поставил перед женщинами по чашке, водрузив их на деревянные кругляши, исполнявшие функцию блюдец. Дождавшись, когда Катя поднимет чай, Алиса резко, без предупреждения, подняла взгляд на девушку и продолжила с того места, где остановилась пять минут назад.

— Врачи не объясняют, как слабое сердце у человека, чья профессиональная деятельность связана с законодательством, может вдруг вызвать приступ амнезии к совершенно естественной реакции любого гражданина. Подать заявление в полицию о пропаже родственника. Или хотя бы сожителя — в вашем случае.

Катя, так и не успев отхлебнуть, убрала чашку ото рта.

— У него есть много способов найти…

Она не закончила — оборвала фразу, закусив губу.

— Тем не менее, самым простым и понятным он не воспользовался, — припечатала Алиса. — И, уж извините, сейчас я скажу без доказательств, просто из того, что слышала лично. А слышала я, что в беседе со своими коллегами он называет вас племянницей. Точнее, племяшкой. Видимо, сожительство с родственницей видится Олегу Германовичу этически более корректным, чем с просто красивой молодой женщиной.

Пауза — молчание. С двух сторон.

Потом Алиса добавила:

— Странно, не находите? Среди коллег, на людях своего круга, он стыдится своих чувств к вам. А вот в эскорт-баре, где считается нормой засветить очередную любовницу или просто компаньонку, он спокойно приходит с вами в обнимку. Демонстрирует, так сказать, свои… нет, не чувства. Собственность.

— Вы… — Голос Кате не повиновался, срывался на хрип. Она чуть ли не со злостью поставила чай на столик. Чашка плеснула мимо кругляша. — Вы просто не понимаете.

— Чего?

— Вы вообще ничего не понимаете, а судите… Это нечестно!

Катя вскочила бы, не подцепи снизу ногой за столешницу. Чай лишь чудом удержался на столике, а сама девушка буквально упала обратно в стул. Подавшись вперёд, вонзила взгляд в Алису. Ладони сжаты в кулаки, челюсти — сжаты.

— Вы ни черта не понимаете в том, что между нами! — Она уже не кричала, просто декларировала, но делала это так, что самый громкий крик был бы тише этого речитатива.

— Возможно, — спокойно ответила Алиса. — Я совершенно не спорю. Со свечкой, как говорится, не стою, в вашу жизнь не влезаю. Но, в отличие от соседок или бабок у подъезда, я, обсуждая конкретного человека, опираюсь на факты. Не фантазию или личное к нему чувство.

— Я не понимаю…

— Да, разумеется, — кивнула Алиса, снова открыла папку и произнесла: — Вот так закончился роман Олега Германовича с той знойной мулаткой.

На стол упала большая, в полноценный формат А4, фотография — явно из оперативной съёмки в момент задержания владельцев подпольного борделя. Уложенные на пол фигуры в майках и со спущенными штанами — клиенты притона. Забившиеся в угол темнокожие девушки — кто в белье, кто в чём мать родила, — обслуга.

— Вторая справа, — сказала Алиса и для верности указала пальцем. — Вот, узнаёте?

Катя против воли глянула на фото — и сглотнула. Узнала.

— Депортирована в шестнадцатом обратно в Марокко, — била наотмашь Алиса. — А вот это…

На следующей фотографии — та самая платиновая богиня с невозможной фигурой. Только здесь от неё одна лишь тень — на несколько размеров худее, с ввалившимися щеками и причёской «половая тряпка».

— Наша Ева в благотворительном центре помощи безнадёжным наркоманам. Это Египет, знаете такую страну? А вот — письма Евы сюда, в Россию. К Олегу. Отправлены на последние деньги по дипломатическим каналам.

Алиса швырнула на стол целую

— Нефтетрейдер, подсадив свой гарем на наркоту, решил обновить кадровый состав. — Голос Алисы звучал глухо, как старая фонозапись. — Старушек раскидал по приютам, набрал себе новых.

— И какое отношение это имеет…

Катя не договорила — сама поняла, что имеет.

— Штольц получил эти письма, — продолжила Алиса. — Получил, и первым же делом подал заявление в МИД, откуда они пришли, что расстался с Евой Дитрих. Якобы задолго до того, как у неё впервые были зафиксированы проблемы с наркотиками. Понимаете, о чём это?

Катя сидела неподвижно, выражением лица всё больше становясь неотличимой от Бельского. Взгляд её был устремлён к фотографии умирающей наркоманки. Пальцы на коленях дрожали.

— Штольц — человек с опытом и чутьём, — Алиса заговорила быстрее. — Он отлично знает, как избежать ненужного к себе внимания. И от властей, и от… своих увлечений, которые больше не увлекают. И заодно избежать ответственности.

— Сударыня, вам нехорошо? — вклинился Бельский.

Катя в самом деле выглядела плохо. Бледная, с лихорадочным румянцем на щеках и пятнами на лице, она мелко дрожала, почти тряслась. Бельский вскочил, в один прыжок пересёк гостиную и через несколько секунд вернулся со стаканом воды. Протянул девушке.

Но Катя лишь мотнула головой и, всё так же трясясь, откинулась на спинку стула. Наконец её прорвало, и Катя… захохотала. Смеялась так, что в самом деле начала задыхаться, и если бы не Бельский — рухнула бы без сил.

Мужчина привёл её в чувство простым и банальным, но в данной обстановке верным средством — выплеснул в лицо стакан воды. Катя пришла в себя через полминуты. Вытираясь и облизывая губы, она всё ещё похихикивала, но уже без истерики.

— Я чуть было… — Она снова прыснула. — Надо же, я чуть было не поверила. Всем вашим запискам и фотографиям.

— Вы не верите фактам? — поинтересовался Бельский, подавая девушке новый стакан.

Она выпила и, не поблагодарив, повернулась к Алисе.

— Я думала, вы серьёзный психолоджи доктор. Нет, вы не доктор. Вы не психолоджи. Иначе бы сначала не Ольега проверяли на свет. — Катя помолчала и затем добавила, снова готовая сорваться в смех: — А меня.

Теперь уже Алиса и Бельский смотрели на девушку с непониманием.

— Я же сказала, а вы не слушали, — продолжила Катя. — Он буквально вытащил меня из дерьма.

И она рассказала. Всё, что произошло с ней за шесть лет. Честно, не утаивая и не скрывая деталей, кое-какие из которых Алиса уже знала по прошлой беседе, но о большинстве — нет.

Одесса, притоны, бандиты — это была правда.

Две беременности подряд — в пятнадцать и шестнадцать — тоже правда. Оба раза — подпольный аборт. После второго — стерильность, обильно политая благодушием сутенёра: не имеющая шанса залететь проститутка — отличное вложение средств.

Затем — череда перепродаж. В двадцать четвёртом, когда уже шла война, — транспортировка по криминальным каналам в Россию. Сначала Саратов, затем столица. Здесь в Кате наконец распознали склонность к танцам и продали в некий «Театр».

— Вы даже не знаете о нём, — Катя покачала головой. — Сидите тут, дознаватели-законники. И понятия не имеете, что у вас под боком происходит. Какие актёры какие роли играют. Для кого. И, главное, для чего. Чтобы показать, так сказать, товар лицом. Товар, понимаете? Там пониятие «несовершеннолетний» — уже оксюморон! Там я в свои семнадцать была почти старушкой! Играла Мэри, мать её, Поппинс!

Она захихикала, спрятав рот под ладонью, затем убрала руку и заговорила медленно, с огромными паузами между словами.

— Вы вообще понимаете, о чём мы молчали за кулисами? Каждый раз после аншлага? О том, что через часик-другой вот это вот. Вот это всё придётся повторять. На бис. И не на сцене, блядь. И не друг с другом. А в люксовых номерах. Этих ценителей современной культуры.

Слова Катерины, стоящая за ними суть настолько расходились со спокойным, почти философским тоном её рассказа, что Алиса натурально побледнела, а Бельский так вцепился руками в край стола, что, казалось, хотел оторвать столешницу.

— Штольц — он тоже смотрел, — продолжила Катя. — Высидел представление, купил меня за какие-то совершенно безумные, как он потом говорил, деньги. Даже для него безумные. В тот же вечер я оказалась у него дома. И знаете, что?

Ни Алиса, ни Бельский так и не решились спросить. Открыть рот казалось немыслимым кощунством. Даже Корецкая, которая в своё время смотрела смерти в глаза и посылала костлявую подальше — вслух и громко, — молчала.

Катя оглядела их по очереди, усмехнулась.

— И ничего, — произнесла она. — Он выделил мне комнату и предложил выспаться. А утром — записка на столе. Мол, вернусь во столько-то, деньги там, телефон такой-то. И вечером — просто вернулся и спросил, как я освоилась. Не купить ли чего мне.

Катя прикрыла глаза, явно вспоминая тот день. Первый день свободы в новой клетке. Совсем не такой, как днём раньше.

— А вы мне рассказываете, как он бросает наркоманок, — завершила она. — Не знаю про мулаток и блондинок. А рыжих англичанок Олег Германович любит.

Она вдруг захихикала, но спокойно — без истерики.

— Вы находите что-то забавное в своём рассказе? — Казалось, Бельский овладел чревовещанием: рта во время этой фразы он почти не раскрывал. А на скулах — буквально каменные желваки.

— Нет, — сказала Катя, отхихикав. — Просто вспомнилось, как они искали актрису. Меня сначала даже не рассматривали — нужна была дамочка с размерами. А тут я возьми и чертыхнись на инглише. Ну, они ко мне. Англичанка? Зонтик удержишь? А ну марш на сцену. И вот, я волшебница. И — сразу чудо.

Она подняла взгляд. Слёзы из её глаз не катились — они пробили русло на щеках и спокойно несли свои солёные воды. Катя даже не стала их вытирать и серьёзно, без тени задней мысли, произнесла:

— Я попала в ваш мир и думала, что всё это, что вокруг меня, норма. Как думаете, что я должна была подумать о человеке, который вытащил меня из этого? Да будь он хоть сам Дьявол во плоти, я буду с ним рядом до самой смерти. Моей или его.

ГЛАВА XVIII. Яхта

1

Они шли в другую сторону от магазина — туда, куда Егор ещё ни разу не забирался. Деревня здесь заканчивалась, сразу после дома номер девяносто шесть. Заканчивалась — и обрывалась в воду. Они с Радой вышли к водохранилищу, которое тут то ли заворачивалось в небольшую бухту, то ли огибало такой же небольшой островок, загораживающий вход

— Вот, — сказала Рада. — Пришли.

— А что здесь?

— Конец маршрута. Сейчас я тебя тут убью и утоплю у берега.

Она умела шутить с совершенно серьёзным лицом.

— А почему у берега?

— Глубины боюсь. — Рада усмехнулась голосом, но лицо её оставалось серьёзным. — Ну, или ты сейчас скажешь что-нибудь такое, что я передумаю тебя топить.

— Я бы хотел извиниться. За ту историю с выгулом.

Рада нашла у берега поваленный ствол и присела, подстелив полу пальто. Подняла с земли небольшой камешек и кинула в воду — не лягушкой, не на дальность, а просто так, словно ей хотелось тишины и чем-то занять руки.

— Я не подумал, что могу тебя встретить, когда она… — Егор замялся. — Когда Катя попросила, а я согласился. И что тебе это будет неприятно.

— Молодец, что понял, — сказала она просто. — Я и в самом деле полдеревни шла не на это смотреть. — Камень улетел в воду. — Расскажешь, что за Катя, или это ваш московский секрет?

Она бросила уже сильнее и повернулась к Егору, не дожидаясь всплеска.

— Ты ведь не просто так с ней шёл, верно?

— Верно. — Егору показалось, что бревно остывает слишком быстро. — Ей надо было на воздух, а она тут ничего не знает. Попросила… до конца улицы.

— Болеет?

— Не знаю, — честно ответил Егор. — В смысле, я про неё вообще ничего не знаю. Час назад впервые увидел.

Рада не выдохнула, не расслабилась, не полезла с расспросами или недоверием. Несколько секунд она сдерживалась, а потом расхохоталась в голос, даже выронив очередной камешек, подобранный вместе с предыдущим. И смеялась так, что Егор понял: проехали.

Когда он улыбнулся и сам, Рада уже отсмеялась и вдруг словно оборвала себя. Взглянула на него совсем другим взглядом — будто даже извиняясь — и спросила:

— Ладно, ты тоже извини. Я тут нафантазировала себе чёрт знает что. Что у тебя вообще случилось? Ты сегодня сам не свой.

— Это не у меня, — сказал Егор. — Это у капитана. Это он эту Катю из Москвы привёз.

— Капитана?

Было видно, что Рада сама довольна, что появилась другая тема, не про странную девушку.

— Ну, друг мой… — Егор мучительно пытался избежать подробностей о Бельском, которые узнал сегодня. И о Кате. — Он моряк вообще-то. Флотский… старой закалки.

— Высокий, худой, старомодно изъясняется?

Егор повернулся к Раде, молча кивнул.

— Ты его знаешь?

— Он до тебя в магазин заходил. Овощи покупал, хлеб, всякое. — Она усмехнулась. — Меня сударыней назвал. Я уж думала, сейчас ещё советскими рублями расплатится.

— Погоди… — Егор тряхнул головой. — То есть ты его видела, и… слышала? И он тебя назвал…

— Ага. — Рада сорвала увядшую травинку, сунула в рот. — А когда ещё и от тебя «сударыню» услышала — думала, всё, привет, кукушка. Ну или сбой матрицы. Или этот твой капитан вдруг расколдовался, помолодел. — Она пожевала травинку, бросив на Егора взгляд исподлобья. — Почти что в принца превратился.

Рада снова рассмеялась, но уже негромко и недолго.

— А потом ко мне в райпо Зинфёдоровна заходит — вот как только ты вышел. И ну давай рассказывать. Мол, москвичи на джипе приехали, вроде как отец с сыном взрослым, у Корецких в гостях остановились. Сама-то Алиса обратно сразу укатила, а эти остались. Дачу снимать надумали. А Алиска-то не промах, хоть и страшненькая, а в мужиках разбирается, ну и далее по тексту.

Рада говорила, явно подражая какой-то женщине, и Егор не выдержал — улыбнулся.

— А про меня что сказала? — спросил он.

— Про тебя, говорит, молодой совсем. И чтоб я тебе голову не кружила.

— Поздно.

— И чтобы… — Рада осеклась на полуслове. — Погоди. Что значит поздно?

— Поздно вас предупредили, сударыня, — сказал Егор с совершенно серьёзным лицом. — Голова у меня ещё в магазине закружилась.

Рада снова рассмеялась.

— Это всё от голода, молодой человек. От голода. — Она встала с бревна, выплюнула травинку. — Ты как, на время у своего капитана на берег уволился? Есть ещё часик-два? Или режим: отбой, кровать, лежим?

— Я совершенно свободен! — Егор подскочил вслед. — Чем-то помочь надо? По дому? Хочешь, я в рабочее переоденусь, у меня в доме…

Рада что-то хотела сказать, но лишь покачала головой, удерживая на губах ту самую полуулыбку, от которой у Егора в магазине закружилась голова. Ему вдруг сильно, до одури захотелось дотронуться пальцем до этих морщинок в уголках рта — не разгладить, а просто почувствовать. Сердце снова пропустило несколько ударов, потом застучало.

Егор понимал, что с ним. Он много думал после той встречи у шлагбаума, гуглил, изучал себя заново — через «Википедию», спрашивал у нейросетей. Умом всё понимал: дело не в мифическом «накрыло», а в гормонах и в работе мозга. И что всё человеческое, называемое нами чувствами, — оно, да, человеческое, но куда больше от тела и головы, чем от мифического духа.

И всё равно ничего не мог с собой поделать. Её складки по уголкам рта казались ему чудом, которое, чтобы понять, нужно потрогать лично. Не через искусственный интеллект.

— Пошли, юнга, — сказала она. — Помощь в самом деле нужна.

Они вернулись к центру деревни, к уже закрытому магазину. Шли не торопясь и в молчании, как и весь путь к берегу. Дойдя до автобусной остановки, Рада остановилась.

— Мне туда, — она махнула рукой куда-то в сторону выезда из деревни. — Минут через двадцать приходи к концу Солнечной улицы. Мне ещё машину из гаража выгнать… в общем, увидишь.

— Мы куда-то едем?

— Да нет, просто помоем в ночи мою малышку — и я тебя отпущу. — Рада не выдержала, прыснула. — Ну разумеется, мы едем. Или это проблема?

— Никаких проблем. — Егор улыбнулся. — Явлюсь вовремя. Мне взять что-нибудь?

— Телефон возьми. Заряженный. Будем фотографировать.

На месте, в самом конце улицы Солнечной, Егор был через девятнадцать минут. Переодетый для ночной вылазки, пододевший термуху под джинсы, в шапке и с телефоном, который лежал в рюкзаке и заряжался от пауэрбанка. Готовый, так сказать, ко всему.

Рада вышла из калитки — тоже одетая по погоде и времени суток. На ней был демисезонный спортивный комбинезон, шапка-муфта и тонкие белые перчатки, из-за чего казалось, будто светятся ладони. Она огляделась и, заметив Егора, махнула белой рукой. Он подошёл ближе.

— Извини, задерживаемся, — сообщила девушка. — Мне ещё пять минут, хорошо?

— Без проблем.

— Жди у ворот, вон там. — Рада показала на большой гараж в конце участка. — Когда постучу изнутри, помоги открыть, пожалуйста. Тяжёлые и давно не открывали. Просто тяни — там ручки есть.

Егор послушно встал

— Сейчас буду выезжать, — раздался из темноты голос Рады.

Хлопнула автомобильная дверь, вспыхнули фары — как-то слишком высоко для обычной машины. Егор только успел подумать: «Внедорожник, наверное», — как внутри гаража что-то щёлкнуло, послышался негромкий гул, а потом медленное, явно на издыхающем аккумуляторе шевеление мотора. Фары мигнули, но не погасли, а стартер всё крутил и крутил. Когда Егору уже показалось, что машина не заведётся, она…

Сказать «она наконец завелась» в этом случае — примерно то же, что «атомная бомба наконец взорвалась». Не завелась. Она проснулась и рявкнула так, что Егор невольно присел. Старомодные, но мощные галогеновые фары ударили концентрированными лучами, а когда Рада ещё раз нажала на газ, машина всем кузовом ощутимо качнулась в сторону. Запахло выхлопом. Рада мигнула дальним, и Егор ушёл с выезда.

Через несколько секунд из гаража вылезла массивная, злая морда с узнаваемым крестом на фальшрадиаторной решётке.

Лифтованный «Додж Рэм» в своём самом брутальном виде — четвёртое поколение, дорестайл — медленно выехал из тесноватого ему гаража, в два приёма развернулся на дороге и остановился. Водительское стекло уехало в дверь. Оттуда на Егора смотрела Рада — сверху вниз.

— Пожалуйста, закрой гараж, — попросила она. — И садись, поехали.

Рада вела грузовик, как будто это городская малолитражка. Егор, который до сих пор никак не мог сдать на категорию «В», в каждом экзамене спотыкаясь именно на вождении, молчал и смотрел то на дорогу, то на Раду.

Не смотреть на неё он уже не мог.

«Рэм», удивительно тихо и легко для своего размера, катил по направлению на Можайск. Когда они проехали Горетово, где Рада сбросила скорость из-за камеры, он в самом деле подумал, что они едут в город. Но нет, через несколько минут Рада прижалась вправо и, словно выискивая на обочине тайный съезд, высматривала что-то перед машиной. Наконец увидела, включила поворотник, и через минуту пикап уже стоял перед автоматическим шлагбаумом. Система потупила-потупила, наконец в салоне машины что-то пискнуло, и шлагбаум стал медленно, словно нехотя подниматься.

— Тут параноики охрану ставили, — пояснила Рада, аккуратно заруливая в открывшиеся ворота. — Кроме транспондера ещё опознание по номеру.

— А что здесь? — спросил Егор. Он не успел разглядеть вывеску над воротами, да и не факт, что в такой тьме прочитал бы. — На автомойку не похоже.

Рада хихикнула и заложила крутой поворот между какими-то ангарами. Тут, насколько видел Егор, из них построили целый город. Ангаров было много, разных форм и цветов, и между соседними — аккуратно прибранная грунтовка, по которой «Рэм» катил свои огромные колёса.

— А вот не скажу, пока не увидишь, — произнесла Рада, останавливая машину. — Телефон с тобой?

— Со мной.

— Тогда пошли.

— Куда?

— Фотографировать.

Рада отщелкнула ремень безопасности и открыла дверь, легко спрыгнула на землю. Когда Егор вышел и обошёл «Рэм», девушка уже стояла у капота, подсвечивая себе под ноги фонариком телефона. В отражённом от земли свете её лицо было таким же спокойным, как в магазине, вот только озорное веселье в нём сменилось на что-то другое.

Шли они совсем недолго — до одного из близлежащих ангаров. Самого большого, как виделось ему сквозь темноту. Рада повозилась с ключами у ворот, щёлкнула замком, и в воротине открылась небольшая дверь.

— Заходи, привидений тут нет.

Она вошла в темноту, и Егор последовал за ней. Девушка щёлкнула выключателем, и ангар утонул в свете. Высоченный — метра четыре, не меньше, — потолок терялся в полумраке, но лампы дневного света, развешанные вдоль балок, заливали пространство ровным сиянием. Работали все до единой — за ангаром следили.

Пахло деревом, брезентом, старой резиной и чем-то ещё — едва уловимым, солоноватым, как на пристани.

— Ничего себе, — выдохнул Егор.

Это был не просто ангар. Это был эллинг — настоящий, оборудованный, с рельсами, уходящими в воду через распахнутые ворота на противоположной стороне. Вдоль стен, на специальных стеллажах, покоились байдарки — штук шесть, не меньше, — а над ними, под самым потолком, висела академическая лодка-двойка, перевёрнутая вверх дном. Весла стояли в держателях рядом. Но всё это было лишь обрамлением для того, что занимало центр.

Яхта.

Не катер, не моторка — яхта. Пусть небольшая, пусть немолодая, но с гордым профилем и чуть задранным носом. Краска на бортах облупилась, парусное вооружение угадывалось под чехлом. Яхта стояла на стапеле, как корабль в сухом доке, и, казалось, ждала.

— Только не говори, что твоя, — сказал Егор.

— Хорошо, я молчу.

Рада оставалась у входа в эллинг. Егор заметил, что девушка не приближается к яхте. Стоит, чуть отставив ногу, будто готовясь в любой момент отступить, и смотрит на судно с выражением, которого он не мог понять. Не страх. Не грусть. Что-то неопределённое.

— Мне нужно, чтобы ты поднялся на борт, — сказала она. — Сфотографируй всё, что увидишь. Везде. Палубу, рубку, каюты. Всё.

— Зачем?

— Продаю, — спокойно ответила Рада. — Нужны фотографии для покупателя.

— А ты?

— А я тут постою. — Она улыбнулась — чуть натянуто, но всё же улыбнулась. — Не люблю высоту.

Он прикинул — до борта было всего ничего. Но спорить не стал, лишь забрал у Рады автономный фонарь, который она взяла от стены — мощный, с рассеянным светом, — включил камеру на своём телефоне и полез наверх.

Судно встретило его звуками его же шагов по упругой, звонкой палубе. Всё здесь было старым, но добротным: деревянные поручни, отполированные не временем, а заводом-изготовителем, медные детали, потемневшие, но не тронутые окислом. Палуба под ногами чуть пружинила — не гниль, просто рассохлось. Корабль явно давно не знал воды.

Егор фотографировал всё подряд. Штурвал в рубке — деревянный, с инкрустацией, явно ручной работы. Навигационные приборы — уже не современные, но и не антикварные, лет двадцать назад они, наверное, считались последним словом. Кают-компанию: маленькую, но уютную, с откидным столиком и диванчиком, обитым выцветшей тканью. Всё было чисто, прибрано — ни пыли, ни плесени. За кораблём ухаживали так же, как за ангаром.

— Тут каюты! — крикнул он Раде, свесившись через борт. — Фотографировать?

— Да! — отозвалась она. Девушка по-прежнему стояла у входа. — Фоткай всё.

Он спустился вниз. Каюты были крохотные — две одноместные и одна двуспальная. Судя по сейфу в стенке — капитанская. Тут же на столике у иллюминатора лежал комплект

— Тут документы! — крикнул он в дверь. — Целая папка!

— Тоже давай! — раздался голос снаружи. — Только не вытаскивай, оставь как лежало.

Егор перевёл фотоаппарат в режим сканера и принялся методично щёлкать страницу за страницей. Мелькнуло имя первого владельца — Виктор Ланской. Егор отметил про себя фамилию и продолжил работу. Он фотографировал серийные номера, даты, печати — автоматически, не вдумываясь. Закончив, положил папку на место и выбрался на палубу.

Ещё несколько кадров — общий вид с носа, общий вид с кормы, — и он спустился вниз. Рада всё так же стояла у входа.

— Сейчас скину тебе фотки, — сказал он. — Только давай через файлохранилище, а не в мессенджер.

— Почему?

— Ну, тебе же для продажи, — объяснил он. — Буду лить в мессенджер, безопасность сделки не гарантирую.

— Правда? — удивилась Рада.

— Правда, — кивнул он. — Сейчас такие времена, мессенджерам лучше не доверять.

— Ну хорошо, давай, как считаешь лучше.

Он запустил экспорт — файлы были тяжёлыми, связь в эллинге слабой, и телефон задумался на несколько минут. Егор топтался у выхода, Рада терпеливо ждала. Потом сказала:

— Пойдём, чаю попьём, что ли. Тут есть комната для персонала.

Они пошли в дальний угол эллинга, и Егор заметил: чем дальше они отходят от яхты, тем легче становится походка Рады, словно девушка сбрасывала с расстоянием невидимый груз с плеч. У самой стены обнаружилась дверь, за ней — маленькая, но удивительно уютная комната отдыха. Столик, стулья рядом, диван, старый телевизор — с электронно-лучевой трубкой, но плоский, ещё из тех, что ввозили в страну в конце девяностых. В углу ещё висела наклейка с надписью «Trinitron».

Рада заметила взгляд Егора.

— Диван сегодня отдыхает, — сказала она. — Даже садиться не думай.

Егор смущённо замолчал. Рада прикрыла рот ладошкой и рассмеялась.

— Извини. Ты так смешно на всё реагируешь.

— Это плохо?

— Это очень хорошо, Егор.

Рада, всё ещё с улыбкой, пошла к электрическому чайнику, что стоял на полке в углу.

— У нас сегодня или чай, или чай, или просто чай. Ты что будешь?

— Пожалуй, чай.

— Может, чай?

— Нет, всё же чай, — он наконец отошёл от розыгрыша про диван и тоже улыбнулся. — Просто чай.

— Мяты нет, — вздохнула Рада. — Эх.

Просто чай был не пакетированным, а листовым. Немного пересушенным, с пыльцой, но ароматным. Рада заварила его в настоящем чайничке — заварном, фарфоровом, с оббитым носиком. По комнате поплыл аромат — не мяты, которой нет, но чего-то травяного, тёплого. Она разлила чай по кружкам, протянула сахар. Егор поблагодарил, отпил глоток.

— Вкусный, — сказал он. — Сладкий.

И вдруг добавил, сам испугавшись своей смелости:

— Как ты.

— Чего-то к чаю не хватает, правда? — спросила она с лёгкой подначкой.

— Да, — кивнул Егор.

— И чего же? — Она чуть прищурилась.

— Мяты, что ж ещё?

Секундная заминка — и Рада, поставив кружку на стол, заливисто расхохоталась. Так, как смеялась тогда, на берегу — свободно и без оглядки. Отсмеявшись, вернулась к чаю. Дальше пили в молчании.

Когда закончили, Рада собрала посуду и бросила в раковину. Егор тут же подорвался и принялся мыть — кружки, чайник, ложечки. Девушка не спорила. Стояла у окна и смотрела, как он возится с посудой, и в её разноцветных глазах плясали огоньки от лампы на потолке.

Они вышли из эллинга. Ночь стала ещё темнее — ни луны, ни звёзд, только фонарь у входа качался на ветру и раскидывал тени, пока Рада не выключила свет, и проезд между ангарами снова укутала ночная темнота. Егор проверил телефон: загрузка завершилась.

— Всё готово, — сказал он. — Сейчас ссылку скину. Только… я не знаю твоего номера.

Рада продиктовала номер — легко, без кокетства. Он занёс её в контакты и вдруг замялся.

— У меня все контакты в формате Имя-Фамилия, — пояснил он. — Это система такая, я её давно завёл и стараюсь не ломать. Ты уж извини.

Они как раз подошли к пикапу. Рада открыла дверь, забралась на водительское сиденье и, уже взявшись за ремень, произнесла:

— Ну, тогда держи моё ФИО, системный человек. Радослава Викторовна Ланская. Год рождения называть не буду. Ты уж извини.

Егор забил имя, нашёл её в мессенджере и отправил ссылку. Потом поднял голову.

— Теперь куда?

Рада щёлкнула ключом зажигания, но мотор не включила. Замерла. В темноте было почти не видно, как она бросила короткий взгляд на огромный задний диван «Рэма» — туда, где места хватило бы на пятерых, — потом всё-таки повернула ключ.

— Обратно. Отвезу тебя к твоему капитану. — Она посмотрела на Егора и добавила: — А то в самоволку загремишь.

Фары вспыхнули, выхватив из темноты стену эллинга. Пикап мягко тронулся с места и покатил на выезд.

2

«Рэм» они загоняли вместе. Рада сказала, что заехать в гараж можно только задним ходом, но камера заднего вида не работает, а по зеркалам на этом мастодонте она ездит неуверенно. И уж точно — не в тесном гараже. В итоге Егор из гаража сигналил руками, чтобы грузовик ничего не снёс и не въехал кузовом в стену.

С третьей попытки загнали. Рада выключила мотор, спрыгнула с подножки и ждала, пока Егор закроет упирающиеся створки гаража. Одна закрылась с трудом, вторая пошла легче, и когда она тоже захлопнулась, девушка открыла входную дверь, вмонтированную в воротину. Пружина доводчика тянула её закрыть, но Рада выставила ногу.

— Что-то не так? — спросил он.

— Всё так, — ответила Рада. — Просто я уже на месте. Из гаража есть дорожка до дома. Давай прощаться, что ли.

Егор не стал переспрашивать, почему дом теперь не коттедж, а деревенское строение. Пусть большое, с солидным гаражом и целым пикапом внутри, но обычный деревенский дом. Видимо, на лице у него все было написано большим шрифтом. Тем более, он стоял на улице, худо-бедно освещенной дальним фонарём, а Рада оставалась в тёмном гараже, и она его видела куда лучше, чем он её.

— Ну, хорошо, — сказал Егор. — До свидания, Радослава Викторовна.

— До свидания, Егор Ильич.

Он не знал, что делать. Улыбнулся, сделал шаг назад, остановился. Уходить было почти больно. Потом всё-таки махнул рукой и решительно повернулся…

— Погоди, — сказала она из гаража, и тут же сделала шаг, выходя на свет. На половину — левым плечом Рада была внутри. Ладонь другой руки, в белой перчатке, только что смахнувшая локон со лба, суетно дёрнулась. Залезла

Егор подал руку — как в прошлый раз. Но на этот раз это уже был не знак, не ритуал — Рада действительно взяла его ладонь в свою. Надёжно.

— Спасибо за фотографии, — сказала она и чуть пожала руку.

— Рад, что помог, — сказал он, отвечая на рукопожатие, и одновременно ощущая себя школьником на субботнике. — Желаю хорошей сделки.

Она не отпустила его руку. Наоборот, потянула к себе, и Егор был вынужден сделать шаг, споткнуться о порог, снова шагнуть — на этот раз в темноту…

Там она его и нашла. Точнее, её губы. Потом руки. Потом — прижавшаяся к нему она вся. Хлопнула дверь, и темнота стала совершенно непроглядной. Только Егору было всё равно — он теперь и с закрытыми глазами видел всё, что нужно. Рада потащила его в глубину, закрутила, и, не переставая целовать, прижала к морде пикапа. Крест фальшрадиаторной решётки впился в спину, но Егор почти не почувствовал — его чувства все были здесь, перед ним, вокруг невидимой теплой фигуры. Рада не снимала перчаток, и щеками, висками, затылком он ощущал их мягкость, тонкость и теплоту. А своими ладонями — жар под спортивной курточкой и стук чужого сердца…

Уже не чужого.

Сколько прошло времени, когда Рада наконец его отпустила и отстранилась — он, конечно же, понятия не имел. В ушах стучало, голова кружилась, а под грудью, казалось, поставили какой-то вакуумный насос, вытягивающий воздух из лёгких.

Она по-прежнему была в его объятиях, но теперь прижималась спиной. Часто дышала и почему-то постоянно поднимала руки к лицу. Егор тупил с полминуты, прежде чем наконец догадался.

— Ты что, плачешь?

— Нет, что ты, — она не всхлипнула, голос был по обыкновению полон задора, но врал.

Голос врал, потому что Рада — она бы не смогла. Просто так надо.

— Егор, — спросила она, — ты понимаешь, что сейчас происходит?

— Мы стоим в темноте, и я не могу тебя отпустить.

Она улыбнулась. Одному богу ведомо, как он это понял — в кромешной-то темноте, но понял. И потом Рада нащупала его руки на талии, схватила и с силой перетащила на живот — под грудь — и прижала своими. Он теперь слышал не только её сердце, но и дыхание. Дыхание частило, сбивалось, и он понял — да, Рада плачет, но одними только слезами. Не телом, не чувством, не душой — глазами и слезами.

— Ты понимаешь, что вот сейчас твой мир, к которому ты привык, может взять и закончиться?

— Да, понимаю.

— И тебе его не жалко? — Рада прижала его руки сильнее. — Я серьёзно, Егор.

— Я тоже серьёзно, — отозвался он.

— Егор, мне почти двадцать шесть, — чуть резче сказала она. — У меня больше нет времени на игры во влюблённость, а там — как фишка ляжет. Понимаешь?

Он наклонился к её уху и чётко, по слогам произнёс:

— Я. Всё. По-ни-ма-ю.

Рада чуть повернула голову — может, от щекотки, и он понял — вот он, шанс.

Поцеловал её в уголок рта, где та самая морщинка. Хотел бы и еще, но Рада вывернулась, и следующий поцелуй она перехватила своим. Руки её снова обвили его шею, и девушка чуть ли не повисла на ней, жадно и быстро сменяя поцелуй за поцелуем. Как стреляла очередями.

— Или ты сейчас уходишь, — шептала Рада между выстрелами, — или мне придётся заводить пикап… — снова пауза, теперь уже он расстреливал её, — …чтобы в тепле… — очередь, — …и мы угорим тут…

А потом разговор закончился сам — Рада буквально вырвала себя из его объятий и чуть ли не отпрыгнула в сторону. Темнота выключила зрение, но он слышал её дыхание — девушка стояла где-то у правой фары.

— Егор, не сейчас, — её голос срывался из-за дыхания. — Не здесь… ну честно… это не кино…

И он понял, что слышит в её словах не стыд и не ложную скромность. Просто ей двадцать шесть, и это не про задний диван машины.

— Егор? — подала голос девушка. — Егор, ты здесь?

— Да, — ответил он, подошел к фаре и без труда нашел её руки, лицо, губы. Снова поцеловал, уже спокойнее, хоть в нём самом всё еще грохотало. — Я здесь и буду здесь. — Еще поцелуй. — Только позови.

— Фотографировать? — шептала она между касаниями губ. — У меня ещё много. — Поцелуй. — Объектов для… — Поцелуй. — …фотосессии…

На этот раз она не вырывалась — он сам понял, когда нужно отпустить Раду. И отпустил — а она взяла и не ушла. Держала его за воротник и дрожала от возбуждения. Запах мяты — от её волос. Запах Рады — от неё всей.

— Будешь? — спросила она, наконец совладев с дыханием. — Будешь фотографировать меня, Егор?

— Если захочешь, — ответил он. — Но я бы хотел тебя запомнить без телефона, без экрана… и без одежды.

Рада задрожала сильнее — но теперь она не плакала, а смеялась.

3

С тех пор как они отпустили Катю, вернув ей телефон и паспорт, Корецкая пребывала в самом мрачном расположении духа. Бельский, казалось, понимал без слов: виной тому было не столько их форменное поражение в допросе, сколько то, что им довелось услышать из уст англичанки.

Театр.

Слово, когда-то светлое, из области искусства столь древнего и чистого, что, казалось, оно само лучилось светом многотысячелетней культуры, теперь обернулось призраком Преисподней. Прошло около получаса с тех пор, как Бельский проводил Катерину до автобусной остановки, откуда её забрал чёрный автомобиль. Штольца или нет — он не знал, а Алиса, которая могла бы знать, осталась дома. Она сидела в кресле у камина, время от времени поднося к губам вейп и протягивая тонкие пальцы к огню.

Бельский тоже молчал. Он сидел в своём кресле, но то и дело его взгляд уходил куда-то внутрь, словно он снова и снова перебирал услышанное — то, что хотел бы забыть даже больше, чем историю в Портсмуте, давно выброшенную памятью за ненадобностью.

В камине чуть слышно потрескивало. Пламя почти улеглось, оставив на углях багровые отсветы. Мерцание плыло, словно в такт порывам ветра, который за окном трепал голые ветви яблонь. Старые половицы тихо поскрипывали сами собой — дом остывал, дышал.

— Мы отправили её на плаху, — произнесла наконец Корецкая. — Даже если Штольц поверит, что я крутила её по румынам в Измайлово, как мы договорились, ей конец.

Бельский ничего не ответил. Он поднялся — медленно, будто каждое движение давалось с усилием, — подошёл к окну и упёрся ладонью в холодную

— Да. Но это лишь следствие.

— Следствие чего?

— Подлости. — Он упёрся пальцем в стекло и принялся выводить на нём невидимые буквы. — И моей тоже…

Корецкая не ответила. Бельский заговорил вновь, с каким-то даже облегчением, будто выдавливал наружу давно мучившее его.

— Пока вы работали, пока она юлила, пока всё это звучало — я сидел и молчал. Как будто меня здесь нет. А я был.

Корецкая подняла голову, но снова промолчала. В отражении в стекле Бельский заметил это, но не обернулся.

— Я думал, что я свидетель, — продолжал он. — Что моё дело — наблюдать и после сказать вам, где правда, а где ложь. Как тогда, в клубе. — Он провёл ладонью по лицу. — А теперь понимаю: это тоже был… театр. Тот самый. И я в нём — не зритель.

— Александр Платонович…

— Пожалуйста, не облегчайте мне это. — Он наконец повернулся. Глаза его, обычно такие сухие и спокойные, теперь лихорадочно блестели. — Знаете, что самое страшное? Когда она говорила про Театр, я не вскочил. Не вышел, как в тот раз, у вас, когда узнал девочку из Портсмута. Даже не перекрестился. Я слушал голос вашего земного ада и даже не обратился к Господу! Я искал в сказанном только то, что можно извлечь. А девочка…

Он закрыл глаза — ровно на секунду, как умел, — и снова взглянул на Корецкую. Неестественным движением, не отрывая от неё взгляда, он опустился в кресло рядом.

— А девочка смотрела на нас, — произнёс он тише. — И видела другую сторону своей Преисподней.

Он отвернулся к камину, словно не мог вынести её лица.

— Прошу меня простить. Мне не следовало этого говорить. Но молчать я больше не могу.

Корецкая ответила не сразу. Она смотрела на его спину, на плечи, которые сейчас казались не признаком выправки, а знаком почти непереносимого напряжения. Потом тихо произнесла:

— Я, знаете ли, тоже…

— Прошу вас, — прервал он. — Не нужно. Я и так слышу себя слишком хорошо.

Она замолчала, ожидая, не скажет ли он ещё что-нибудь. Он не сказал. Только опустил голову, будто всё оставшееся уже не стоило слов.

У камина повисло молчание. Лишь ветер снаружи и треск углей внутри не давали тишине окончательно поглотить дом.

— Мы оба хороши, — произнесла она наконец, уже другим голосом — сухим, рабочим, но с надтреснутой нотой. — А теперь скажите мне, Александр Платонович: что мы будем делать с этим знанием? Потому что сидеть и казнить себя у меня времени нет. Чёрт с ним, со Штольцем. Но у нас, насколько я помню, ещё господин Левитан пропал.

Бельский обернулся. Взгляд его изменился — не просветлел, но приобрёл ту особую собранность, которая появляется у офицера, получившего приказ.

— Я думал, вас не допустили до расследования.

— Всё меняется, Александр Платонович. Я оказала небольшую услугу, и мне ответили встречной. Теперь я могу немного помочь. Ваш нелюбимый Абрамян как раз идёт по следу тех, кто недоработал в мансарде.

— Приятно слышать, что я ошибся в этом человеке.

— В целом не ошиблись, — усмехнулась Корецкая, впервые с того момента, как уехала Катерина. — Но когда ему покажешь хвост лисы, он не остановится, пока не найдёт нору.

Бельский кивнул. Корецкая потянулась за вейпом. Включила его, но, подержав с минуту, так и не закурила. Раздражённо поморщилась и бросила устройство обратно в сумочку, висевшую на подлокотнике кресла.

— Заряд кончился, — усмехнулась она. — Может, это знак? Бросать курить?

— Знак… — медленно повторил Бельский. — Погодите.

Он задумался, прикрыв глаза ладонью, затем как-то нерешительно повернулся к собеседнице.

— Знак, — снова произнёс он. — Простите меня великодушно, Алиса, что я перескакиваю с темы на тему. Мне и перед господином Левитаном сейчас очень стыдно, но…

— Давайте уже, — хмыкнула Корецкая.

— На одной из фотографий из детства Сабурова есть знак. Дорожный указатель. Вывеска. Сабуров и неизвестный нам человек, которого мы искали с Егором…

— Так, — перебила Корецкая. — Вы нарушили моё распоряжение? Я прямо сказала — прекратить расследование.

— Да, виноваты… Виноват, Алиса Валерьевна. — Бельский нешироко развёл руками, давая понять, что иначе не вышло. — Мы успели немногое, и я непременно расскажу, что именно начали. Но… Тот дорожный указатель прямо указывал на место. Прошу минуту терпения.

Он и сам не заметил, как опустил отчество. Порывисто встал, подошёл к столу в гостиной, порылся в распечатках и вернулся с одним из снимков в руке.

— Вот, — сказал он, протягивая его Корецкой. — Взгляните на надпись.

Она взяла листок, глянула на фотографию и… нет, не вздрогнула, а лишь покрепче перехватила пожелтевший снимок. Потом подняла взгляд на Бельского.

— Возможно, это совпадение.

— С некоторых пор, — произнёс он с холодком, не свойственным его обычному тону в разговорах с ней, — я не верю в простые совпадения, Алиса Валерьевна.

Корецкая положила снимок на журнальный столик. На фотографии два подростка стояли на перекрёстке второстепенных дорог, под дорожным указателем. На знаке значилось: «Сабурово». А на оборотной стороне снимка — надпись от руки: «Дима и Витя, пионерлагерь».

4

Алиса ушла к себе, когда часы в гостиной перевалили далеко за полночь.

Дом к этому времени уже притих. Снизу доносились только редкие шорохи: скольжение карандаша по бумаге, негромкий треск догорающих дров в камине. Бельский не спал — сидел у огня и, должно быть, вёл свой странный, старомодный бой с прошлым.

Алиса закрыла за собой дверь спальни, потянулась, стянула через голову свитер и уже взялась за халат, лежавший на краю кровати, когда взгляд зацепился за стул в углу.

Там, небрежно переброшенная через спинку, висела её собственная футболка — широкая, растянутая, вылинявшая до неопределённого серого. Из тех домашних вещей, которые годами живут уже не как одежда, а как привычка, а потом их ссылают коротать век на дачу.

Футболка.

Вчера ночью в ней спала Катя. Девочка из Портсмута. Девочка, которую они отпустили будто бы в ночь, а на деле — в кошмар.

Алиса взяла футболку в руки. В ней ещё держался слабый, почти неуловимый запах чужого тела. Просто молодой запах сна, кожи, волос. Живой. Беззащитный.

И вот это накрыло.

Не так, чтобы сесть на пол или зажать рот ладонью — этому Алиса научилась противостоять ещё в армии. Снаружи с ней ничего не произошло. А вот внутри что-то тяжело сместилось и помешало дышать, как должно.

После всего, что наговорил Бельский у камина, это было особенно плохо. Потому что его слова — неприятные, чрезмерные, почти невыносимые — попали. Не в разум, а именно в сердце, которое она давно уже считала забронированным.

Одеваться обратно было лень, и она накинула халат. Тёмный, длинный, с поясом, который нужно дважды оборачивать вокруг талии. Волосы собрала в узел — небрежно, наспех, как делают, поднявшись с кровати. Подхватила ворох белья и вышла в коридор.

Лестница вниз была почти тёмной. Только из гостиной поднимался живой, неровный свет — огонь в камине и лампа у стола. На третьей сверху ступени половица, как всегда, скрипнула.

И уже на середине пролёта Алиса поняла, как это выглядит со стороны.

Внизу горел камин. У стола сидел Бельский — в отцовских очках, которые ему удивительно шли, с фотографией в одной руке и карандашом в другой. А на диване, оказывается, всё ещё торчал Егор со своим ноутбуком. Она слышала, как он пришёл, но не придала значения.

Услышав шаги, мужчины подняли головы.

Домашний халат. Ночь. Лестница. Ворох белья на руках. Двое мужчин внизу.

Ну просто великолепно.

Егор отвёл взгляд первым — резко, так поспешно, что этим только усугубил впечатление. Бельский, напротив, посмотрел спокойно, с тем непрошибаемым целомудрием восприятия, какое встречается либо у стариков, либо у святых. Скорее всего, он просто не увидел в происходящем ровным счётом ничего такого, что могло бы смутить его или её.

Неожиданным образом это немного помогло.

— Не спится? — спросила Алиса на ходу, не адресуя фразу никому особенно.

— Есть ещё мысли, — отозвался Бельский и чуть приподнял фотографию, словно оправдывая своё сидение у камина.

— Понятно.

Она прошла мимо них в хозяйственный закуток, где стояла стиральная машина. Ногой открыла дверцу, одной рукой забросила внутрь простыни, другой — ту самую футболку. Её — слишком резко, почти со злостью. Потом добавила остальное, плеснула средство, повернула ручку программы. Машина откликнулась коротким покорным писком и заурчала.

На обратном пути ей снова пришлось пересечь гостиную.

Егор сидел теперь с таким видом, будто она застала его не с ноутбуком, а с девчонкой в кровати. И именно это смущение — нелепое, молодое, почти трогательное — вдруг вызвало в ней желание уколоть. Не со зла. Скорее от общей усталости и потому, что уж слишком ясно читалось на его лице: «Господи, только бы она не подумала чего не того».

— Егор, — сказала она, останавливаясь у камина, — а позволь спросить: что это гости стали возвращаться домой позже хозяйки?

Юноша дёрнулся.

— Я… да нет… я просто…

Он совершенно беспомощно перевёл взгляд на Бельского.

— Молодой человек совершал моцион, — невозмутимо произнёс тот. — Дышал воздухом, разминал ноги и, смею полагать, сердце.

Егор вспыхнул так быстро и так качественно, что Алисе пришлось прикусить внутреннюю сторону щеки, чтобы не рассмеяться.

— А-а, — протянула она. — Сердце, стало быть. Важный орган для молодого мужчины.

— Безусловно, — подтвердил Бельский с такой серьёзностью, будто речь шла о медицинском рапорте.

— Спасибо, я… наверное, уже… — пролепетал Егор, захлопывая ноутбук.

Он кивнул обоим так, словно его отпустили не спать, а из-под трибунала, и исчез у себя в «каюте».

В гостиной стало тише.

Алиса постояла ещё секунду, не очень понимая, зачем. Потом повернулась к Бельскому:

— Не засиживайтесь, Александр Платонович. Бросайте работу и поднимайтесь.

Финальная фраза вылетела раньше, чем она успела её обдумать.

Бельский поднял голову.

— Непременно, — ответил он с полной невинностью тона.

Но Алиса-то уже услышала это со стороны. Услышала и представила, как оно могло прозвучать для Егора за его занавеской.

— То есть… — начала она и тут же оборвала сама себя. Да уж. Исправлять тут — только портить. — Спокойной ночи.

— И вам, Алиса Валерьевна.

Она развернулась и пошла наверх, чувствуя, как где-то под скулами предательски нарастает жар.

У двери своей комнаты Алиса остановилась. Уже почти вошла — и тут снизу донёсся голос Бельского, почему-то вполголоса:

— Выходите, юнга. Адмирал отбыл почивать в свою каюту.

Алиса замерла в тени лестничного пролёта. Любопытство пересилило.

* * *

Когда Егор услышал приглашение Корецкой в адрес Бельского, он чуть не уронил телефон. От повторной гибели экрана его спасло только то, что он отбил аппарат босой ногой, как футбольный мяч. Телефон упал на диван экраном вверх — на нём всё ещё светилась фотка Рады у входа в эллинг. Он щёлкнул её с палубы яхты, пользуясь тем, что девушка избегала смотреть на корабль.

«Поднимайтесь, Александр Платонович»? Это как понимать?

Ещё с полминуты он сидел неподвижно, стараясь не дышать. Сверху негромко скрипнула дверь спальни. Егор выключил телефон и осторожно отодвинул занавеску. Бельский заметил и вполголоса шепнул:

— Выходите, юнга. Адмирал отбыл почивать в свою каюту.

Егор аккуратно выбрался из «каюты» и, стараясь не шуметь, подошёл к Бельскому. Тот ничего не произнёс, лишь взгляд его коротко спросил: «Ну и как прошло свидание?»

Егор посмотрел на него, несколько раз открыл рот, не зная, с какой стороны подступиться к рассказу, а потом, не выдержав, просто поднял большой палец вверх.

Бельский улыбнулся и медленно кивнул, понимая всё. Отложил фотографии на столик рядом.

— Видите, как важно убедиться, что кольцо — не всегда то, что кажется.

Егор не нашёлся, чем ответить. Да и отвечать тут было нечего. Поэтому он рванул в сторону безопасной темы.

— Знаете, — сказал он, — а я сегодня на настоящем корабле был.

— Вот как? — Бельский откинулся в кресле. — И что же за корабль?

— Километрах в десяти отсюда целый город из ангаров. Рада повезла меня туда, и мы нашли один из них. Только это не ангар, а эллинг. Рада показала. У них там байдарки, лодки… всё дорогое… А главное — яхта. Самая настоящая. Вам бы там побывать, Александр Платонович. А то продаст Рада её, и не увидите, куда за двести лет прогресс в кораблестроении зашёл.

Бельский коротко рассмеялся.

— Подумать только. Через юнгу меня уже и на смотрины прогресса приглашают.

— Я серьёзно, — возразил Егор с жаром. — Она правда классная. Ну, яхта то есть. Небольшая, но не игрушка. Настоящая.

— Это всё, что вы успели узнать о корабле за это время?

— Ну, мне и не рассказывали особо…

— Смею полагать, хозяйка корабля несколько утомилась после вашего совместного времяпрепровождения, — заметил Бельский и, не свойственно себе, подмигнул. — В капитанской каюте.

Егор покраснел даже здесь, у камина.

— Александр Платонович, мы только два дня как…

— Тогда рассказывайте о судне, а не о судовладельце. Что за яхта? И отчего продают?

— Сейчас.

Егор

— Вот фотки.

— Фотки, — повторил Бельский обречённо. — Как же в этом мире любят сокращать слова.

Он придвинулся ближе. Егор листал снимки: белый корпус, тёмная полоса по борту, палуба, рубка, мачта, каюта, ещё одна — двуспальная. Судно и впрямь было красиво — не кричаще, не выставочно, а по-настоящему ладно.

— Хм, — произнёс Бельский. — Широкий корпус… Устойчивый, должно быть. И мачта недурна материалом, при такой-то толщине. Вы правы, юнга. Не игрушка. Небольшой, но настоящий корабль. Для прогулок по внутренним водам или даже в прибрежной зоне — весьма уместен.

Бельский снял очки и помассировал глаза.

— И верно, — он чуть прищурился, — прогресс ушёл далеко. Хотя, признаться, я ожидал чего-нибудь вовсе надводного.

Егор хмыкнул.

— До этого, думаю, ещё дойдут.

Он уже без особой прыти листал дальше — интерьер, паруса, мотор под чехлом, подвесные мелочи. Потом — папка с документами. Бельский наклонился ещё ближе, снова щурясь.

И вдруг застыл.

— Погодите, — сказал он.

Егор замер с пальцем на клавише.

На экране была фотография регистрационного свидетельства.

Бельский медленно поднял руку, словно хотел коснуться строки, но остановил её на полпути.

— Ланской? — произнёс он. — Хозяин корабля Ланской? Мне знакома эта фамилия.

— В смысле? — не понял Егор.

— Погодите.

Теперь Бельский смотрел уже не в экран, а куда-то сквозь него, мучительно перебирая что-то в памяти.

— Ланской… — повторил он. — Да. Виктор Ланской.

Он резко повернулся к столу, где лежали фотографии Сабурова, взял одну, вторую, потом ещё одну — ту, где два подростка стояли под дорожным указателем. Снова посмотрел на экран ноутбука.

— Эту фамилию называл господин Левитан, — произнёс он уже другим голосом — сухим, собранным. — Когда рассказывал о начале карьеры Сабурова.

Бельский повернулся к Егору и продолжил уже учительским тоном:

— Виктор Ланской — его друг. Потом компаньон. Потом человек, о котором перестали говорить.

Он положил рядом фотографию с оборотной подписью.

— Вот, — сказал он. — Смотрите подпись. «Дима и Витя, пионерлагерь».

Бельский перевёл взгляд на остальные снимки, где Сабуров стоял рядом с неизвестным человеком. Подписей там не было, но лицо было одно и то же. Плечи — те же. Линия подбородка. Посадка головы. Взгляд.

— Это он, — тихо сказал Бельский.

— Кто?

— Ланской. Виктор Ланской.

Он поднял голову и посмотрел на Егора внимательно, почти жёстко.

— Как зовут вашу… незамужнюю?

— Раду? — переспросил Егор. — Рада.

И тут же понял, какую ерунду только что сморозил.

— И всё? — Бельский удивлённо глянул на него. — В моё время полагалось знать об избранной не только имя, но и родовое прозвание, и всю ветвь её дома хотя бы до прадедов.

— Сейчас… — Егор полез в телефон. — Она у меня записана.

Он нашёл контакт, уставился в экран.

— Ланская Радослава Викторовна, — прочитал он.

На лестнице сверху раздалось негромкое покашливание.

Оба мужчины подняли головы.

Корецкая стояла на пролёте, придерживая одной рукой полы халата, другой опираясь о перила. Лицо её было спокойно, почти холодно. И смотрела она только на Бельского.

— Если вас интересует моё мнение, Александр, — сказала она, опуская отчество, — то я тоже не думаю, что это совпадение.

Бельский медленно кивнул, потом снова повернулся к Егору.

— Значит, Радослава Викторовна, — повторил он, словно примеряя имя к уже сложившейся схеме. И добавил, не смягчая удара: — Молодой человек, вы же понимаете, что влюбились в дочь того самого человека, имя которого мы пытаемся установить уже несколько дней подряд?

ГЛАВА XIX. Сдѣлка

1

На третий раз Левитан уже не был уверен, что проснулся на самом деле.

Сознание приходило не рывком, а медленным, мучительным в своём темпе всплытием — как если бы его вытягивали из ледяной воды за воротник, но до поверхности не дотягивали. А воздух — вот он, совсем близко, там. А здесь — холод. Здесь — темнота.

И жажда.

Сухость во рту до такого состояния, что язык казался чужим предметом, положенным кем-то между его зубов.

И — полная потеря чувства времени. Сначала он думал, что просто моргнул и не заметил. Потом — что провалился в короткое забытьё. Затем казалось, что он проспал неделю. Потом перестал различать эти состояния вовсе.

На дне сознания, всё еще цепляющегося за суточные ритмы организма, лежал призрак понимания, что прошло где-то двое суток. Или трое. Или один длинный, бесконечный день, который для Левитана не отличался от ночи.

С последнего визита Сабурова — того, «почти нормального», с ризотто, чаем и проклятой папкой под мышкой, — больше не было ничего. Ни еды. Ни воды. Ни света. Генератор за стеной то оживал, то затихал, но это уже не значило ровным счётом ничего. Капель отбивала свой бесконечный метроном, и сперва Левитан пытался считать удары, потом перестал: числа расползались по разуму, как мокрые чернила. Время превратилось в вязкую, тягучую массу, в которой он уже не мог отличить сон — от провала, бодрствование — от бреда.

Он замёрз до какой-то новой, незнакомой степени. Не той, где трясёт и сводит зубы, а той, что наступает позже, когда дрожь уходит, и это самое плохое. Он понимал, краем сознания, но понимал — его тело сдается. Пальцы на ногах давно перестали ощущаться как часть его самого. Руки, стянутые хомутом, время от времени начинало ломить, потом отпускало, потом снова ломило — но даже эта боль была уже не острой, а ленивой. Как будто и она утомилась.

Хуже всего было с мыслями.

Они не то чтобы путались — просто не держались. Разбегались. Он хватал одну, доводил до середины — и терял. Вспоминал Бельского. Потом Храпова. Потом вдруг отчего-то — мать в шерстяной кофте, склонившуюся над ним в детстве. Потом понимал, что мать умерла много лет назад, а он сам сидит не дома и не в детстве, а в бетонной норе, привалившись затылком к стене, и это знание не пугало, а раздражало — как раздражает навязчивая, но уже слишком слабая боль.

Пить хотелось невыносимо.

Голод ещё можно было обмануть, заглушить, заставить отойти на второй план. Жажду — нет. Она жила в нём как отдельное существо, сухое и злое, с каждым часом отъедавшее куски внимания, памяти, воли.

Он машинально облизывал губы — хотя знал, что бесполезно. Раз или два пробовал ловить капли, нащупывая стену и подставляя ладонь туда, где, по его расчёту, могла идти вода, но не дотянулся, да и расчёты, как выяснилось, уже мало на что годились.

Когда за дверью наконец послышались шаги, он

Но шаги не исчезли. Звуки приближались.

Лязгнул замок.

Дверь отворилась, и свет ударил в глаза так резко, что Левитан не успел даже выругаться. Просто отвернулся и зажмурился, вжавшись щекой в ледяную стену.

— Так, — сказал знакомый голос. — Живой.

Сабуров.

На этот раз он ничего не принёс. Ни пакета, ни термоса, ни своей аккуратной, почти издевательской заботливости. Только стоял в дверях и смотрел на Левитана, как смотрят на неудачный, но всё ещё потенциально пригодный инструмент.

Сабуров был в таком состоянии, будто всё это время сидел в соседнем подвале. Осунувшийся, побритый кое-как, в том же пиджаке, что и прежде, только ещё более измятом. Лицо казалось серым. Под глазами залегли тёмные провалы. И всё же в нём не было той аккуратной трезвости, что в прошлый раз. Наоборот — сейчас Сабуров был собран.

— Витя, ты снова затягиваешь выполнение, — сказал он. Выполнение чего — не уточнил.

Левитан молчал. Он собирал во рту хоть немного влаги, чтобы заговорить, чтобы наконец хоть о чём-нибудь сказать… и никак не мог собрать.

— У меня нет времени на такие игры, — продолжил Сабуров. — Ни у меня, ни у этого мальчика. Виктор, соберись.

Он шагнул внутрь. Свет из коридора лёг длинной полосой по полу и остановился у самых ног Левитана.

— Слышишь меня? — спросил Сабуров. — Или ты настолько глубоко, что уже почти ушёл? Не уходи, Витя. Мы не закончили.

Левитан сглотнул, и горло отозвалось болью.

Тем не менее, сквозь боль, сквозь слабость он совершенно ясно понимал: всё решат несколько фраз. Немного. Потом он либо просто не сможет говорить, либо начнёт нести бессвязный бред. А бредом безумие Сабурова не прорвать.

И это будет конец. Не быстрый, не героический. Страшный и мучительный конец человека, которого оставили доразлагаться в холодной дыре.

Зацепить безумца. Не успокоить — бесполезно. Не переубедить. Именно зацепить. Логикой, которая работала в прошлый раз. Может, сработает и сейчас…

— Если… — Его голос сорвался. Он кашлянул, сжал зубы, попробовал снова. — Если хотите ждать ещё… ждите.

Сабуров наклонил голову, как непонимающий щенок, и чуть прищурился.

— Но тогда, — выговорил Левитан, — вы дождётесь не Ланского. Трупа.

Пауза.

Он видел, как слова входят в Сабурова. Не как смысл — как предметы, которые нужно опознать, обнюхать, переложить в уме с места на место. И похоже, Сабуров не очень понимал, что с ними делать.

— Он не будет говорить с вами из дохлого тела, — продолжил Левитан уже быстрее, насколько позволял язык-мешок во рту. — И ничего не подпишет. Ничего. Ни через день. Ни через неделю.

Сабуров молчал. И не двигался — ждал. Чего — неизвестно.

И тут на Левитана наконец пришло озарение. Возможно, последнее в его жизни.

— Вы снова всё сорвёте, — сказал он. — Своими руками.

Сабуров молчал, но иначе. Голова выпрямилась, глаза, еще секунду назад совершенно пластмассовые, приобрели живость.

— Ты вернулся. — Он не спрашивал, утверждал. А потом спросил, но тоже утвердительно: — Теперь готов, Ланской? Или мне ждать ещё пятнадцать лет?

После отчаянного интеллектуального рывка мозг Левитана попятился обратно во тьму, зализывать раны. Игорь не понимал, откуда взялась эта цифра, но главное — и не хотел понимать. Пятнадцать? Ну и ладно. Хоть двадцать или двести. Неважно. Совершенно неважно.

Главное было одно, и это уже говорил не разум, а тело: свет, тепло, вода. Дайте. Хоть какую-нибудь отсрочку от неизбежного. Этой ямы. Дайте. Что угодно. Я оплачу. Любой фарс, любой абсурд, что угодно — если только тюремщик продолжит разговор.

— Да, — сказал Левитан.

Сабуров наклонил голову.

— Что?

— Да, — повторил он громче, с надрывом. — Да. Готов. Всё, что угодно. Только заканчивайте уже это.

Он не знал, звучит ли это как согласие, мольба или угроза. Да и было уже всё равно. Сабуров кивнул. Один раз, коротко, как деловой человек, услышавший ожидаемый ответ.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда подожди.

И вышел, закрыв за собой дверь.

2

Час ли прошёл, меньше ли — Левитан не знал. Он никуда уже не проваливался, потому что уже находился на дне.

Но на этот раз Сабуров вернулся.

Сначала лязгнул замок. Снова. Потом в комнату вошёл свет — настоящий, тёплый, пусть и тусклый, но после кромешной тьмы он показался почти солнечным. Следом появился и сам Сабуров: под мышкой у него был сложенный туристический столик, в другой руке — два складных стула и знакомый фонарь.

Он действовал спокойно, даже сноровисто. Словно устраивал пикник не в бетонной норе, а на лесной поляне.

Фонарь занял своё место на крюке под потолком. Тени привычно разбежались по стенам, закачались в своём танце. Столик раскрылся с тихим металлическим щелчком. Стулья встали друг против друга. Затем Сабуров вынул папку — уже не ту тонкую, что в прошлый раз, а целую стопку бумаг в прозрачных файлах, — и начал раскладывать их на столе.

Левитан смотрел, почти не моргая — глаза уже не требовали.

Хотя надо бы моргнуть. Сцена была настолько нелепа, что в первые секунды мозг отказывался признавать её реальной. Складной кемпинговый столик, два стула, фонарь, деловая папка, бетонная камера, человек, державший его без воды двое суток, — и всё это с выражением будничной, аккуратной сосредоточенности.

— Прошу, — сказал Сабуров, указывая на бумаги. — Ознакомься и подпиши наконец.

Левитан перевёл взгляд на собственные руки, всё ещё стянутые за спиной.

— Это будет затруднительно, — сипло произнёс он. Откуда-то пришли силы на шутку: — Если, конечно, вы не считаете подпись ногой юридически значимой.

Сабуров хмыкнул, будто только сейчас заметил очевидное.

Подошёл, ослабил хомут, потом и вовсе снял его. Запястья мгновенно отозвались тупой, вязкой болью. Левитан поднёс руки к груди, несколько раз сжал и разжал пальцы. Они двигались плохо, будто принадлежали кому-то другому.

— Пиши, — сказал Сабуров и подал ему ручку.

Левитан сел. Стул под ним предательски скрипнул.

Строчки перед глазами расплывались. Он видел шапки договоров, нотариальные печати, какие-то регистрационные формы, приложения, доверенности, выписки. В строках мелькали имена: Дмитрий Игоревич Сабуров, Виктор Сергеевич Ланской. Юридический язык, всегда казавшийся ему сухим и успокаивающим, сейчас выглядел чистым безумием, отформатированным по стандартам делопроизводства.

Он не читал. Даже не делал вид. Листал, где показывали, и ставил подпись там, где Сабуров указывал пальцем.

Подпись выходила отвратительная — дрожащая, косая, больше похожая на кардиограмму умирающего, чем на росчерк взрослого человека. Но Сабурова это, по-видимому, устраивало. Или он просто видел в этих каракулях не почерк Левитана, а

Раз, два, три листа. Потом ещё. Потом снова… Левитан сбился бы со счёта, если бы считал. Но он не считал.

В какой-то момент он поймал себя на том, что начинает злиться. Не на бумаги. Не на бредовость ситуации. А на собственную покорность. На то, с какой готовностью он сейчас играет по чужим правилам — лишь бы дали посидеть при свете и позволили не умирать ближайшие несколько часов.

Он подписал последний лист и положил ручку.

— Всё? — спросил он.

Сабуров быстро просмотрел стопку, удовлетворённо кивнул.

— Всё.

Он отделил часть бумаг и, проявив почти нотариальную добросовестность, подвинул их к Левитану.

— Это твои копии, — сказал он.

Левитан уставился на прозрачные файлы с документами. Его копии. В тюремной камере. Без телефона, без света, без воды. Уже не безумие, а издевательство такой степени стройности, что становилось жутко.

Сабуров начал собирать стол. Спокойно, аккуратно, без спешки. Левитан смотрел на него и чувствовал, как внутри — медленно, но неумолимо — поднимается что-то тёмное и простое. Не страх. Не отчаяние. Ярость.

Не героическая, не осмысленная — чисто телесная, звериная. Та, что приходит к человеку, когда его окончательно доводят до края и больше нечего терять, кроме своей же слабости.

Сабуров повернулся боком и снял фонарь с крюка. Комната стала проваливаться обратно во тьму. И это было последним шансом.

Левитан рванулся.

Не думая. Просто толкнулся вперёд всем телом, опрокидывая стул, выбрасывая руки к горлу или плечу — он и сам потом не смог бы сказать, куда именно метил. Главное было не попасть даже, а ударить. Нарушить эту деловитую, спокойную, издевательскую процедуру хоть чем-нибудь.

Но Сабуров уклонился удивительно легко.

Не отпрыгнул, не шарахнулся — просто шагнул в сторону и назад, точно заранее видел траекторию рывка. Левитан ударился коленом о край столика, завалился, вцепился пальцами в воздух и рухнул на пол.

Когда он поднялся на колено, Сабуров уже был у двери.

— Я всё понимаю, — сказал он почти мягко. — Твоя тюрьма, Виктор, тебя гнетёт. Но скоро это закончится. Наша сделка закрыта. Скоро ты будешь свободен.

Дверь закрылась вместе со сделкой. И — вот она, подпись лязгом замка.

Несколько секунд Левитан не двигался, потом всё же поднялся, но не до конца — скорее вздёрнул себя к двери, опираясь о стену и о ярость, как о костыль.

— Когда? — выдохнул он. Голос ушёл в дерево и бетон. Сабуров не отвечал, и там, за створкой, кто-то сделал первый шаг от двери.

Левитан ударил кулаком в дверь. Потом ещё раз.

— Когда?! — крикнул он уже в полный, рвущийся лоскутами связок голос. — Когда я буду свободен?!

Шаги Сабурова за дверью затихли.

Пауза длилась ровно столько, чтобы у Левитана внутри успела вспыхнуть совершенно идиотская надежда: сейчас откроет. Сейчас вернётся. Сейчас скажет хоть что-то человеческое. Или даст воды. Или подсунет допсоглашение на подпись. Или пристрелит. Да всё что угодно, лишь бы не это вязкое, мучительное продолжение конца.

Голос Сабурова из коридора был глухим, как темнота вокруг.

— Когда разрушатся стены твоей тюрьмы, Витя.

Левитан замер.

— Наберись терпения, — добавил Сабуров после короткой паузы. — Осталось недолго.

Шаги снова двинулись от двери. Удалились. Стихли.

Левитан ещё несколько секунд стоял, упёршись лбом в холодное дерево. Потом медленно сполз вниз, ударившись плечом о косяк и почти не почувствовав боли.

Понял-то он почти сразу. Принял — только что.

Виктор Ланской освободится от своей тюрьмы, когда разрушатся стены этой тюрьмы. Когда умрёт тело, в котором он, по убеждению Сабурова, заперт. То есть — когда умрёт сам Левитан.

Он только что не сделку подписал. Смертный приговор самому себе. Когда разум сдался, уступил глубинному, звериному желанию не умирать. И убил себя сам.

ГЛАВА XX. Слѣдъ

1

Проснулась она затемно, и не от звука, холода или привычки, хотя привычка никуда не делась. Просто в какой-то момент открыла глаза и сразу поняла: поваляться и доспать не получится. Сон ушёл.

В комнате было ещё черно, и даже тёмно-серый, почти неотличимый от черного прямоугольник окна еле-еле выделялся своим обещанием позднего, мокрого осеннего рассвета.

Алиса полежала немного, не шевелясь.

Голова была тяжёлая, неспокойная мыслями. Внутри шевелился тот особый бардак, который она давно научилась не путать с усталостью. Обычная усталость давит тупо и равномерно. Этот же беспорядок был живым: мысли перекатывались, цеплялись одна за другую, не желая строиться в прямую линию, но и не распадаясь совсем. Такое бывало, когда сознание ещё ничего не решило, а подсознание уже вцепилось в задачу зубами.

И задача, что характерно, была не про Штольца.

Не про Катю, не про фальшивые паспорта, не про румынско-болгарский цирк с географией через Турцию.

Из темноты сознания лезло другое: мансарда в лофте, вынесенные сервера, сорванная пломба, исчезнувший Левитан.

Алиса медленно выдохнула в потолок и прошептала короткое ругательство. Всё-таки её зацепило. Не зря, выходит, ездила.

За годы службы вывела для себя простое правило: если мысль упорно не хочет уходить, значит, мозг уже что-то понял раньше тебя. Не факт, что правильно. Но проигнорировать такое — всё равно что почувствовать ночью запах газа и перевернуться на другой бок с мыслью «проснусь — разберусь».

Она откинула одеяло, села на край кровати и нащупала ногами тапки.

Дом спал. В деревенской тишине особенно хорошо слышно отсутствие звуков: ни шагов, ни покашливаний за стеной, ни голосов или ритмично скрипящей кровати у соседей.

Алиса встала, быстро оделась, собрала волосы в хвост и, прежде чем выйти, на секунду задержалась у двери.

«Без героизма, Алиса», — сказала она себе и прислушалась к ответу.

Героизма слышно не было. Она не собиралась «спасать Левитана» в одиночку и уж тем более не думала, что сейчас приедет в Москву и всё чудесным образом прояснится. Просто надо было брать это дело руками, пока оно окончательно не ушло куда-то, откуда потом прибудет скучная бумажка с известием, что обнаружен очередной не идентифицированный еще труп.

Потому что в счастливое окончание этой пропажи человека она не верила. Сознательно, не только мозговым подвалом.

Она спустилась вниз. Третья сверху ступень, как и положено, тихо, но отчётливо скрипнула. Алиса поморщилась. Вот ведь зараза. Сколько отца ни просила перебрать эту чёртову половицу, воз и ныне там.

Не лестница, а сигнализация.

Вот и сейчас — она только спустилась и начала одеваться у двери, как снова скрипнуло, и через несколько секунд показался Бельский.

Он был в рубахе и брюках, накинутых наспех, без пиджака, волосы ещё

— Простите, — сказал он вполголоса, останавливаясь посреди пролёта, словно стесняясь своей неаккуратности в одежде. — Я полагал, что-то случилось, раз вы так рано встали.

— Пока нет, — ответила Алиса, завязывая шнурок. — Но может случиться, если я сейчас не поеду.

Бельский остановился на последних ступенях. Света не было, но ей всё равно было видно, как он всматривается в неё — не в лицо даже, а в общее состояние. Оценивает.

— В Москву? — спросил он.

— Да.

Она встала, потянулась за ключами от машины, потом за сумкой, брошенной с вечера на комод у двери.

— Простите за ранний шум. Не хотела никого будить.

Он молча кивнул, и Алиса поняла, что в нём ей особенно нравится. Редкая для современных мужчин способность не говорить лишнего там, где и без слов всё ясно.

Алиса сунула телефон в карман, проверила, на месте ли документы, и только после этого повернулась к нему полностью.

— Я поеду в город и попробую задействовать свои связи, — сказала она. — Хочу понять, что случилось с Левитаном. Не по сводке, а руками.

Бельский снова кивнул, на этот раз деловито, будто этого и ждал.

— Полагаете, дело дурно?

— Полагаю, что если пропадает человек, который за сутки до этого лезет в историю со стёртым Сабуровым, а потом у него разносят мансарду в два захода, то на случайность это уже не очень похоже.

Она говорила сухо, с выраженным служебным сарказмом, но внутри снова качнулся тот самый ночной беспорядок, уже начинавший собираться в нехорошую ясность.

— Вы правы, — ответил Бельский.

Алиса коротко усмехнулась.

— Очень надеюсь, что нет.

Он спустился ещё на ступень.

— Вам нужен Егор? Могу поднять.

— Нет. — Она качнула головой, потом добавила с улыбкой. — Пусть спит. У него сейчас такие сны, что будить — считай, калечить. Да и ты… — она осеклась, поняв, что едва не перешла на слишком простой тон, — вы оба пока сидите тихо. Прошу. Если потребуется — позвоню. И вы звоните.

— Хорошо, — сказал он. — Да хранит вас Господь, Алиса Валерьевна.

Она взялась за дверную ручку и хмыкнула — не насмешливо, а по-своему, почти устало.

— И вас тоже. Дом не сожгите. И…

Она задумалась, стоит или нет… Решила, что попробовать можно.

— Александр, — обратилась она, впервые совершенно осознанно опустив отчество. — Вас не затруднит посмотреть, что можно сделать с этой чёртовой ступенькой на лестнице? Третья сверху. Скрипит. Я не прошу самому делать, просто… в общем, в деревне есть плотники, и если…

— Я посмотрю. — Он оборвал её, но беззлобно и не чтобы заставить замолчать, а скорее чтобы она не тратила воздух объяснять очевидное. И закончил уже совершенно на себя не похоже: — Разберёмся. Езжайте спокойно, Алиса.

Уже открыв дверь и впустив в дом холодный предрассветный воздух, она обернулась через плечо.

Бельский стоял посередине лестницы — высокий, тёмный, ещё не до конца проснувшийся и всё равно уже внутренне собранный. На секунду он показался ей не человеком, а какой-то странной несдвигаемой деталью дома — вроде несущей балки, которую не замечаешь, пока она на месте.

Она кивнула, старательно пряча невольную, наползающую на лицо улыбку. Вышла и закрыла за собой дверь.

2

К рассвету дорога окончательно проснулась и стала похожа на саму себя — на длинную, злую, многополосную артерию, по которой Москва всасывала в себя всё живое с окрестностей. Алиса вырулила на трассу, пролетела её на первой космической, замечая привычные уже нули на табло АЗС, пересекла кольцевую и теперь гнала в город по еще не заполненному Кутузовскому. Она вела машину в том бодром, почти бездумном режиме, когда тело работает само, а голова живёт отдельно и занимается другим.

К зданию Следственного департамента МВД она подъехала быстро, чуть резче, чем следовало бы, и припарковалась почти впритык к заднему служебному крыльцу — во дворе. Патрульный в бронежилете сверил документы, попросил открыть багажник, а напоследок поводил зеркальцем под днищем её «Вольво». Вернув документы и отдав честь, он вернулся к будке, а Алиса вышла из машины и направилась к внутренней проходной. Затем — привычным путём в офис.

Абрамян нашёлся не у себя в кабинете, а в общей зале, превращённой в полевой штаб — по крайней мере, сегодня она выглядела именно так. С самого утра, заметим.

На столах стояли кружки, распечатки, терминалы, на большом мониторе у стены висела карта с какими-то красными и жёлтыми метками. Воздух пах кофе, гарью от принтера и начавшимся рабочим днём, который в случае с напавшим на след Абрамяном иной раз превращался в рабочие сутки, а то и двое.

Сам Сергей стоял у окна, опершись бедром о подоконник, и говорил по телефону. Увидев Алису, он не удивился — только коротко приподнял бровь и показал пальцем: мол, минуту.

Рядом, за соседним столом, уже сидела Романова. А то как же? Без неё команда бы осиротела как минимум на хороший кофе по утрам.

Она подняла на Корецкую взгляд, чуть кивнула и тут же пододвинула к себе несколько листов. По этому движению Алиса поняла: информация есть. И, судя по лицу Милы, не совсем пустая.

Абрамян наконец отбился от телефона.

— Привет, комитетская душнила, — сказал он без особой теплоты, но и без раздражения. — Ты, я так понимаю, решила, что без тебя мы всё испортим?

— Не решила, а допустила, — отозвалась Алиса. — Где вы?

Он усмехнулся уголком рта.

— Обычно в заднице, но сегодня — на удивление в работе. Мила, говори.

Романова поднялась и быстро, без воды, начала излагать.

— По мансарде. Первая волна проникновения — ночная. Отключение локального питания, вынос цифровой техники, серверных блоков, носителей, всё с инструмента, аккуратно. А до кучи — глушилово сотовой связи во всём здании. Вторая волна — уже днём, после опечатывания. Зашли быстро, сломали пломбу, вынесли то, что не тронули ночью. Ну, вы знаете…

— Знаю, — кивнула Алиса. — Но ты продолжай.

— Аналоговый архив, — сказала Романова. — Бумага, фотографии, всё подобное. Плюс, возможно, часть мелких предметов, но это пока на подтверждении. Сами понимаете, определить пропавшее может только его владелец, а владелец…

— Я сама понимаю, да, — чуть резче, чем хотела, сказала Корецкая.

— Тогда должна понимать, — вклинился Абрамян, — что кому-то до усёру важен весь аналоговый архив по этому твоему Сабурову.

— Это я

— Массив фотографий. — Романова произнесла это уверенно. — Судя по следам скотча, висели снимки одного и того же формата — предположительно 12х18. Сняли всё целенаправленно, вместе со скотчем.

— Аккуратисты. — Абрамян произнёс это как ругательство, затем скрестил руки на груди. — Если переводить с нормального языка на твой любимый корецкий, первая волна брала цифру как очевидность, а вторая пришла уже за тем, что оказалось настоящей угрозой.

Алиса медленно кивнула.

— Да. Именно.

Это и было главное. Не сервера. Не рабочие станции. Не вся эта электронная требуха, какой бы ценной она ни казалась. Тот, кто вернулся днём, уже знал, что ищет. Бумажный хвост. Фотографии. То, что нельзя было доверить ни автоматическому поиску, ни привычной легенде про цифрового сыщика.

Значит, испугались именно аналога.

— Дальше, — сказала она.

Абрамян оттолкнулся от подоконника, подошёл к столу и ткнул пальцем в распечатанную схему.

— Дальше — интереснее. Ночью по камерам мы подняли машину. Не сразу, но подняли. Работали, конечно, не дебилы — номера засвечены, маршрут построен с запасом, пара слепых зон пройдена осмысленно. Но не идеально. Из центра её можно вести.

Он взял со стола карандаш и повёл им по схеме.

— От Бауманской — в сторону севера. Потом через связки камер, дворы, выезды, куски районки. Машину довели вот сюда.

Он развернул к ней карту уже на мониторе. Алиса подошла ближе.

На экране был северо-запад области, с размеченной цепочкой точек.

— Пятницкое шоссе, — сказал Абрамян. — Дальше район Аристово, Юрлово, вся эта весёлая загородная мешанина. Посёлки, новостройки, частный сектор, склады, аренда, шлагбаумы, заборы, камеры через каждые сто метров.

— И? — спросила Алиса.

— И дальше обрыв.

Он произнёс это без театра, сухо. Но именно из-за этой сухости сказанное прозвучало ещё неприятнее.

— В каком смысле обрыв? — уточнила она.

Абрамян кивнул Романовой.

Та подала следующий лист.

— Машина в район входит, — сказала она. — После этого картинка начинает сыпаться. Часть камер не пишет, часть на обслуживании, часть «временно вне сети». На частных — либо недоступно, либо собственники уже внезапно ничего не хранят и вообще отключили их нахрен. По муниципальным — тоже каша.

— Участковые? — спросила Алиса.

Абрамян коротко хмыкнул.

— Как один. Либо на других объектах, либо в отпусках, либо временно подменяют кого-то чёрт знает где. Я, честно говоря, если бы верил в потустороннее, решил бы, что сам чёрт там себе нору вырыл и сверху табличку повесил: «Не совать нос».

Алиса ничего не ответила.

Она смотрела на карту, на этот аккуратно выстроенный след, который шёл, шёл, шёл — и вдруг заканчивался не в пустоте, а в слишком уж хорошо организованном тумане. Так не бывает случайно. Случайность даёт хаос, бардак, человеческую лень, дыры. А здесь возникало другое ощущение: как будто кто-то заранее знал, где именно след надо утопить в трясине.

Либо точка смены транспорта.

Либо зона, где дальше следом уже управляют.

Она подняла взгляд на Абрамяна.

— Ты сам что думаешь?

Он развёл руками — редкий для него жест, почти честный.

— Думаю, что в районе Аристово-Юрлово какая-то чертовщина. По земному пока объяснить не могу. Красивой теории у меня нет, зато есть ощущение, что нас туда не просто так не пускают.

Абрамян вернулся к себе на подоконник, снова пристроился и добавил:

— А еще думается, что оно такое недавно там.

— Поясни.

— Алиса, включи логику. — Он усмехнулся. — Ты веришь, чтобы такой раздрай был на постоянной основе, и местные менты бы уже не начали копать, кто это такой охеренно умный льёт чернила на карту?

Алиса медленно кивнула, соглашаясь.

Этого ей было достаточно.

Не ответа — но направления. Очень нехорошего направления.

Она отступила от монитора, взяла со стола одну из распечаток и ещё раз пробежала глазами временную цепочку. Потом положила обратно.

— Спасибо, — сказала она.

— Это всё? — спросил Абрамян. — Даже спорить не будешь?

— Не о чем пока, — отрезала Алиса. — Ты сделал главное: дотащил след до места, где он начал сопротивляться.

Абрамян посмотрел на неё внимательнее.

— Вот это «начал сопротивляться» мне не нравится.

— Мне тоже.

Романова молчала, но глаза у неё были очень живые: видно было, что девушка понимает не всё, но нерв конструкции уже чувствует. Будет хорошим следаком. Если не пристрелит однажды учителя, конечно.

Алиса подхватила сумку.

— Если ещё что-то всплывёт по этому району — сразу мне.

— Даже если это будет обычная человеческая дурь?

— Особенно если это будет обычная человеческая дурь, — ответила она. — Под настоящими вещами обычно она и лежит. Смотрит на тебя и смеется.

Абрамян кивнул.

Корецкая вышла, быстро и не прощаясь, и уже в коридоре позволила себе замедлить шаг.

Теперь картина была яснее. Не полностью — но достаточно, чтобы перестать думать о похищении Левитана как о частном насилии. Нет. Это уже выглядело как аккуратно выстроенный контур, в который упирались и камеры, и маршруты, и участковые, и сама возможность нормально смотреть.

Кто-то или что-то в районе Аристово-Юрлово очень не хотело, чтобы за ним следили. И, что хуже всего, умело этого добиваться.

3

Работа на кухне давно уже перестала казаться ему чудом двадцать первого века. Удивление отступило, осталась только польза. Яичница, хлеб, поджаренный до крепкой корочки, чай — всё это уже стало привычным и рутинным. И неспешным. Даже простую еду он готовил спокойно и тщательно, потому что знал — хорошо питает лишь то, что хорошо сделано.

Егор не показывался долго.

Оно и не удивительно. Бельский помнил себя в двадцать, влюблённого и способного проспать до позднего утра, и знал, как молодой организм любит задерживаться во сне. И не потому, что ленив, а потому, что сон не отпускает. А просыпаешься не весь, а словно наполовину ещё там, где разум пытается принять свалившееся на тебя счастье.

Юноша вышел на запах — растрёпанный, тёплый после сна, с лицом ещё не вполне явленным дню, но уже с тем выражением в глазах, какое Бельский узнал сразу. В них не было вчерашней лихорадки по возвращении. Беспокойство осталось, но иное — уже не разметающее себя на части, а собранное воедино.

— Доброе утро, — сказал Бельский.

— Доброе… — отозвался Егор и, втянув носом воздух, оживился окончательно. — Кажется, я именно на это и проснулся.

— Достойная причина, — заметил Бельский. — Садитесь.

Ели молча. Бельский позавтракал раньше и теперь лишь попивал чай, не мешая Егору. Юноша управлялся с завтраком споро. Покончив с едой, он схватил кружку с чаем и немедля нырнул в свой ноутбук.

— А это что же? — осведомился Бельский.

— Ну так учёбу

Бельский кивнул и отложил новое знание в память: выходит, и учиться теперь можно, не выходя из-за стола. Не зал, не кафедра, не профессор перед глазами — а стеклянный экран и знания оттуда же.

Он уже собирался вернуться к своим бумагам, когда Егор вдруг замер, подался вперёд и сказал:

— Александр Платонович. Есть.

— Что именно?

— Первый ответ от “Маркиза”.

Бельский поднялся и подошёл. Машинной мудрости он по-прежнему не доверял, но к выводам, добытым с её помощью, уже относился внимательно.

— Излагайте.

Егор быстро пробежал глазами текст на экране.

— Человек с фотографий нигде не появляется последние пятнадцать лет. Вообще нигде. Ни в цифре, ни в публичных архивах, ни в новостях. А до этого несколько раз светился на официальных мероприятиях. «Маркиз» свёл совпадения и считает с высокой вероятностью, что это Виктор Ланской. Директор по развитию ООО “Нимбус”.

Бельский медленно выпрямился.

— Стало быть, — произнёс он, — отец барышни Рады.

— Выходит, так, — кивнул Егор и скривился. — Деньги, считай, зря. Мы и без того почти это знали.

Бельский покачал головой.

— Нет, молодой человек. Раньше мы полагали. Теперь — знаем. Это разные состояния ума.

Егор хотел было возразить, но тут тренькнул его телефон. Юноша глянул на экран — и переменился в лице так быстро, что Бельский едва удержал улыбку.

— Рада, — выдохнул Егор.

— Так отвечайте же, — сказал Бельский.

Юноша ткнул в экран, там появилось чёрное поле с сообщением от девушки. Бельский тактично отвернулся, чтобы не погружать себя в чужую жизнь. Егор начал было набивать ответное сообщение, но тут пискнул уже ноутбук.

Егор отложил телефон и склонился перед экраном, застучал клавишами.

— Разработчик спрашивает, нас устраивает результат? Если да, то просит оплатить сегодня.

— Результат, без сомнения, мы принимаем. А что до платежа, то это ваш долг, не мой, — ответил Бельский. — Но, по моему разумению, человека труда надлежит вознаграждать без проволочек.

Егор быстро связался с программистом, что-то еще уточнил, потом обернулся:

— Семнадцать тысяч всего. Пишет, что работа оказалась простой. Ланской от публичности не скрывался, просто потом пропал с радаров.

Бельский молча ушёл к себе и вскоре вернулся. В руке у него были деньги. Он положил их перед Егором.

Юноша поднял взгляд.

— Александр Платонович…

— Возьмите, — сказал Бельский. — И отправьте.

Егор не спорил. Управился с переводом в считаные минуты. Потом, всё ещё держа телефон в руке, поднял взгляд на Бельского — тот смотрел на Егора с некоторым особо внимательным видом.

— Что-то не так? — спросил юнга.

Тот выдержал паузу и заметил вполне серьёзно:

— Мне, по-видимому, всё же надлежит освоить сей прибор. И, вероятно, подумать о приобретении подобного.

— Смартфона? — переспросил Егор.

— Именно.

Юноша усмехнулся.

— Сильный будет ход. Только в море сеть не ловит.

— Буду фотографировать пейзажи, — отозвался Бельский.

Они оба засмеялись, и тут в дверь постучали.

Бельский пошёл открывать. На пороге стояла Рада.

Впервые он увидел девушку в повседневном, без фартука продавщицы. И, надо сказать, еще раз заметил, насколько повезло Егору. Нет, дело даже не в ладной фигурке девушки, и даже не в её внешности, хотя Рада, без сомнения, была красива необычной, малоросской красотой. Просто из самого внешнего вида барышни следовало, что чувство, охватившее Егора, взаимно и для неё.

Строгое, чистое пальто, шарф, убранные волосы, лицо без лишней подготовки, но с теми едва уловимыми поправками во внешности, какие мужчины редко замечают, но которые безошибочно выдают женщину, уже решившую, как именно она хочет быть увиденной. Точно так же Бельского встречала его будущая супруга, когда они, будучи уже знакомыми лично, впервые официально встретились на приёме у генерала Звонарёва — сослуживца и друга отца Анны Сергеевны.

Избранница Егора, завидев на пороге дома не друга, а высокого взрослого мужчину, ничуть на него не похожего, едва заметно насторожилась, но тут же улыбнулась, видимо, вспомнив его визит в магазин.

— Доброе утро, — сказала она. — Я рада.

— Доброе утро, сударыня. — Бельский чуть склонил голову, здороваясь. — Я тоже очень рад.

Девушка улыбнулась, но не порывисто, искренне смеясь над ситуацией, а словно ожидая такого ответа на свои слова.

— Меня зовут Рада, — пояснила она. — Мы с вами уже встречались, помните? Вы покупали в магазине, и еще долго считали купюры, прежде чем расплатиться.

Бельский помнил, разумеется. И хоть внутренне не одобрял подобного рода словесные заигрывания, все же тепло улыбнулся и отодвинулся, открывая ход в дом.

— Извините, а Егор дома? — спросила она.

— Дома. Прошу, заходите, разувайтесь. Позвольте, я вам помогу.

Она шагнула в дом, он закрыл за ней дверь и помог разоблачиться от верхней одежды.

— Я просто не получила ответа на сообщение, — пояснила девушка, стаскивая шарф. — Подумала, не случилось ли чего.

Бельский улыбнулся краем губ.

— Всегда что-нибудь случается.

За столом тем временем поднялся небольшой переполох. Егор, увидев гостью, вскочил так, будто его застали за чем-то постыдным, и поспешно начал освобождать место: отодвинул ноутбук, сгреб какие-то бумаги, смахнул со стола крошки ладонью прямо вниз и только после этого осознал, что именно сделал.

Бельский, не вмешиваясь, прошёл в комнату и сказал:

— Молодой человек, представьте меня даме.

Егор обернулся, смутился ещё сильнее и всё-таки выговорил:

— Да. Конечно. Александр Платонович Бельский. А это… Рада Викторовна.

Девушка протянула руку. Бельский принял её осторожно и пожал мягко, как следовало пожимать руку даме, если уж сама она сочла уместным такой обычай.

— Рад знакомству, сударыня.

— И я, — ответила она. Не удержалась и фыркнула: — Рада.

Егор чему-то усмехнулся. Не иначе, тоже прошёл через эту шутку.

— Прошу к столу. — Бельский сделал приглашающий жест. — Чай, полагаю, ещё можно спасти.

Едва они уселись — Рада и Егор с одной стороны, Бельский с другой, — как зазвонил кнопочный телефон. Бельский потянулся, взял трубку и глянул на экран. Номер был незнакомый.

— Простите великодушно, — сказал он и отошёл к двери.

Принял вызов.

— Слушаю вас.

Ответили немедля. И голос, в отличие от номера, он узнал сразу. Штольц.

— Слушай, историк, или как там тебя, — произнёс тот с ледяной злостью. — Я не знаю, что ты сделал с моими шестёрками, что они исчезли с горизонта, да мне и похер. Но если ты не вернёшь мне Катю к концу дня, я тебе обещаю: никакая Корецкая тебя обратно через мясорубку не провернёт. Понял?

Бельский выпрямился и ответил со всей возможной в данном случае вежливостью:

— Олег Германович, полагаю, нам разумнее избрать иной тон. Если вы хотите быть услышанным, следует…

Штольц прервал звонок.

Бельский медленно опустил

За столом, позабыв про чай, тихо говорили Егор и Рада — ещё неловко, ещё осторожно, но уже внутри той хрупкой и прекрасной территории, где между двумя молодыми людьми только начинает возникать нечто общее.

Он вздохнул и почти неслышно проговорил:

— Почему же всё дурное так любит идти по следам прекрасного?

— Александр Платонович? — обернулся Егор. — Что-то случилось?

Бельский собрался обратно в форму внешнего спокойствия, хотя внутри от спокойствия было очень далеко.

— Не обращайте внимания, молодой человек. Мёд в банке над плитой, берите. И мяту вы, помнится, принесли.

И, не давая повода к дальнейшим расспросам, взял телефон, поднялся к себе и прикрыл дверь. Постоял у стола секунду, затем набрал Корецкую.

Она ответила почти сразу.

— Здравствуйте, Александр.

— Здравствуйте, Алиса, — сказал он.

На том конце повисла краткая пауза. Потом её голос изменился — совсем немного, но достаточно, чтобы он это услышал.

— Что-то случилось, — спросила она, и это был не вопрос.

Он рассказал про звонок от Штольца, по памяти процитировав единственную его фразу. И потому что привык запоминать чужие слова, и потому, что подобного рода фразы в его мире служили поводом выяснить отношения в присутствии секундантов.

Корецкая молчала долго — с минуту. Наконец произнесла:

— Александр Платонович, вы уверены, что говорили именно со Штольцем?

— Как уверен, что сейчас общаюсь с вами, Алиса Валерьевна.

Еще несколько секунд молчания.

— Звучит глупо, я понимаю, — сказала она. — Но обещайте, что сделаете всё ровно так, как я сейчас скажу.

— Обещаю, что сделаю в точности.

Дальше Корецкая почти минуту инструктировала Бельского, что и как ему надлежит сделать ближайшие несколько часов. Он слушал молча, в бумажке для записи не нуждаясь, и лишь иногда позволял себе задать малый уточняющий вопрос, если речь заходила о вещах, совсем ему незнакомых.

— Вот так, — подвела итог Корецкая.

— Вы уверены, что это подействует? — спросил он.

— Я уверена, что подставь себя Штольц таким образом хоть раз до сегодняшнего звонка, он бы у меня уже либо сидел в тюрьме, либо перевёлся следаком в заштатный отдел дознания.

— Правильно ли я полагаю, что угроза, которую в разговоре со мной озвучил этот господин, может быть считана из памяти этого вашего мобильного оператора?

— Всё верно, — подтвердила она. — Теперь дело за вами. Будете подавать заявление в полицию — постарайтесь выглядеть… ну, более современным, что ли. Возьмите с собой Егора. Он, если что, подстрахует.

Бельский прислушался к воркованию молодых на первом этаже. Вот девушка рассмеялась, и — после пояснения от Егора — снова.

— Я полагаю, — он усмехнулся, — у наших молодых другие планы на этот день. И, к слову сказать, как движется ваше расследование сегодня, Алиса Валерьевна?

— Оно движется, — чуть рассеянно ответила Корецкая. — Но пока забуксовало, как моя машина в той яме. И увы, вам его поднять не под силу. Это не «Вольво». Тут всё куда тяжелее.

— Осмелюсь заметить, что нет такого веса, которого разумный человек не смог бы поднять. Пирамиды Гизы — тому пример.

— У нас, увы, не Гиза и даже не Египет. — Корецкая усмехнулась в трубку. — Тут трясина Юрлова и Аристова, где потонул даже Абрамян. Ладно, это не ваше дело…

Бельский зажмурился, как делал каждый раз, когда слышал очевидно знакомые себе слова, но никак не мог вспомнить, откуда он знает. Сейчас его зацепили названия населённых пунктов, вот прямо сильно и больно. Он видел их совсем недавно, но никак не мог вспомнить.

— Простите, Алиса… Мне нужна минута… Прошу вас, дождитесь моего ответа.

Оставив телефон в комнате, он спустился вниз, явно неожиданно для молодых людей, и попросил Егора включить ноутбук и открыть там географическую программу. Юноша быстро сделал требуемое, и Бельский начал искать, но тщетно. Потом он уже сам открыл полюбившуюся ему «Википедию», нашел страничку про Сабурово и наконец-то увидел, что искал. Вернувшись в Карты, он ввёл название деревни.

Вот оно.

Сабурово находилось в нескольких верстах от Аристово и Юрлово, отделённое от них единственной дорогой. Образно говоря, Аристово и Юрлово, словно Сцилла и Харибда, охраняли проезд в то самое Сабурово, мелькавшее на фотографии из чемодана.

Бельский вернулся наверх и схватил трубку.

— Алиса, я нашёл, — выпалил он, уже не заботясь о вежливости тона. — Ваши Аристово и Юрлово это те самые посёлки, которые недалеко от границы Москвы по Пятничному шоссе?

— Пятницкому, — поправила она. — Всё верно.

Он закрыл глаза, стараясь не спугнуть удачу.

— Тогда я с известной долей вероятности знаю, почему ваш фокстерьер Абрамян застрял, потеряв след лисы. — Бельский вздохнул и вытер испарину со лба. — Искать нужно не в Аристово или Юрлово.

— А где?

— В Сабурово.

4

Левитан уже даже не старался понять, день сейчас или ночь.

Подвал держал свой часовой механизм на капле, на гуле генератора за стеной и на холоде, который не отпускал ни на минуту. Левитан уже просто не хотел вставать, пытаться бороться за прямохождение. Он исползал помещение на брюхе ещё утром — если это было утром — и нашёл наконец, где сверху, в одной из щелей под потолком, просачивается вода.

В углу, под сырой стеной, стояла маленькая лужица.

Он добрался туда ползком, потом — не без усилия — стал на колени и вылизал камень и бетон досуха, до последней доступной капли. Язык ничего не ощущал, и хорошо — наверняка оказался разодран бетоном. Потом Левитан лёг рядом, на бок, перевернулся и устроился так, чтобы лицо было почти под самой точкой просачивания.

Кап. Мимо. Левитан подвинулся.

Кап. В скулу. Еще одно движение.

Кап. В десятку. Точнее, на губы. Левитан облизнул их резинкой за зубами, во что давно уже превратился язык, и следующую каплю поймал уже ртом.

Потом ещё одну.

Дальше время перестало идти как время. Остались только холод, дрожь и тупая уверенность, что никто не идёт. И не придёт. Но зато капли падают — хоть что-то.

Левитан закрыл глаза.

Кап.

Ещё одна.

И ещё.

Он открыл глаза снова — и долго смотрел в темноту, будто там, спрятавшись в углу, стоял Сабуров и смотрел на то, как рушатся стены тюрьмы Ланского.

ГЛАВА XXI. Имя

1

Такси, которое он вызвал для Бельского, приехало быстро, а еще машина оказалась электромобилем. Не то чтобы Егор был полон предрассудков о деревне, но — удивился. Они с Радой вышли за калитку вместе с Бельским, там Егор открыл заднюю дверь, будто не отправлял старшего товарища в Можайск, а капитана на курьерском катере — с донесением

Бельский уселся внутрь, устроив рядом с собой папку и пальто, и перед тем, как захлопнуть дверь, посмотрел сперва на Егора, потом на Раду — коротко, но внимательно, словно хотел что-то ещё сказать. Не сказал. Только кивнул.

— Держите меня в известности, молодой человек, — произнёс он. — И будьте благоразумны.

Последнее относилось, кажется, уже не к одному Егору.

— Конечно, — ответил тот.

Рада стояла рядом, запахнув пальто у горла. Ветер трепал выбившуюся прядь волос. Она тоже кивнула Бельскому — сдержанно, почти по-взрослому, но в глазах её вдруг мелькнуло что-то совсем юное. Будто она не провожала взрослого мужчину по делу, а отпрашивалась из дома на часок дольше обычного.

Такси бесшумно тронулось и ушло по дороге к трассе, поблескивая гребешком на крыше. Егор с Радой остались у калитки одни.

Некоторое время они оба молчали, глядя вслед машине, хотя смотреть там было уже не на что. Потом Рада повернулась к нему.

— Ну вот, — сказала она тихо. — Теперь дом наш.

Слова были простые, да и сказаны почти что по-деловому. Но Егору вдруг стало трудно дышать. Он всё понимал — головой, разумом. Чёрт, даже телом — в ожидании того, что должно было случиться, и вот — скоро произойдёт.

Но не это заставило сердце пропустить несколько ударов, а то, как легко и естественно Рада произнесла эти слова. Без игры. Без двусмысленности. Как будто так и должно быть.

Это не обижало, не вытаскивало страха — просто это было настолько внове для Егора, что он не знал, как к этому относиться.

Он открыл калитку, пропуская её вперёд. Рада вошла во двор первой, поднялась на крыльцо. Егор зашёл следом, захлопнул дверь, и в доме сразу стало слышно только то, что внутри. Как тепло живет внутри стен, как тихо гудит отопление, как поскрипывает старый пол под ногами.

И как они здесь вдвоём.

Рада стянула перчатки, потом шарф. Егор уже протянул было руку, чтобы помочь с пальто, но она сама сбросила его с плеч прямо на пол, и в следующую секунду оказалась совсем близко. Так близко, что он даже не понял, как это произошло.

Она обняла его быстро и крепко, почти повиснув на шее, и уткнулась лицом куда-то между подбородком и воротником.

— Еще не поздно, Егор. — И, не дав ему спросить, что именно не поздно, продолжила быстро, сбиваясь между словами и глотая слоги: — Я всё пойму, Егор. Не отменю, мы будем… вместе, Егор. Хочешь, долго… Месяц, больше — неважно. Как тебе…Но я… Я всё пойму, если ты сейчас скажешь… это только чтобы… чтоб нам хорошо и не одиноко, а остальное…

Он поместил её лицо между ладонями, поднял и заглушил монолог Рады поцелуем. Не долгим, может и не красивым со стороны, но таким, что они задрожали одновременно, и сразу стало как там, в тёмном гараже. И получил в ответ не снисходительность, не терпеливую улыбку опытной женщины, а такую же поспешную жадность, такую же внезапную и почти весёлую решимость.

Она подняла лицо, посмотрела на него снизу вверх — и он понял, что Рада сейчас моложе себя самой. Не слабее, не глупее, не беззащитнее — просто моложе. Как будто внутри той женщины, которую он уже успел в ней увидеть, и которую — признаться! — даже немного побаивался, на миг проснулась совсем юная девчонка, отчаянно не желающая снова упустить своё счастье.

Они едва успели добраться до его «каюты», прежде чем на них закончилась одежда, и дальше мир как-то перестал делиться на предметы, стены и время. Только тепло маленькой комнаты, полумрак, сброшенная на пол одежда, её сбившийся голос, её руки — быстрые, уверенные, нетерпеливые, но удивительно бережные. Рада, смеясь и задыхаясь разом, стянула с него остатки одежды, чуть отстранилась, оглядела его так, что он покраснел бы, если бы вообще в ту минуту был способен думать о себе со стороны, и сказала шёпотом, но с таким повелительным озорством, что у него подкосились колени:

— А вот теперь, фотограф, давай запоминай меня всю… и чтобы хорошо… на всю жизнь…

И выскользнула из последнего, что на ней оставалось.

Что было потом, Егор запомнил не по порядку, а как светлое, рваное и всё равно цельное: её волосы на его руке, её смех — уже совсем тихий, будто она боялась спугнуть сама себя, её лицо совсем близко, потом его собственную ладонь, сжатую её пальцами, её взгляд, вдруг становившийся серьёзным и даже тревожным — чтобы тут же исчезнуть, когда Рада закрывала глаза, потому что надо было закрыть…

И ещё — что она всё время берегла его. Не нарочито, не покровительственно, не как старшая. А как человек, которому почему-то стало важнее не взять своё, а не причинить неудобства, не травмировать, сделать так, чтобы ему было еще лучше, чем ей.

Потом они долго лежали рядом, не двигаясь. Егор, чей опыт нельзя было назвать хоть мало-мальски серьёзным, полагал, что так только в фильмах. Но вот она — Рада рядом с ним, жаркая и еще мокрая, лежит прижавшись под небольшим одеялом. Молчит, положив ему голову на грудь. Долго. Может, слушает дыхание… или уснула. А может, млела в той ленивой, бездумной тишине, какая приходит после полного внутреннего изнеможения, когда уже не хочется ни говорить, ни двигаться, а хочется только знать, что другой человек всё ещё рядом.

Первой заговорила всё-таки она.

— Спасибо, Егор.

Он сначала промолчал — ну не «пожалуйста» же говорить. Мозг еще тупил. Но Рада продолжила, избавив его от необходимости произносить банальности.

— Спасибо, что не ответил в прихожей. На тот мой бред.

Он снова промолчал. Просто не знал, что ответить. И снова Рада продолжила, словно ей куда важнее было говорить и быть услышанной, чем слушать в ответ.

— Я боялась, — шепнула она. — Я на самом деле трусиха, знаешь? На велосипеде однажды в горах разбилась, мне челюсть по кускам собирали. И я с тех пор гор боюсь до потери пульса. В фуникулёре — любом, хоть на Воробьёвых горах, — от страха описаться могу. И не вздумай смеяться!

Она шлёпнула его ладонью по груди, хоть Егор и не думал веселиться. Он слушал её голос внимательнее, чем слова.

Рада замолчала, и он почувствовал, как её тело снова расслабляется, обмякает. И вот в этот момент он понял, что от переполняющего счастья ему необходимо что-то сказать. Что угодно. Лишь бы не лежало внутри него, как в закупоренной бутылке.

— Знаешь, — начал он тихо, — может, это и не

— Расскажешь?

— Да нечего… — Он сбился и помолчал несколько ударов сердца. — Не поверишь, я будущий юрист, но жутко боюсь конфликтов. А вот случилось, что вся эта история и началась у меня, когда я влез… ну, в конфликт, можно сказать.

Рада не отстранилась. Наоборот — устроилась удобнее, подбородком у него на груди.

— Я слушаю.

И он рассказал.

Не сразу, не стройно — сначала сбивчиво, потом подробнее, уже втягиваясь в собственный рассказ. Про то, как познакомился со странным оборванцем возле Москва-Сити. Как провожал его до участка. Как потом всё закрутилось, про Сабурова. Про старые фотографии. Про Виктора Ланского. Про Левитана, который пропал, почти найдя пропавшего. Про то, как они с Бельским вытягивали из снимков людей, даты и связи. Про «Маркиза». Про то, как всё это вдруг оказалось завязано на эту деревню, на окрестности. И как он понял, что влюбился, еще до того, как увидел Раду в лицо.

Он просто делился тем, чем жил последние дни, потому что теперь ему казалось: если она уже так близко, значит, и это тоже должно быть между ними без тайны.

— То есть ты на меня прямо со спины запал? — спросила она как будто подначивая, но… только не было в её голосе игривости. — А то, смотри, могу повернуться. Рассмотришь меня с моей… спиной поближе. Понравится — так повторим с этой стороны.

И теперь — да, стало ясно. Голос поменялся. Игривая шутка не несла в себе ни шутки, ни игривости. Просто слова.

Егор почувствовал и телом: Рада больше не лежала на нём тяжёлой, доверчивой, расслабленной тяжестью. Тело её осталось рядом, но стало собраннее. Тише. Как зверёк, который не убегает — пока, — но уже услышал что-то в траве и собрался.

Он посмотрел на её лицо. Рада лениво улыбалась, прикрыв глаза. Почти так же, как минуту назад. Только улыбка теперь как будто держалась отдельно. Сама по себе.

— Прости, — сказал он.

— За что? — Рада по-прежнему не открывала глаз.

— Я тебя грузанул. Ты напряглась.

— Да что ты, — сказала она негромко. — Просто думаю, вот это у вас жизнь.

На этот раз Рада улыбнулась уже теплее, и он подумал, что этот вот мимолётный момент — просто отражение какого-то неприятного воспоминания Рады.

Он погладил её по волосам. Волосы пахли мятой.

— Сам не думал, что в такое влезу.

— В такую… историю.

Пауза между словами была слишком маленькой, чтобы переспрашивать. И к тому же, Рада тотчас погладила его по груди — мягко и ласково. Без страсти, но тепло.

И вдруг отодвинулась.

— Я сейчас, — сказала она. — Надо посмотреть, как там у нас с обедом. А то мы с тобой так до вечера и пролежим.

Егор не успел ответить — она уже сидела на краю дивана спиной к нему и слишком быстро собирала волосы рукой, словно ей вдруг стало необходимо занять чем-нибудь пальцы.

— Я вообще не голодный.

— Да уж, — ответила она с коротким смешком. — Но я же обещала тебе обед. Не хочу нарушать слово.

Она встала и начала одеваться.

Егор смотрел на неё и не мог отделаться от странного ощущения, что комната изменилась. Нет, она по-прежнему была тёплой, по-прежнему маленькой и почти смешной в своей временности, но в ней словно появилась щель, через которую уходило что-то совсем недавнее и драгоценное.

— Рада, — позвал он.

Она обернулась сразу, готовая, как ему показалось, к любому вопросу.

Но он сам не знал, о чём спросить.

— Всё нормально? — выговорил он наконец.

Она улыбнулась ему — на этот раз даже теплее, чем секунду назад. Подошла, быстро наклонилась, поцеловала в лоб и сказала:

— Конечно, нормально. Ты лежи. Я сейчас.

И вышла.

Егор остался лежать под одеялом, слушая, как она возится, почему-то в прихожей, а не на кухне. Наверное, подумал он, собирает разбросанную одежду.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить последние полчаса. Получалось плохо: на голову словно набросили мягкий мешок, который говорил, что глаза — не главное. Можно не открывать. Можно еще полежать вот так…

Проснулся он от тренькнувшего мессенджера в телефоне. Егор дёрнулся вскочить, но увидел трубку на полу — нагнулся и сграбастал её. Открыл приложение.

Приходи к дому у гаража. Обед готов)))

Он облегчённо выдохнул и откинулся на кровати.

Показалось.

2

Егор увидел Раду еще с начала улицы: она ждала его у ворот гаража. Подойдя ближе, он заметил, что девушка переоделась. Теперь Рада была в длинном тёмном свитере под лёгкой курткой, с убранными волосами и лицом, на котором будто бы не осталось и следа от их недавнего утра. Только глаза были те же — и это почему-то делало всё ещё сложнее.

— Привет, — сказала она.

— Привет.

Рада открыла калитку и посторонилась, пропуская его внутрь. Егор шагнул на участок и в первый же миг понял: простые деревенские люди так не живут. И даже городские дачники.

Сам дом был старый, настоящая пятистенка, но доведённый до такого состояния, будто старость в нём — это достоинство, а не немощь. Дерево сруба сияло чистотой, наличники не новодел, а именно старые, только тщательно восстановленные. Окна — дорогие, явно современные, но подобранные с умом.

Участок вокруг был ухожен с аккуратностью, которая держится не на энтузиазме выходного дня, а на долгой, упорной работе. И деньгах. Гранитные дорожки с тёмным бордюрным камнем, кое-где уже чуть разошедшимся от времени, вели к беседке, к качелям, к какому-то дальнему углу сада. Вдоль дорожки, почти незаметные днём, стояли фонари с подземной подводкой электричества — сейчас они ещё не горели, но по их качеству Егор и так понял цену вопроса. Чуть в стороне висел гамак между двумя деревьями, посаженными, казалось, именно для него — гамак был крепкий, на дорогих импортных подвесах, оберегающих кору.

Всё это было немолодое. И очень дорогое. И за всем этим явно следили каждый день.

— Не идеализируй нашу семью, — сказала Рада, заметив, как он оглядывается. — Тут почти всё делалось… другим человеком.

— И обед? — пошутил Егор.

— Обед тоже. — Рада пожала плечами. — Нет, заказывала я, но делала другая женщина. Получше меня. Уж на кухне — точно.

Сказано было как бы в шутку, но Егор уже научился слышать в её голосе то, что не для шутки. Он повернулся к ней, хотел сказать что-нибудь лёгкое, но не нашёл слов. Только улыбнулся.

— А я-то думал, ты всё это сама поддерживаешь. По ночам. С лопатой и дизайнерским чутьём.

Рада фыркнула, но

— Тогда бы меня в деревне вообще поехавшей считали бы. Не с кукушечкой, как сейчас.

Они поднялись на веранду и вошли в дом.

Внутри оказалось ещё уютнее, чем снаружи. Не музейно, не «посмотрите, как мы умеем жить красиво», а именно по-домашнему — только этот дом был домашним у людей, которые очень хорошо знали цену вещам и не стеснялись за них платить. Светлое дерево, широкие проходы, тяжёлый стол в столовой, старый буфет, в который встроили современную подсветку, но так, будто она там с прошлого века.

Из кухни вышла женщина лет сорока пяти или чуть старше — смугловатая, черноволосая, живая. Чуть полноватая, но это ей шло. Она несла блюдо и, увидев Егора, тут же расплылась в улыбке.

— Ну наконец-то! — сказала она. — А то я уж думала, Славка тебя по дороге съела.

Егор моргнул. Славка?

— Это Кристина, — сказала Рада. — Крис, если она тебе сама разрешит.

— Разрешу, — с готовностью сказала женщина. — Если будешь хорошо есть.

Она поставила блюдо на стол и протянула Егору руку так бодро, будто знала его уже сто лет.

— Очень приятно.

— И мне, — ответил он, всё ещё не до конца понимая, кто перед ним. Не мать — это стало ясно по одному тому, как Рада произнесла имя. Но и не прислуга, не «помощница по хозяйству». Слишком свободно держится. Слишком по-свойски.

— Ну, садитесь уже, — распорядилась Кристина. — Я тут вам сэкономила на ресторане. И руки вымойте.

Рада коротко улыбнулась.

— Вот видишь, — сказала она Егору. — Даже в Мышкино можно пообедать, как в ресторане.

Вымыв руки, они сели друг напротив друга. Кристина, не спрашивая, начала раскладывать еду — уверенно, ловко, с явным удовольствием от процесса. Всё пахло так, что у Егора невольно потекли слюнки: мясо, печёные овощи, свежая зелень, хлеб ещё тёплый, будто только что из духовки. А скорее, именно что и так.

Он попробовал, не дождавшись Рады, и не удержался:

— Да какая там экономия! Это ерунда всё. А вот такого вкусного обеда я и в Москве не найду. Это я хорошо зашёл.

Рада кивнула, не поднимая глаз от тарелки.

— Да, — сказала она тихо. — Зашёл ты хорошо.

И тут же улыбнулась, будто сама себя поймала.

— В смысле — удачно. По адресу.

Кристина хмыкнула, но ничего не сказала. Только глянула сперва на Раду, потом на Егора — и взгляд у неё стал внимательнее.

Обед шёл странно. Не плохо, не враждебно. Никто не ссорился, не молчал в открытую, не делал вид, что другого человека за столом нет. Но что-то было не так.

Рада не злилась. Не отстранялась. Не холодела. Она даже шутила — когда нужно было. Но всё это как будто происходило на полшага в сторону от неё настоящей. Той самой, что перепрыгивала лужи по дороге к дому Корецких. Словно она очень старалась быть здесь, за этим столом, с ним рядом. С воспоминаниями о том, что было утром, — но не могла собраться целиком.

Кристина то приходила, то уходила на кухню, подливала чай, приносила что-то ещё и в конце концов тактично исчезла совсем. За столом остались только они вдвоём.

Егор подождал ещё немного, потом всё-таки сказал:

— Это я виноват?

Рада подняла глаза.

— В чём?

— В том, что ты сидишь как будто не здесь.

Она вздохнула. Поставила локти на стол и на секунду прикрыла ладонями лицо. Потом убрала руки.

— Мне больно, — сказала она.

Егор дёрнулся так резко, что едва не уронил вилку.

— Где? Что…

Она покачала головой.

— Не так. Не телом. Просто… больно.

Он замер, не зная, что говорить. А Рада, видимо, уже решила, что если начала, то надо договорить до конца.

— Ты же понимаешь, да? — сказала она тихо. — Вы с вашим Бельским очень глубоко залезли в то, что мы с мамой много лет пытались забыть. И почти убедили себя, что забыли. Почти.

Она говорила спокойно, как говорят, когда держат себя обеими руками изнутри.

— Я знаю, что ты не виноват, — продолжила она. — И что ты вообще… не про это. Но вот так получилось, что ты… — она запнулась, поморщилась, — ковыряешься внутри меня.

И в ту же секунду ударила себя пальцами по губам — легко, но зло.

— Господи. Прости! Прости, пожалуйста! Забудь это, выкинь из головы. Это ужасно звучит. Я не… не должна была…

Она протянула руку через стол и накрыла его ладонь своей. Рука была тёплая, но дрожала.

— Я не это имела в виду, Егор. Я не так хотела сказать. Мне очень стыдно. Особенно после… после сегодня. Я не должна была. Это бестактно, это просто…

Голос её сорвался. Не на плач, а где-то рядом с ним. Глаза заблестели.

Егор перевернул ладонь и сжал её пальцы.

— Эй, — сказал он тихо. — Я понял. Правда понял.

Он сам не был уверен, что понял до конца. Но достаточно, чтобы не защищаться и не спорить.

— Я не хотел сделать больно.

— Я знаю.

— Если надо, я вообще…

Он осёкся, потому что не успел придумать, что именно «вообще». Не лезть? Бросить? Отойти? Всё это было одновременно и правдой, и ложью.

Рада смотрела на него так, будто тоже слышала эту недосказанность.

В этот момент в дом вошли.

Шаги были быстрые, уверенные. Через секунду в столовую зашла женщина — и Егор сразу понял, кто это, ещё прежде, чем она успела заговорить.

Она была так похожа на Раду, что сходство ударило в глаза. Не полное, не зеркальное — скорее, как будто Рада была её младшей, чуть иначе собранной версией. Те же глаза, лоб, скулы, та же линия носа. Только лицо у женщины было мягче, цельнее, без той едва уловимой, как будто искусственной правильности, которую Егор прежде не замечал в Раде, а теперь вдруг вспомнил — её обмолвку про челюсть, собранную хирургами.

Женщина была в рабочей куртке поверх домашнего платья, с платком на шее и с тем выражением лица, которое не обещает ни церемоний, ни долгих предисловий.

— Ага, — сказала она, остановившись в дверях. — Вот, значит, из-за которого Славка третий день в облаках.

Егор поднялся почти автоматически.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, — ответила она. — Сиди уж, чего вскочил. Я Алёна Ивановна.

— Егор.

— Это я уже поняла. Слухами земля полнится.

Она подошла к столу, скользнула взглядом по дочери, потом по нему. Взгляд был прямой, цепкий, но не злой.

— Вижу, не самый дурной вариант, — заметила она. — Уже легче, чем бывало.

— Мама… — тихо сказала Рада.

— Что мама? — Женщина пододвинула стул и без лишних церемоний села

Она сама взяла чашку, отпила и одобрительно кивнула.

— Славкин фирменный. Нигде такого не найдёшь, Егор. Будешь уходить — попроси в термос.

Потом поставила чашку и, посмотрев сперва на дочь, потом на него, спросила прямо:

— Я смотрю, вы опять прошлое ковыряете?

Рада вздрогнула — едва заметно, но Егор увидел. Именно на слове «ковыряете».

— Мама!

Алёна Ивановна даже не повернула головы в её сторону.

— А что мама? — сказала она. — Прошлое не избыть. Оно есть, и оно делает настоящее, как бы кому ни хотелось думать обратно. Кто хочет забыть — тому от Господа прилетает. И мне прилетало. Годы пыталась дочь от воспоминаний закрыть, опекала да школила, а вышло только хуже.

— Мама, перестань.

— Не перестану. — Теперь она всё-таки посмотрела на дочь. — Грех это — корней не помнить и в бетон закатывать, чтоб не видно было. Нагрешила я, а расхлёбывает дочь. Про Артёма-то тебе, наверное, уже деревенские наплели?

Рада резко отодвинула стул и встала.

— Всё, — сказала она тихо и вышла из комнаты так быстро, что даже дунуло порывом взбудораженного воздуха.

Егор дёрнулся было следом, но Алёна Ивановна, не повышая голоса, произнесла:

— Сядь.

Он замер.

Слово было сказано не грубо, но так, что ослушаться не пришло бы в голову и человеку постарше.

Алёна Ивановна спокойно поправила на столе салфетку, потом взяла чайник и долила в его чашку кипятка. Спокойно, будто речь шла не о семейном надрыве, а об обеде, который нельзя бросать неоконченным.

— Пять минут ей дай, — сказала она. — Не надо сейчас следом бежать. Славка, если уж захочет зареветь, лучше одна это сделает. А если не захочет — за эти пять минут в себя прежнюю вернётся.

Егор медленно сел.

В комнате вдруг стало очень тихо. Слышно было даже, как гудит осенняя муха, стучась в окно. Муха хотела обратно, на улицу, но не видела стекла и билась, билась о него головой.

Алёна Ивановна посмотрела на Егора уже не так, как в первую минуту, а внимательнее. Не оценивая, а примеряясь.

— Ну что, Егор, — сказала она. — Сам расскажешь, чего тебе от моей дочери надо, или мне угадывать?

Он почувствовал, как уши начинают гореть.

— Ничего мне от неё не надо, — ответил он слишком быстро. И тут же понял, как это прозвучало.

Алёна Ивановна хмыкнула.

— Вот это ты ловко. Только не надо словами играть, ладно? Я не следователь, но дурой тоже не уродилась. Ничего не надо — это когда мимо прошёл и забыл. А ты, как я вижу, не прошёл.

Егор опустил глаза в чашку.

— Извините, — буркнул он. — Я…

Он вдруг понял, что вот оно. Или здесь и сейчас он вывернется наизнанку и покажет себя истинного, или… или Муха покинет этот дом. Через дверь.

— Я… мне очень нравится ваша дочь, — сказал он. — Очень.

— Это все, у кого глаза есть, видят, — улыбнулась Алёна Ивановна. — И ты ей нравишься. Очень. Ну а по делу-то что скажешь? Где тут кошка, что между вами пробежала?

Он помолчал. Хотел сказать как-нибудь поумнее, но вдруг понял, что перед этой женщиной это бесполезно. Надо быть собой.

— Я помогаю московскому следователю найти некоего Сабурова. Не здесь. У вас тут мы случайно оказались, честно. Ну и… — Он помолчал, постукивая пальцами по столу. — Когда мы с Радой уже… ну, познакомились. В магазине. Мы встречались… некоторое время.

— Недолгое, — вставила Алёна Ивановна.

— Для меня — как будто уже год, — улыбнулся он. — В общем, сегодня я ей рассказал, чем мои старшие товарищи заняты. А я им помогаю. Ищем какого-то Сабурова, который оказался…

— Я знаю, кто такой Дмитрий Сабуров, — прервала его мать Рады. — И Слава знает. Позже. Рассказывай не про него мне, а про вас с ней.

— Да чего тут говорить… — он поднял голову, посмотрел прямо в глаза женщине. — Влюбился я в вашу дочь, вот и всё. А она — в меня. Наверное.

Алёна Ивановна не рассмеялась, не закатила глаза, не начала говорить про молодость и дурость. Только кивнула. Серьёзно, по делу.

— Наверное, — повторила она. — Это правильно. В ваши годы всё честное сначала всегда «наверное».

Она подвинула к нему хлебницу.

— Ешь давай. А то сидишь, как на допросе.

— Я не голодный.

— Вижу. И это хорошо. — Она чуть усмехнулась. — Голодный мужик с перепугу такую ерунду может натворить, что потом годами не расхлебаешь. А сытый — уже думает.

Егор машинально взял кусок хлеба, хотя есть и правда не хотелось.

— Вы на меня не злитесь? — спросил он вдруг.

— За что?

— Ну… за всё.

— За то, что ты с ней в дом зашёл? — Она пожала плечами. — Было бы на что злиться. Не в монастыре живём. И не девочка она у меня, слава Богу. И к сожалению тоже.

Сказано это было спокойно, почти сухо, но без грубости.

— Я на другое смотрю, — продолжила Алёна Ивановна. — Не на то, кто к кому под одеяло полез, а на то, кто потом в глаза глядит, а кто в кусты. И хорошо бы не в кошелёк. Ты пока по привычной для Рады дорожке не пошёл. Уже спасибо.

Она откинулась на спинку стула и несколько секунд просто смотрела на Егора.

— Славка у меня резкая, — сказала она наконец. — Снаружи особенно. И язык иной раз впереди головы бежит. Но это не со зла. Это когда страшно. А ей страшно часто. И не всегда по делу, но уж как научили жить.

Егор слушал не перебивая.

— Ты вот сейчас, наверное, думаешь, что это из-за сысков ваших, — продолжала она. — Отчасти да. Но не только. Тут ещё хуже: она тебе поверила раньше, чем сама успела это разрешить. А когда человек так делает, его потом любая мелочь может напугать до смерти. Даже хорошая.

Он сжал в пальцах хлеб так, что крошки посыпались на стол.

— Я правда не хотел…

— Да я знаю, что не хотел, — оборвала его Алёна Ивановна. — Только это ничего не меняет. Боль — она ж не спрашивает, кто виноват и с каким умыслом её задели.

Она замолчала, потом вдруг сказала совсем другим тоном — тише и почти по-свойски:

— Ты не оправдывайся перед ней сразу. Не с этого зайди. Ей сейчас не защитник нужен и не обвиняемый. Ей сейчас надо, чтобы рядом оказался человек, который не испугается её страха.

Егор поднял глаза.

— А если я всё-таки… не то скажу?

Алёна Ивановна улыбнулась — впервые по-настоящему тепло.

— Ну, скажешь не то. Мир не рухнет. Славка не стеклянная. Она, наоборот, живучая,

Она встала.

— Ладно. Пора тебе.

— Куда?

— Наверх, в дальнюю комнату. — Алёна Ивановна кивнула в сторону коридора. — Она всегда туда уходит, когда не хочет, чтобы её сразу нашли. Но хочет, чтобы всё-таки нашли потом.

Егор тоже поднялся.

Алёна Ивановна поправила на нём ворот футболки — быстрым, почти материнским движением, от которого у него почему-то ещё сильнее сжалось горло.

— И ещё, Егор, — сказала она. — Не бойся её жалеть. Только не жалостливо. Она этого не выносит. А вот по-настоящему, по-мужски — можно. И нужно.

И уже отходя к двери, добавила с лёгкой, неожиданной усмешкой:

— И не голодный ты, так что ерунды не сделаешь. Уж сам-то точно. А Славка… Ну, она тоже разумная. Это ты уже понял.

Она вышла, оставив его одного среди остывающего чая, недоеденного обеда и тишины, которая теперь уже не пугала, а как будто указывала дорогу.

Егор постоял ещё несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом медленно выдохнул и пошёл вглубь дома — в дальнюю комнату.

3

Рада не плакала.

Глаза были сухие, не красные; нос не распух, веки не набрякли. Никаких следов недавней слабости — если не считать самой её неподвижности. Но и, увидев Егора, не улыбнулась. Полные губы не дрогнули, рот остался на замке, точно слово сейчас было бы не помощью, а лишней тратой сил.

Она сидела на стуле, поставив его прямо перед окном второго этажа. За стеклом лежал тот самый разлив, где прежняя Рада, ещё лёгкая, насмешливая и почти беспечная, обещала убить Егора и утопить тело у берега.

Нынешняя Рада обещала только молчание.

Он вошёл тихо, прикрыл за собой дверь и, не спрашивая разрешения, сел на диван у стены — так, чтобы видеть её лицо, а не затылок.

— Или этот диван тоже отдыхает? — спросил он.

Рада, явно против воли, всё-таки улыбнулась.

— Сиди уж, — сказала она. — А то хочешь, ложись.

— Только если ты рядом.

— Возможно. — Она снова улыбнулась, на этот раз более устало. — Только дождёмся, пока Крис домой пойдёт. Она любопытная, подсматривать любит. — Рада потёрла глаза. — И подслушивать… как оказалось.

Егор чуть подался вперёд, упёрся локтями в колени и опустил подбородок на сцепленные в замок пальцы. Он глядел на неё и думал, что вот сейчас, в этой комнате, она кажется не старше и не младше себя самой, а просто страшно уставшей. Как человек, который держал в себе слишком много, а теперь держать больше не может — и всё-таки продолжает.

— Как быстро мать кликнула, — добавила Рада, явно имея в виду Кристину.

— Я подумал сначала, это и есть твоя мама.

— Все так думают, — ответила Рада. — Кристина — беженка. Её ещё отец подобрал, молодой совсем. Можно сказать, вытащил с панели. Ты не видел, какая она была в молодости. И хорошо. — Она хихикнула. — А то бы на меня и не смотрел больше. Фотографии Кристины бы хватало.

Подколка прошла мимо. Егор её даже не заметил — или сделал вид, что не заметил. Сейчас это было неважно. Рада говорила по инерции, словно проверяла на прочность саму возможность говорить дальше, не сворачивая в боль.

— Извини, Егор. — Она вздохнула. — Никак не могу прижечь рану.

— Значит, внутри гной. Пока не выйдет — никаких прижиганий.

Слова вылетели прежде, чем он успел их обдумать. И почти сразу испугали его самого — не грубостью даже, а тем, что стояло за ними. Будто это не он сейчас ответил, а кто-то другой. Кто умеет смотреть на боль не как на повод отшатнуться, а как на дело — грязное, тяжёлое, но необходимое. Не иначе, Алёна Ивановна всё ещё говорила у него языком. Или Бельский.

Рада поднялась. Но не села рядом на диван, как он ждал, а развернула стул и устроилась к нему лицом. Очень близко, почти вплотную. Просунула ноги меж его коленей и придвинулась так, чтобы не смотреть ему прямо в глаза, а коснуться щекой его щеки. Словно собиралась шептать нечто такое, чего другим слышать не следует.

И когда заговорила, голос её и впрямь был почти громким шёпотом.

— Мой отец погиб. Давно, уже пятнадцать лет. Утонул по пьяни. Ну, так принято считать. И так посчитало следствие.

— Но ты так не считаешь.

— Так не считают все, кто знал папу. Вплоть до местного участкового, с которым они дружили. — Рада закрыла глаза, но поздно: слеза из левого уже скатилась на щёку. — Все знают… знали… — Девушка сглотнула и уткнулась лбом ему в плечо. — Мой папа не мог утонуть… так.

Егор молчал.

Разум подсказывал что-то сказать, обнять, начать утешать, подобрать правильные слова. Но в ушах стояло наставление Алёны Ивановны: жалеть можно, жалостливости не надо. И потому он сделал то, что подсказало нечто глубже ума — то, что, может быть, и следовало бы назвать сердцем, если бы это слово не звучало сейчас слишком красиво.

По-мужски.

Не гладить боль ладонью, не заговаривать её. Давить гной. Чистить рану. Потом — прижигать.

— Ты не веришь. Вы не верите.

Рада кивнула, не снимая головы с его плеча.

— Он… — девушка наконец всхлипнула. — Он не пил. Он вообще капли в рот… — ещё один всхлип. — Он на здоровой жизни… помешан был. Его на корпоративы даже не приглашали… И бизнес-партнёры сторонились.

Она подняла заплаканное лицо.

— Крис наша, думаешь, кто?

— Не знаю.

— Девка, которую ему на каком-то их сходняке в кровать подложили, — сказала Рада. — Женатому. С десятилетним ребёнком.

Она отвернулась, глянула в окно, где даже ветер, казалось, примолк за стеклом и стоял в ветвях, словно тоже подслушивал.

— Мне потом уже мама рассказала, — продолжила Рада. — Какой-то госконтракт, что ли. Или не гос. Не знаю. Там их так повязывали. Подрядчиков. Приглашали, спаивали, совали проституток в номера. Всё на видео. Чтоб потом руки выкручивать, условия менять по контракту, не знаю… В общем, чтоб не дёргались.

Она умолкла на мгновение, точно сама услышала мерзость того, что произнесла, и теперь сжигала её внутри себя.

— А твой отец — дёрнулся?

— Мой отец… — Она усмехнулась. — Он умный был. Его шлюхой хотели поиметь. А он их всех сам… поимел.

Усмешка у неё вышла сухая, тонкая, без радости.

— Взял и переспал с девкой, не трахаясь. А может, и трахнул — никто не знает. Камеру ещё при заселении вычислил и заклеил. И забрал себе Кристину. Выкупил, можно сказать. Ей рассказал, как есть — зачем она, что она

Рада подвинулась ближе, обняла Егора и положила голову ему на плечо. Тепло её тела было живым, настоящим, но в этом тепле уже не было утренней бездумной счастливой слабости. Теперь оно искало опоры, как раненый человек ищет стену.

— Она вообще Хри́ста по паспорту.

— А мать… Она не знала?

— В смысле не знала? — хихикнула Рада. — Знала, конечно. Они с Кристиной папу поделили. Маме — семья, муж, постель, отец ребёнку. Кристине — босс, защитник, покровитель, няня ребёнку, потом — домработница. А в трусы он к ней не лазил — оно бы всплыло, если вдруг. Сама бы Крис и проговорилась. — Рада снова усмехнулась. — Вот такая у нас, видишь, почти шведская семейка… Была.

Она потянулась и легко чмокнула Егора в щёку.

— Но я за традиционные ценности, — сказала девушка то ли всерьёз, то ли пряча за шуткой что-то совсем не смешное. — Тебя ни с кем делить не буду. Потому что…

Она осеклась и замолчала. Надолго. Не на паузу в разговоре, а на целую пропасть. Потому что дальше было не то, о чём говорят, играючи.

— Потому что иначе нельзя. Сверху прилетит, как отцу прилетело.

— Сверху?

— С небес, — добавила она жёстко. — Не знаю, что там церковь говорит, а бог за такие шалости карает. Убили папу.

Сказано это было так ровно, что сперва даже не поверилось в само слово. Будто она не произнесла «убили», а название деревни за рекой.

Егор почувствовал, как внутри у него всё сразу сжалось и насторожилось. Рада, кажется, тоже это ощутила — и обняла его крепче, словно заранее заслоняя собой от чего-то невидимого, что могло рухнуть сверху в любую минуту.

— Его убили, Егор. Убили, а всё вышло так, что будто… — Рада судорожно вдохнула. — Будто он по пьяни за борт…

— А тело?

Он спросил и тут же мысленно выругал себя. Как всегда — сначала ляпнул, потом понял, как жестоко это могло прозвучать. Но Рада не обиделась. Или уже была в мыслях слишком далеко.

— Тело не найдено, — произнесла она сухо, почти деловито. — Следствие прекратили по свидетельским показаниям якобы компаньона по пьянке.

Он уже знал, какую фамилию сейчас услышит. Знал — и всё равно внутренне замер перед тем, как она прозвучала.

— Некого Сабурова, — сжав зубы, сказала Рада. — Они с отцом друзья детства. И вместе дело начинали. А потом он убил отца и забрал себе его бизнес.

Глава XXII. Нора

1

Алиса ёжилась, несмотря на тепло в салоне. За окнами машины проносился серый, низкий день с той особой подмосковной хмарью, когда небо как будто не висит над землёй, а лежит на ней, придавив деревья, крыши и людей разом. Асфальт блестел от влаги, машины в потоке шли нервно. Алиса нервничала, вейп опять сломался. Всё, как всегда, когда нужно, наоборот, спокойствие и сосредоточенность.

Машин на выезд взяли две. Абрамян подсел к ней в «Вольво» на пассажирское, Романова со своим ноутбуком устроилась позади, бросив сумку со снарягой рядом. Мила сидела, пристёгнутая ремнём и в легком бронежилете. Абрамян ограничился пистолетом в подмышечной кобуре. Корецкая вооружилась сарказмом.

Следователь МВД сидел, чуть откинув спинку сиденья и морщась от необходимости пристёгиваться. Он то и дело дёргал его локтем, пока говорил по телефону. Второй телефон лежал у него на коленях. Третий — служебный, плоский и чёрный, со старомодной антенной, торчал из кармана куртки. Алиса даже не знала модели — возможно, новая разработка. Может быть, спутниковый.

В зеркалах заднего вида мелькал бусик оперативников СД МВД — новенький «Соболь» на восемь мест, три из которых занимала личная гвардия Абрамяна. Из тех, что сначала проходят через препятствие, а затем его замечают. В задней части «Соболя» был организован мобильный штаб, сейчас, на ходу, пустой.

— Нет, не «возможно», а мне нужна конкретика, — говорил Абрамян в трубку, не повышая голоса, но и не тратя времени на вежливость. — Вы мне сейчас что даёте? Объект? Подъезд? Людей? Или философию о трудной сельской жизни?

Он выслушал ответ, скривился, и переключился на громкую связь. Из динамика раздался мужской голос — раздражённый, глуховатый, с тем особым областным тембром, в котором навсегда перемешались недосып, кофе из банки и готовность к визиту начальства. Судя по риторике полицейского на том конце телефона, опергруппа Абрамяна в ворота этой готовности не попадала.

— Значит, так, капитан Москва, — говорил телефон, — Ща тебе другой человек позвонит, стало быть. Который по щучьему велению и твоему хотению. Не сбрасывай входящий.

— Весь в нетерпении, — сказал Абрамян и разорвал связь. Повернулся к Корецкой. — Забегали замкадыши. Московских жмуров жуть как не любят.

Алиса не ответила. Подъезд к Тушино по обыкновению создал пробку, и она решительно выехала на встречку, не забыв включить моргалку на стекле. Бусик позади повторил манёвр.

Телефон Абрамяна снова зазвонил, следователь принял вызов, переставил на громкую связь, и голос — уже куда более ровный и сдержанный, представившись участковым из Аристово, рассказал следующее.

В нулевых территорию бывшего пионерлагеря выкупили под коттеджную застройку. Но, как тогда было принято, что-то кому-то не дали, что ли, или просто застройщик слинял с деньгами, в общем, не достроили. Один дом всё-таки довели до коробки с крышей, ещё два — просто стены под небом. Всё это лет пятнадцать стоит и гниёт. И только пару лет назад какой-то частник выкупил права на заброшку и возобновил подготовку документов для нового инвестпроекта. Он же поставил там дом-времянку, в которой открыл что-то типа офиса продаж. Продал кому-нибудь что-нибудь — про то история умалчивает, но дом жилой, хоть и пока без коммуникаций.

Корецкая коротко глянула на Абрамяна. Тот слушал, чуть склонив голову, и кончиком большого пальца отбивал по колену сухой ритм — значит, вцепился.

— Дальше, — сказал он.

— А дальше вот что. Местные пацаны туда лазят иногда, охотники и рыбаки тоже по краю шастают. Место заброшенное, но не пустое. Пару раз за последний год были сигналы — свет ночью в одном окне, звук тарахтенья какого-то. Без заявителя. Ну, сами понимаете, то ли сторож какой левый, то ли бичи засели.

— Так Сабурово же под юрловскими, — заметил Абрамян.

— А сейчас там чё как? — спросил Абрамян. — С чего это юрловские вас подорвали с нами побеседовать?

— Там пару дней назад красногорские коллеги случились. Машина с парочкой пэ-пэ. Остановились в перелеске отлить, видят — на въездной дороге колея набита. Не трактор, не грузовик — легковушка или кроссовер какой. Судя по колее, ходит туда регулярно. А на воротах перед этим их офисом продаж — новая цепь. Свежак, еще краской пахнет. И ещё. На дальнем недострое, который с крышей, окно на втором этаже изнутри чем-то прикрыто, но не наглухо. Щель есть. И свет там мелькал. Белый, как у переносного фонаря. Не лампа домашняя. Нашим бы может и пофиг, а эти — давай гудеть. Мол, чо за фейхуня тут у деревенских творится. Юрловских, стало быть. Не знаю, молодые ППСники, наверное. Рьяные.

— Всё? — Абрамян что-то быстро писал в вынутом из кармана блокноте. — В смысле, ППСники больше ничего не заметили?

— Вроде какой-то гул-тарахтенье было. Не постоянное. Генератор какой, что ли. Или насос.

Абрамян усмехнулся, но пока безрадостно.

— Ну вот, уже не философия.

Он повернулся назад:

— Мила, слышала? Передай нашим: первым делом работаем по дальнему дому. Без ерунды только. Мансарду спецы выносили, не хватало нам тут паф-пафа еще.

— Приняла, — отозвалась Романова и вытащила свой телефон.

Корецкая перестроилась в левый ряд, обошла длинномер, что выполз откуда-то из Митино, и спросила, чтобы её слышал участковый из Аристово:

— Выходы к месту какие?

— Простите, вы кто? — тот же отозвался полицейский, разом охладев голосом.

— Это СК, отвечайте, — сказал Абрамян.

На том конце секунду помедлили, затем раздалось:

— Один нормальный, — ответил голос из динамика. — Через ворота с дороги, где ППС. Второй — условный, по лесной дороге, она сейчас в никуда — там дублёр Пятницы строят. Не проехать и даже не пройти.

— Люди? — снова спросил Абрамян.

— Вы первыми будете. Добро пожаловать, так сказать.

— А вот мне не нравится, — заметила Романова с заднего сиденья. — Росгвардию бы сюда.

— Ага, и министра обороны на розовом танке, — буркнул Абрамян и сказал уже в микрофон: — Ладно, Аристово. Вери биг сенькс и всё такое. Услышите стрельбу — считайте московских сыскарей коммунистами.

Он сбросил звонок и повернулся к Алисе.

— Ну что скажешь?

— Что хреновый из тебя комик, Сергей. И что мы уже подъезжаем. Собирай своих гвардейцев кардинала.

— Не гвардейцы, а д’Артаньяны, — рассмеялся Сергей. — Д’Артаньяны Абрамяна.

— Ага, все за одного, — улыбнулась Алиса.

Пару секунд в машине было тихо, только шины по сырому асфальту. Алиса достала телефон и набрала Бельского.

Он ответил не сразу. На том конце сперва что-то шуршало, будто он выходил из помещения, где не принято разговаривать громко, затем послышался его голос — собранный, ровный, как всегда слегка не от века сего.

— Да, Алиса Валерьевна. Слушаю вас.

— Мы едем в Сабурово, — сказала она без предисловий. — На объект. Похоже, тот самый.

Пауза.

— Пионерский лагерь? — спросил он.

— Бывший. Недострой на его месте. Генератор, закрытая территория, свет в окне. Всё как вы любите.

— Я не люблю подобных мест, — спокойно ответил Бельский. — Но да, похоже.

На заднем плане у него что-то глухо хлопнуло — дверь, наверное. Потом стало тише.

— Вы сейчас в Можайске? — спросила Корецкая.

— В отделении. Жду окончания некоторых формальностей. Подача заявления в полицию, как вы и предсказывали, оказалась делом не скорым.

— И хорошо. Оставайтесь там, пока не скажу иначе.

— Разумеется.

Она чуть помедлила.

— Александр Платонович, если это и впрямь оно, мы скоро будем на месте. Я постараюсь держать вас в курсе, насколько это возможно. Но могу долго молчать, предупреждаю.

— Благодарю. И позвольте одно замечание, если время терпит.

Абрамян покосился на неё, но ничего не сказал.

— Быстро, — разрешила она.

— Ищите не лагерь, — сказал Бельский. — Лагерь — лишь оболочка памяти. Он нужен такому человеку не для жизни, а для оправдания места. Ищите то, что надстроено поверх него, но ещё не стало новым домом. То, что застряло между прошлым и настоящим. Там ему и должно быть удобно.

Корецкая на секунду зажмурилась. Не от усталости — от слишком точного попадания.

— Уже туда и едем, — сказала она. — Всё, Александр. Дальше — как выйдет.

— Да хранит вас Господь, Алиса Валерьевна.

— И вас тоже.

Она выключилась и бросила телефон на сиденье.

Абрамян хмыкнул.

— Вот за что я не люблю ваших психов-консультантов, так это за манеру выражаться. Но формулирует красиво, гад. Манерно.

— Это не манера, — сказала Корецкая. — Это у него диагноз такой.

— У всех нас диагноз одинаковый, — философски заметил Абрамян. — Просто истории болезни разные.

За поворотом шоссе сузилось, превратившись в обычную двухрядку, пусть и в асфальте. Пошли признаки жизни в замкадье — мокрые заборы, редкие автобусные остановки, парочка автосервисов, сараи с рекламой металлопрофиля, одинокие магазины с одинаково унылыми вывесками. Потом и это отступило.

Ещё через десять минут они увидели отворот на грунтовку, который упирался в закрытый шлагбаум.

— Сюда, — подсказал Абрамян.

Корецкая свернула с дороги. Колёса мягко стукнули на стыке покрытия. Её «Вольво» легко, даже почти изящно добрался по разбитой дороге до шлагбаума, и она остановила машину, выключила мотор, принудительно погасила фары.

В наступившей тишине отчётливо слышалось, как Романова сзади шуршит застёжками бронежилета.

— Ну что, Сергей, — сказала Алиса тихо. — Поехали искать нашего цифрового мальчика.

— Твоего, а не нашего, — буркнул Абрамян.

— Хрен тебе, — усмехнулась Алиса. — Я тут вообще в отпуске.

2

За шлагбаумом дорога ныряла в перелесок уже всерьёз, и так же всерьёз превращалась в бездорожье. Версия ППСников о «легковушке» зарастала грязью одновременно с тем, как забывались ею колесные арки «Вольво». Алиса материлась, машину таскало в колее, Абрамян улыбался.

— Хочешь, нашим скажу, чтобы толкали? — спросил он. — «Соболь» полноприводный.

— Я тоже, — огрызнулась она, нашла относительно сухой участок справа от колеи и решительно затолкала туда свой кроссовер. — Всё, дальше пусть твои едут. Машину уродовать еще.

Романова что-то сказала в рацию, позади взревел мотор, и бусик, разбрасывая комья глины, ушел по колее в лес. Алиса выключила мотор и фары.

— А знаешь, как дорого нынче вымыть микровтобус? — продолжал веселиться Абрамян.

— Я тоже нервничаю, заканчивай, — оборвала она его.

Корецкая выбралась из машины, сразу подняла воротник и огляделась. Воздух здесь был сырой, неподвижный. Пахло мокрым бетоном, хвоей, старым железом. И ещё — очень слабо, но отчётливо — тянуло соляркой. Не выхлопом, а именно дизельным топливом.

Романова тоже выбралась из машины. Поверх броника на ней был рюкзак,

— Пошли догонять д’Артаньянов, — сказал он и двинулся рядом с колеей, выбирая, куда поставить ногу.

Алиса и Мила пошли следом. Когда они дошли до бусика, там уже оставался только третий из оперов, который в армейском жилете и с ПП на ремне. Он сидел на подножке, слушал эфир и скучал. Абрамян пристроился рядом, Алиса с Милой — сели в кабину «Соболя».

И дальше потянулось ожидание — то самое, заполняющее восемьдесят процентов времени любой операции. Наконец из гарнитуры снова послышались голоса. Алиса не вслушивалась, потому что оперативка — это вообще не её. Да и в армии всего этого хватило уже.

Наконец Абрамян отправил к домам и третьего из оперов. Всё шло к развязке.

— Братцы-кролики, — произнёс Абрамян в гарнитуру. — К вам Паша. Не дёргайтесь.

— Принято.

— Принято.

Абрамян повернулся к Романовой.

— Мила.

— Да?

— Пойдём с нами.

— Да.

— И… — Абрамян выразительно посмотрел на кобуру, которую девушка передвинула вперед на ремне. Увижу тебя с пистолетом — отниму игрушку.

Романова не обиделась, не сострила, просто кивнула:

— Поняла.

Двигались без кино. Спокойно, не доставая оружия, разве что Абрамян попросил женщин по возможности не шуметь.

Когда подошли к зданию-времянке, дверь уже покачивалась на петлях. На замочном стыке виднелись следы аккуратного отжатия монтировкой.

Внутри оказалось ровно то, чем всё это и выглядело снаружи: стол, пластиковые стулья, шкаф с папками, рекламный баннер рулоном в углу, пустой кулер без бутыли, пыль. Всё холодное, мёртвое, никому не нужное.

Короткий коридор вёл в главный дом — точнее, в недострой. Коробка, крыша, лестница, нескольких вставленных окон и черновой пол.

На первом этаже их встретили комнаты без дверей, бетонная пыль, гулкое бетонное эхо шагов. Все три опера уже были здесь — темные, неподвижные фигуры. Оружие на виду держал только третий — Паша. Да и куда б он свою автоматическую дрыну спрятал…

— Там, — сказал первый, указывая за оставшуюся неоткрытой дверь. — Подвал.

Из-под двери действительно виднелся тусклый свет, оттуда же тянуло солярой и гулом генератора.

Они зашли — мужики уже со стволами, Абрамян последним, притормаживая женщин. Романова то и дело бросала взгляд на кобуру, но не тянулась.

Подвал обнаружился сразу. Не люк, не потайная дверь — нормальный спуск вниз, только замаскированный временной стенкой из дешёвого гипсокартона. Её даже не ломали — сняли и положили. С пола подскочили клубы строительной пыли, Абрамян сдержал чих от пыли, вытер нос и тряхнул головой.

Из подвала пахнуло теплом, опять же дизтопливом, и чем-то кислым.

Первым вошёл коренастый. За ними — Паша и Абрамян. Алиса тормозила Романову, слушая, как внизу что-то негромко сказали чужим голосом.

«Девчонки, можно», — раздался голос Абрамяна одновременно и из подвала, и из гарнитуры.

Они с Романовой спустились, оставив высокого опера наверху.

Подвал был разделён на две части. В одной — генератор, канистры, кабели, складная раскладушка, стол с едой в контейнерах, вода, термос. В другой — жилой угол, если можно так выразиться. Потому что это было не место жизни, а место, где от неё зарываются. Стол, ноутбук, лампа, проводка по стенам, старый ковёр на бетоне, пластиковый стул, какие-то бумаги в папках. Свет давали несколько ламп в цоколях без абажуров.

А по центру помещения — человек.

Он сидел за столом в свитере поверх рубашки, неровно побритый, спокойный, будто к нему и не вломились вооруженные люди с цепким взглядом.

Он повернулся. Приятное, в общем-то, лицо, но пожёванное жизнью. И обидой. Как у человека, когда ему в последний момент помешали сделать что-то действительно важное.

На ноутбуке, что лежал на столе, светилось изображение с ИК-камеры: на полу в соседней клетушке, белым пятном на тёмном фоне, лежал человек.

Сабуров поднял голову на вошедших и не удивился. Только досадливо сдвинул брови.

— Ну зачем? — спросил он. — Ещё немного, и он бы сам вышел.

Тот, кто должен был выйти сам, хорошо был виден на экране ноутбука — в жуткой неподвижности пока еще живого человека.

— Руки на стол, — сказал Абрамян. — Тихонечко. Кнопки не трогаем, головой не вертим.

— Да ради бога, — устало ответил тот. — Я не сопротивляюсь. Но вы не понимаете, что делаете. Вы опять всё портите на самом важном месте.

Коренастый опер шагнул ему за спину, Абрамян — к плечу. Всё произошло быстро и до скучного буднично: руки вывернули, прижали лицом к столу, стул отъехал с сухим скрипом, наручники защёлкнулись.

Никто даже не уточнил личность этого наблюдателя. Картина была, что называется, маслом.

Романова подошла к ноутбуку, глянула на картинку с термо-камеры. Присмотрелась к цифрам и чуть не выругалась.

— Он почти холодный уже! — Мила повернулась к Абрамяну. — Доставать и греть!

Абрамян глянул на задержанного. Тот даже не дёрнулся. Только повернул голову набок и сказал в столешницу:

— Вы не даёте ему освободиться.

— Ничего, зато тебе свобода пока не светит, — сказал Абрамян и позвал долговязого опера, что оставался наверху.

Небритого отволокли в угол и оставили при одном из оперативников, а Романова и остальные нашли вход в неосвещенную комнату, где лежал кто-то.

Алиса не знала доподлинно, но была уверена — Левитан.

Вход оказался за генераторной перегородкой. Дверь открылась легко, и за ней оказалась крошечная каморка, бетонная, низкая, с матрасом на полу. В свете фонаря, которым светил Абрамян, лицо лежащего человека было серым до зеленцы, губы тёмными, под глазами — провалы. Но Левитан дышал.

— Живой, — сказал один из оперов.

— Наверх, быстро, — скомандовала Романова, потрогав лоб и шею молодого человека. — Чёрт знает, сколько он тут лежал. Скорую срочно.

Абрамян достал свой телефон с антенной и пошёл наверх по лестнице. Два опера подняли Левитана и аккуратно, под присмотром Милы, тоже понесли из подвала.

Сабурова повёл Паша. Пистолет-пулемёт он уже забросил за спину, но было видно — очень хотелось достать и толкать небритого перед собой стволом.

Тот шёл чуть сутулясь, не сопротивляясь, и только один раз, под лестницей, остановился, обернулся в сторону подвала и спросил почти с детской тревогой:

— А если Витя так и останется в заточении?

— Пошли, тюремщик, — опер ткнул его кулаком в спину, и они пошли наверх.

Алиса осталась в комнате с ноутбуком.

Экран показывал темноту, но на полу еще виднелся еле различимый тепловой след.

Она тряхнула головой, тоже поднялась наверх и там достала телефон. Выбрала контакт Бельского, пока шла к выходу из здания. Звонок прошёл, когда Алиса уже выходила наружу.

— Да, Алиса Валерьевна.

Она посмотрела в темноту дома за спиной, затем — на

— Здравствуйте, Александр Платонович, — сказала она. — Мы нашли вашего цифрового коллегу. Жив.

На том конце повисла короткая тишина.

— Слава Богу, — ответил Бельский. — И вам тоже спасибо.

— Сказал бы не за что, но совру же, — усмехнулась она.

И только после этого позволила себе наконец расслабиться.

ГЛАВА XXIII. Метод

1

Левитана привезли в стационар в Отрадном — учитывая место обнаружения Игоря. В приёмном покое частной клиники пахло не так, как в обычной клинической больнице — дороже, благороднее, без бюджетной резкости.

Пациента забрали сразу, без проволочек. То ли опять же профессионализм, то ли Романова и Абрамян объяснили по телефону достаточно, чтобы всё стало ясно даже коммерческим медикам — речь действительно о жизни и смерти.

Не успел Абрамян договорить с фельдшером, как Левитана взяли на каталку, под кислород, под термоодеяла, под резкие команды. Но без хаоса — суета вокруг Игоря Аароновича была служебной, по регламенту.

Алиса про себя выдохнула. Теперь всё зависит не от них.

Она стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела, как белая створка приёмного бокса то открывается, то закрывается снова, впуская людей в зелёных костюмах и выплёвывая их обратно.

Абрамян сидеть не умел и не хотел. Он мерил шагами коридор, то уходя к окну, за которым уже растворилась в темноте больничная стоянка, то возвращаясь к двери бокса. В руках у него была крышка от кофейного стаканчика, он её комкал и разглаживал большим пальцем. Самого стаканчика не было.

Романова смотрела на метания начальника, ровно, как на лекции, сидя на пластиковом стуле, уронив на колени закрытый уже ноутбук. Девушка смотрела перед собой так неподвижно, будто кто-то поставил её на паузу. Только раз, когда дверь в бокс открылась пошире и оттуда донёсся хриплый кашель Левитана — или показалось, что донёсся, — Мила резко подняла голову.

— Живой, — буркнул Абрамян, не останавливаясь в ходьбе по коридору.

Корецкая не ответила.

Врач вышел к ним минут через двадцать. Невысокий, полный, рыжеватый, с таким лицом, будто за последние двое суток он спал либо стоя, либо по ошибке. Даже странно для коммерческой клиники, подумалось Алисе.

Он стянул на подбородок медицинскую маску и, оглядев троицу, спросил:

— С кем говорить?

— Со мной, — сказала Корецкая, метнув на Абрамяна короткий взгляд. Мол, погоди.

— Тогда коротко. Пациент жив. Тяжёлое переохлаждение, выраженное обезвоживание, истощение, интоксикация неясного происхождения, но острого отравления на эту минуту не видно. Есть гипоксия, давление пока плывёт, сознание спутанное. Мы его согреваем, капаем, наблюдаем. Ближайшие часы — критические. Но замечу, что на входе он был хуже, чем сейчас. Это из хорошего.

Абрамян остановился.

— То есть выкарабкается?

Врач посмотрел на него без раздражения, привычно.

— То есть мы за него поборемся, — сказал он. — А там как пойдёт.

— Это было из плохого? — уточнила Алиса.

— Нет, это было из реального, — врач помассировал глаза. — Из плохого то, что результаты по токсикологии будут только завтра. Но пока, повторюсь, вроде бы всё выглядит прилично. Шансы есть. И немалые.

Романова закрыла глаза и выдохнула. Алиса ограничилась кивком.

— Когда его можно будет опросить?

— Когда он снова станет человеком, а не куском ледяного мяса. Не сегодня.

— Завтра?

— Возможно. — Врач пожал плечами. — Если очнётся внятно и не поплывёт по неврологии, то хотя бы парой фраз можно. Но я бы не рассчитывал на содержательный разговор раньше второй половины дня. Это если с оптимизмом.

— Поняла. Спасибо.

Врач ничего не ответил и исчез за створкой. Коридор снова стал просто коридором: лампы дневного света, разве что не вылизанный линолеум, автомат с водой у стены, запах места, где очень тонкая грань между «хорошо» и «плохо».

Абрамян сунул наконец смятую крышку в карман.

— Ну что, — сказал он. — Хотя бы не угробили. Уже праздник.

— Не начинай, — отозвалась Корецкая.

— А я и не начинал. — Он покосился на дверь бокса. — Но что-то мне подсказывает, Алиса Валерьевна, что это только первый акт нашего весёлого представления.

Романова вынула наушник из уха.

— Ребята с места звонили. — Голос у неё был усталый, но уже рабочий. — Генератор изъяли, ноутбук Сабурова тоже. Там, правда, жёсткий диск под шифрованием. И ещё нашли бумаги, много. В основном старые распечатки, расписки, черновики. Всё грузят.

Абрамян вместо ответа достал телефон, глянул на экран, нахмурился и убрал обратно.

— Что? — насторожилась Алиса.

— Да ничего пока. Просто странно. — Абрамян повёл плечом. — Я думал, по такой находке мне уже человек десять сверху назвонят. А тишина.

Корецкая повернулась к нему.

— И?

— Что и? Херня какая-то, — честно ответил он. — Когда такой подарочек в руки падает, кто-нибудь обязательно должен начать орать в трубку, куда я полез и что сейчас сломаю. А тут — будто всем насрать.

— Или наоборот, — раздался голос со стула.

Алиса и Абрамян посмотрели на Романову, словно не доверяя ушам.

— В каком смысле? — спросил Абрамян.

— В таком. — Мила пожала плечами. — Если никому не интересно — это понятно. А если все уже знают и молчат — тут напряжёшься.

Абрамян усмехнулся, но не весело.

— Учишься, падаван.

Корецкая отвела взгляд к окну. На парковке блестели под фонарями крыши машин. Снова начинался дождь — пока ещё не ливень, а так, мелкая морось. Но в конце октября это означает, что полчаса всё вокруг сделается липким, грязным и безнадёжно серым.

— Сабуров что-нибудь говорил? — спросила она.

— Говорил, — отозвался Абрамян. — Но та же пластинка, что на месте. Про Витю своего, про возвращение, про сделку какую-то незавершённую. И всё так… — Он поморщился, подбирая слово. — Будто вокруг него мебель, а не люди.

— А про подельников?

— Нет. Постой, каких?

— Кто вывозил Левитана.

— Нет.

— Про Ланского?

— Понятия не имею, о чём ты. Нет, не говорил.

Алиса замолчала, и Абрамян снова прошёлся по коридору, остановился у автомата с водой, нажал кнопку и только после этого сообразил, что нет стаканчика. Выругался вполголоса и вернулся обратно.

Алиса к тому моменту уже повернулась к Романовой.

— Что с местом? — спросила она девушку.

Та вытащила из кармана блокнот, открыла и нашла страницу.

— Ничего. Вещи погрузили. Оцепления нет, но юрловские дали человека, будет стоять до утра, ждать красногорских. Эксперты от нас будут с утра. То есть часам к одиннадцати, если повезёт. По подвалу — я еще там попросила Пашу уронить на вход ту перегородку. Во избежание случайных визитов, так сказать.

— Правильно, — кивнула Корецкая.

— И ещё, — добавила Мила. — В ноутбуке Сабурова была открыта картинка с тепловизора. И камера — не ерунда с маркетплейса, а Testo восьмисотой

Абрамян повернулся к Алисе.

— Видишь, какие кадры вырастают? — И добавил без паузы: — Вам не дам!

Корецкая усмехнулась, кивком поблагодарила Романову и вынула телефон. Набрала Бельского.

— Да, Алиса Валерьевна?

— Игоря довезли, — отрапортовала она. — Жив, под наблюдением врачей.

— Прекрасно. Ещё раз спасибо за добрую весть. А что Сабуров?

Корецкая посмотрела в тёмное окно. В нём отражалась только она сама — усталое лицо, мокрые волосы, чёрный ворот куртки. Отражение не желало отвечать.

— Сабуров у нас, — сказала Алиса. — Но боюсь, что это только первый шаг на долгом пути.

Бельский всё понял без объяснений.

— В таком случае, Алиса Валерьевна, позвольте пожелать вам терпения.

— Взаимно, — ответила она. — И, пожалуйста, не уезжайте никуда без звонка. Завтра мне, возможно, понадобится с вами поговорить.

— Разумеется.

— Спокойной ночи, Александр Платонович.

— И вам спокойной ночи. Насколько это ныне возможно.

Она сбросила и вернулась к своим. Абрамян снова разговаривал по телефону — тихо, зло и очень внятно объяснял кому-то что-то. Романова листала сообщения в служебном чате и что-то быстро помечала в блокноте.

Корецкая постояла между ними секунду-другую и вдруг очень ясно почувствовала, что никакой победы нет.

Есть живой Левитан за дверью.

Есть Сабуров, найденный в яме вместе со своим безумием.

Есть подвал, генератор, ноутбук, бумаги.

И есть ощущение, что кто-то — кто именно, пока неясно, — не просто допустил эту развязку, а позволил ей случиться.

— Сергей, — позвала она.

Абрамян отвлёкся от трубки, прикрыв микрофон ладонью.

— Ну?

— Когда закончишь здесь, проверь одно. Только без официального запроса, пока рано.

— Что именно?

— Кто первый узнал, что Левитан исчез из своей мансарды. Не по бумаге. По факту.

Абрамян всмотрелся в неё, потом медленно убрал ладонь от телефона.

— Думаешь, нам его льют?

— Я не думаю, я прошу отработать.

Абрамян ничего не сказал, только кивнул и вернулся к разговору.

За дверью бокса что-то звякнуло, потом коротко пискнул аппарат. Кто-то негромко ругнулся. Жизнь продолжалась.

2

Абрамян позвонил утром, без четверти десять. Ровно в тот момент, когда Алиса припарковала на офисной парковке машину, заляпанную грязью до самой крыши. Не хватало только наклейки «Полная Чухлома» на заднем стекле.

Телефон разрывался, и она приняла звонок.

— Да? — сказала она, шагая к подъезду.

— Ты уже у себя? — спросил Абрамян без приветствия. Голос был хриплый. Либо не спал, либо курил без остановки, либо и то и другое разом.

— Почти. Что у тебя?

— Веселье.

— Я перезвоню.

Она поднялась на этаж, по пути взяла кофе из автомата, дошла до кабинета и открыла дверь, толкнув её бедром. Бросила пальто на вешалку, сумку — на спинку кресла. Усевшись перед ещё не проснувшимся терминалом, ткнула кнопку включения и набрала Абрамяна.

Он ответил, на удивление, не сразу — четыре гудка.

— Ты сидишь?

— Давай уже.

— В общем, Романова пообщалась со службой поддержки этого теста, или как там.

— Testo, — произнесла Алиса с нарочитым английским акцентом. — Смешной бренд.

— Да, только железо совсем не смешное, — ответил Абрамян. — Оказалось, это какая-то совсем новая модель, у неё внутренний буфер для хранения видео. Почти на терабайт.

— И?

— И все трое суток удержания Левитана остались там. Мои технари кипятком ссут. Говорят, готовое обвинительное лежит. С момента помещения Игоря в подвал и прямо до нашего появления — всё записано. Чуть ли не в HD-качестве. Режим, конечно, инфракрасный, но как доказательство — прекрасный.

— Поэт, блин.

— Да я с такой удачи хоть Пушкиным стать готов. Но, как говорится, есть нюансы.

— Давай.

— Я пока неофициально показал предварительный допрос Сабурова нашему психологу. В общем, даже если работать с клиентом будет назначенный адвокат, всё идёт к судебно-психиатрической экспертизе. А там — невменяшка как пить дать. Крепко башкой поехал этот твой Сабуров.

— Документы нашли? — догадалась Алиса.

— Документов там завались. Сборная солянка сумасшедшего архивариуса. — Абрамян, судя по звуку, наконец сел. — Расписки старые, распечатки по какому-то «Нимбу», нотариальные копии, какие-то учредительные хвосты, патентная дрянь, схемы доступа, куски переписки. Половина — мусор, вторая половина — очень интересный мусор. И почти везде имена, пароли, явки. Но главное — на каждом листе, — фамилия Сабурова. Чуть ли не полужирным, чтобы совсем заметно. Понимаешь, куда ветер дует?

— Понимаю.

Терминал наконец проснулся, и Алиса вбила пароль, запуская сессию, затем приложила смарт-карту к ридеру. Компьютер пискнул и вывел основную страницу интерфейса.

— То есть товарища Сабурова нам подставили в полный рост и с подписью, — сказала она.

— Верно. — Абрамян вздохнул. — А главное — у нас нет ничего, что объясняло бы, кто забрал и привёз Левитана. Кто доставлял этому психу еду и прочее, пока он ждал воскресения духа этого… как там…

— Ланского.

— Вот-вот.

Корецкая чуть наклонилась вперёд.

— Что ещё психолог сказал?

На том конце вздохнули уже с откровенным раздражением.

— Я ж говорю, официального заключения не было. Мой психолог — не психиатр, но посмотрел. Формально — ориентирован частично. Имя своё знает. А вот в датах уже плавает. По событиям — ещё веселее. Там не шиза в киношном смысле, не слюни на лацкане. Он логичный. Понимаешь? Логичный внутри собственной конструкции. С ним говорить можно, но не о том, о чём надо нам. Не про Левитана.

— И про кого?

— Про некоего Виктора Ланского. Что он вернулся. Кстати, что за хрен с горы?

— Потом узнаешь, — ответила Алиса. — Вкратце: его друг детства, с которым они вместе начинали бизнес. Интернет-гуру, как и Сабуров. Потом вроде как исчез. Честно — я пока не копала. У меня Штольц на повестке.

— Ладно, разберусь, — снова вздохнул Абрамян. — В общем, этот псих талдычит, что сделку надо завершить. Что Левитан — не Ланской, но, цитирую, «достаточно близко для продолжения разговора». — Абрамян помолчал. — И знаешь, что самое мерзкое?

— Что?

— Он не врёт. Точнее, врёт не нам. Психолог сказал, Сабуров обманывает себя так давно, что уже живёт внутри этого вранья как дома. Его хоть сейчас на кафедру психологии — читать курс по самооправданию. И ещё, Алиса…

— Что?

— Романова прошлась по документам, что мои ребята вынесли. Там реально сделка с этим твоим Ланским, кем бы он ни был. Чин чинарём, всё по юридическим стандартам. И это… Ты сидишь?

— Да блин, Сергей! — не выдержала она. — Сижу я, сижу. И ты у меня когда-нибудь сядешь, если не перестанешь тупить на полпути.

— Это я тебя к оргазму так готовлю, — засмеялся он. — В общем, это сделка по разделу имущества ООО «Нимб». Скромная такая ОООшечка, не поверишь.

За дверью кабинета кто-то прошёл по коридору быстрым шагом. Потом ещё кто-то. Где-то дальше хлопнула дверь.

Корецкая повернулась к окну. Во внутреннем дворе мокро блестела плитка, двое курьеров в дождевиках курили под козырьком, пережидая морось.

— Алиса?

— Я тут. — Она пошарила в сумке — вейп куда-то задевался, да и нельзя на рабочем месте. Отложила телефон на стол и включила громкую связь. Глянула на часы, затем на список неразобранного в терминале. Вздохнула и покачала головой, но вслух сказала:

— Где у тебя Левитан?

— Там же, где был. В госпитале. В этом… в Отрадном, короче.

— Давай-ка ставь к нему шлагбаум, — сказала она. — Прямо такого сержанта-непущайку. У меня есть мысль, что Сабурова нам сдали на условиях, что он всё-таки заморозит Левитана насовсем. А тот выжил.

— Ну почему… Стой. — Абрамян взял секундную паузу. — В смысле сдали? Кто сдал?

— А вот это тебе и предстоит узнать, — усмехнулась Алиса и вернула разговор в безопасное русло. — Ты выяснил, кто первым узнал, что Левитан исчез? Не по сигналу с завода, а по факту.

Абрамян снова взял паузу, на этот раз молчал почти полминуты. Возможно, поднимал документы у себя на терминале, а может, выключил микрофон и говорил с кем-то по другой линии. За ним это водилось, и Алиса уже привыкла.

— Я снова здесь, — раздался его голос. — Смотри, сигнал с завода поступил уже при обходе охраной. В половине второго ночи. Конкретно в час тридцать шесть.

— Но?

— Верно, есть «но», — согласился он. — Потому что в час тридцать две была анонимка на дежурную часть на Бауманке. Её зафиксировали, но пометили как баловство и вернулись к ней после выезда ментов. Ну, когда всё закрутилось.

— Что за анонимка?

— С интернет-номера. Женский голос. Сообщил, что «в кластере на Бауманской могли увести человека», назвал адрес, этаж и даже крыло. Без фамилии, но очень уверенно. И отключился.

— А чего в мусор-то? — удивилась Алиса. — У ментов что, обычное дело такие звонки игнорировать? Извини, не верю.

— Я тоже удивился. — Абрамян хмыкнул. — И тоже спросил. Ну, не я — Романова. И менты ей прямо по телефону дали прослушать.

Абрамян снова выдержал свою фирменную паузу, но Алиса даже не отреагировала. Знала: сейчас это не баловство, а попытка сформулировать что-то важное. Она слышала это по интонации.

— В общем, Алис, тут такая история… — он усмехнулся. — Обращение было записано голосом нейросетевого бота. Конкретно — Алисы. Той самой, которая «включи музыку».

Ей потребовалось почти пять секунд, чтобы переварить услышанное. Если Абрамян не прикалывался, а он явно говорил серьёзно, то кто-то запрограммировал бота на звонок почти минута в минуту с сигналом из лофта. Слишком точно. А главное — зачем Алиса? Почему именно Алиса? Нейросетевых говорунов в Интернете — море, включая бесплатные. Использовать весьма недешёвую разработку «Яндекса» для подобных целей — всё равно что забивать гвозди микроскопом.

Разве что дело не в сути, а в форме.

В имени.

И это сильно меняло диспозицию. Точнее, это сильно меняло информированность тех, кто отправил сообщение. Кто-то хотел показать, что знает об участии Алисы в деле, к которому официально она отношения не имеет.

Или это совпадение. Но с некоторых пор Алиса перестала в них верить.

— Тебе техничка по вывозу Левитана интересна? — спросил телефон голосом Абрамяна.

— Что? — Алиса на секунду забыла, что он ещё на линии. — Какая техничка?

— Ну, как забирали из мансарды нашего почти замёрзшего.

— Не очень, — призналась она. — Но давай, раз хотел сказать.

Абрамян сказал. Оказалось, ночью на подземной парковке в кластере сработал короткий помеховый всплеск по внутренней сети — заметили, когда айтишники разбирали логи ночного падения системы. Этот же импульс вырубил все IP-камеры — и по питанию, и по сигналу. А кое-где и мозги пожёг. Мощная дрянь.

— Я поняла, — отозвалась Алиса чуть скучающим голосом. Её сейчас занимал другой вопрос.

— Нет, ты ещё не поняла, — не унимался Абрамян. — Я самого главного не сказал.

— Ну?

— На воротах этого «завода креативного творчества» стояла, стоит и, думаю, теперь уже навсегда останется старинная камера наблюдения. Ещё из двухтысячных. С собственным аккумулятором и буфером на несколько минут записи.

— Ого.

— Ага. — Абрамян несвойственно себе хихикнул. — В общем, Романова сейчас пробивает китайский кроссовер, который выезжал ночью. У него, не поверишь, транспондер от ворот был. И не попадись он на эту камеру, концов похищения не было бы вообще. Вот так.

Тишина в трубке длилась дольше обычного. Абрамян дал ей время подумать, и Алиса старательно делала вид, что размышляет именно на эту тему. На самом деле из головы не вылезал идиотский звонок другой Алисы в дежурную часть.

Абрамян сдался.

— Алло, Комитет! Алису Корецкую к трубочке, пожалуйста.

— Я тут, — ответила она. — Вот думаю, что Штольц, возможно, уже не самое интересное. Или кому-то важно, чтобы я так думала. Ладно. Пошла работать.

На терминале перед ней число неотсортированных сообщений только что увеличилось на два. Рядом — папка с текущими делами, рутинными, скучными, из совершенно другого мира. Все они вдруг показались ей бутафорией.

— Ещё раз спасибо, — сказала она. — На связи.

— На связи, — эхом отозвался Абрамян.

Она сбросила вызов и ещё с минуту сидела неподвижно, глядя на тёмный экран телефона.

Потом резко поднялась, подошла к окну и распахнула створку. В кабинет вполз холодный сырой воздух, пахнущий мокрым камнем и выхлопом.

Алиса вдруг подумала, что рада этому московскому воздуху. Дышалось хорошо.

И значит, всё именно так, как почудилось ещё ночью в коридоре клиники. Не победа. Даже не промежуточный успех. Просто кто-то решил сдвинуть фигуры на доске — и позволил им увидеть ровно столько, сколько счёл нужным.

А теперь вопрос — кто заставил бота Алису проговорить короткое сообщение в дежурку? Потому что оно совершенно не вязалось с той историей с Сабуровым, которую они только что приподняли.

За спиной коротко пискнул терминал: пришло ещё одно сообщение. Алиса закрыла окно, вернулась к столу и открыла первое из неотсортированных.

Начался новый рабочий день.

3

После работы они встретились на Сухаревской, в маленьком грузинском кафе, которое когда-то считалось полуподвальным баром для своих, а теперь отчаянно пыталось выглядеть семейным ресторанчиком. Лампы под медь, винные бутылки на полках, из колонок тихо лился джаз, а с кухни тянуло жареным мясом.

Абрамян уже сидел в дальнем углу, спиной к стене. Перед ним стояла почти допитая чашка кофе и тарелка с нетронутым хачапури по-мегрельски.

Алиса сняла

— Ты с каких пор ужинаешь воздухом? — кивнула она на нетронутую еду.

— Да не хочу. Заказал, чтоб официантка не смотрела как на нищего.

— Не помню, чтобы тебя когда-то заботило, как на тебя смотрят.

— Меня заботит, как смотрит на меня конкретно эта официантка.

Она рассмеялась — Абрамян был записным холостяком и не стеснялся сам себя за это подкалывать. Иной раз, как сейчас, получалось действительно смешно.

— А кофе, значит, настоящий? — спросила Алиса.

— К несчастью. Вон, к слову, снова она.

Подошла девушка с блокнотом — действительно красивая и действительно бросающая на Абрамяна слишком долгие взгляды. Сама официантка, быть может, этого и не замечала. Но следователи — да.

Алиса заказала чай и такой же хачапури, и только когда официантка отошла, подняла глаза на капитана.

— Ну?

Абрамян не стал тянуть. Видно было, что он и сам ждал, когда сможет выгрузить накопившееся.

— Охрану в госпиталь я поставил, — сказал он. — Как ты и просила. Не сержанта-непущайку, конечно, а двух вполне вменяемых товарищей из вневедомственной. Один внутри, один снаружи.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Им принесли чай. Корецкая подождала, пока официантка уйдёт, взяла чашку двумя руками, но пить не стала.

— Левитан?

— Приходил в себя, — ответил Абрамян. — Ненадолго, но уже лучше, чем утром. Внятный, узнаёт людей, называет себя правильно. Врач сказал: если ночь пройдёт без сюрпризов, завтра можно будет разговаривать по-человечески.

— Уже говорил что-то полезное?

— Ну, как тебе сказать… — Он вздохнул. — Полезное — да. Но не полное.

Корецкая молчала, давая ему самому выстроить доклад.

— Он подтверждает почти всё, что мы и так понимали, — сказал Абрамян. — Сабуров держал его в каморке и разговаривал с ним как с Ланским. Не всегда напрямую, но устойчиво. И да, история с «незавершённой сделкой» не бред с потолка. Сабуров реально таскал к нему документы, пытался что-то вручить, предлагал «закрыть вопрос». Левитан пока не помнит всего по порядку, но там явно не одна беседа была.

Алиса взяла чашку и на этот раз отпила. Чай был обжигающе горячим, но это даже помогло собраться.

— Что по интернет-номеру? — спросила она.

— Ничего. — Абрамян пожал плечами. — То есть совсем ничего. Завели через сервис, который формально иностранный, а по факту перекупленный сто раз. Хвост уходит в пустоту. Но айтишники мои подтвердили: вызов действительно синтезировался не просто «женским голосом», а именно Алисой от Яндекса.

— И всё равно приняли за баловство.

— Да, потому что там текст был слишком… — Абрамян покрутил пальцами в воздухе. — Слишком правильный. Понимаешь? Не так люди паникуют. Фраза выстроенная, паузы ровные, дикция почти эталон. Это потом уже, на фоне реального вызова с объекта, оно стало выглядеть не смешно.

— А мне не нравится другое, — сказала Корецкая.

— Что именно?

Она посмотрела ему в глаза.

— Что кто-то хотел, чтобы я это услышала. Не просто чтобы дежурка услышала. А я.

Абрамян откинулся на спинку стула.

— Думаешь, имя не случайно?

— С некоторых пор я вообще плохо верю в случайности.

Он хмыкнул.

— Ну да. Особенно когда нейросетевого бота зовут так же, как следователя, который официально в деле не участвует, а неофициально лезет куда не звали.

— Именно.

Некоторое время они молчали. За соседним столом две женщины спорили о стоимости доставки цветов. Где-то у стойки щёлкала кофемашина. Обычный городской вечер, в котором ничто не должно было пересекаться с подвалом, Ланским, терабайтами инфракрасного видео и людьми, которых сдают следствию как расходный материал.

— Ладно, — сказал наконец Абрамян. — Теперь к совсем весёлому.

— У тебя ещё осталось весёлое?

— А как же. — Он усмехнулся. — Я поднял первые бумажки по «Нимбу». Поверхностно, без фанатизма. И знаешь, что выходит?

— Что?

— Что ООО, которым они с Ланским вроде как когда-то делили, давно уже не просто ООО. Это узел. Маленький, старый, местами формально пустой, но узел. От него идут хвосты в несколько юрлиц, а дальше — вообще в кашу. Маркетинг, IT, консалтинг, репутационные сервисы, облачные мощности, подрядчики по госконтрактам. Если совсем грубо — это не компания, а грибница.

Корецкая поставила чашку.

— И кто сейчас держатель?

— Формально — разные люди. Очень разные. — Абрамян покачал головой. — Но знаешь, что? В одном старом пакете документов, который Сабуров зачем-то хранил как святыню, фигурирует распределение долей до пропажи Ланского. И если брать по тем бумагам, то после исчезновения одного из двух учредителей очень много чего должно было либо зависнуть, либо перейти в довольно грязный режим.

— А не перешло?

— А вот это я ещё выясняю. Но интуитивно — нет. Оно не зависло. Оно как раз слишком хорошо поехало дальше.

— Значит, кто-то вовремя сел на руль, — тихо сказала Корецкая.

— Угу.

— И этот кто-то не Сабуров.

— Двойное угу. — Абрамян отодвинул тарелку. — Вот тут мы с тобой выходим в зону, где мне уже реально некомфортно. Потому что если Сабуров — только фасад, то фасад держали очень долго. А теперь он внезапно стал не нужен.

— Не внезапно, — возразила она. — Вовремя.

Он кивнул, принимая поправку.

— Вовремя, да. После похищения Левитана, после того как мы вошли в тему, после того как вокруг стало слишком много шевеления. Его просто выложили на стол.

— Вместе с документами.

— Вместе с документами, генератором, тепловизором и собственной головой, поехавшей куда-то вбок. Красиво. Даже эстетично.

Корецкая долго смотрела в чай. Потом подняла взгляд, приняв решение.

— Штольц.

— Что — Штольц?

— Пока все смотрят на Сабурова, я займусь Штольцем. Потому что меня кто-то активно запихивает в твоё дело. Очень активно.

Абрамян вздохнул так, будто именно этого и ждал, но до последнего надеялся, что пронесёт.

— Думаешь, тебя отводят от твоего оборотня в генеральских погонах?

— Всё может быть.

— Алис, я тебе сейчас скажу как человек, которому не надо потом жить в твоём кабинете. Не суетись.

— Я не суечусь.

— Суетишься. — Он ткнул в неё пальцем. — Знаешь, как говорил старина Фрейд? Бывают и просто сны. Не ищи связей там, где их может не быть.

Корецкая чуть прищурилась.

— Это ты меня сейчас мыслью уел, что ли?

— Я тебя сейчас по-дружески торможу, пока ты с разгона не влетела в чей-нибудь высокий кабинет с криком «все арестованы».

Она покрутила чашку на блюдце.

— Не влечу, — сказала наконец. — Но Катю я всё-таки заново подниму. Она столько нарассказывала уже нам с Бельским, там какая-то лютая трешь.

— Трэш — это он.

— А здесь — она. С мягким знаком и жёстким смыслом.

Им принесли счёт, хотя они о нём не просили. Видимо, официантка решила, что разговор дошёл до той стадии, когда люди либо заказывают водку, либо

Уже на улице, под навесом, где морось почти не доставала, Абрамян остановился, закурил и только после первой затяжки сказал:

— Я тебе ещё вот что скажу. Может, это паранойя, но всё-таки. Если Левитана реально хотели добить, то вторая попытка может быть не через больницу и не руками. А через информацию.

— В каком смысле?

— В таком, что его могут начать использовать. Сливы, вбросы, старые дела, какие-нибудь внезапные права на что-нибудь, чёрт знает что ещё. Если не удалось закопать, будут использовать как живую точку входа.

Корецкая кивнула медленно.

— Тоже думала об этом.

— Значит, мы оба пока не идиоты.

— Пока — нет.

Он бросил окурок в урну и посмотрел на неё уже совсем без иронии.

— Если полезешь в Штольца — дай знать. Неофициально. Хоть тачку подгоню, когда стрельба начнётся.

— Хорошо.

Он уже шагнул было к своей машине, но обернулся.

— И да, Алиса.

— Ну?

— Если эта твоя тёзка из Яндекса ещё где-то заговорит — хочу слышать об этом первым.

Она кивнула.

— Договорились.

Он ушёл к парковке, сутулясь под моросью. Корецкая осталась под козырьком одна.

Москва жила так, будто ничего не произошло. Почти неслышно прошёл трамвай, новенький, длинный, футуристичный. Где-то рядом ругнулись клаксонами из-за парковки, в окне второго этажа напротив мигнула и погасла гирлянда.

Она стояла и думала о том, что день закончился, а ясности не прибавилось.

Зато прибавилось другое.

Например, понимание, что Левитан теперь не просто потерпевший.

Штольц — не просто мразь с погонами.

А Сабуров — не просто безумец из подвала.

И всё это вместе как-то очень нехорошо собиралось вокруг одного короткого слова: метод.

Потому что если кто-то и правда не убирает людей, а перераспределяет их как функции, то никакого хаоса здесь нет.

Есть система.

И есть метод.

ГЛАВА XXIV. Штольц ​

1

Жернова следствия крутятся медленно. И выглядят несерьёзно — до тех пор, пока не начинают перемалывать.

Прошло восемь дней с того вечера, когда они с Абрамяном сидели на Сухаревской и жевали хачапури под разговоры о «Нимбе», Левитане и чужом методе. За это время много чего случилось, но почти ничего — быстро.

Бумаги ходили по инстанциям. Люди, ещё вчера недоступные, вдруг оказывались вежливо доступны, но только через сутки и по согласованию. Служебные проверки назначались не сразу, зато в полном объёме.

Штольца физически отстранили от работы на четвёртый день. Не громко, без показухи, конвоя в коридоре и без слива в прессу. Просто в какой-то момент его пропуск перестал открывать нужные двери, а после — и вообще какие-либо в офисе Следственного комитета. Потом Грачёв передал Алисе приказ о служебной проверке, завизированный на самом верху. Следом вышло постановление о временном отстранении на период дачи объяснений.

И вот теперь генерал-лейтенант юстиции Олег Германович Штольц сидел не у себя в кабинете, а в специально выделенном помещении. Формально как свидетель, фактически — как человек, которому перекрыли кислород, но официально об этом еще не сказали.

Алиса вошла без папки. Только планшет, телефон и тонкий блокнот в чёрной обложке.

Когда дело касалось жесткого допроса, ей нравилось приходить налегке — это нервировало собеседников сильнее, чем толстая следственная папка. Та обещала, что против тебя уже что-то собрано. Пустые руки намекали: против тебя, возможно, уже собрано всё.

Штольц поднялся, когда она вошла — не из вежливости, а потому что ещё помнил правила внутреннего достоинства. Костюм на нём сидел безупречно, хоть и чуть свободнее, чем неделю назад. Под глазами залегли тени. Кожа на скулах натянулась. Но лицо — выбритое, аккуратное, собранное — он пока ещё держал.

— Алиса Валерьевна, — сказал он. — Рад вас видеть в добром здравии.

— Не сомневаюсь, — ответила она и села, не дожидаясь приглашения. — Садитесь, Олег Германович. Нам предстоит ещё одна беседа. На этот раз без спутников. И спутниц.

Он не дрогнул и сел напротив.

В комнате не было аскетизма обычной допросной, скорее не обставленный офис. Стол, стулья, графин с водой, стаканы. Ровное, хорошее освещение. Ни картин, ни техники, только стены и окно, за которым ранними снеговыми зарядами начался ноябрь.

Штольц положил руки на стол — открыто, ладонями вниз.

— Я так понимаю, — произнёс он, — у вас появились ко мне вопросы.

Он сделал акцент на «у вас».

— Да, — сказала она. — И я бы рекомендовала вам сегодня отвечать особенно внимательно.

Он улыбнулся — уголками рта, не глазами.

— А в прошлый раз, значит, можно было невнимательно?

— В прошлый раз вы ещё могли себе позволить некоторую роскошь. Например, выбор места.

— А теперь?

— А теперь вы — свидетель в ряде весьма неприятных для вас процессов. — Она чуть наклонила голову. — И это, Олег Германович, лучший из ваших текущих статусов.

Пауза.

Он принял удар спокойно, но Корецкая заметила, как едва-едва дёрнулся его левый указательный палец. Не страх. Пока ещё нет. Скорее — раздражение от того, что ему приходится сидеть по другую сторону стола и выслушивать формулировки, которые сам не раз адресовал другим, когда был следователем.

Да, подумала она. Узнаёшь механику. Тем хуже для тебя.

— Начнём, — сказала Алиса. — Вы подтверждаете свои письменные показания, что ранее не были знакомы с гражданином Сабуровым?

Штольц выдержал взгляд.

— Подтверждаю.

— И по-прежнему утверждаете, что фамилия эта вам до недавнего времени ничего не говорила?

— Да.

— Прекрасно.

Она открыла блокнот, хотя там не было что читать. Просто дала ему услышать шелест бумаги.

— Тогда второй простой вопрос. Вы по-прежнему подтверждаете, что гражданка Катерина Олеговна Щерба проживала с вами на Цветном бульваре по вашей личной инициативе и в статусе… — Корецкая сделала микропаузу, — близкого вам человека?

Штольц моргнул медленнее обычного.

— Да.

— То есть вы, если переводить на русский, были с ней в отношениях.

— Именно.

— Хорошо. — Она подняла глаза. — Где сейчас Катерина Щерба?

Он не ответил сразу.

— Я не знаю, — сказал он.

— Совсем?

— Совсем.

— И давно вы её не видели?

— Это уже спрашивали.

— Я не спрашивала, — спокойно ответила Алиса. — Другие спрашивали. Я уточняю. Давно?

— Девять дней. Или десять.

Она кивнула.

— Совпадает.

— С чем? — спросил он слишком быстро.

Корецкая внутренне усмехнулась. Вот и первый рефлекс. Не удержался.

— С тем, что известно нам, — сказала она. — Благодарю.

Штольц медленно откинулся на спинку стула.

— Алиса Валерьевна, — произнёс он, — если вы хотите обвинить меня в исчезновении

Она улыбнулась. Очень слабо.

— Вы ведь понимаете, Олег Германович, что я не хожу вокруг вопроса. Я хожу вокруг вас.

Улыбка на его лице осталась, но уже как маска.

— Тогда позвольте уточнить, — сказал он. — С какой целью?

— С целью определить, на каком именно слове вы начнёте сыпаться.

Тишина стала плотнее.

Штольц опустил взгляд на графин, потом снова поднял на неё.

— Вы переоцениваете свои возможности.

— Нет, — возразила Алиса. — Это вы переоцениваете остаток своих.

Она выдержала паузу — ровно такую, чтобы он успел решить, будто инициатива сейчас перейдёт к нему. И только после этого продолжила:

— Давайте ещё раз. Где вы познакомились с Катериной Щербой?

Штольц пожал плечами.

— В Москве.

— Это не ответ.

— Для вас — вполне.

— Нет, — сказала Алиса. — Не вполне.

Он чуть склонил голову.

— Хорошо. В одном заведении.

— В каком?

— Не помню названия.

— Врёте.

Он улыбнулся уже откровеннее.

— А вот это, Алиса Валерьевна, субъективная оценка.

— Нет. — Она перелистнула пустую страницу в блокноте. — Это профессиональное наблюдение.

Штольц помолчал.

— Допустим, — произнёс он. — Что дальше?

— Дальше — название заведения.

Он посмотрел ей в глаза так, будто ещё надеялся на остатки какого-то межцехового приличия. Лояльности. На память о том, что они оба из одной системы, пусть и из разных её этажей.

Алиса не дала ему ничего, кроме взгляда в пустую страницу блокнота.

— Театр, — сказал наконец он.

— Какой театр?

— Частный.

— Как называется?

— Не вижу, как это относится к делу.

— Я вижу, — ответила она.

— А я — нет.

— Тогда я помогу. — Она закрыла блокнот и положила локти на стол. — В каком театре вы познакомились с Катериной Щербой?

Штольц молчал.

Алиса смотрела на него без нажима. Ей не нужно было повышать голос, ломать интонацию или размахивать бумагами. Она уже видела главное: он знает, что она знает. Но пока не понимает, сколько именно.

— Хорошо, — сказала она после паузы. — Задам иначе. Кто передал вам Катерину?

Вот тут его взгляд впервые по-настоящему изменился.

Не расширился, не дёрнулся, не поплыл. Просто исчезла кабинетная гладкость. На секунду из-под неё выглянуло живое.

И живое это было не гневом. Не яростью.

Потерей.

Болью.

Алиса внутренне зафиксировала: да. Вот оно. Не театр. Не документы. Не ведомственные риски.

Катя.

Вот, что, вернее, кто его цепляет.

— Никто мне её не передавал, — сказал Штольц. Кажется, он и сам услышал, как слабо это прозвучало.

— Конечно, — кивнула она. — Вы её, надо полагать, нашли под кустом.

— Я встретил её.

— Где?

— Я уже ответил. В театре.

— Название.

Он сжал челюсти.

— Вы прекрасно знаете, о каком месте идёт речь.

— Возможно. Но я хочу услышать это от вас.

— Зачем?

— Потому что вы пока ещё свидетель, — сказала Алиса. — И у вас есть редкая, почти вымирающая возможность произнести что-то добровольно. Не в формате допроса или очной ставки. Потом такой возможности не будет.

Штольц отвернулся к окну, и Алиса бросила взгляд туда же. За стеклом кто-то прошёл по двору с коробкой в руках. Обычный человек, обычный день. Совсем в другом мире.

— Что с ней? — спросил он вдруг.

Корецкая не моргнула.

— С кем?

Он повернулся обратно.

— Не надо. — Голос у него стал тише. — Не играйте со мной в это. Вы нашли Катю?

Алиса выдержала короткую паузу, словно решая, достойна ли тема ответа.

— Я задаю вопросы, — сказала она.

— А я сейчас задал свой. — Он подался вперёд. — Где она?

— Вы нервничаете, Олег Германович.

— Где она?

— И теряете форму.

— Где Катя?

Вот теперь, подумала Алиса. Ещё немного.

Она откинулась на спинку стула.

— Скажите мне название театра, — произнесла она ровно, — и мы двинемся дальше.

— Да пошла ты, — сказал он почти беззвучно.

Алиса кивнула, как кивают, глядя на ожидаемый результат экспертизы.

— Прекрасно. Значит, двигаемся без вашего участия.

Она открыла планшет. Не для того, чтобы читать. Просто чтобы он увидел: теперь ход у неё.

— Катерина Щерба, — начала она, — прибыла в Россию по подложной биографии. Проживала сначала по фиктивному адресу в Измайлово, в квартире, принадлежащей вам. После чего была перемещена на Цветной бульвар, в квартиру, принадлежащую вам же. До получения паспорта РФ находилась, с высокой долей вероятности, вне территории России либо в транзитном состоянии через третьи страны. До этого сексуально эксплуатировалась в Одессе. До этого — происхождение не подтверждено. Судя по оставшемуся акценту, она из англоязычных стран. Теперь вопрос: откуда у вас, генерал-лейтенант юстиции, взялась девятнадцатилетняя иностранка с фальшивым прошлым, фальшивой регистрацией и устойчивой травматикой сексуального насилия?

Штольц смотрел на неё уже без маски.

— Вы её допрашивали, — сказал он.

— Беседовала.

— Где она?

Алиса проигнорировала вопрос.

— Кто оформлял ей документы?

Молчание.

— Кто подбирал ей легенду?

Молчание.

— Кто обеспечивал транзит?

Молчание.

— Кто вывел её на вас?

— Да какая вам разница! — рявкнул он так резко, что в коридоре за дверью кто-то остановился.

Алиса даже не дрогнула. Ждала этого.

— Большая, — сказала она. — Потому что пока я вижу перед собой не влюблённого мужчину, а клиента сервиса.

Он встал так резко, что стул скрипнул по полу.

— Закрой рот.

— Сядьте.

— Закрой рот, я сказал!

— Сядьте, Олег Германович.

Он не сел.

Стоял, уперев ладони в стол, и смотрел на неё сверху вниз. Лицо пошло пятнами. На виске дёргалась жилка.

Алиса так и не встала.

— Вот теперь, — произнесла она спокойно, — вы начинаете быть похожим на человека. Продолжайте.

— Ты ничего не понимаешь, — выдохнул он.

— Тогда объясните.

— Ты… — Он зажмурился на секунду, будто собираясь с силами. — Ты даже не представляешь, что это было. В каком состоянии она ко мне попала.

— О, — Алиса подняла брови. — Значит, всё-таки попала.

Он понял, что проговорился. Но теперь было поздно.

Руки его медленно оторвались от стола. Он сел обратно — не как хозяин положения, а как человек, у которого внезапно подкосились ноги.

— Пишите что хотите, — хрипло произнёс он. — Мне уже насрать.

— Не насрать, — поправила Алиса. — Иначе вы бы не спрашивали о Кате каждые две минуты.

Штольц закрыл лицо ладонями.

Не сломался ещё — нет. Но уже перестал быть собранным.

Она смотрела на него и не чувствовала ничего.

Ни жалости, ни профессионального родства, ни удовлетворения.

Только работу. И немного — брезгливость. Впрочем, это часть работы.

— Она не должна была оказаться у меня, — произнёс он себе в ладони. — Вообще не должна была. Это был… не мой формат. Не мой профиль. Вообще.

— Продолжайте.

— Мне её показали. Просто показали. На представлении. Даже не предлагали.

— Но вы заинтересовались?

— Я… — он не убирал

— Что именно?

— Всё. — Штольц убрал ладони и с каким-то отстранённым видом повесил их вдоль туловища. — Её участие в этом театре. Она не для этого. Она сильнее этого. Она — победительница, а не кукла.

— Что было дальше?

— Я спросил, могу ли я забрать её. Мне назвали цену. Я заплатил. Сразу же, не думая и не торгуясь.

— Кто назвал цену?

И вот здесь Алиса прокололась.

Не потому, что не знала, что спросить — отлично знала. Просто, когда Штольц сказал «победительница», перед её глазами на мгновение оказался облик той девчонки в майке-оверсайз. А не объекта сексуального насилия и эксплуатации.

И Штольц — этот бывший следак — заметил.

Понял, что только что наговорил и закрылся последним рывком — изо всех оставшихся сил.

— Да пошли вы все, — сказал он и усмехнулся. Руки его поднялись, он скрестил их на груди.

— Кто сказал? — спросила Алиса.

— Я не помню!

— Врёте.

Штольц вцепился в край стола и резко подался вперёд.

— Да! Вру! — почти закричал он. — Вру, потому что, если скажу правду, мне конец! Ты это хотела услышать? Конец! Мне! Не вам, не этой вашей блядской системе, а мне!

Алиса чуть склонила голову.

— Какая именно правда вас так пугает?

— Что это не я! — Он уже кричал. — Не я всё это придумал! Не я её туда тащил! Не я делал из неё… из неё…

Он задохнулся.

Алиса молчала.

— Я просто забрал её! — выдохнул он. — Забрал, потому что, если бы не я, её бы сожрали! Ты понимаешь это, дура? Сожрали бы! По кускам! А я её вытащил!

— И посадили в золотую клетку, — спокойно заметила Корецкая.

— Я её спас!

— Нет. — Она тоже подалась вперёд. — Вы её купили.

Он дёрнулся так, будто она ударила его по лицу.

— Не смей.

— Почему? Больно?

— Не смей так говорить.

— А как мне говорить? — всё тем же ровным голосом спросила она. — Что вы её из жалости приютили? Что вы, бедный, одинокий, уставший генерал, неожиданно открыли в себе талант психолога? Нет, Олег Германович. Вы заплатили за травмированную девочку и решили, что в силу понесённых расходов теперь имеете право на собственную версию любви.

Последнее было экспромтом, и Алиса понимала, что рискует. Риск оправдался. Штольц смотрел на неё с такой ненавистью, что иной человек, может быть, даже отшатнулся бы.

Она не отшатнулась. Они так и сидели друг напротив друга, подавшись лицом к лицу, то ли как влюблённые перед поцелуем, то ли как враги перед дракой.

Впрочем, и то, и другое — лишь разновидности одного и того же. Возбуждения. Выплеска гормонов в кровь.

Разница же между Алисой и Штольцем была в том, что она этот выплеск имитировала.

Он — нет.

— Где она? — прошептал Штольц.

— Жива, — солгала Алиса, потому что уже не была уверена.

И тут же увидела результат.

Штольц закрыл глаза.

Губы его дрогнули — не в улыбке, не в плаче. В каком-то почти детском, почти непристойном для мужчины средних лет облегчении.

Вот так, подумала Корецкая. Всё. Теперь ты мой.

— Где? — спросил он уже другим голосом. Не начальственным. Не следовательским. Обычным. Почти больным.

— Сотрудничает, — сказала она.

Это тоже была ложь, но ложь рабочая.

— Нет… — Он покачал головой. — Нет. Она бы не стала.

— Уже стала.

— Нет.

— Да.

— Нет!

Он ударил ладонью по столу так, что подскочил стакан.

За дверью снова послышалось движение, затем стихло. Кто-то явно прислушивался. Алиса знала, кто, но сейчас это было неважно. Она даже не шелохнулась.

— Катя рассказала, как получила документы, — сказала Алиса. — Как жила в Измайлово. Как оказалась у вас.

— Замолчи!

— …как вы учили её молчать и улыбаться.

— Замолчи!

— …как объясняли ей, что рядом с вами безопасно.

— Замолчи, я сказал!

— …как внушили ей, что это любовь.

Он вскочил.

На этот раз стул упал.

Штольц сделал шаг к ней, потом второй — и вдруг остановился, схватившись за край стола. Лицо у него стало серым — не бледным, а именно серым, как старая бумага.

Правая рука судорожно полезла к груди.

— Врача, — Алиса встала и крикнула это в сторону двери. Но крикнула спокойно, почти лениво. — Врача сюда, быстро.

Дверь распахнулась.

В кабинет влетели двое — дежурный сотрудник и медик, ожидавший рядом. Алиса знала о сердечной болезни Штольца и подготовилась заранее. Это был верх человеческого цинизма, но для Штольца у неё давно уже не оставалось ничего человеческого.

— Помогите ему, — спокойно сказала Алиса и отошла к окну.

Штольц попытался что-то сказать, но изо рта вышел только странный влажный звук. Его подхватили под руки, не дали рухнуть лицом в стол, опустили на пол.

Корецкая продолжала смотреть в окно. Там снег уступил место холодному дождю. Кто-то, прикрывшись портфелем, бежал от парковки ко входу в офис.

Позади Алисы суетились звуки. Кто-то порвал упаковку лекарства. Кто-то вызывал каталку. Отлетела и стукнула о пол пуговица с воротника сорочки Штольца.

Алиса обернулась, не сразу, потому что сразу — было бы поставить себя хорошей, инструментом добра. А это тоже ложь. Обернулась позже, всего на секунду. Их взгляды встретились. В его взгляде больше не было ни власти, ни высокомерия, ни следовательского опыта.

Только ужас.

Потом приехала каталка и его увезли.

В кабинете остались перевёрнутый стул, вода на столе и один из стаканов, лежащий на боку.

Алиса медленно выдохнула.

— Майор, — сказал кто-то у двери, — вам бы тоже показаться врачу.

Она обернулась.

— Зачем?

— Вы бледная.

— Тут освещение плохое, — ответила она. — Принесите еще стакан воды.

2

Инфаркт Штольца не убил, но добил его карьеру.

Официально — острое коронарное событие на фоне нервного перенапряжения. Госпитализация. Реанимация. Затем перевод в специализированное отделение под охраной и с ограничением контактов.

Неофициально — конец. Даже не пенсия. Просто завершение пути в структуре.

Пока он лежал под капельницами и аппаратами, система сделала то, что умеет лучше всего: быстро отделила ценный актив от токсичного. Служебная проверка, ещё вчера формальная, за трое суток превратилась в полноценный демонтаж карьеры. Старые решения, свежие звонки, сомнительные контакты, неучтённые пересечения, материалы по Щербе, косвенные увязки с кругом «неустановленных лиц» — по отдельности этого было недостаточно, но в сумме хватило, чтобы Олег Германович перестал быть фигурой, за которую хотят держаться.

Сначала его вывели из всех текущих процессов. Затем лишили доступа к материалам и внутренним контурам. Потом наверху приняли простое и, как это часто бывает, глубоко нравственное только по форме решение: генерал-лейтенанта юстиции Штольца надлежит убирать тихо, быстро и с

Формулировки были осторожными. Потеря доверия. Невозможность дальнейшего исполнения обязанностей. Проверка в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Всё то, чем прикрывают политическое умерщвление человека, ещё вчера считавшего себя частью несущей конструкции.

Для Корецкой это означало главное: у неё наконец появились основания не для дружеских бесед и оперативных манёвров, а для нормальной, полноценной следственной работы.

Катя Щерба, её документы, её фиктивная биография, её связь со Штольцем, его имущественное участие в её легализации, круг лиц, через который она прошла, — всё это перестало быть набором тревожных догадок и превратилось в материал, который можно было брать в производство уже не через боковую дверь, а по процедуре.

Осталось только добиться разрешения копать в этом направлении.

Этого разрешения ей не дали.

Якобия получил своё и закрыл проект «Штольц». Без торжеств, разумеется. Без отчётов в лоб и без благодарственных речей. Но задачу, ради которой он когда-то двинул Корецкую в сторону Штольца, можно было считать решённой: один из крупных внутренних хищников, умевших годами жить под мундиром системы и за счёт системы, был выведен из игры.

Алиса стала не нужна. Не в смысле вообще, а как активная сила.

Когда она приехала к Давиду Ираклиевичу, тот выслушал краткий доклад, не перебивая, налил себе чаю, выпил половину чашки и сказал лишь:

— Ну вот. Одним гнилым зубом меньше.

На этом тему Штольца в их разговоре закрыли, а попытки Корецкой объяснить, что ничего не закончено, что они уцепились только за верхушку айсберга — проигнорированы. Якобия в ответ лишь подливал чаю и улыбался, всё чаще и чаще переводя разговор на личное. В конце концов Алиса не выдержала и, вежливо попрощавшись, уехала.

На работе для ней всё закончилось ещё проще и одновременно неприятнее.

Её вернули в нормальную деятельность.

Именно так это и было сформулировано — без сантиментов, без признания заслуг как подвига, без намёка на исключительность пройденного участка. Словно она ненадолго выходила из штатного ритма по особому поручению, а теперь, когда поручение отработано, обязана занять своё место в строю.

Это её не устраивало, но она понимала — было бы хуже, если бы начали благодарить. А так — значит, никому не должна и никому не угрожает.

Повышение пришло буднично.

Сначала звонок из кадрового отдела. Потом вызов наверх. Потом папка с приказом, в которой между двумя листами про перераспределение нагрузки и временное исполнение чужих обязанностей лежало сухое уведомление: присвоить очередное специальное звание — подполковник юстиции.

Ни фанфар, ни рукопожатий, ни даже обязательной банальности про «заслужили».

Грачёв, вручая ей бумаги, только посмотрел поверх очков и сказал:

— Ну что, Алиса Валерьевна. Поздравляю. Теперь вы у нас совсем страшная. И мы с вами звёздами сравнялись.

Но третьего (или четвёртого?) предложения не сделал.

Она расписалась в журнале получения, забрала документы и ответила:

— Постараюсь соответствовать.

Выходя из кабинета Грачёва, она чуть не столкнулась с ассистентом из кадров. Девушка ойкнула, виновато потупилась и протянула ей конверт — почти пустой, лишь чуть-чуть подвздутый у края.

— Что это? — спросила она девушку.

— Ваши новые звезды, товарищ подполковник, — ответила та.

И отвела глаза, а потом как-то бочком-бочком обогнула Алису и быстрым шагом ушла по коридору. Кто-то из коллег, видевший эту сцену, не кивая и не поздравляя новоявленного подполковника, зашёл обратно в кабинет и закрыл за собой дверь.

Алиса пошла к себе.

По пустому коридору.

ГЛАВА XXV. Наследство

1

Здание госпиталя, где выздоравливал Левитан, выглядело очень дорого. Светлый камень, стекло, тихий двор с безукоризненно подстриженными кустами, охрана без лишней строгости, но с той спокойной собранностью, которую Бельский уже научился распознавать как признак настоящего запрета. Не для всех, разумеется. Лишь для тех, кому не следует входить.

Вот им поначалу и сообщили — не следует.

Корецкая, однако, сказала несколько слов, показала удостоверение и ещё какую-то бумагу из своей папки-планшета. Её собеседник — плотный, седой человек в костюме, по виду не врач и не охранник, — сначала слушал без удовольствия, потом с явным внутренним несогласием, а под конец всё же уступил. Не ей лично — бумаге. Или имени, которое за этой бумагой стояло.

Когда их провели в лифт, Бельский повернулся к Алисе Валерьевне.

— Должен ли я, — спросил он, — придерживаться некой заранее оговорённой роли?

Корецкая, не глядя на него, ответила:

— Да. Быть собой.

— Стало быть, я здесь лишь как историк?

— Нет, — сказала она. — Вы здесь как человек, которому Левитан уже доверяет больше, чем мне.

Бельский чуть качнул головой. Ответ ему не вполне понравился, но был понятен.

Лифт поднял их на пятый этаж. Коридор там был тих, как монастырская галерея. Двери палат — одинаковые, светлые, без внешних примет. Лишь у одной стоял стул, и на стуле сидел молодой человек в штатском. Завидев Корецкую, он поднялся. Они обменялись несколькими тихими словами; Бельский расслышал лишь фамилию Левитана и выражение «не больше двадцати минут».

Корецкая первой вошла в палату, Бельский — за нею.

Левитан сидел в постели, опираясь на высоко поднятую спинку, и что-то смотрел на экране смартфона. На нём была больничная одежда, придававшая его и без того осунувшейся фигуре особенно жалкий вид. Лицо заострилось, под глазами залегли тени, губы обветрились. Но взгляд был живой.

Увидев Корецкую, он заметно напрягся. Потом разглядел за ней Бельского — и выдохнул.

Бельский внутренне отметил это без малейшего удовольствия. Доверие, полученное так быстро и при столь странных обстоятельствах, всегда несло в себе не только удобство, но и груз.

А он однажды уже уронил этот груз на душу английской девочки.

— Добрый день, Игорь Ааронович, — сказала Корецкая.

— Добрый, — отозвался Левитан. — Если это теперь так называется.

Корецкая не ответила на остроту.

— У нас немного времени. Я обеспечила допуск и формальный статус беседы. Считайте, что это следственное мероприятие в свободной форме. Всё, что вы сообщите, при необходимости будет оформлено позже.

— Прямо праздник доверия, — пробормотал Левитан.

Корецкая подвинула к кровати стул, но не села. Вместо этого обернулась к Бельскому:

— Александр Платонович, прошу.

Вот так, без предисловия, и передала ему разговор.

Бельский приблизился к постели и, помедлив мгновение, занял стул так, чтобы не нависать над больным. Корецкая отошла к окну и осталась там — не вмешиваясь, но и не исчезая из поля зрения.

— Здравствуйте, Игорь Ааронович, — сказал Бельский.

— Здравствуйте, Александр Платонович.

— Прежде всего позвольте выразить мою искреннюю радость по случаю того, что вы живы.

Левитан усмехнулся.

— Спасибо. Меня это, как ни странно, тоже радует.

— Тогда, если вы

Левитан нахмурился.

— Что именно?

Бельский положил руки на колени и ответил не сразу. Ему важно было не просто задать вопрос, но определить его так, чтобы и сам Левитан понял: речь идёт уже не о частном происшествии.

— Меня интересует, — сказал он, — стирание.

В палате воцарилась тишина.

Даже Корецкая чуть повернула голову от окна, хотя прежде словно бы и не слушала.

Левитан некоторое время смотрел на Бельского неподвижно.

— Выбираете крупные слова, — произнёс он наконец. — Прозвучало как прописными буквами.

— Я выбираю точные, — ответил Бельский. — Если ошибаюсь — поправьте.

Левитан отвёл взгляд.

— Нет, — сказал он тихо. — Не ошибаетесь.

Бельский кивнул.

— Тогда начнём с самого простого. Когда вы впервые поняли, что случай Сабурова не единственный?

Левитан хрипло усмехнулся.

— Вы сейчас ровняете Сабурова и Ланского в терминологии стирания?

Бельский кивнул, и Левитан продолжил после небольшой паузы.

— Сходство я увидел, когда понял — Сабуров ищет не спасения, а подтверждения. Права на жизнь дальше.

— Он хотел, чтобы мёртвый благословил живого. Отпустил смертный грех. Так?

Левитан поднял на него глаза.

— Да, — сказал он после паузы. — Именно так.

Бельский чуть наклонился вперёд.

— А теперь скажите мне вот что. До разговора с Сабуровым фамилия Ланского была вам известна? Я помню, вы её мне называли. Но насколько хорошо вы изучали эту персону?

— Достаточно хорошо. — Левитан нахмурился. — Я же копал историю «Нимба». Без Ланского там ничего не понять.

— Нет, — возразил Бельский. — Я спрашиваю не об известности как о факте. Я спрашиваю: было ли вам известно, что Виктор Ланской тоже оказался стёртым?

Вот теперь Левитан изменился в лице по-настоящему.

Не резко — как человек, которого ударили. А медленно, как человек, который внезапно увидел второе дно у давно знакомой вещи.

— Что? — переспросил он.

— Я задал вопрос ясно, — сказал Бельский.

— Нет, — отрезал Левитан. — Нет, этого я не знал. Сначала я знал лишь, что он пропал. Что потом по нему долго шли споры, а дальше всё схлопнулось. Но… — он осёкся. — Подождите. Откуда вы взяли, что Ланского тоже… стёрли?

Бельский не ответил сразу.

Он чувствовал на себе взгляд Корецкой. Та по-прежнему стояла у окна, но теперь уже не делала вид, что просто присутствует.

— Это стало известным недавно, — сказал он наконец. — И пока довольно узкому кругу лиц. Его стирание лишило его семью части наследства, положенного по закону. Но меня интересует не источник. Меня интересует следствие. Если Ланской не просто исчез, а был именно стёрт — что это меняет в вашем понимании истории?

Левитан облизнул губы.

— Всё, — сказал он.

— Будьте добры, расскажите подробнее.

— Это меняет сам тип события. — Он говорил уже быстрее, забывая про слабость. — Пропавший человек — это одна модель. Даже мёртвый без тела — всё ещё обычная модель. Но стёртый… — Он качнул головой. — Стёртый — это не жертва. И не беглец. Это человек, которого вывели из системы описания мира.

Бельский почувствовал, как внутри у него что-то холодно и точно встаёт на место.

Вот.

Вот то слово, которого ему недоставало.

Не просто уничтожение, не просто сокрытие.

Выведение из описания.

— Продолжайте, — сказал он.

— Если Ланской был стёрт, — Левитан теперь смотрел только на него, — то Сабуров жил не просто с чувством вины перед мёртвым партнёром. Он жил рядом с дырой. С отсутствием человека, который когда-то был, а потом перестал быть не биологически, а документально, социально, цифрово, юридически. Вы понимаете?

— Да, — ответил Бельский. — Очень хорошо понимаю.

Левитан моргнул. Видимо, только теперь до него дошло, кому именно он это говорит.

— Да, — повторил он уже тише. — Простите. Конечно.

— Не за что извиняться, — сказал Бельский. — Лучше скажите: Сабуров сам называл это стиранием?

— Нет. — Левитан задумался. — Он вообще говорил мало. И больше был зациклен на реинкарнации Виктора в моё тело. Ланской ему был нужен для… ну, как закрыть гештальт. Вернуть себе право жизни без чёрной дыры рядом, которая его затягивает внутрь.

Бельский нахмурился.

— Простите?

— Игорь Ааронович оперирует космологическими терминами, — вставил вдруг Корецкая. — Он вообще неожиданно образован во многих аспектах. Не только в цифровой дедукции. Даже в психологии преступника.

Они с Левитаном переглянулись, обменялись взглядами — не сказать, чтобы любезными, но со значением. В итоге Корецкая, улыбнувшись, снова отвернулась к окну.

Бельский поспешил разрядить атмосферу.

— Человек, излагающий ложь, не стал бы так тщательно подбирать образ, — сказал он. — Это, скорее всего, его собственное переживание. Или переживание, услышанное от того, кто подобное испытал.

Левитан откинулся на подушки.

— Хотите сказать, что Сабуров знал о стирании Ланского не как о побочном факте, а как о процессе?

— Именно это я и хочу установить.

Корецкая повернулась и шагнула от окна, но молчала.

Бельский продолжил:

— Теперь следующий вопрос. До встречи с Сабуровым вы полагали, что «Нимб» — это всего лишь компания, торговавшая репутацией?

— Не «всего лишь», — устало поправил Левитан. — Но да, в общем, так.

— А теперь?

Левитан долго не отвечал.

— Теперь я думаю, — сказал он наконец, — что они в какой-то момент перестали заниматься только репутацией. И начали работать со следом как таковым.

— Поясните, будьте так добры.

— Репутация в Сети — это ведь что? — Он говорил всё живее, забывая о собственной слабости. — Это не душа, не характер, не даже биография. Это совокупность отражений. Публикации. Архивы. Упоминания. Связи. Метаданные. Чужая память, переведённая в машиночитаемый вид. Если научиться управлять этим на пределе, то рано или поздно возникает соблазн не только чистить образ, но и… переписывать саму наблюдаемость человека.

— То есть стирать.

— Да, и это, — ответил Левитан. — Но знаете… я вот только что подумал…

Он замолчал, глаза его, доселе блестящие и живые, вдруг как будто повернулись куда-то внутрь. Молодой человек явно что-то обдумывал, что требует всей сосредоточенности и внешне делает человека несколько загадочным.

— А ведь можно не только стирать, — медленно произнёс Левитан. — Но и возвращать.

На эту фразу ни Бельский, ни, может быть, даже Корецкая не смогли ни ответить, ни даже сначала понять, что имеет в виду молодой человек на кровати. Бельский даже не сразу заметил, что сцепил пальцы слишком сильно.

— Что вы сказали? — спросил он.

— Я сказал: возвращать. — Левитан смотрел теперь прямо ему в глаза. — Если можно вывести человека из системы следов, значит, теоретически можно и ввести обратно. Не его самого, может быть. Но его право. Его имя. Его место. Его… наследство.

Бельский молчал.

Корецкая тоже.

Потому что именно сейчас разговор,

— Иными словами, — произнёс Бельский медленно, — Сабуров мог ждать не просто Ланского.

— А условия, при которых Ланской станет снова возможен, — закончил за него Левитан.

В палате стало так тихо, что было слышно, как в батарее где-то у стены журчит вода в трубах.

Корецкая заговорила медленно, излишне спокойно.

— Господа. Я надеюсь, вы оба понимаете, что сейчас звучите как пациенты соседнего отделения?

Левитан коротко усмехнулся.

— Здесь нет психиатрии, — сказал он. — Я наводил справки.

Бельский обернулся к женщине.

— Алиса Валерьевна, — сказал он совершенно серьёзно, — смею напомнить, что одна только наша встреча с вами уже говорит, что не всё в мире можно описать в словах разумности и нормальности.

Она посмотрела на него долгим взглядом. Без раздражения. Скорее — оценивающе. Затем — с запоздалым согласием.

Потом перевела взгляд на Левитана.

— Последний вопрос, Игорь Ааронович. — Голос её снова стал рабочим. — Если бы у Сабурова была возможность не просто ждать, а действовать в этой логике — логике «возврата права» — где бы он начал?

Левитан закрыл глаза.

На этот раз ненадолго.

— Не с денег, — сказал он. — Не с документов. Не с тел.

— А с чего?

Он открыл глаза.

— С наследства Ланского.

Корецкая кивнула.

Бельский понял, что разговор окончен.

Но понял и другое: теперь это слово уже нельзя было понимать только по закону.

2

На выходе из отделения они с Корецкой увидели сцену, которую иначе как драматической, назвать было сложно. Высокая, немолодая женщина с умным и одновременно почему-то грустным лицом пыталась объяснить человеку в штатском, что она имеет право навестить Левитана.

Человек в штатском — тот самый, которому Корецкая показывала бумагу на право прохода, — вежливо, но непреклонно объяснял: да, имеет право. Но не сейчас.

Женщина не унималась. Её визави стоял на своём.

Корецкая сбавила шаг, окинула взглядом обоих и, ещё не вмешиваясь, прислушалась. Бельский остановился рядом, невольно замедлив дыхание: в женщине было что-то такое, что понуждало смотреть внимательнее. Не красота — возраст давно отнял у неё девичью беспечность. И не строгость — хотя держалась она прямо, почти по-военному. Скорее, в ней чувствовалась привычка жить с внутренней дисциплиной, не позволявшей человеку развалиться даже под грузом давней боли.

— …я не требую ничего противозаконного, — говорила женщина, сдержанно, но уже на грани. — Я лишь прошу передать Игорю Аароновичу, что пришла Мария Сабурова. Он знает, кто я.

Человек в штатском вздохнул.

— Я передам, когда будет возможно. Но в данный момент посещения окончены.

— Для всех или лично для меня? — спросила женщина.

В этот самый момент она и заметила Корецкую.

Не сразу, а как замечают старшего: по походке, по выражению лица. Женщина осеклась, посмотрела внимательнее, затем сделала шаг в сторону и обратилась уже не к охраннику, а прямо к следователю.

— Простите, пожалуйста. — Голос её остался ровным, но в нём впервые прорезалась настоящая усталость. — Я понимаю, что, возможно, нарушаю порядок. Но если вы здесь по делу господина Левитана… не могли бы вы посодействовать? Мне очень нужно его увидеть.

Корецкая остановилась окончательно.

— Смотря в чём именно посодействовать, — сказала она.

Женщина коротко кивнула, будто именно такого ответа и ожидала.

— Меня зовут Мария Андреевна Сабурова, — произнесла она. — Я двоюродная сестра Дмитрия Сабурова. И именно я наняла Игоря Аароновича, когда полиция прекратила поиски моего брата. — Она едва заметно перевела дух. — Я знаю, что с ним случилось нечто важное. И знаю, что, вероятно, его нашли. Или нашли того, кто с ним связан. И я… — тут её голос впервые всё-таки дрогнул, — я не прошу у вас тайны следствия. Я только хочу понять: Дима жив?

Корецкая не ответила сразу.

Бельский видел, как она мгновенно собралась — не внешне, а тем своим внутренним образом, который он уже успел изучить. Вопрос был поставлен прямо, а значит, ответ должен был быть либо ложью, либо отказом от правды. Корецкая выбрала третье.

— Ваш брат найден, — сказала она. — Это всё, что я могу подтвердить на данный момент.

Женщина закрыла глаза — ненадолго, буквально на одно биение сердца. Когда открыла, лицо её уже было под контролем.

— Благодарю, — сказала она. — Значит, я не зря хранила чемодан.

Корецкая прищурилась.

— Простите?

Мария Андреевна слегка смутилась — не как человек, сказавший лишнее, а как человек, слишком рано выпустивший себя наружу.

— Семейные фотографии, — пояснила она. — Те, что я передала Левитану. Старый архив. Я… — Она запнулась, но договорила: — Я не позволила их выбросить.

Бельский поймал себя на том, что смотрит на женщину уже иначе. Не как на посетительницу госпиталя и даже не как на родственницу фигуранта, а как на одного из тех людей, кто сам того не зная, годами несёт в руках чужую память.

Корецкая, кажется, подумала о том же, но по-своему.

— Вы хотели видеть Левитана, чтобы узнать о брате? — спросила она.

— Да. И не только. — женщина выдержала её взгляд. — Если вы действительно имеете отношение к этому делу… Прошу вас, когда будет возможно, дайте мне поговорить либо с Игорем Аароновичем, либо с тем, кто теперь ведёт поиски. Я готова ждать. Готова подписать всё, что нужно. Готова соблюдать любой режим. Но я не уйду, пока не пойму, что с Дмитрием.

Корецкая помолчала.

— Сегодня — нет, — сказала она. — Левитан после разговора больше никого не примет. Это окончательно. Но…

Она оглядела женщину, словно оценивая, достойна ли.

— Оставьте свой номер у поста, — продолжила Корецкая. — И никуда не исчезайте в ближайшие дни, Мария Андреевна. Возможно, у нас появятся к вам вопросы.

Та кивнула. На мгновение показалось, что она сейчас уйдёт — спокойно, с достоинством. Но вместо этого она вдруг сказала:

— Простите ещё одну вольность. Я понимаю, что сейчас не место. И всё же… если Дмитрий Игоревич в таком состоянии, что вопрос о его дееспособности встанет официально… я хотела бы заранее уведомить: я готова взять на себя заботу о нём.

Корецкая посмотрела на неё пристально.

— Заботу?

— Да, — сказала Мария Андреевна. — Юридически — опеку или попечительство, в зависимости от медицинского заключения. Фактически — всё, что потребуется.

Бельский увидел, как в глазах Корецкой мелькнуло что-то очень быстрое и очень острое: не удивление даже, а мгновенный профессиональный счёт.

— Я вас услышала, — сказала она.

Мария Андреевна благодарно кивнула, но не ушла. Стояла так же прямо, сдержанно, и только теперь Бельский увидел в её лице не одну

И отчего-то подумал: эта женщина умеет ждать.

Когда они с Корецкой двинулись дальше по коридору к лифту, Бельский негромко спросил:

— Вы ей верите?

— В чём именно? — так же тихо отозвалась Корецкая.

— В её желании позаботиться о брате.

Корецкая нажала кнопку вызова лифта.

— Верю, — сказала она. — Но это не отменяет того, что она только что первой заговорила о наследстве, не произнеся этого слова.

Лифт приехал быстро. Уже заходя внутрь, Бельский оглянулся.

Сабурова всё ещё стояла у поста и что-то записывала на протянутом ей листке. Голова её была чуть склонена, и в этой позе было нечто почти девичье — если бы не годы, не усталость, не скорбная привычка ждать.

Двери лифта закрылись.

Корецкая смотрела перед собой.

— А ещё я верю в то, что ни я, ни Абрамян никого не извещали, где именно лежит Левитан. И что его собственный телефон остался на месте похищения.

— Я видел смартфон в его руках… — начал Бельский.

— Я тоже. Только не знаю… — Корецкая тряхнула головой. — Забудьте. Я, наверное, устала.

ГЛАВА XXVI. Историк

1

Возвращение в Москву вышло лишённым всякой торжественности.

Бельский и прежде замечал, что нынешний век не любит церемоний там, где достаточно действия. Никто не встречал его как человека, вернувшегося из вынужденного изгнания; не было ни рукопожатий, ни служебных докладов, ни хотя бы короткого «с возвращением». Просто однажды утром машина, присланная Корецкой, вывезла его из-под Можайска, а к полудню он уже вновь стоял у дверей собственной квартиры — с дорожной сумкой, папкой записей и тем особым чувством возвращения, которое сложно передать словами.

Ключ легко открыл замок — как обычно. Разве что глаз заметил какую-то новую штучку поверх дверного косяка. Раньше её не было, и о происхождении её Бельский не имел никакой версии. В прихожей пахло нежилым теплом и запахом застойной воды. Всё стояло на местах. И вместе с тем было немного чужим.

Он поставил сумку у стены, снял пальто, прошёл в комнату и отдёрнул штору.

Москва лежала за стеклом той же самой, что и прежде: широкой, многоголосой, бесстыдно живой. Потоки машин тянулись по магистрали, за серой дымкой прятался горизонт, до которого этот город жадно распростёр свою огромную площадь.

— Ну что ж, — сказал Бельский вполголоса. — Значит, опять служить.

Слово это пришло само и удивило его своей уместностью.

Он уже не был здесь гостем, как в первые дни. Не был и пленником обстоятельств. Даже вынужденное укрытие на даче Корецких — с его деревенской тишиной, сырым ветром и странным покоем — теперь виделось не изгнанием, а передышкой. Москва ждала его назад не как человека исключительного, а как ещё одну рабочую единицу в своей бесконечной, грохочущей, не знающей жалости машине.

И это почему-то утешало.

К вечеру он уже разложил вещи, проверил бумаги, аккуратно поставил на прежнее место книги, привезённые с дачи, и даже успел спуститься в лавку за хлебом и чаем. На следующий день следовало явиться к Абрамяну — возобновить свою, как тот выражался, экспертно-историческую деятельность.

Капитан встретил его без сантиментов.

— А, воскресли, — сказал Абрамян, едва Бельский вошёл в кабинет. — Очень вовремя. У меня как раз два акта по культурке висят и один музейный хрен требует особого подхода.

— И вам доброго утра, Сергей Сергеевич, — ответил Бельский.

Абрамян смерил его взглядом, в котором, как всегда, боролись насмешка и неохотное уважение.

— Вот за это я вас и ценю, Александр Платонович. Даже не поймёшь сразу — то ли издеваетесь, то ли и впрямь такой.

— Смею надеяться, что второе.

— Надейтесь, — буркнул капитан и подвинул к нему папку. — Историк. Разбирайтесь.

Так началась его новая московская рутина.

Утром — департамент или архив. Днём — работа с материалами, которые нормальный следователь счёл бы скучней канцелярской пыли: старые описи, инвентарные книги, музейные карточки, дореволюционные фотографии, выцветшие схемы зданий, справки о происхождении предметов, утраченных, найденных и перепутанных ещё до войны. Бельский погрузился в это дело с неожиданной для самого себя жадностью. Ему, воспитанному на живом разговоре, допросе, наблюдении за лицом и жестом, казалось прежде, что подобный труд сродни медленному удушению. Но теперь он видел в нём нечто иное: следы людей, пережившие их самих.

По вечерам он гулял.

Иногда без цели, иногда — в библиотеку. Постепенно выработался и маршрут: от дома к метро, от метро — на знакомые уже улицы, дальше — либо в читальный зал, либо просто по Москве, которая с каждым днём всё меньше поражала и всё больше поддавалась пониманию. Он уже почти не путался в подземке, не дивился скорости поездов и не озирался на каждом перекрёстке, как человек, внезапно очутившийся в чужой цивилизации. Чужой она быть не перестала, но утратила враждебную неясность.

Особую, не лишённую иронии отраду доставляло ему новое его звание при службе.

Историк.

Бельский иной раз усмехался сам себе, сидя над очередной книгой. Историком он теперь именовался в государственном ведомстве, где числился полезным специалистом по старым вещам, привычкам и смыслам. И всякий раз, когда ему приходилось разъяснять чью-нибудь полузабытую бумагу или смысл дореволюционной надписи, он чувствовал почти физически эту двусмысленность своего положения.

Историк, изучающий эпоху, которой никогда не знал.

Ибо Россия, в которую он родился, оборвалась для него в ноябре тысяча восемьсот двадцать четвёртого года. Всё, что последовало далее — от Николая Павловича до последнего государя, от железных дорог до великих войн, от революции до нового, ослепительно странного мира, — было для него не прожитым прошлым, а книгой. Часто — страшной, иной раз — непостижимой, но книгой.

В один из таких вечеров, сидя в читальном зале над сухими материалами о петербургском наводнении 1824 года, он впервые наткнулся на след.

След был ничтожен.

Не имя даже — формула имени.

«Личность и чин обладателя сего оружия установлены спустя лишь сорок два года после памятного события. Тело офицера, однако, обнаружить так и не удалось.»

Дальше шли должность, чин, дата. И ничего более. Подробная информация была дана в виде ссылки на «Военно-исторический музей» в Санкт-Петербурге.

Вот, стало быть, как.

Не гибель. Не спасение. Не тайна, о которой потомки спорят столетиями. Просто канцелярская формула. Человек вошёл в подвал — и не вышел. Бумага это зафиксировала. Жизнь продолжилась без него. Осталось только оружие.

К концу недели Бельский уже знал, что должен ехать в Петербург.

Не затем, чтобы увидеть

2

Поездка устроилась проще, чем он ожидал.

Достаточно было одного разговора с Абрамяном — короткого, сухого и, как почти всё у капитана, внешне лишённого всякой благожелательности.

— В Питер? — переспросил тот, не поднимая глаз от терминала. — По вашей музейной линии?

— Именно так, Сергей Сергеевич.

— Основание?

Бельский подал ему выписку из каталога и собственноручно составленную записку — уже без ятей и твёрдых знаков, хотя рука ещё иной раз тянулась к старой орфографии. В записке были изложены совершенно оправданные причины поехать в Северную столицу. По историческим делам. Абрамян пробежал глазами оба листа, хмыкнул и подвинул их обратно.

— Ну, допустим, — сказал он. — Только я вас туда не на богомолье отпускаю, а в рамках служебной задачи. Посмотрите, что за музей, что за фонд, кто доступ даёт, кто нет. И если там будут строить из себя особую культурку — звоните.

— Я всё понял.

— Это и пугает, — буркнул Абрамян. — Идите.

Через два дня Бельский уже ехал в Петербург.

Ночной поезд, шёл мягко и ровно. Совсем не так, как пригородные, да и удобств предоставлял куда больше. Здесь вагон-ресторан имелся, и чай давали без ограничений.

Егор, которого Бельский хотел было позвать с собою хотя бы в качестве спутника, в последний момент не поехал — сослался на занятия, подработку и ещё что-то, не вполне убедительное, но понятное любому, кто знал его приключения в Мышкино. Бельский не настаивал. Молодость имела свои интересы, а вмешиваться в них без нужды он почитал делом бессмысленным и даже вредным.

И потому ехал один.

В дороге он почти не спал. То ли с непривычки от езды на поезде, да еще столь быстром, то ли от смутного внутреннего напряжения. Сидел у окна и смотрел в темноту, где мелькали редкие огни станций, ряды товарных составов и собственное отражение — уже привычное лицом, но всё ещё странное существом.

Под утро поезд замедлил ход. За стеклом поплыли окраины бывшей столицы — сначала безликие, затем всё более знакомые по рисунку пространства. Не в подробностях, разумеется: город, в который он входил теперь, был уже не тем Петербургом, что остался у него в памяти. И всё же что-то в воздухе, в самой плоскости горизонта, в сырой серости предрассветного неба и более низким солнцем над широкими водами — что-то это было его.

На Московском вокзале Бельский сошёл с поезда и пошёл в город. Без суеты и спешки. Постоял перед новым монументом на привокзальной площади — ставшей огромной, бурливой автомобилями и шумной, почти как Москва. Огляделся. Люди двигались быстро, не всматриваясь друг в друга — в точности, как в столице. Но всё же здесь в самой толпе ощущалась иная порода. Лица мягче. Жесты экономнее. Меньше разброса в движении. Даже спешка здесь выглядела не суетой, а какой-то формой дисциплины.

— Здравствуй, — сказал он негромко.

Не городу даже — самому себе в городе.

До музея он добрался уже ближе к полудню. Не потому, что долго ехал, а потому, что позволил себе крюк — вышел на Невский, прошёл часть пути пешком, спустился к реке, постоял на набережной, теперь залитой в гранит. Ничего не узнавал буквально и всё узнавал внутренне. Будто попал не в место, а в ритм, давно забытый телом, но не душой.

Военно-морской музей оказался не столько торжественным, сколько основательным. Старое здание, широкий вход, мрамор в вестибюле, приглушённый гул посетителей. В открытой части экспозиции было людно — школьники, туристы, несколько скучающих парочек, чей интерес к истории явно не переживал сорока секунд на один экспонат. Бельский прошёл мимо них с некоторым внутренним неудовольствием, но тут же одёрнул себя. Времена и нравы переменились, а память о прошлом не обязана выглядеть так, как хотелось бы ему.

А ему сейчас, как губернском школяру, дорвавшемуся до столицы, хотелось «посмотреть, как оно потом будет». Пройтись по всей экспозиции, от петровских времён до современных, и в самом деле узнать — как оно было. Потому его притягивал к экспонатам вид масштабных моделей кораблей, и узнаваемых им, и внушающих благочестивую оторопь, и вовсе непонятных — как вот та чёрная сигара с возвышением посреди корпуса.

Приказав себе оставить флотское на потом, он всё-таки занялся делом.

На стойке информации его направили к заведующей фондом — женщине лет пятидесяти, сухощавой, в очках на тонкой цепочке, с безукоризненной осанкой и выражением лица, каким, вероятно, встречают людей, пришедших требовать невозможного.

Именно так она его и встретила.

— Консультант московской милиции? — переспросила она, пробегая глазами его бумаги и почему-то некорректно называя полицейское ведомство. — Простите, но открытая экспозиция находится у вас за спиной. Всё, что можно видеть без специального допуска, уже выставлено.

— Я прибыл не ради открытой части, — ответил Бельский. — Меня интересует упоминание в вашем архиве одного предмета и связанной с ним служебной записи.

Женщина посмотрела поверх очков.

— Какого предмета?

Бельский назвал его — так, как значилось в бумагах.

Она не изменилась в лице, но взгляд её стал внимательнее.

— Одну минуту.

Заведующая вышла, оставив его в маленьком кабинете при фондах. Там было тихо, пахло пылью, картоном и ещё чем-то высушенным. На стене висел план эвакуации, рядом — современный терминал. А у противоположной стены стоял металлический шкаф с бумажными карточками, и именно на него Бельский смотрел с наибольшим интересом. Отчего-то он казался здесь уместнее всякой новой техники.

Ждать пришлось долго. Наконец женщина вернулась — уже не одна, а с мужчиной постарше, тоже в штатском, но с той особенной сдержанной официальностью, какую Бельский привык связывать с закрытыми ведомствами. И как бы не флотскими.

— Александр Платонович Бельский? — спросил мужчина.

— Так точно.

— Прошу следовать за нами.

Они прошли через служебный коридор, затем ещё через одну дверь, потом вниз по короткой лестнице. Здесь уже не было ни школьников, ни посетителей, ни даже музейной торжественности. Только рабочее пространство хранения: ровный свет, стеллажи, контейнеры, аккуратные бирки. История здесь не показывалась публике — она лежала, учтённая и рассортированная.

В одной из комнат их уже ждали.

На длинном столе, покрытом серым сукном, лежали три предмета: старая опись в картонной обложке, отдельная карточка музейного учёта и узкий футляр тёмного дерева.

Бельский остановился. Не потому, что надо. А просто ноги — впервые за всё время в этом веке, отказались ему служить. Словно знали, что в футляре, и как к этому относиться.

Мужчина в штатском не предложил ему присесть.

— Нам сообщили, — произнёс он, — что вы интересуетесь обстоятельствами поступления в фонд одного морского офицерского кортика начала девятнадцатого века. Предмет сейчас в постоянной экспозиции не числится. Переведён в закрытую часть по итогам последней реэкспертизы.

Бельский кивнул.

— И меня, — продолжал тот, — интересует, на каком основании сотрудник следственного департамента МВД запрашивает сведения по музейному предмету, происхождение которого связано с ведомственным архивом флота.

Вопрос был задан вежливо, но не для соблюдения формы. Отвечать следовало точно.

Бельский вынул из папки бумаги, обнаруженные в библиотеке, затем — отдельно — распечатку архивной формулы о пропавшем без вести. Подал обе.

Мужчина читал долго. За это время текст можно было выучить наизусть и продекламировать. Заведующая фондом стояла в стороне, деликатно не вмешиваясь.

Наконец мужчина поднял взгляд.

— То есть, — сказал он, — вы интересуетесь этим предметом по линии идентификации лица, считавшегося пропавшим без вести во время наводнения 1824 года?

— Именно так.

— И полагаете, что музейный предмет может быть связан с этим лицом?

— Не полагаю, — ответил Бельский. — Знаю.

Мужчина некоторое время смотрел на него молча.

— Смелое заявление.

— Оно основано не на смелости, а на фактах, — сказал Бельский.

Тот ещё раз перевёл взгляд на бумаги. Затем — на футляр.

— Хорошо, — произнёс он наконец. — Тогда начнём с фактов.

Он открыл картонную опись.

Бумага внутри была старая, но хорошо сохранённая. Чернила выцвели неравномерно, кое-где строки укрепляли позднейшими вклейками. Мужчина перелистнул несколько страниц, нашёл нужную и повернул том так, чтобы Бельскому было видно.

Запись была краткой.

Предмет изъят при разборе завалов и расчистке подвальных помещений после наводнения. Без указания владельца. С признаками пребывания в воде. Временное хранение при ведомственном архиве. Позднее — передача в музейный фонд как образец морского офицерского оружия первой четверти XIX века.

И всё.

Ни имени.

Ни судьбы.

Ни даже попытки установить принадлежность.

Бельский прочёл запись до конца, потом вернулся к началу и прочёл снова. Он не почувствовал ни удара, ни потрясения — только очень ясный холод внутри. Вот, значит, как. Его жизнь действительно могла свестись к одному предмету и короткой строке: найдено, учтено, передано.

Мужчина тем временем подвинул к нему отдельную карточку.

Эта была позднее — машинописная, с последующими пометами от руки. На ней значился номер фонда, краткое описание предмета, состояние, несколько перемещений между экспозицией и хранением. И в самом низу — две строки разными чернилами.

Первая, старая:

Владелец не установлен.

Вторая, свежая, внесённая недавно и явно уже по результатам тех действий, о которых Бельский знал лучше любого из присутствующих:

Принадлежность подтверждена. Личность владельца установлена.

Он перевёл взгляд на футляр.

Мужчина понял без слов. Открыл его.

На сером бархате лежал кортик.

Тот самый.

Даже в изменившемся свете, после чистки, реставрации и аккуратного музейного хранения, Бельский узнал бы его из тысячи. Узнал не столько глазами, сколько рукой. Ладонью. Памятью прикосновения.

Он не потянулся к оружию сразу. Несколько секунд просто смотрел.

Затем поднял глаза на мужчину в штатском.

— Позволите?

Тот помедлил, но кивнул.

Бельский взял кортик обеими руками — осторожно, без поспешности. Металл был холоден. Чуть легче, чем помнилось, — или это его собственная рука стала другой. Пальцы легли точно туда, куда ложились когда-то. Мир сузился до веса, формы и едва заметной неровности на гарде — той самой, оставленной давним ударом ещё в курсантские времена, когда клинок соскользнул по медной скобе шлюпочного крепления.

Вот она.

Значит, не ошибка.

Не легенда.

Не подделка.

Он закрыл глаза. Ненадолго.

Когда открыл, заведующая фондом уже смотрела на него иначе. Без недоверия. Почти без профессиональной защиты. Так смотрят на человека, который внезапно оказался не посетителем музея, а частью его коллекции — только живой частью, вышедшей из витрины.

— Насколько я понимаю, — тихо сказала она, — прежде предмет считался безымянным.

— Да, — ответил Бельский.

И замолчал, потому что всё остальное было уже лишним.

Молчание длилось недолго.

Человек в штатском, давший ему взять кортик, будто нарочно выждал те несколько секунд, которые полагаются не по инструкции, а по человеческому чувству. Потом мягко, но вполне служебно произнёс:

— Александр Платонович, если позволите, вернёмся к документам.

Бельский кивнул, опустил кортик обратно на бархат и сам закрыл футляр. Движение вышло таким естественным, что он заметил на лице заведующей ещё одну перемену — теперь она уже не сомневалась в его словах окончательно.

Мужчина в штатском раскрыл старую опись ещё шире и указал пальцем на нижнюю часть страницы.

— Здесь важнее не сама запись о находке, — сказал он. — Важнее то, что было сделано дальше. Видите отметку о временном хранении?

Бельский наклонился. Под основной строкой, почти на сгибе листа, действительно значилась короткая приписка — выцветшая настолько, что прежде он принял её за неразборчивую помарку.

— Да, — сказал он. — Временное хранение при ведомственном архиве.

— Именно. Но не при музее. И даже не при петербургском военном ведомстве как таковом. — Мужчина подвинул к нему вторую бумагу — не карточку, а тонкую распечатку, видимо, извлечённую уже из современного архива. — Предмет сначала числился в описи архива морского ведомства. Затем — переведён в некую объединённую историческую подборку при центральном хранении. А уже оттуда попал к нам.

Бельский всмотрелся.

Современный язык служебной справки был сух и неприятно удобен для глаз своими ровными строками. Но смысл улавливался без труда: фонд, опись, дело, передаточный акт, номер коробки, позднейшая переклассификация. И несколько раз — одно и то же слово: Москва.

3

В Москву он вернулся на следующее утро.

Город встретил его безразлично — как и подобает столице. Машины шли своим чередом, люди торопились, серое небо низко висело над крышами. Всё было на месте, и от этого становилось легче.

До квартиры Бельский не поехал. С вокзала направился прямо в департамент.

Абрамяна на месте не оказалось. Кто-то из младших сотрудников, не слишком уверенно сверившись с терминалом, сообщил, что капитан на выезде и будет ближе к вечеру. Бельский оставил на его имя краткую записку, приложил копии полученных в Петербурге бумаг — уже по служебному делу, не по поводу кортика, — и уже собирался уходить, когда телефон подал голос.

Звонила Корецкая.

— Да, Алиса Валерьевна.

— Вы в Москве?

— Так точно. Только что прибыл.

Он не стал уточнять, что приехал из Санкт-Петербурга.

— Где именно?

— В департаменте.

На том конце повисла короткая пауза, будто она быстро прикидывала в уме расстояния и остаток собственного дня.

— Ждите внизу, — сказала она. — Минут через двадцать подъеду.

— Разумеется.

Она отключилась, не попрощавшись.

Бельский спустился на улицу, вышел на Лубянку и прошёлся вдоль

Корецкая опустила стекло пассажирской двери.

— Садитесь.

Он сел, пристроил папку на коленях и только теперь заметил, что Корецкая выглядит устало. Не измученно, а именно устало: лицо собрано, взгляд ясен, но движения чуть резче обычного. Видно было, что день у неё уже выдался плотный. А то и неделя.

— Куда едем? — спросил он.

— Никуда пока, — ответила она. — Просто прокатимся.

Машина мягко тронулась с места.

Через Красные Ворота они выехали на Садовое, затем вильнула вправо, и через несколько минут они уже ехали по Цветному бульвару. Бельский усмехнулся — Алиса везла его по моментам ближней памяти, еще с дела Щербы.

— Вы хотите поговорить о Катерине? — поинтересовался он.

— Нет, — ответила Корецкая. — Абрамян позвонил и сказал, что вы ездили в Питер. Что-то по поводу каких-то исторических дел там у вас на работе.

— Именно так.

— Я не верю.

Корецкая остановила машину перед пешеходным переходом. Чуть правее, виднелся анонс циркового представления: «Весь этот циркЪ». Именно так, с твёрдым знаком на конце и с картинками старомодно одетых циркачей на плакате.

— Расскажете, зачем ездили на самом деле?

— Я нашёл тот самый кортик, — просто сказал он. — Которым я убил человека в Портсмуте.

Корецкая повернулась и смотрела на Бельского так долго, что прозевала зелёный. Сзади нетерпеливо загудели. Алиса спохватилась, излишне резко дёрнула машину, и до следующего светофора они ехали в молчании. Простояли весь красный свет — тоже. И потом, когда Корецкая развернулась на бульваре и поехала обратно, чтобы потом уйти вверх, к Трубной, они тоже молчали.

Она остановила машину возле какого-то из домов — по архитектуре не нового, но выглядящего так, будто строители уехали только вчера, предварительно вылизав фасад до совершенства.

— Чёрт, — вздохнула Корецкая, выключая мотор. — Я хотела рассказать вам о Штольце. Вот, кстати, его дом — справа. Но теперь…

Она повернулась к нему словно бы вся, телом, не только головой. И даже закинула колено на массивную перегородку между сиденьями.

— Что вы хотели получить в Петербурге?

— Подтверждение, — ответил он. — Что Александр Платонович Бельский и в самом деле был.

— Получили?

— В полной мере, хоть и недостаточно.

Она удивлённо подняла брови в ответ на эту нелогичную конструкцию, и Бельский объяснил:

— Я узнал свой кортик. Он узнал меня. Но с бумагами, которые могли бы пролить свет на историю моего исчезновения, всё непросто. Надлежит еще поработать здесь, в Москве. Справлюсь. В конце концов, я был и остался дознавателем. — Он посмотрел на Корецкую и добавил по-современному: — Следователем.

— А что вы надеялись найти не как следователь, а как человек? — спросила она.

Это был вопрос, на который сам Бельский ответа пока не знал. Потому сперва он промолчал, а потом, когда понял, что Алиса настроена дождаться ответа, произнёс:

— Не знаю, — сказал он наконец. — Вероятно, нечто, что соединило бы одно с другим.

— Что именно?

— Мою жизнь, — ответил он после паузы, — и её отсутствие.

Взгляд Алисы чуть изменился — стал внимательнее.

— Соединяет не музей, — сказала она. — И не опись.

— А что же?

— Люди, — ответила она. — Если они были.

Он посмотрел на неё уже прямо.

— Вы говорите о родне.

— Разумеется.

Бельский отвёл взгляд к окну.

— Я думал об этом, — сказал он.

— И?

— И не знаю, имею ли право искать. Меня для них не было.

Корецкая фыркнула — не сердито, а почти устало.

— Вот уж что точно не в вашей власти, Александр Платонович, так это решать за мёртвых и за потомков разом.

Он промолчал, она тоже. В машине стало очень тихо.

— Давайте без красивостей, — сказала она, отвернувшись обратно и положив руки на руль. — Вы боитесь не потому, что не имеете права искать. Вы боитесь, что искать будет некого.

Бельский сидел неподвижно.

— Возможно, — признал он.

— А ещё, — продолжила она, — боитесь, что кто-то найдётся — и это окажется хуже.

— Хуже чего?

— Хуже пустоты, — сказала она просто.

Он повернул к ней голову.

Корецкая смотрела прямо перед собой. Лицо её в полутьме салона сделалось жёстче, старше.

— Вы для себя самого-то что хотите найти? — спросила она. — Фамилию? Ветвь? Дом? Могилу? Или разрешение существовать дальше?

Последние слова она произнесла сухо, почти грубо, и оттого они прозвучали точнее всякого сочувствия.

Бельский ответил не сразу.

— Я хочу знать, оборвался ли мой род, — сказал он.

Корецкая кивнула.

— Вот. Это уже внятно.

— Вы поможете?

Корецкая снова включила мотор, но с места пока не тронулась.

— Если хотите, — сказала она, — я помогу поднять генеалогическую линию.

— Это займёт у вас время, — заметил он.

— У меня его теперь больше, чем я могу потратить.

Корецкая тронула машину с места.

Остаток дороги они почти не разговаривали. Несколько раз обсуждали какие-то мелочи. Корецкая улыбнулась, когда он рассказал о том, что Егор большую часть времени проводит в Мышкино. Она ответила — совершенно между делом, — что ей присвоили очередное звание. И кратко, но всё-таки рассказала о Штольце. Он поздравил. Она поблагодарила.

А потом как-то вдруг кончились разговоры. Не темы к ним. А само желание общаться, озвучивая какие-то фразы и подбирая слова. Они ехали и общались молча — каждый по-своему, в своей беседе. Но удивительным образом находя общий язык.

Когда машина остановилась у его дома, Корецкая не заглушила мотор и повернулась к нему, снова, как тогда, закинув ногу на перегородку.

— У меня есть кое-какие контакты, — сказала она. — Передам вам, и сама тоже буду искать. Но на быстрый результат не рассчитывайте. Если линия ушла далеко, придётся копать.

— Я умею копать, — сказал он и, улыбнувшись, добавил, бросив взгляд куда-то вглубь салона: — В деревне пришлось постараться, чтобы закопать яму от вашего автомобиля.

Она усмехнулась.

— Да. Это я уже поняла.

Он открыл дверь, но перед тем, как выйти, всё-таки задержался.

— Алиса Валерьевна.

— Ну?

— Благодарю вас.

Она посмотрела на него коротко, почти раздражённо — как человек, которому неудобно принимать благодарность за то, что он сам предложил.

— Идите уже, историк, — сказала она. — Пока я не передумала.

Он вышел, закрыл дверь и остался стоять на тротуаре, пока её машина не отчалила от тротуара и не выехала на дорогу.

Потом поднялся к себе.

В квартире было тихо. Может быть, даже слишком тихо, но возможно, он просто уже привык к шуму города. Или

И только теперь — уже один — позволил себе подумать о том, что сказала Корецкая.

«Что вы хотите найти для себя?».

Он медленно опустился в кресло, разорвав ежевечерний ритуал выхода на балкон. Сидел и молчал, общаясь с Господом уже так — приземлённо, без мольбы к небу, без красивой картины — если бы кому-то вздумалось вообще оценивать человека, стоящего на балконе и взывающего к самолётам на посадочной глиссаде.

Бельский искал ответ.

4

Даже с помощью Алисы на поиск у него ушёл весь конец недели.

Не на тот поиск, которым любят хвастать в романах — с озарениями, внезапными свидетельствами и героическим напряжением умов, — а на настоящий: скучный, нудный, бумажный. Алиса звонила редко и всегда по делу. Иногда — поздно вечером. Иногда — в разгар дня, коротко, почти на ходу.

— Нашла упоминание вдовы.

— Есть след по дочери.

— Перешло в другую губернию.

— Потом обратно в столицу.

— Не спешите радоваться, там пока только однофамильцы.

— Нет, это не та линия.

— А вот это уже, возможно, она.

Бельский терпел обрывы. Не торопил. Делал то, что умел: ждал и запоминал. Сверял сам, звонил «нужным людям», в потребные конторы. Одновременно работал у Абрамяна, читал, возвращался домой, снова ждал. Разбирал присланное Корецкой, отсекал ненужное, отмечал интересное. Прислушивался к своему внутреннему голосу, если не отсекалось и не отмечалось. Несколько раз порывался сам пойти в архивы, поднять справочники, переписать имена и даты собственной рукой — но всякий раз одёргивал себя. Здесь он уже не был одиноким дознавателем при канцелярии. У Корецкой имелись доступ, скорость и навык пробивать стены там, где он увяз бы у первой двери.

На четвёртый день она приехала сама.

Без предупреждения, уже под вечер. Поднялась к нему, не снимая пальто, села за стол и положила перед ним тонкую папку. Вид у неё был не торжествующий, а сосредоточенный. Так приходят не с победой, а с завершённой работой. Трудной, но результативной.

— Нашли, — сказала она.

Бельский опустил взгляд.

В папке лежала распечатанная цепочка — сухая, строгая, без малейшего пафоса. Жена. Дочь. Потом муж дочери. Потом дети. Затем ещё одно поколение. И ещё. Фамилии менялись, ветви расходились, одна прерывалась, другая продолжалась. Несколько раз линия почти исчезала, растворяясь в браках, переездах, ранних смертях, военных потерях. Но не оборвалась.

Он читал молча.

Корецкая не помогала и не объясняла без нужды. Только один раз коротко постучала ногтем по листу:

— Вот здесь ключевой переход. Если бы не смена фамилии через женскую линию, я бы тоже потеряла след.

Бельский кивнул и продолжил читать.

Последняя страница была самой короткой. Там значилось имя женщины. Год рождения. Год смерти. Место захоронения.

Не живая ветвь, а последняя установленная.

Его праправнучка.

Он дочитал до конца, сложил листы обратно в папку и некоторое время сидел неподвижно.

— Стало быть, прервался.

— Да, — Корецкая кивнула.

Он понимал. Разумом понимал, хоть сердце и кричало — не верь! Это ошибка!

Только вот это не было ошибкой. Начало двадцатого века. Революционное время. Тяжелое. Последняя из его ветвей потомков закончилась бездетно. По крайней мере, официально.

— Я принимаю это, — сказал он.

Она внимательно посмотрела на него.

— Вы уверены?

— Да.

Корецкая кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

— Хорошо. Тогда вот адрес.

Она вынула ещё один листок — отдельный, с названием кладбища и номером участка. Положила сверху на папку.

— Вам очень повезло, Александр. Участок на кладбище давно бы отдали, если бы ваша праправнучка не была одним из благотворителей на нужды ветеранов Цусимы. Её имя в списках тогдашнего министерства по морским делам. А могила — на герметичном участке кладбища.

— Я понял, — ответил он тихо и немного неуверенно. Сам факт того, что в этом мире могут перезахоранивать поверх старой могилы, застал его врасплох. Он даже не знал, как к этому относиться.

— Хотите, чтобы я поехала с вами?

Бельский поднял глаза.

Вопрос был задан просто, без нажима и без той привычной жёсткости, за которой она обычно прятала любое участие.

— Нет, — сказал он. — Благодарю вас. Но нет.

Она не обиделась. Только чуть откинулась на спинку стула.

— Я так и думала.

Некоторое время оба молчали.

Потом Бельский осторожно закрыл папку ладонью.

— Вы проделали большую работу, Алиса Валерьевна.

— Я проделала обычную работу, — отрезала она по привычке, но на этот раз без раздражения или холода.

— Нет, — спокойно возразил он. — Не обычную.

Корецкая на это ничего не ответила. Поднялась, взяла со стола свои перчатки и уже у двери обернулась:

— Не затягивайте с прощанием, — сказала она и вышла.

На кладбище он поехал через день.

Утро было ясным и безветренным. Небо, еще вчера висевшее чуть ли не касаясь крыш, сегодня поднялось и открылось осеннему солнцу. Низкому, холодному — но ясному и освещающему всё без теней и полутонов.

Он без труда добрался до указанного кладбища, нашёл нужный вход, потом — аллею, затем участок.

Шёл медленно, читая имена.

И когда нашёл — сразу понял, что не ошибся.

Участок утопал в зелени, и могила почти не прослеживалась. Именная плита — скромная. Ни величия, ни особой ухоженности, но и не заброшенная. Фамилия. Имя. Отчество. Две даты. Между ними — вся чужая, прожитая без него жизнь его рода, дошедшая досюда, до памятника, и здесь остановившаяся.

Бельский встал у плиты. Снял перчатку. Провёл пальцами по холодному камню — не как по реликвии, а как по последнему вещественному доказательству в долгом деле, прежде чем закрыть страницу и передать его в архив.

Потом выпрямился.

Постоял ещё немного.

Ничего не сказал, и уже совсем перед тем, как уйти, медленно перекрестился.

После чего повернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь.

ГЛАВА XXVII. Р.А.Д.А

1

Первые несколько дней после обеда в деревенском доме Рады прошли так, будто кто-то собрал для Егора всё то, о чём он прежде позволял себе только думать. Мельком — на ходу, в метро, между парами, перед сном. И вот теперь это нечто невозможное взяло да и стало происходить с ним всерьёз, в самом обыденном, почти бытовом порядке.

Он приезжал к магазину к закрытию.

Иногда чуть раньше, чтобы постоять поодаль и сделать вид, будто просто гуляет. Иногда — нарочно в последнюю минуту, чтобы не выглядеть караульным у крепостных ворот. Рада всякий раз выходила по-разному: то в той же яркой велосипедной куртке,

Но неизменным оставалось одно: она выходила — и они шли вместе.

Иногда до шлагбаума коттеджного посёлка, куда Рада ни разу его не пригласила. Иногда они задерживались, если ворота открывались для чьей-нибудь машины и можно было постоять ещё минуту-другую, не прощаясь. Охранник — тот самый, с усами щёточкой, — быстро сделался союзником. Не то чтобы он всерьёз покровительствовал Егору, но относился к нему с добродушием человека, который уже всё понял и заранее одобряет чужую молодость, если она не хамит и не врёт.

Сама деревня тоже, как ни странно, почти сразу приняла их двоих как нечто естественное. Тётя Зина, конечно, ещё пару раз возникала на горизонте — то у калитки, то у магазина, то просто как природное явление на обочине улицы, — но теперь смотрела с интересом летописца, который ошибся в прогнозе и теперь хочет узнать, чем всё кончится. Кристина, с которой Рада и её мать чередовали смены в райпо, подмигивала Егору так однозначно, что он старался не попадаться домработнице Ланских на глаза. Фельдшер Пётр однажды крикнул Егору вслед что-то про «молодого марафонца», но без яда — скорее с уважением.

Для Бельского всё это тоже не оставалось тайной. Он не вмешивался, не спрашивал лишнего, но всякий раз, когда Егор возвращался вечером с одинаково счастливым и измученным лицом, моряк лишь скользил по нему взглядом и продолжал заниматься своим делом. Это была особая, редкая форма участия: не подбадривать, не допрашивать, не лезть с советами, а просто дать молодому человеку дышать полной грудью.

Иногда Рада соглашалась не идти сразу к посёлку. Они сворачивали к воде, бродили вдоль тёмного уже берега, обходя чёрные лужи и лодочные сараи, говорили о пустяках. Именно о пустяках — и это-то сильнее всего привязывало Егора. О серьёзном с ней тоже можно было, но самое важное и самое хрупкое — их право говорить о любом вздоре так, будто он имеет значение.

Он узнал, что Рада любит чёрный чай с мятой, но не терпит пакетированный. Что в Можайске ненавидит местную кофейню за плохое какао, но всё равно иногда туда ходит, потому что у окна хорошо сидеть в дождь. Что у неё в телефоне почти нет музыки, зато полно аудиокниг. Что в детстве она хотела быть не балериной и не актрисой, как почему-то все предполагали по её внешности, а ветеринаром. Что в слове «велосипедки» слышит насмешку и предпочитает называть одежду нормальным словом — «велоштаны» или «форма».

Он не спрашивал напрямую, почему она работает в деревенском магазине и живёт в посёлке, где дома похожи на дорогие декорации к загородной жизни. Не спрашивал и про кольцо на пальце. После того разговора в «дальней комнате» он понял: дёрни сильнее — и всё оборвётся. А терять то, что уже было, он не хотел.

Шли дни, которые мать Рады за глаза назвала «медовой неделей», фраза выскочила из семьи и пошла гулять по деревне.

Не сговариваясь, они с Радой продолжили знакомство так, будто не было ни гаража с «Рэмом», ни «каюты» в доме Корецких. Оба захотели вернуться от страсти к влюблённости — и оба согласились, даже не обсуждая. Сначала это были только вечера. Потом появились короткие утренние переписки — совсем короткие, потому что Рада не любила «висеть в телефоне». Потом она однажды прислала ему фотографию — не себя, конечно, а утреннего льда на лужах и подпись: «Зима репетирует». И Егор, глядя на это мутноватое фото, улыбался так, будто получил признание, хотя это была всего лишь лужа в деревне под Можайском.

Затем она впервые позвала его гулять по Москве.

Не на свидание даже — так это было подано. Просто написала ему днём, когда он сидел на паре в универе и делал вид, что слушает преподавателя:

«Завтра у меня выходной. Если не боишься столицы, покажу одно место.»

Он перечитал сообщение раз десять, потом набрал:

«Не боюсь. Я москвач.:) Где и когда?»

Ответ пришёл не сразу.

«Цветной. У цирка. В два часа дня.»

Всю ночь ему снился какой-то гул, белый велосипедный шлем и почему-то огромная бронзовая рыбина, которая разговаривала голосом Бельского и велела держать спину ровно.

2

У цирка его ждала совсем другая Рада.

Не деревенская продавщица из райпо, не велосипедистка в брендовой экипировке, не девушка у шлагбаума. Здесь, на Цветном, в городе, который и без того любил красивых людей и умел делать их ещё заметнее, Рада выглядела так, будто с детства принадлежала столице, и не скрывала этого.

На ней было длинное тёмное пальто, серый шарф, тонкие перчатки. Волосы убраны, лицо почти без косметики — только глаза по-прежнему светились своей разноцветицей. Она стояла у бронзовой машины, одной рукой придерживая ремешок сумки, и смотрела куда-то поверх людей, точно не ждала, а просто была здесь раньше всех.

Увидев Егора, она кивнула — не сдержанно, но и не бросаясь навстречу.

— Приветствую, сударь.

Он почему-то сразу успокоился. Как будто это слово было их паролем, пропуском из тревоги в безмятежность.

— Здравствуйте, сударыня.

— Голодный? — спросила она. Это было, как уже знал Егор, их семейным, от матери. Но явно двусмысленная деревенская присказка его совершенно не задевала.

— Смотря что предлагают.

— Отлично, — сказала она. — Тогда пошли.

Они гуляли по центру до вечера.

Сначала был поздний обед в маленьком кафе на Неглинной — не модном, не шумном, а каком-то упрямо маленьком, будто размер позволял спрятаться от большого города в самом же его центре. Потом они с Радой пошли пешком — через переулки, дворы, бульвары. Рада шла без карты и без колебаний. Она не «показывала Москву»”, не читала экскурсию, не выстраивала маршрут по правилам свиданий. Она просто вела Егора за собой — и он шёл, не спрашивая, куда именно.

На Петровке они долго стояли у витрины старого книжного. На Камергерском смотрели на уличных музыкантов. На Тверской Рада вдруг свернула в какой-то почти незаметный проход, потом — ещё во двор, потом — через арку, где пахло мокрым старым кирпичом, и вышла на тихую улочку, словно вырезанную из другого города.

— Здесь, — сказала она, не поясняя, что именно здесь.

Рада привела его в квартиру.

Не к себе домой — это он понял сразу, девушка явно не жила здесь постоянно и даже временно. И не «в гости» или «на чай». Это было место другого рода: не

— Нора, — сказала Рада, закрывая за собой дверь. — Не пугайся. Она сама тебя боится. Дай привыкнуть.

Егор не боялся — был слишком занят тем, чтобы унять сердцебиение. Рада привела его куда-то, чего совершенно точно не показывала никому. Он просто это знал.

Квартира была в старом доме, в одном из тех московских переулков, где всё снаружи кажется чуть-чуть театром, а внутри оказывается настоящим и обжитым. Небольшая, двухкомнатная, с высокими потолками, неровным паркетом, книжными полками до самого верха и странным сочетанием дорогих вещей с почти студенческой небрежностью.

Здесь не было показного уюта, который демонстрируют гостям. Но было другое: плед, брошенный на спинку кресла; чашка с засохшим мятным чаем на подоконнике; два велосипеда в коридоре — её и ещё чей-то старый шоссейник; стопка нот на настоящем, деревянном пианино; театральный бинокль на комоде; и то чувство, которое возникает только в живом жилье, где человек бывает не для вида, а чтобы дышать, читать, спать, плакать, прятаться, ждать.

И любить.

— Чья? — спросил Егор, снимая куртку. — Я про нору.

Рада, уже расстёгивая пальто, бросила через плечо:

— Моя.

Он не стал уточнять. Почувствовал — не сейчас.

Она исчезла на кухне, загремела чайником, потом выглянула из дверного проёма:

— У меня есть час, чтобы изобразить приличную хозяйку. Приличную, слышишь? Потом мы уходим.

— Куда?

— В театр, — сказала она так, будто это само собой разумеется. — Я же обещала романтику.

Он даже не нашёлся, что ответить. Потому что если Рада и обещала, то сделал это вот только что.

Они попили чаю — с приличиями, а не абы как «зашли на чай», — поболтали о пустяках, где Рада случайно призналась, что квартир в Москве у неё две, но любимая и пустая — только эта. А вторая, «которая в центре», лишь доходный дом. Без души.

Егор постарался представить, где же это «в центре», но не преуспел, потому что центрее, чем здесь, в Норе, ему не представлялось.

А потом они пошли в театр.

Он оказался не Большим и не Малым, и вовсе даже не парадным, а камерным, почти спрятанным внутри старой Москвы. Рада выбрала не модное и не громкое место, а именно то, в которое, как сама призналась, мечтала когда-нибудь привести друга: маленькую сцену, старый зал, живой оркестр и постановку, где больше всего было света и музыки, чем режиссуры.

Егор не запомнил названия спектакля. Да и сюжета тоже.

Он сидел и ощущал рядом с собой Раду.

Как она сидела рядом в полутьме, чуть подавшись вперёд, и смотрела на сцену с таким вниманием, будто всё это происходило для неё одной. Как один раз, на смешном месте, тихо засмеялась, прикрыв рот пальцами. Как в антракте стояла у колонны с бокалом чего-то золотистого и смотрела на людей так, словно именно здесь её место — не в райпо, не на грейдере под Можайском, а в этом мягком свете, среди старых стен, где музыка проникает прямо в грудь, помогая сердцу разогнаться.

Потом была ночная Москва.

Без особого маршрута. Просто шли. Мимо огней, мимо пустеющих витрин, мимо редких прохожих, которые уже не спешили, а словно бы существовали на улицах подобно игровым NPC. Было холодно, и от дыхания шёл пар. Рада взяла его под руку сама — не романтическим жестом, а как нечто уже решённое.

— Вот это, — сказала она, глядя вперёд, — и есть романтика, Егор.

Он повернул голову.

— Театр?

— Нет. — Она едва заметно улыбнулась. — То, что до. И после.

Он не ответил.

Ночь они провели в Норе, и та, вроде бы, не возражала.

Это не была сцена, не была победа, даже не было тем самым «после». Скорее просто продолжением того, что уже произошло между ними за эти дни, наполненные ими самими — без того взрыва внезапной близости, который начался в тёмном гараже.

Они вернулись в дом, зашли в спальню и молча разделись, не говоря ни слова. Потому что эта близость была той степени, где слова уже только мешают. И дальше всё случилось без суеты, без стыдливости, без нарочитой страсти, без смешков из-за скрипучего дивана. В той единственной манере, которая и делает подобные вещи не эпизодом, а событием: когда двое не берут друг друга, а оказываются вместе в одной темноте, добровольно и без остатка. И когда утомлённое «я люблю тебя» не кажется фразой из мелодрамы.

Под утро Егор проснулся первым.

За окном осенне серело. Нора тикала старыми часами на стене. Рада спала рядом, отвернувшись к стене, и волосы её разметались по подушке. Одеяло она перетянула на себя. Егор лежал неподвижно, боясь спугнуть это утро движением, и думал абсолютно серьёзно и без малейшей тревоги: вот теперь всё и началось по-настоящему.

Он улыбнулся и в желании приготовить завтра пошёл на кухню. Проснувшаяся Рада затребовала его оттуда напрямую в кровать, и они снова, остывая после близости, произнесли друг другу те самые слова.

К полудню девушка уже была собрана.

Она не нервничала, не отстранялась, не делала вид, что ничего не произошло, потому что знала, как и он — произошло. Но вернулась в себя будничную — спокойную, точную, немногословную. Пила чай на кухне, стоя у окна. Что-то быстро написала в телефоне. Потом обернулась к Егору и сказала:

— Мне нужно уехать, Егор. На несколько дней.

— Куда?

— По семейным делам.

Он хотел спросить ещё, но она уже подошла, легко поцеловала его в губы и, отступив на шаг, добавила:

— Не спрашивай пока.

Это «пока» он услышал как обещание.

Они вышли из квартиры вместе. У метро она обняла его — быстро, будто не желала растягивать прощание, и ушла вниз по лестнице раньше, чем он успел придумать ещё хоть одну фразу для этого момента.

В этот день она ещё ответила ему дважды.

Днём — коротко:

«Еду. Всё хорошо.»

Поздней ночью:

«Добралась. Всё хорошо. Спокойной ночи, сударь.»

Наутро связи с Радой уже не было.

Сообщения доходили, но оставались без ответа. Звонки сбрасывались. Потом телефон и вовсе стал недоступен.

Егор сперва не испугался, зная, что Рада справится с чем угодно.

Потом начал злиться. Потом — ждать.

А потом понял, что «несколько дней» — это чертовски долго.

3

Ночевала она у отчима — он привёз из Мышкино всё, что она просила. Встали еще в ночь — в начале пятого. Вещей с собой почти не брали, Рада вышла из дома с одним рюкзаком.

Владимир Владимирович ждал её у машины — непримечательном сером седане. Он был одет, как и она, для дальней поездки. Приглушённые цвета, добротная и простая одежда, дорожная сумка через плечо. Он стоял у капота и курил. Увидев Раду, молча выбросил сигарету, открыл багажник и забрал у неё рюкзак. Сели — она рядом, на переднее. Машина выехала из двора и вышла на дорогу.

Ехали долго.

Сначала Подмосковье, потом трасса на юг. Всё дальше и дальше — по еще пустому шоссе. Черных вёл ровно, не очень быстро, но в ритме, без лишних остановок и с постоянной скоростью. И почти без слов. Иногда отвечал на звонки — коротко, по делу. Иногда говорил с Радой, но тоже скупо. Не дорожная болтовня и не попытка занять время, а скорее — сопровождение, в котором разговор лишь тогда, когда действительно нужен.

Дважды останавливались. Один раз — на заправке, отстояв небольшую очередь. Второй — у придорожного кафе, хотя еду они взяли с собой. Черных настоял, чтобы она поела горячего — она послушалась, хоть и не испытывала никакого голода. Он не уговаривал, не смягчал тон, не спрашивал, как она себя чувствует. Просто сказал, что дальше остановок нормальных может не быть, и она приняла к сведению.

Первую ночёвку сделали в Воронеже — их поселили в небольшой туристической гостинице. Той, которая для ночёвки, а не проживания. Поужинали в кафе, разошлись по номерам, утром снова встретились на завтрак — и снова в путь.

К вечеру дорога изменилась.

На обочинах появились грузовики в пыли, грузовики в грязи, грузовики с кузовами, затянутыми в маскировочные сети. Пару раз мелькнули бронированные машины с военными номерами. Несколько раз их останавливали, причём позади ДПС стояли люди в бронежилетах и с автоматами на ремнях. Проверяли документы, заглядывали в салон и багажник. Черных показывал своё удостоверение, и проверяющие менялись в лице — не до почтительности, не прерывая работы, но с пониманием, что перед ними не случайный человек. Рада в такие минуты сидела прямо, положив руки на колени, и смотрела вперёд.

Ночевали не в гостинице.

Черных привёз её в квартиру на окраине Донецка — чистую, временную, почти пустую. Сухой воздух, раскладной диван, стол, чайник, минимум вещей — это жильё предназначалось не для жизни, а для пересменки. Он сам занёс рюкзак, проверил дверной замок, открыл окно на кухне, потом закрыл — слишком тянуло холодом, — и только после этого сказал, что утром выезжают рано.

Она кивнула.

Утром они поехали дальше — уже к месту, где стояла часть.

Туда уже подтягивалась гуманитарная колонна. Не один фургон и не пара микроавтобусов, а настоящая вереница тяжёлых однотипных машин. Грузовики шли один за другим, высоко нагруженные, с пломбами на запылённых кузовах. Машины заходили на территорию медленно, с остановками, с проверками, с короткими переговорами между людьми в камуфляже.

На месте их встретили.

Старший офицер в полевой форме — звания не разберёшь, из тех, кто давно уже не играет в строевую выправку, — пожал Черных руку. Они отошли в сторону, обменялись несколькими фразами. Потом офицер перевёл взгляд на Раду, коротко кивнул и тоже подошёл.

Никакой особой церемонии не было.

Черных стоял рядом с ней. Офицер — напротив. На заднем плане открывались борта, гремели погрузчики, люди в форме и штатском снимали коробки, переносили тюки, сверялись со списками. Масштаб был такой, что даже издали становилось ясно: гуманитарку привезли не «для галочки». Её было много. Очень много. Столько, сколько частные лица никогда не привозят.

Рада в разгрузке не участвовала. Не потому, что не могла, а потому, что никто от неё этого и не ждал. Она стояла рядом с Черных и смотрела, как работают другие.

Офицер, что их встретил, что-то объяснял — не слишком подробно, но уважительно. Показывал взглядом на колонну, на людей, на площадку приёма. Она слушала, не перебивая. Если и задавала вопросы, то короткие.

Когда разгрузка вошла в уверенный рабочий ритм и стало ясно, что дальше всё пойдёт без сбоев, офицер сделал Черных знак. Тот кивнул Раде. Все трое отошли от площадки и двинулись в сторону от части.

Братская могила располагалась на невысоком склоне.

Не мемориал — пока ещё нет. Просто выровненный участок земли, где рядами стояли одинаковые кресты и таблички. Где-то уже появились более основательные памятные знаки — скорее всего, от родственников, что проживали неподалёку. Всё было устроено без лишних слов и без декоративной скорби. Как бывает, когда смерть слишком близка к повседневности.

Офицер остановился у одного из крестов и отступил на шаг.

Черных отошёл тоже.

Рада подошла одна.

На табличке значилось имя Артёма. Фамилия. Год рождения. Год смерти — две тысячи двадцать третий. Тот самый год, когда они объявили о помолвке. И когда Артём сам решил, что внесёт свой вклад в их будущее — несмотря на очевидный достаток Рады. Контрактные деньги он оставил ей, но она до копейки передала их его родителям. А свои — с продажи яхты и сверх того — пустила на этот гуманитарный груз.

Теперь груз был доставлен.

А она стояла перед крестом. Долго. Без движения. Не опускалась на колени, не тянулась к дереву, не плакала. Просто стояла, опустив руки вдоль тела. Потом медленно подняла правую руку.

На безымянном пальце блеснуло тонкое золотое кольцо.

Она сняла его не сразу. Сначала потянула, остановилась из-за боли в пальце, потом, сжав зубы, всё-таки стянула до конца. Сжала в ладони. Несколько секунд держала так, не глядя ни на Черных, ни на офицера. Затем нагнулась и положила кольцо у подножия креста — на узкую прибитую поперёк доску, рядом с засохшими цветами и маленькой иконкой.

После этого перекрестилась.

Один раз.

Назад она пошла сама. Не быстро, но и не медля, мимо мужчин, мимо крестов, по дороге, что привела сюда. Дошла до части сама, села на ящик, где её и догнал отчим.

Черных не тронул её за локоть, не заговорил первым. Просто встал рядом и стоял всё время, пока она смотрела на разгрузку со своего ящика. Подошёл офицер, посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Черных. Тот покачал головой и что-то сказал. Офицер кивнул и ушёл.

Когда она поднялась, Черных курил. Он бросил окурок и махнул вперёд. Они пошли.

Это был ангар.

Снаружи —

Офицер подвёл их к одному из разведчиков.

Не ударному аппарату, не «птице» для сбросов, а к небольшому БПЛА с умной, подвижной камерой. Он стоял на верстаке, с раскрытыми лучами, как насекомое, замершее перед полётом.

На корпусе, под креплением камеры, белой краской было выведено:

Р.А.Д.А.

Четыре буквы через точки.

И рядом, в тонкой стяжке у корпуса камеры, было закреплено кольцо.

То самое.

Её кольцо.

С правой руки.

Золотой ободок, который она оставила у креста и который каким-то образом уже оказался здесь, на разведчике.

Знак помолвки превратился в знак продолжения службы.

Рада не сделала резкого движения. Не попыталась снять. Она просто смотрела.

Офицер что-то объяснял — ровно, без пафоса. Судя по тону, рассказывал, кто именно предложил так сделать и почему. Черных молчал. Один из молодых операторов, стоявший у соседнего стола, отвёл глаза в сторону, будто не хотел мешать чужому моменту своим присутствием.

Рада подошла ближе.

Подняла руку, но кольца не коснулась, а провела пальцами по белой надписи. Потом — очень аккуратно — тронула золотой ободок. Кольцо не сняла, оно так и осталось на месте.

На разведчике, который должен будет смотреть вперёд.

Обратно выехали в тот же день, обгоняя пустые уже грузовики гуманитарного конвоя. Те шли своим маршрутом, они — своим. Ехали снова молча. Иногда Черных включал радио, но почти сразу выключал. Один раз остановились у заправки, где она так и не вышла из машины. Он принёс ей воду и бумажный стаканчик кофе, который Рада так и не допила.

Телефон долго оставался без связи.

Потом сеть появилась — рвано, неуверенно, полосками. Экран ожил пропущенными сообщениями и звонками. Рада посмотрела на список, пролистнула выше, потом нашла нужное имя и нажала вызов.

Ответили почти сразу.

— Алло, — сказал Егор. — Рада, ты где?

Она сидела прямо, глядя в окно на серую дорогу, уходящую назад под колёса.

— Доброй ночи, сударь, — сказала она.

На том конце несколько секунд было тихо. Потом Егор ответил:

— Доброй ночи, Рада.

Она не сказала, где была и зачем. Только произнесла:

— Всё хорошо. Я возвращаюсь.

— Всё в порядке?

Рада смотрела в окно. Мимо шли фуры, блестел мокрый асфальт, мелькали какие-то низкие строения у трассы.

— Теперь да, — сказала она.

Молчание на том конце было уже другим. Не тревожным.

Она чуть опустила телефон, посмотрела на погасший экран, потом снова приложила к уху.

— Егор.

— Да?

— Ты где сейчас?

— В деревне. Бельский уехал, а я решил, чего дому пустовать…

Это была та самая маленькая, совершенно безобидная ложь, без которой между людьми не бывает большой и сильной правды. Рада поняла это. И он — наверняка тоже.

— Утром, если будешь в магазине, — сказала она, — купи то самое масло. Там Крис должна быть на смене. Она подскажет, если что.

— Хорошо, — сказал он. — Куплю.

Она отключилась первой.

Черных, всё это время молча державший дорогу, ничего не спросил. Только один раз коротко посмотрел на неё и снова перевёл взгляд вперёд.

Машина шла на север.

ГЛАВА XXVIII. Смотрины

1

Утро выдалось ясным, холодным и удивительно тихим для Москвы. Или это двадцать третий этаж отнёс гул большого города так, что Бельский его уже почти не слышал.

Зато мог видеть с балкона серые коробки домов, улыбаясь им, словно старым знакомым, тонкие нитки дорог, редкие огни поздно гаснущих окон и, далеко-далеко, стеклянные колоссы Сити, с которых и началась его жизнь в этом мире. Над Москвой тянулось прозрачное небо.

Он постоял там недолго — ровно столько, сколько требовалось на молитву и на то, чтобы привести мысли в порядок. Потом вернулся в квартиру, закрыл балконную дверь и сразу ощутил дыхание своего нового дома. Тёплое, несмотря на холодный ноябрь, сухое — из-за батарей, перегревающих воздух, и немного оттенённое какими-то искусственными запахами.

Субботний день обещал быть свободным.

Корецкая не звонила. Храпов тоже. Ни вызовов, ни поручений, ни каких-либо срочных надобностей с утра не возникло. После событий последних недель это само по себе казалось даром. Бельский позволил себе роскошь не спешить: умылся, побрился, оделся в домашнее — простые брюки и серый свитер, который ещё недавно счёл бы одеждой матросов, пошитой так из бедности, а теперь находил удобнейшей вещью на свете, — и пошёл на кухню.

Бельский уже успел полюбить это жильё тихой любовью, которую испытываешь к месту, где можешь никого не стеснять своим существованием.

Он поставил чайник, достал хлеб, масло и сыр, открыл холодильник и некоторое время разглядывал его содержимое. Решил, что сегодня будет уместно не идти на поводу у века, и предпочёл овсяную кашу соблазну быстрых бутербродов с колбасой. Он уже взялся за пакет молока, когда телефон на столе коротко завибрировал и засветился экраном.

Не звонок — сообщение.

Бельский убрал молоко, взял аппарат и, сощурившись, прочёл:

«Александр Платонович, доброе утро. Можно к вам заехать? Егор»

Он посмотрел на часы — без четверти десять.

Вопрос Егора сам по себе не удивил бы его, если бы не форма. Юнга писал и прежде — по делу, по мелочи, с вопросами. Но «можно к вам заехать?» — это уже не про мелочи. Это про крупное, с чем Егор не может справиться ни сам, ни с краткой подсказкой. Ему нужен слушатель, а не суфлёр.

Бельский ответил так же кратко, как писали в этом времени:

«Приезжайте. Жду.»

И отложил телефон.

Пока на плите булькала каша, набирая объём и плотность, он успел ещё раз прокрутить в голове всё, что знал о нынешнем состоянии Егора. Молодой человек был влюблён. Влюблён серьёзно, не по-мальчишески, уже с тем внутренним надломом и смирением, которые отличают подлинное чувство от весёлой горячки. Значит, в истории с Радой у него дошло до точки, где собственного разума стало недостаточно.

Бельский помешал овсянку, почему-то подумав при этом про английский завтрак, и убрал огонь.

Загудел домофон. Он нажал нужную кнопку на панели в прихожей и отозвался через переговорное устройство:

— Проходите.

Потом открыл дверь квартиры и стал ждать.

То ли Егор замешкался в подъезде, то ли лифт шёл особенно долго, но до момента, когда на лифтовой площадке щёлкнули двери, прошло немало времени. Послышались шаги — быстрые, но неуверенные, — и вскоре в проёме двери появился

Одет он был по-городскому просто: тёмная куртка, джинсы, кроссовки, рюкзак за плечами. Лицо свежее, выбритое, но взгляд — тяжёлый, не утренний.

— Доброе утро, Александр Платонович, — сказал он.

— И вам доброе утро, юнга. — Бельский отступил, пропуская его внутрь. — Прошу.

Егор вошёл, снял обувь, по привычке неловко замялся в прихожей — как люди, ещё не решившие, они в гостях или почти дома. Бельский забрал у него куртку, повесил на крючок и кивнул в сторону комнаты.

— Проходите. К завтраку вы успели, но боюсь, на вас я его не готовил. Готовы к половине пайки? — И, не дав ему ответить, добавил: — А вот чай уже готов, и его хватит на двоих.

— Спасибо, я уже позавтракал.

— Это вы пока так думаете, — спокойно заметил Бельский. — Садитесь.

Егор усмехнулся — безрадостно, но послушался.

Они устроились на кухне. Бельский поставил на стол тарелки, честно поделил овсянку на две порции, выложил сыр, масло и две чашки. Егор сперва сделал вид, будто и впрямь не собирается есть, но после первой же кружки чая всё-таки взял кусок хлеба, а затем и застучал ложкой по тарелке.

Некоторое время они молчали.

Бельский нарочно не начинал разговора. Он знал этот род визитов. Так приходят не за беседой, а за возможностью поговорить. Перебивать человека в такой момент — всё равно что рвать парус во время постановки.

Наконец Егор заговорил сам:

— У вас тут… хорошо.

— Благодарю, — сказал Бельский. — Мне тоже нравится.

— Высоко.

— Очень.

— И тихо.

Бельский отпил чаю.

— Москва внизу шумит, — заметил он. — А здесь шум уже не мешает. Делается чем-то вроде… фона. Как море в тихую погоду.

Егор кивнул и, помолчав, сказал:

— Вы уже совсем освоились.

— Не совсем, — возразил Бельский. — Но в известной степени — да. Человек ко всему привыкает, если остаётся жив и не совсем лишён разума.

Юноша улыбнулся уже чуть теплее. Но улыбка тут же погасла.

— Как вы? — спросил он. — В смысле… вообще.

— В общем и целом — сносно. Работа есть, крыша над головой есть, книги имеются, хлеб тоже. Чего ещё желать? — Бельский посмотрел на него внимательнее. — А вы, юнга?

Егор выдержал его взгляд секунды три, потом отвёл глаза в чашку.

— Вот это я и хотел понять, наверное.

Бельский не шевельнулся.

— Тогда вы по адресу, — сказал он наконец. — Только не обещаю, что пойму за вас. Это дело, как правило, не делегируется.

Егор криво усмехнулся.

— Знаю.

Пауза снова затянулась. За окном, далеко внизу, протяжно гуднул автомобиль. Где-то у соседей включилась музыка — впрочем, почти неслышная. Чайник, заново поставленный Бельским, щёлкнул.

— Я не совсем просто так приехал, — сказал Егор.

— Это я уже заметил.

— Ну да.

Он провёл ладонью по лицу — жест, как показалось Бельскому, взрослый не по возрасту Егора.

— Я… не очень понимаю, что делать дальше.

Бельский чуть кивнул, будто именно этого и ждал. Он сложил руки на столе и сел поосанистее.

— С Радославой Викторовной, как я понимаю.

Егор ничего не ответил. И это молчание оказалось куда красноречивее любого признания.

Бельский не торопил. Подвинул ближе тарелку с бутербродами, и Егор машинально взял ещё один.

— Говорите, — сказал Бельский мягко. — С начала не прошу, поскольку начало я помню и сам. С того места, где всё для вас сделалось трудным.

Егор вздохнул.

— Трудным оно стало… не в один момент, — сказал он, потом решительно тряхнул головой. — Ладно. Вы же знаете, что у неё был… ну, кто-то до меня?

Бельский молча кивнул.

— Я не идиот, — продолжил Егор, — понимаю, что так и бывает. И что человек не с чистого листа живёт. Тем более она.

Он запнулся.

— Тем более она? — спокойно переспросил Бельский.

— Ну… она такая. — Егор беспомощно повёл рукой. — Не знаю, как сказать. Как будто в ней уже всё есть. Больше, чем я вообще прожил.

Бельский кивнул.

— Допустим.

— И я рядом с ней иногда чувствую себя нормально. А иногда — как будто мне двенадцать, и я полез куда-то во взрослое.

— Вам не двенадцать.

— Я понимаю. Но ощущение такое.

Бельский молчал, давая ему выговориться.

— И вот теперь… — Егор снова сбился. — Она уезжала. Не знаю, куда, но… Она вернулась. Мы виделись. Всё вроде бы хорошо. Даже… лучше, чем я мог надеяться. Рада как будто стала… легче. Но это и страшно.

— Отчего же?

— Потому что не знаю, как теперь с ней быть. — Он говорил уже быстрее, будто прорвало. — Не в смысле как ухаживать или всё такое. Это понятно. А вообще. Как не влезть куда не надо. Чего не спрашивать, когда хочется. Как не делать вид, будто всё само образуется… а знаешь, что нет. Само нет, надо себя приложить. А как — не знаю.

Бельский опустил взгляд на свои ладони.

Очень хорошо, подумал он. Очень хорошо. Значит, не совсем мальчик. Уже нет.

— Ясно, — сказал он.

— И ещё…

Егор замолчал.

— Да?

— Боюсь, что сам не вытяну. — Эти слова он произнёс почти шёпотом, но твёрдо. — Не в том смысле, что сбегу. А в том, что я… ну, просто не знаю, какой я должен быть рядом с ней. Чтобы не испортить.

Бельский поднял голову и долго смотрел на юношу. Потом медленно кивнул — уже не как человек человеку, а как старший — младшему.

— Вот теперь вы спросили правильно, — сказал он.

Егор нахмурился.

— В каком смысле?

— В том, юнга, что прежде вы всё больше хотели получить ответ на вопрос, как добиться. А сегодня спрашиваете, как не повредить. Это разные состояния человека.

Юноша покраснел, но не отвёл взгляда.

— Наверное.

— Не наверное. Наверняка.

Бельский встал, подошёл к окну и на несколько секунд отвернулся, глядя на город. Затем вернулся обратно, но не сел сразу, а стоял у стола в нерешительности, словно подбирал форму ответа.

— Позвольте спросить, — начал он, — вы хотите, чтобы Рада стала прежней?

Егор замер.

— Нет… — сказал он не сразу. — То есть… я не знаю, какой она была прежней.

— Именно. — Бельский кивнул. — А стало быть, и желать этого не можете. Это уже хорошо.

Он сел.

— Имеем, что вам не нужно «получить назад» ту, какой она была прежде вас, — произнёс он уже тише. — Вам надобно… надо встретить ту, которая вернулась. К вам, юнга. Такой, какая она есть теперь.

Егор медленно выдохнул.

— Я примерно это и чувствую, — признался он. — Только словами не мог.

— Для того и существуют старшие товарищи, — без улыбки заметил Бельский. — Иногда мы полезны не тем, что умнее, а тем, что опытнее. Потому что и мы в своё время

Егор впервые за весь разговор слабо улыбнулся по-настоящему.

— И что делать?

— Для начала — не спешить.

— Это я уже понял.

— Нет, — покачал головой Бельский. — Пока ещё не до конца. Молодые люди обыкновенно путают терпение с бездействием. Или, напротив, с мученичеством. Ни то, ни другое не годится.

Он сцепил пальцы в замок.

— Не надо торопить её на откровенность. Не надо требовать, чтобы она немедленно всё назвала, определила, объяснила. Всё, что она посчитает нужным сказать, вы узнаете. А чего открывать не захочет — не выпытаете.

— Это я и сам…

— Нет, юнга, — усмехнулся Бельский. — Если бы «и сам», мы бы с вами сейчас не беседовали.

Егор виновато уронил взгляд в стол.

— Простите, — буркнул он. — Вам, конечно, виднее.

— Я не зеркало, чтобы виднее, — продолжил Бельский. — Я как… — он замялся, — как видео в инфракрасном диапазоне.

Егор удивлённо поднял взгляд. Бельский улыбался.

— Вижу то же самое, что и вы, молодой человек, только больше внутрь, чем снаружи. Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что замечаю, чего вы не можете. А плохо — потому что моя картинка не из жизни, а как будто нарисована. Понимаете?

— По-моему, да.

— Прекрасно, — кивнул Бельский. — Тогда поймите ещё кое-что. Не надо соревноваться с прошлым чужого человека — особенно с мёртвым. Тут вы заведомо проиграете, даже если одержите видимую победу.

Егор слушал, не моргая.

— А что надо? — спросил он.

— Быть рядом так, чтобы от вас не хотелось защищаться.

Тишина на кухне после этих слов сделалась почти физической.

— Это как? — спросил Егор после паузы.

Бельский чуть пожал плечами.

— По-разному. Иногда — не спрашивать. Иногда — спросить, но один раз. Иногда — прийти. Иногда — уйти вовремя. Иногда — выдержать молчание и не счесть его отказом. Иногда — услышать ответ, который вам не нравится, и принять его, не начать спорить, как с приговором.

Он помолчал.

— Любовь, юнга, — это не только приближение. Это ещё и умение не вторгаться дальше черты. И каждый рисует её на расстоянии от себя по своему разумению.

Егор опустил глаза.

— Понятно.

— Нет, — мягко поправил Бельский. — Пока только слышно. Понятно вам станет позже, когда несколько раз ошибётесь и, если Бог даст, сумеете эти ошибки не превратить в катастрофу.

Юноша коротко хмыкнул.

— Утешили.

— Чем мог.

Они помолчали ещё.

Потом Егор спросил — уже совсем тихо:

— А если я всё-таки окажусь для неё… слишком молодым?

Бельский посмотрел на него долгим, внимательным взглядом.

— Молодость, — сказал он наконец, — порок, который проходит сам. Если человек не глуп и не ленив душой — быстро. Гораздо хуже другое: когда мужчина и в сорок, и в пятьдесят лет всё ещё полагает свою молодость достоинством, и тем самым показывает себя глупцом. Вы же, по счастью, видите себя и свой возраст критически. Стало быть, шансы у вас есть.

Егор усмехнулся — устало, но с облегчением.

— Уже почти комплимент.

— Не обольщайтесь свыше разумного, юнга.

Они снова замолчали. Потом Бельский, глянув на пустую чашку юноши, поднялся.

— Ещё чаю?

— Да, если можно.

Пока чайник грелся заново, Егор уже заметно выровнялся фигурой. Плечи опустились, лицо перестало быть таким строгим. Он по-прежнему не выглядел радостным — но и потерянным уже не был. Это Бельскому тоже понравилось.

Когда он снова поставил чашки на стол, Егор вдруг сказал:

— Спасибо, Александр Платонович.

— Пока не за что. — Бельский сел напротив. — Благодарить будете, когда убедитесь, что я не наговорил вам чепухи.

— Нет. Всё равно спасибо.

Бельский хотел было отмахнуться, но не стал. Только кивнул.

Егор посидел ещё немного, потом взглянул на часы и вздохнул.

— Мне, наверное, пора.

— К ней? — спросил Бельский.

Юноша чуть покраснел, но честно ответил:

— Может быть.

— Тогда тем более не смею удерживать.

Они поднялись из-за стола. В прихожей Егор надел куртку, закинул рюкзак на плечо и уже у двери задержался.

— Александр Платонович?

— Да?

— А вы… когда-нибудь боялись, что не вытянете?

Бельский посмотрел на него очень спокойно.

— Постоянно, — ответил он. — Просто с возрастом учишься не принимать этот страх за приказ к отступлению.

Егор кивнул. На этот раз — медленно, всерьёз.

— Понял.

— Ну вот и славно. Ступайте, юнга.

Он проводил его до двери, дождался, пока шаги стихнут на лифтовой площадке, и только потом вернулся в квартиру.

На кухне всё ещё стоял запах чая и овсянки. За окном всё так же лежала Москва — огромная, чужая, но уже понемногу своя.

Бельский убрал со стола, поставил посуду в раковину и подумал, что молодость, должно быть, не так уж изменилась за двести лет. Она всё так же ищет не только любви, но и формы, в которой любовь можно нести, не расплескав.

И это обнадёживало.

2

Позвонили ему ближе к вечеру.

Бельский как раз дочитывал главу из «Белой гвардии», сидя в кресле у окна. После визита Егора на душе стало спокойнее, но не пусто: разговор оставил приятный осадок — быть полезным не только дедукцией и профессией, но и просто по-человечески.

Телефон, лежавший на подоконнике, завибрировал и засветился именем Храпова.

Бельский взял трубку.

— Здравствуйте, Игнат Андреевич.

— Добрый вечер, Александр Платонович. Вы дома?

— Так точно.

— Отлично. Тогда собирайтесь. Через сорок минут за вами заедут.

— Позвольте поинтересоваться, куда именно?

На том конце коротко помолчали.

— За город. Ничего служебного, можно сказать, дружеский ужин.

— Дружеский?

— Ну, почти. — В голосе подполковника послышалась усмешка. — Будет Корецкая. Я. И ещё один человек, с которым вам полезно познакомиться.

— Это приказ?

— Нет. — Храпов чуть помедлил. — Но я бы на вашем месте не отказывался.

Бельский уже и сам понял, что не откажется.

— В таком случае буду готов.

— Вот и славно. Одежда — приличная, но без мундира. — Храпов хмыкнул. — Хотя его у вас всё равно пока нет. До встречи.

Связь прервалась.

Бельский ещё несколько секунд держал телефон в руке, глядя на погасший экран. Дружеский ужин. За городом. С Корецкой, Храповым и неким третьим лицом, с которым полезно познакомиться. Всё это вместе настолько не походило на «дружеский ужин», что выглядело почти комично.

— Смотрины, — произнёс он вслух и сам удивился точности пришедшего слова.

Он встал, подошёл к шкафу и некоторое время перебирал немногочисленную ещё одежду. Оделся в итоге строго: тёмные брюки, белая рубашка, серый пиджак, который сидел на нём, пожалуй, даже лучше, чем китель. Решил обойтись без галстука. Не то чтобы не умел — умел, хотя здешние способы завязывать были для него всё ещё в новинку, — но интуиция подсказала, что на сей вечер чрезмерная

Когда в дверь позвонили, он уже был готов.

На сей раз за ним прислали не чёрную служебную машину, а тёмно-синий седан без опознавательных знаков. За рулём сидел незнакомый мужчина лет сорока, в гражданском. Он поздоровался коротко, без лишних слов, открыл Бельскому заднюю дверь и больше за всю дорогу не произнёс ничего, кроме финального: «Приехали».

Дорога заняла около часа.

Сначала вдоль окон ползла Москва — светофорами, развязками, многополосным движением, огнями торговых центров и жилых башен. Потом город начал редеть, расползаясь вширь и вниз: коттеджные посёлки, заправки, редкие склады, участки леса. Наконец машина свернула с большой дороги на загородную — двухполосную, тёмную, с редкими фонарями и мокрым от недавних дождей асфальтом.

Бельский смотрел в окно и думал, что будет дальше. Страха он не испытывал. Была настороженность. Он уже понял, что в этом веке всё решается так же, как и в его родном: не только законами и доказательствами, но и невидимыми связями, долгами, уровнями доступа, личными знакомствами и теми полуформальными трапезами, где решают больше, чем в канцеляриях. И вот этот «дружеский ужин» виделся ему одним из таких трапез.

Машина остановилась у высоких ворот, за которыми виднелся дом — не дворец и не особняк в столичном смысле, но просторный, двухэтажный, явно добротный, с тяжёлой крышей и большими окнами. Свет внутри был тёплый, жёлтый, домашний. По двору, подсвеченному фонарями, ветер гонял несколько сухих листьев.

Водитель вышел первым, открыл калитку и молча указал рукой на дорожку к крыльцу.

На крыльце уже стояла Корецкая.

Она была в тёмном плотном платье с длинным рукавом, поверх которого набросила тонкий, почти мужского покроя жакет. Волосы убраны назад, лицо спокойно, но слишком уж торжественно для обыкновенного ужина в кругу друзей.

— Здравствуйте, Александр, — сказала она. — Вы пунктуальны, как всегда.

— Добрый вечер, Алиса Валерьевна.

Она на секунду задержала на нём взгляд — быстрый, оценивающий, как будто проверяла, не передумал ли он по дороге, не развернётся ли к машине, — и кивнула.

— Проходите. Все уже здесь.

«Все» — интересное слово, подумал Бельский, поднимаясь по ступеням.

В прихожей их встретил Храпов. Подполковник тоже был в штатском, но, как и полагается людям его склада, одежду выбирал по принципу «лишь бы не мешала»: тёмные брюки, свитер, пиджак, который на нём сидел так, будто он уже лет десять собирался сдать его в глажку, да всё руки не доходили.

— Александр Платонович, — сказал он с неожиданной теплотой. — Рад, что приехали.

— Взаимно, Игнат Андреевич.

Они обменялись рукопожатием. И только после этого Храпов отступил в сторону, открывая проход в гостиную.

Там у окна, чуть в стороне от накрытого стола, стоял высокий мужчина.

Он обернулся на звук шагов — и Бельский сразу понял две вещи.

Первая: это отец Корецкой.

Вторая: старым словом «боевой» этого человека исчерпать невозможно.

Сходство с Алисой читалось безошибочно — в скулах, в глазах, в линии рта. Её отец был ростом с Бельского, но шире в плечах и в кости. Волосы его уже почти полностью поседели, но держался он так прямо и легко, что возраст угадывался лишь по лицу — на взгляд Бельского, мужчина подбирался к семидесятилетию. На нём был тёмный, безукоризненно сидящий костюм, но гражданская одежда не могла сделать его штатским. Казалось, это просто ещё одна разновидность его военной формы.

Мужчина подошёл сам.

— Валерий Валентинович Корецкий, — представился он.

Голос был негромкий, но из тех, которых всегда слышно. Бельский пожал протянутую руку.

— Александр Платонович Бельский. Честь имею.

Корецкий посмотрел ему прямо в глаза — без нажима, но и без малейшей рассеянности. Так смотрят на человека, которого собираются не просто запомнить, а измерить.

— Наслышан, — сказал он.

Бельский чуть склонил голову, не пытаясь угадать, что именно входит в это «наслышан».

— Прошу к столу, — произнёс хозяин дома. — Ужин стынет, а разговор, полагаю, будет долгим.

Стол был накрыт без вычурности, но основательно. Не ресторанно, а по-домашнему хорошо: мясо, рыба, печёные овощи, тёплый хлеб, несколько закусок, бутылка красного вина и бутылка чего-то крепкого в низком стекле. Сервировка аккуратная, но не парадная. Сели парами — Корецкая справа от отца, Храпов и Бельский — напротив.

Первые минут десять разговор шёл именно так, как и должен был. Обсудили дорогу, осень, московские пробки, очередной налёт беспилотников, недавний дождь, который, по выражению Храпова, «снова превратил Подмосковье в тактическое направление». Корецкая фыркнула на это и заметила, что двадцать лет уже в полиции, а в голове всё карты да планы. Валерий Валентинович слушал больше, чем говорил, лишь время от времени задавая Бельскому короткие вопросы — о книге, которую тот сейчас читает, о том, как ему живётся на верхнем этаже, не угнетает ли город, не тяготит ли одиночество.

Вопросы были просты лишь на вид.

Его не расспрашивали — его проверяли.

Причём проверяли не на факты, а на склад ума, на ритм ответа, на способность держаться, на чувство меры, наконец. И на то, в какой степени он уже освоился в нынешнем мире и не начнёт ли, столкнувшись с прямым вниманием сильных людей, заискивать или ерепениться.

Он отвечал честно и сдержанно. Одиночество, сказал он, вещь не всегда тягостная — особенно если человек не пуст внутри. Город огромен, но уже не пугает. Верхний этаж благоприятен для мыслей, а ещё больше — для обращений к Богу. К книгам здешнего века он привыкает медленно, но с интересом. Особенно к тем, где ещё слышится живая русская речь.

— Булгаков, например, — вставила Корецкая.

— Именно, — кивнул Бельский. — Удивительный писатель.

— Уже добрались? — спросил Храпов. — И как вам москвичи и квартирный вопрос?

Алиса снова фыркнула, но промолчала.

— Я прочитал только «Белую гвардию», и сейчас перечитываю.

Храпов уткнулся в тарелку, а Корецкий спросил:

— Ну и как вам книга?

Причём спросил именно так, что прописная буква в слове «книга» буквально слышалась. Бельский чуть помедлил.

— Болезненно.

Валерий Валентинович впервые с начала ужина заметно оживился.

— Это хорошее определение, — сказал он. — Немногие так отвечают.

— Русскому человеку, — отозвался Бельский, — должно быть больно читать о том, как рушится его дом. Даже если дом этот рухнул задолго до его рождения.

После этой фразы за столом впервые повисла настоящая пауза. Храпов продолжал изучать тарелку, рассматривая картофель как важный служебный документ. Корецкая опустила глаза в бокал. А отец её, наоборот, поднял взгляд на Бельского и задержал его уже дольше прежнего.

— Вы любите точные формулировки, Александр Платонович, — сказал он.

— Стараюсь.

— Это хорошо. В нашем ремесле без них тяжело.

Крепкое налили после горячего.

Храпов поднял рюмку первым.

— Ну, за знакомство, что ли, — буркнул он. — И чтобы оно всем нам пошло на пользу, а не как обычно.

Корецкая усмехнулась:

— Тост настоящий, полицейский.

— А ты каких хотела? — ответил он. — Чтоб с поэзией и фольклором — это к отцу твоему.

Валерий Валентинович неторопливо поднял бокал с вином.

— Игнат по-своему прав, — сказал он. — Выпьем за то, чтобы случайные встречи оказывались не случайными.

Сдвинули бокалы.

Пили немного. Никто не напивался и не собирался.

После первой рюмки и первого бокала разговор пошёл глубже — и одновременно проще. Уже без мелкой светской шелухи.

Заговорили о службе. О том, как меняется человек, когда долго живёт внутри системы, где ошибку оплачивают не деньгами и не выговором, а чужими жизнями. Храпов припомнил какой-то старый случай — без имён и дат, но ясно было, что речь о проваленной операции. Корецкая сухо добавила деталь, от которой случай заиграл совсем другими красками: провал произошёл не из-за ошибки в поле, а из-за трусости на уровне согласований. Валерий Валентинович не стал ни спорить, ни продолжать, а только заметил:

— Больше всего бед всегда приносят не подлецы. Подлецы предсказуемы. Больше всего бед приносят люди благоразумные.

— Хотят дожить до пенсии, — хмыкнула Корецкая.

— Дожить и при этом не испачкаться, — поправил её отец.

Бельский слушал, не вмешиваясь, но узнавал интонации. Узнавал и то, что за этими словами стоит: не отвлечённая философия, а реальная, многолетняя работа на краю дозволенного и возможного.

Потом, почти незаметно, разговор сдвинулся к нему самому.

Не резко. Не так, чтобы «ну а теперь, Бельский, расскажите-ка нам». Нет. Просто Храпов спросил, как ему даётся современная техника, Корецкая вставила пару язвительных замечаний про «думающие машины в бездумных руках», а Валерий Валентинович поинтересовался, правда ли, что он освоил компьютер без посторонней помощи? А потом вдруг задал вопрос, от которого у Бельского всё внутри на миг подобралось.

— Скажите, Александр Платонович, — произнёс он, разламывая хлеб, — вы уже перестали каждое утро ждать, что проснётесь в своём времени?

За столом стало тихо.

Даже Корецкая не издала ни звука.

Бельский очень медленно положил нож рядом с тарелкой.

— Вы задаёте вопрос, на который невозможно ответить коротко, — сказал он.

— А я никуда не спешу, — спокойно ответил Корецкий.

Бельский посмотрел на него. Потом на Храпова. Затем на Алису.

И понял: вот оно. Все прежние разговоры, все эти осторожные касания его прошлого и настоящего вели именно сюда. Не к разоблачению — к признанию.

Он не стал делать вид, будто не понял.

— Нет, — ответил он наконец. — Не жду. Первые недели ждал. Теперь — нет.

— Почему? — спросил Корецкий.

— Потому что человек живёт там, куда поставил его Господь, — сказал Бельский. — Я слишком уже немолод, чтобы позволить себе в этом сомневаться.

Храпов выдохнул — незаметно, но Бельский услышал. Корецкая смотрела в стол, но губы её дрогнули так, словно она очень старалась не вмешаться раньше времени.

— Хороший ответ, — сказал Корецкий. — Очень зрелый.

— А теперь, раз уж мы заговорили прямо, — вступил Храпов, отставляя рюмку, — давайте без лишнего хождения вокруг столба. Александр Платонович, вы ведь уже поняли, что ваша история не осталась тайной.

— Понял, — ответил Бельский.

— И когда поняли?

— Почти сразу, — ответил он. — Когда вместо того, чтобы отправить меня к психическим, вы позвонили Алисе Валерьевне.

Корецкая засмеялась уже заливисто, её отец широко улыбнулся. Храпов ещё секунду смотрел на Бельского, потом тоже хохотнул.

— Вот за это я вас и уважаю, — сказал он, поднимая полупустую рюмку. — Честность без истерики.

Но его тост, если это был он, никто не поддержал.

Валерий Валентинович, всё ещё улыбаясь, произнёс:

— Наверху знают о вас, — произнёс он. — Давно. Не в деталях, но достаточно. И решение по вам приняли почти сразу. Вот как только Алиса провела вас через обитель греха, и вы показали себя стоиком.

Бельский медленно кивнул.

— Позволю себе уточнить: какое именно решение было принято?

На этот раз ответила Алиса.

— Вас не будут трогать, — сказала она. — Не будут изолировать или разбирать на винтики из научного любопытства. Но и не будут официально признавать тем, кто вы есть, — сами понимаете почему. Но и вычёркивать вас из системы никто не собирается.

Храпов потёр переносицу и буркнул:

— Проще говоря, вам дают жить.

— И работать, — добавил Корецкий.

Бельский выдержал паузу.

— За что такая милость? — спросил он наконец.

— Не милость, — поправил Валерий Валентинович. — Интерес.

— Интерес к моей персоне?

— К вашим возможностям. К вашей устойчивости. К вашей… — он чуть помедлил, — способности существовать вне привычной причинно-следственной логики и при этом не развалиться умом.

— Очень расплывчатое определение, — сказал Бельский.

— Другого нет.

Несколько секунд все молчали.

Потом Храпов, будто устав от сидячей дипломатии, поднялся, вышел из комнаты и вскоре вернулся. В руках у него был небольшой серебристый ящик — не чемодан, а скорее жёсткий футляр для ценной вещи.

Он поставил его на стол — аккуратно и как-то торжественно.

Корецкая не смотрела на Бельского — её занимали манипуляции Храпова. А вот её отец — смотрел именно на него.

— Это тоже часть решения, — сказал он, заметив внимание Бельского.

Храпов тем временем отщёлкнул замки и откинул крышку.

Внутри, на тёмной подкладке, лежал кортик.

Не похожий. Не такой же.

Его. Тот самый, из музея.

Бельский не сразу понял, что уже стоит. Сердце ударило раз, другой, и в груди возникло почти реальное чувство нехватки воздуха.

Кортик лежал безмолвно, чуть поблёскивая латунью оправы. Чёрная рукоять. Простой, может быть, даже невзрачный.

Его кортик.

Настоящий.

Бельский шагнул ближе, но не коснулся. Только смотрел.

Корецкая наконец подняла на Бельского глаза.

— Хотите? — спросила она тихо.

Бельский протянул руку и взял кортик. Вес, форма, ощущение. Всё вернулось в точности. Словно для оружия и не прошло двух веков.

Он медленно вынул клинок из ножен. Сталь не звякнула, не лязгнула — шепнула.

Бельский смотрел на лезвие, и лицо его, обычно столь строго управляемое, на миг стало совсем беззащитным. Будто не взрослый мужчина стоял посреди освещённой гостиной, а тот самый капитан-лейтенант, ещё не знающий, что впереди у него не один бой, не одна утрата и не один век.

— Это… это он, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо. — Мой.

— Мы знаем, — ответил Корецкий.

Бельский ещё несколько секунд смотрел на клинок, потом очень аккуратно вложил его обратно в ножны и поднял голову.

— Когда вы узнали? — спросил он. — Что я… что из…

— Мы не узнали, — ответил Корецкий. — Мы запустили проверку сразу же, как только Игнат

— Ага, и мне — молчок, — вставила Корецкая. — Я всё думала, кто вы, Александр Платонович, пока вы с Катериной сами не подтвердили.

Корецкий бросил на дочь взгляд — «так надо было».

— Выходит, — произнёс Бельский, — вы не просто поверили. Выяснили. Проверили.

— Доверяй, но проверяй, — сказал Храпов.

Он как раз только вернулся за стол, передвинул рюмку и налил себе ещё на донышко.

— Тогда позвольте и мне спросить прямо, — сказал Бельский. — Я не единственный?

Вот теперь тишина сделалась настоящей. Не паузой в беседе — границей.

Ответил снова Корецкий.

— Нет, — сказал он. — Вы не единственный.

Бельский стоял неподвижно, держа в руках кортик.

— И давно вам это известно?

— Скажем так, — начал он. — До вашего явления мы полагали слухи об этом профанацией. Но появились вы — и мы… убедились.

Он заметил движение Бельского и продолжил, не дав ему задать вопрос:

— Но понять природу явления мы не можем. Возможно, с вашей помощью…

Теперь уже Бельский перебил хозяина дома.

— И много нас… таких?

Валерий Валентинович покачал головой.

— На этот вопрос я сейчас не отвечу.

Бельский кивнул. Не из согласия — из признания права не открывать больше, чем нужно.

— Тогда задам другой вопрос, — сказал Бельский. — Зачем всё это мне? Зачем это? — Он чуть приподнял кортик. — Зачем ужин, знакомство? Зачем признание меня анахронизмом?

Храпов фыркнул и сказал:

— Анахронизм, скажете же. — Он опрокинул наконец рюмку и стукнул ею о стол. — Потому что, Александр Платонович, сколько можно было водить вас за ручку? Вы человек взрослый.

— Игнат, — негромко одёрнул его Корецкий.

— А что Игнат? — пожал плечами Храпов. — Он и так уже всё понял.

— Почти всё, — уточнила Корецкая.

Её отец спокойно сцепил пальцы на столе.

— Потому что с этого вечера, — сказал он, — вы перестаёте быть просто полезной аномалией на подхвате у следователей и полиции. Вы входите в круг, о существовании которого вам до сих пор знать было не положено.

— То есть в большую игру, — произнёс Бельский.

— Если вам угодно такое определение — да.

— И каковы её правила?

Валерий Валентинович впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему. Не тепло — но с уважением.

— Правила просты, Александр Платонович. Будьте собой. Это и есть ваш входной билет.

Храпов поднял рюмку:

— А вот теперь, по-моему, уже можно выпить по-настоящему.

Но Бельский не двинулся.

Он смотрел на троих людей перед собой — Корецкую, Храпова, её отца — и понимал, что ужин этот был не просто знакомством и не только признанием. Его взвесили. Измерили. Проверили на прочность. И теперь, удостоверившись в чём-то для себя, допустили на шаг дальше. Или ближе к себе — смотря, с какой стороны взглянуть.

Вот только до доверия пока всё равно было далеко. Ему просто выдали допуск — так будет сказать честнее.

— Есть ещё одна формальность, — сказал вдруг Корецкий.

Он поднялся, подошёл к стоящему у буфета небольшому столику, взял оттуда тонкую бордовую папку и вернулся назад. Вынул из неё один лист и положил перед Бельским.

— Теперь все ваши документы — подлинники. Выдержат любую проверку. Понимаете, что это означает?

Бельский положил кортик на стол рядом с футляром и взял лист.

Это было официальное заключение — составленное, по всей видимости, не для широкого круга лиц. Он не вчитывался в каждую строку, но уловил суть: речь шла о подтверждении личности, о признании его юридического статуса, о внесении определённых изменений в закрытые записи государственного регистра.

— Понимаю, — сказал он, откладывая документ. — Я больше не призрак. У меня появилось бренное тело в этом мире.

— Верно, — кивнул Корецкий. — А значит, вы теперь уязвимы, как любой из нас.

Бельский смотрел на лист бумаги на столе и вдруг понял странную, почти чудовищную вещь.

Только что его создали заново, воссоздав личность из призрачной формы. Он — заново написанный из когда-то стёртого.

То, что ещё несколько дней назад казалось ему полубредом в исполнении не вполне ещё здорового Левитана, сейчас лежало перед ним воочию — вот она, его новая форма в этом мире.

— Что ж, постараюсь соответствовать, — сказал, чтобы что-то сказать.

— Уж сделайте милость, — отозвался Храпов.

Корецкие молчали.

Ужин закончился уже без больших откровений. Пили мало. Говорили тоже меньше, чем прежде. Нить главного разговора была исчерпана, и теперь оставалось только дать вновь рождённому почувствовать свою телесность.

Наконец встали из-за стола и ещё некоторое время провели на крытой веранде, глядя на тёмный лес напротив. Храпов захватил с собой графин, Алиса пускала лавандовый пар из вейпа, Корецкий просто сидел напротив Бельского.

Когда пришла пора уезжать, Валерий Валентинович проводил его до прихожей.

Корецкая задержалась в гостиной вместе с Храповым — видимо, нарочно. Или, напротив, чтобы дать им сказать друг другу что-то без свидетелей.

На прощание Корецкий протянул руку.

— Берегите себя, Александр Платонович.

Бельский пожал её крепко.

— Постараюсь.

— И ещё. — Хозяин дома чуть подался вперёд. — Не принимайте всё услышанное сегодня за честь. Но и за угрозу — тоже не принимайте. Это… возможность.

— Для чего?

Корецкий посмотрел на него очень прямо.

— Для того, чтобы однажды понять, зачем вас сюда всё-таки позвали.

Он не пояснил, что «сюда» — вовсе не в этот дом. Но Бельский понял и так.

Машина ждала у ворот.

Обратно он ехал один на заднем сиденье, с футляром на коленях. Водитель снова молчал. За окном текла чёрная загородная дорога, потом засветились редкие огни окраин, затем в стёкла машины снова запросилась Москва.

Бельский не открывал футляр. Он просто держал его ладонью, чувствуя странное тепло от, казалось бы, должного быть холодным металла. Посчитал это знаком Господним.

Как и то, что есть другие, как он.

А есть люди, которые знают, что существуют иные анахронизмы. Эти люди наблюдают, считают, сопоставляют и, вероятно, давно уже ведут свою невидимую картотеку чудес, нарушений миропорядка.

И он, Александр Платонович Бельский, капитан-лейтенант давно уже не существующего флота, теперь вписан в эту картотеку.

Не как ошибка.

Как фигура.

Машина свернула к его дому. Водитель открыл дверь, дождался, пока Бельский выйдет, пожелал спокойной ночи и уехал.

Поднявшись к себе на двадцать третий этаж, Бельский вошёл в квартиру, не зажигая большого света. Прошёл в комнату, поставил футляр на стол и открыл.

Кортик лежал на месте. Бельский вынул его ещё раз, медленно, без суеты. Положил на ладонь и взвесил. Потом подошёл к окну.

Внизу лежала ночная Москва — вся в огнях, вся в своём бесконечном движении. В стекле отражался он сам: мужчина в пиджаке, с морским кортиком в руке, на двадцать третьем

Он усмехнулся — едва заметно.

— Ну что ж, — сказал он отражению. — Стало быть, служба продолжается.

Эпилог. Алиса

Времени подумать ей дали много. Систему налаживали и настраивали неделю, и сейчас, глубокой ночью восьмого дня, до сих пор приводили в порядок. Когда Алиса приехала к дому Бельского, двое в штатском уже стояли у машины, третий вышел из подъезда, кивнул и коротко доложил:

— Поднялся к себе. Контур поставили, последний прогон. Тестируем.

Потом ушёл. Тестировать, надо полагать.

Алиса стояла на ветру, сунув руки в карманы пальто. Хотелось курить — до одури. Но вейп остался в машине, а машина обещала тепло и уют, совсем не то, чего ей сейчас хотелось.

Она отошла к подъезду и спряталась от ветра в бетонную нишу. Чёрт, и чего ж сразу-то не додумалась?

Алиса злилась на себя, потому что на отца злиться не получалось. Хотя надо бы, конечно. Утренняя сцена, когда он вот так взял и вывалил на неё всё про Бельского и ему похожих, вызвала у неё ярость. На всё и всех. И что она узнает об этом последней. И что Храпов, обнаруживший очередной анахронизм, сначала позвонил отцу, а уж потом пригласил Алису на знакомство со «странным типом». И что подобные случаи, оказывается, уже фиксировались разведками других стран. И что гости из прошлого стали появляться всё чаще.

А она, наивная душа, еще месяц назад перемещения во времени допускала только в дурацких фильмах!

Потом, конечно, пошла к отцу извиняться. Как обычно. А он и не обиделся. Тоже как обычно.

Но звонить Бельскому она отказалась — пусть этот хитрован из ЦАО приглашает того на ужин.

Она поёжилась. Ветер сменил направление, и теперь добивал и в нишу, куда она спряталась.

Ладно. Плевать. Сейчас — работа. Принять. Убедиться, что всё как положено.

Алиса вышла из укрытия и, придерживая полы пальто, дошла до скромного фургона на углу здания. Дверь сдвинули, едва она подошла. Из тёмного, мерцающего светом мониторов нутра на неё смотрел один из людей отца.

— Всё? — спросила она.

— Да, Алиса Валерьевна, — ответил он. — Вот только что закончили.

— А какого хрена не говорите? Я тут мёрзну, стою…

Молчание. Нет вопроса — нет ответа.

— Если что-то сдвинется — сразу мне.

Из фургона на неё посмотрели… не с вызовом, не с отказом — просто оценили саму формулировку. Потом исполнитель кивнул:

— Если что-то сдвинется, вас поставят в известность.

Вот и ответ.

Она усмехнулась — как обычно в таких случаях, чуть-чуть, уголком рта.

— Доброй ночи, — сказала Корецкая.

— Доброй ночи.

Дверь задвинулась. Она осталась на ветру, который теперь дул вообще откуда-то сверху, отскакивал от земли и задувал под пальто снизу. Совсем неприятно…

Она подняла голову.

Окно Бельского горело на самом верху — обычным светом многоэтажки. Остальной дом уже в основном спал. Где-то мигал телевизор, где-то на кухне стояла одинокая лампа, но верхний этаж был виден сразу. Его окно. Безошибочно.

Фургон завёлся и уехал, моргнув на прощание аварийкой.

Алиса вынула руки из карманов пальто, потому что это их не грело, и сунула подмышки. Очередной заряд ветра спутал волосы, резанул в ухо холодным ножом.

«Эдак и замёрзнуть можно», — подумала она.

Но уезжать не хотелось.

Домой — тем более.

Там её никто не ждал. Это, в общем, давно уже не было ни драмой, ни трагедией. В тридцать семь лет глупо разыгрывать перед самой собой сцену одинокой женщины, которую не понимает мир. Мир всё понимает. И ты его понимаешь. Просто так вышло: есть квартира, работа, машина, дела, курево, несколько человек, которым можно позвонить ночью. И нет человека, к которому хочется приехать без повода.

Точнее, до недавнего времени не было.

Она снова посмотрела вверх.

Тянет, честно подумала Алиса. Чего тут вокруг себя круги-то нарезать. Тянет. И не как к коллеге. И не как к «интересному феномену». И не как к редкому собеседнику, которому можно сказать лишнее и не пожалеть.

Тянет как к мужчине.

Она и сама не заметила, когда перестала морочить себе этим голову. Наверное, не сегодня. И не вчера. Просто в какой-то момент накопилось достаточно, чтобы перестать врать себе. Высокий, сильный, местами страшноватый, бесконечно чужой и потому особенно понятный на фоне своих. Мужчина, который смотрит прямо, молчит к месту, не суетится, не лезет в душу и не путает желание с правом. В её возрасте уже не влюбляются в «типы». В её возрасте либо хочешь человека, либо нет.

Она хотела.

Хотела подняться наверх, позвонить в дверь и, когда он откроет, не придумывать никакого предлога. Не нести служебную чушь. Не играть в «проезжала мимо». Не изображать из себя друга, коллегу или командира. Просто сказать: можно я войду? И остаться до утра.

Она даже знала, что не будет потом себя за это ненавидеть. Тридцать семь — хороший возраст для честности. Уже можно не устраивать перед зеркалом спектаклей о достоинстве, судьбе и правильном моменте.

Можно просто признать: да, я хочу к нему на ночь.

И всё.

Она пошла к подъезду.

Быстро, не раздумывая. Если остановишься — начнёшь объяснять самой себе, что не надо. А ей не нужны были объяснения. Она взрослая женщина, не монашка и не школьница. И уж точно не обязана получать разрешение у своего самолюбия.

Пять шагов.

Семь.

Десять.

И свет наверху погас.

Алиса встала, как вкопанная. Вот так, прямо под окнами, за двадцать метров до железной калитки во двор, к которой знала все коды — и обычные, и для спецслужб. Она стояла и смотрела в тёмный прямоугольник.

Вот и всё.

Он выключил свет — может, лёг, может, просто ушёл в другую комнату, может, вообще сейчас стоит у окна, но её не видит. Неважно. Важно другое: момент ушёл. Подниматься теперь значило бы ломиться в ночь к человеку, который, возможно, уже окончил день. А она не любила вторгаться туда, где дверь уже закрыли.

Да и к чёрту.

Алиса выдохнула сквозь зубы, развернулась и пошла обратно к машине. Села за руль, не заводя двигатель, и несколько секунд сидела неподвижно.

Смешно.

Её ещё ждёт болгария-румыния-грузия, липовые паспорта, аккуратная сборка людей через три границы, а потом ещё этот тихий верхний круг, где всем всё про всех известно, но вслух ничего не называется. Вкусная поляна, да. И она не собирается с неё уходить. Не для того носом рыла. Но думает сейчас не об этом,

К слову, ему по новому паспорту — тоже. И как-то очень по-дурацки это совпало. Словно кто-то там, наверху, не удержался от шутки про симметрию.

Она посмотрела на телефон.

Можно было поехать домой. В бассейн. Можно было не ехать никуда. Просто посидеть здесь ещё минут десять, пока окончательно не отпустит. Можно было, в конце концов, выйти, закурить и признать вечер неудачным.

Но хотелось не домой, в тишину мёртвой личной жизни.

Здесь и сейчас, после этой ледяной воздуходувки рядом с ЖК, хотелось к живым.

Она нашла в контактах начальника ОМВД Измайлово и нажала вызов.

Тот ответил быстро, будто не спал.

— Острая? Ты чего ночью?

— Водку будешь? — вместо приветствия сказала она.

— А как же. — В голосе сразу появилась настороженная бодрость. — Тебе плохо?

— Мне хорошо, Вить, — соврала Алиса, зажмурившись. — Мне подпола дали. Звезды звенят в сумочке. Ждут дезинфекции.

— О. — Коротким гласным Виктор сумел передать всю палитру ожиданий от сегодняшней ночи. — Тогда я звоню Ашоту. Он не против будет повторить.

— Не надо Ашота, — вздохнула Алиса. — Переобмоем. Смоем ему со звёзд позолоту.

На том конце повисла короткая пауза.

— Так, — произнёс Виктор уже серьёзнее. — Ты где?

— Я тут. — Алиса усмехнулась. — Но скоро буду там.

Молчание длилось меньше секунды.

— Адрес знаешь. Я в магазин.

— И в аптеку не забудь, — усмехнулась она и сбросила звонок.

Потом включила навигатор, вбила адрес и произнесла — громко, чётко, потому что иначе эта дура не понимала.

— Алиса. Проложи маршрут.

Том 2: Восстановленный. Глава 1. Кейт

1

Машина ехала быстро, но водитель не гнал. И это было хреново. Если везут на всей скорости, спешат — значит нервничают. А вот если так, ровно и неспешно, с редкими перестроениями и уверенной дистанцией — это если везут не человека, а груз. И всё под контролем. Чёрт бы побрал этот контроль.

Кейт сидела позади, одна. Слева валялась чья-то куртка, справа в кармане дверцы грохотала пустая жестянка из-под газировки. Люди Олега сидели спереди, старательно делая вид, что до груза им дела нет. Сказали забрать девчонку и привезти — забрали и везут.

Машина была прокуренная и, мало того, провонявшая дешёвыми ароматизаторами. Почему-то это злило Кейт куда сильнее, чем два придурка спереди. Она отвернулась. За окном лежала ночь — пустая, блестящая, с редкими фарами на встречке и мокрым чёрным асфальтом. Дорога казалась бесконечной.

Кейт смотрела в окно и молчала. А что говорить? Куда её везут? Так ясно же, что к Олегу.

Поэтому она молчала.

Молчать она умела лучше всего. Это вообще было одним из самых полезных искусств в её жизни. Так уж сложилось, что от неё никогда не требовали охов-вздохов, стонов и прочей ерунды. Иногда хотели криков, и тогда она кричала. Понарошку. Чтобы не закричать уже по-настоящему. Этому она тоже научилась.

А вот плакать по команде — нет. Это осталось там, еще в Портсмуте. В Одессе она не плакала. В Москве тоже. Оно и верно. Победительницы не плачут, верно? Они просто бегут.

Или их везут. После того, как они убежали.

Водитель тряхнул головой, отгоняя сонливость. Второй протянул ему банку энергетика — тот отказался.

— Ну и на хрена было ночью? — буркнул первый, не поворачиваясь. — До утра нельзя было?

— Не наше дело, — ответил второй.

— Да я так. Просто с утра бы башка варила.

— Ага. И в утренних пробках сварилась бы. Заткнись и рули.

Оба замолчали, и Кейт прикрыла глаза.

Голову оккупировали образы тех двух. Тощая женщина-следователь и этот молчун. Как его там. Бельский. Странная фамилия. Впрочем, у русских все фамилии странные, но этот Александер — совсем странный даже для русского.

«Это был кортик. Не кинжал.»

Вот же гад.

Мог промолчать.

Мог оставить ей хоть крошечную лазейку, в которую можно было бы спрятаться с мыслью: показалось. Поехала крыша. Перепутала. Сошла с ума, наконец. Верно, Катарина?

Катарина не отвечала.

Похер. Всё равно с ума сошла.

Или нет.

Он подтвердил — они оба из прошлого. Он из своего, она — из своего. И оба своих однажды переплелись в той подворотне. Где Боттлнек собирался воспользоваться своим призом, выигранным в карты у еще более мерзкой дряни. Дряни. Которая забрала Кейт.

Не за долги.

Не из притона для малолетних шлюх.

Дрянь забрала её из родного дома, где жили двадцать поколений Беркли. И забрала не разбойничьим налётом, а проще — предательством.

Кейт почти не помнила, ей не было тринадцати. И у неё в тот день впервые пошли месячные — вот это она запомнила. И морду Дряни, который ухмылялся, разглядывая пятно на лавке, где она сидела. Что-то уже подсчитывал, не иначе.

А потом жизнь превратилась в это вот всё.

И скорее всего, быстро бы закончилась.

Если бы не Олег.

Она закрыла глаза и представила, что лежит рядом с ним, спящим. Она несколько раз пробиралась к нему в спальню, когда он валялся в беспамятстве после очередной пьянки. Аккуратненько забиралась на его жесткий ортопедический матрац и, стараясь быть легче воздуха, подбиралась ближе.

Однажды даже удалось подлечь к нему спиной, чтобы почувствовать его спящее мужское достоинство. Сначала поясницей, затем ложбинкой между ягодицами. Это была лучшая ночь в её жизни.

Но она всегда уходила, не дожидаясь, когда он начнёт ворочаться. Потому что в постель Олег её не допускал. Её лучший в мире спонсор…

А теперь она даже не знает, как он к ней отнесётся. Не к ней. К её поступку. Что она уехала с этим моряком — и это уже не спрячешь.

Да она и не хочет ничего прятать.

Она скажет, как есть. И хер с ними, с договорённостями между ней и этой Корецкой. Олег должен знать всё. Даже если она накосячила — он простит. Она отработает, если надо. В конце концов, у него много друзей на работе, которым будет интересно общество молодой англичанки. Олег разрешит. Он ей почти всё разрешает.

Кроме почувствовать его внутри себя…

Она поймала себя на том, что не видит стекла — глаза были закрыты, рука сама полезла куда-то, куда её не просили.

Катя открыла глаза и посмотрела в чёрное стекло. В нём дрожало её отражение — бледное лицо, светлые волосы, такие же светлые глаза. Тонкие, поджатые губы. Катарина осуждающе смотрела на неё, не говоря ни слова.

— Блядь.

Водитель выдохнул и повторил ругательство еще дважды. В русском языке слово «шлюха» можно использовать и вот так, безлично.

Катя

На обочине стояла машина ДПС, рядом — полицейский с жезлом в руке. Полосатая светящаяся палка целилась в их машину, затем призывно указала на обочину чуть впереди патрульного автомобиля.

— Вот еще этого не хватало, — буркнул водитель. Второй помалкивал.

Катя смотрела вперёд, почти не мигая.

Полицейская форма.

Ночной пост.

Остановка.

Неужели эта сушёная треска нарушила своё слово? Решила перехватить её опять? Было бы хорошо. Тогда Кейт ей тоже ничего не должна.

Водитель сбросил скорость.

— Спокойно, — сказал наконец второй. — Документы. Потом поедем.

Машина плавно ушла к обочине и остановилась. Тихо урчал мотор, шумела печка отопителя. Мигалка патрульной машины бросала в заднее стекло сине-красные комки света.

К водительскому окну подошёл инспектор. Молодой еще, в фуражке, обтянутой маленьким дождевиком — по размеру головного убора. Кейт хихикнула. Ей дождевик напоминал шапочку для ванной.

Полицейский дождался, когда водитель опустит стекло, и наклонился к окну. Бросил руку к виску, представился и попросил документы. Но почему-то не протянул руку, как обычно делают полицейские, ожидая водительское удостоверение, а убрал вниз и чуть согнул в локте. Словно поправляя ремень на штанах.

Кейт снова хихикнула. Полисмен без штанов. Смешно.

А потом всё произошло так быстро, что она не успела ничего понять. Не то, чтобы устыдиться своего хихиканья.

Второй полицейский возник у пассажирской двери словно из пустоты. Будто и не подошёл, а соткался из воздуха. Вскинул руку — и на стекле почти тотчас одна за одной появились несколько белых цветочков. Звук был тихим, будто ладонью хлопают по коже. Голова второго из шестёрок Штольца дёрнулась, и он повалился на водителя. Тот в изумлении повернулся к приятелю, и первый полицейский выстрелил ему в затылок.

Это уже было громким хлопком — один раз, но Кейт хватило. Теперь хлопнуло не по коже, а ей по ушам. Все звуки тотчас умерли, вытесненные противным звоном.

А потом первый из полицейских спокойно протянул руку в окно. Кейт подумала, сейчас убьют и её. Но в руке не было оружия — коп только открыл водительскую дверь. Щелкнули замки, и через несколько секунд задняя дверь распахнулась.

За ней были двое в штатском. Один из них просунулся внутрь, схватил её за ноги и потащил наружу. Кейт даже не успела схватиться за дверную ручку — рухнула на пол машины, ударилась носом о центральный тоннель, порвала ухо, когда серёжка, что подарил ей Олег, зацепилась за коврик и осталась в машине. Её подхватили уже за талию и вытянули из автомобиля, чтобы тотчас забросить на плечо, как тряпичную куклу. И куда-то понесли.

Она не кричала, потому что знала — бесполезно. И потом, крики всё равно остались там, перед Москвой и Одессой.

И когда её сунули в фургон, откуда-то появившийся позади патрульной машины, она тоже не истерила. Лишь повернулась к похитителю и спросила:

— Вы кто?

Ей не ответили.

Потому что ответов не было даже в Портсмуте.

Лишь чья-то рука несильно, но уверенно обхватила её за шею, а вторая — надела маску на лицо.

Запахло чем-то.

Потом перестало.

2

Из дурацкого сна она выкарабкивалась на костылях. Ей снилось, что её куда-то везли на машине, что она смеется над полицейским в шапочке для ванны, а потом её куда-то несут, куда она не хочет, а она не может даже закричать, потому что замерзает.

Просыпалось тяжело, потому что звуков, которые могли бы помочь выбраться из трясины сновидения, не было. И она долго, мучительно долго убеждала себя, что хорош валяться, вставай и начинай новый день. А то до возвращения Олега проспишь.

Она перевернулась на другой бок.

И чуть не взвизгнула от резкой боли в ухе.

Сон отпустил, словно испугавшись.

Она смотрела на окровавленную подушку, где следы старой, засохшей тёмной крови перемежались с ярким пятнышком крови свежей. Потрогала рукой ухо, посмотрела — да. Есть кровь. Нет серьги.

Сон не сон.

Она закрыла глаза, призывая его обратно.

Хотелось в прокуренную машину.

— Мало ли, что тебе хочется, Кейт.

— Заткнись.

Катарина заткнулась.

Кейт поднялась.

Тяжесть. Тяжесть головы, словно череп освободили от мозга и набили острыми камнями. Во рту — горький привкус чего-то химического. Ей как-то раз довелось лизать и сосать потёкшую пальчиковую батарейку. Вот очень похоже.

Она наконец огляделась.

Комната. Небольшая, метров десять. Да, она уже года три как умеет считать в этой долбанной метрической системе.

У стены — кровать без постельного белья. На кровати — Кейт без нижнего белья. Вообще.

Вот, почему было так холодно просыпаться.

Вещи оказались сложенными на стуле. Он одиноко стоял у противоположной стены, лишённый стола, к которому прилагался. Кейт поднялась, подошла и начала спокойно одеваться. Не сидеть же голой.

Лифчик, трусы, колготки — простые, без прихотливых затей. И тёплые. Спасибо. С нижним бельём покончено.

Под ним на стуле лежало свёрнутое покрывало. Кейт аккуратно застелила кровать, разгладила складки, но волна осталась из-за неровного матраса. Жаль, подушки нет — можно было бы слепить лебедя и посадить его на волну.

Она вернулась к стулу и наклонилась к верхней одежде… И остановилась вот так, нагнутая. В другое время даже пошутила бы над собой в такой позе.

Но… не шутилось.

Лёгкий аромат пудры. Чуть сладковатой, старомодной. Какой мудак догадлся пудрить одежду? Кейт знала ответ.

— Нет, — сказала она вслух.

Голос был слабый, хриплый, и вроде бы, даже не её.

— Нет.

Она разогнулась, бросила взгляд на дверь. Та, разумеется, была закрыта — и это еще ладно.

Но изнутри не было дверной ручки. Просто гладкая створка, плотно пригнанная.

Кейт не пошла к двери. Смысла нет.

Обречённым взглядом она вернулась к тумбочке и вороху одежды. Но увидела сначала не её, а прислонённый к стене старомодный зонтик. Веселенький, в полоску.

— Нее-е-ет, — скорее провыла, чем простонала она. — Нет. Я не хочу. Не надо. Я не хочу, не… Я. Нет.

Рядом с зонтом на стуле лежал костюм. Тёмно-синий жакет. Белая блузка. Передник. Шляпка с лентой.

Мэри, мать её, Поппинс.

И тут Кейт наконец прорвало.

Не словами.

Она закричала — глухо, страшно, на одной ноте, как волчица, у которой отняли волчат. Тело выгнулось, руки вцепились в волосы. Она упала на колени, потом на пол. Крик оборвался в хрип, потом снова взвился и завис. Кейт не могла и не хотела думать — она выла на одной ноте, раскачиваясь, как метроном, и внутри больше не было ни Кейт, ни Катарины, ни прошлого, ни будущего. Только одно: Мэри. Мэри. Мэри.

Ей вернули её ад.

Или

Зонтик стоял у стены, ручкой вверх. Зонтик ждал начала представления.