Сталь и Кровь

Глава 1

Константин. Сталь и Кровь

Если посмотреть на знаменитую акварель придворного живописца Михая Зичи «Коронация ЕИВ Александра II в Успенском соборе Московского Кремля», среди угодливых фигурок придворных в расшитых золотом ливреях и представителей священства в парадных облачениях можно разглядеть одну, стоящую чуть поодаль. Парадный мундир хоть и увешан орденами, но выглядит скромно. Спина прямая, вид независимый… причем передано это все буквально несколькими мазками!

Это я — великий князь Константин Николаевич сын покойного государя Николая Павловича и брат ныне царствующего на славу нам императора Александра II, коему суждено войти в историю как «Освободитель». Генерал-Адмирал, шеф флота, победитель английского и французского флотов и прочая, и прочая, и прочая… и никто не знает, что в теле великого князя — человек из будущего.

Пышная и баснословно дорогая церемония венчания моего брата на царство прошла, что называется, на высшем уровне. Все чинно, благородно и никакой давки на Ходынском поле. Страстно желающий спасти свою карьеру Меншиков сумел проявить себя прекрасным организатором.

Для угощения простого народа были заготовлены 12 тысяч кур, 3 тысячи бараньих туш, 3 тысячи пудов ветчины, 900 пудов колбасы, и более 65 тысяч пирогов, ватрушек, калачей и других яств, выставленных на длинные столы по всему полю. Но главными достопримечательностями стали винные фонтаны, из которых мог выпить каждый желающий. Для чего московские мастеровые изготовили 15 тысяч ковшей с двуглавыми орлами и соответствующей торжественности момента надписью.

Для развлечения публики были устроены катальные горы, воздушные театры, балаганы, конские ристалища, качели. Несмотря, а может быть и благодаря легкому морозцу еще с раннего утра начали подтягиваться самые продуманные и нетерпеливые, говоря, что идут «к царю на обед». В итоге собралось более 150 тысяч человек, которые, едва гвардейские караулы открыли проходы, мгновенно смели почти все угощение со столов и умудрились растащить даже посуду. Запрятать под тулуп блюдо или тарелку много ума не надо… на крайний случай годились и золоченые бараньи рога. Люди хотели сохранить хоть что-то на память о встрече с «помазанником Божьим».

Хлебного вина, слава Богу, не подавали, а тысяча ведер красного крымского и три тысячи ведер пива лишь подогрели настроение москвичей и «гостей столицы».

В общем, когда во главе своей роскошной свиты появился государь, все были немного выпивши и чрезвычайно счастливы. Особенно, конечно, те, кому достались те самые ковши, мгновенно разошедшиеся по рукам в качестве сувениров, с которыми москвичи категорически отказывались позднее расставаться даже за большие деньги. А тем, кому не повезло обзавестись тарой, пили прямо из фонтана.

Ходили слухи, что кто-то из приближенных лорда Гренвиля пытался выкупить один из них на память и даже преуспел, но вскоре выяснилось, что ковш ему продали самый обыкновенный, купленный в ближайшей лавке, не постеснявшись содрать за трехкопеечную поделку с наивного иноземца сторублевый кредитный билет.

Завершил праздник блестящий, продолжавшийся больше 20 минут фейерверк, устроенный вечером на Лефортовом поле. Залпы салюта звучали под игру огромного хора и оркестра из тысячи певчих и двух тысяч музыкантов. Апофеозом стало первое исполнение на коронациях гимна «Боже, Царя храни!». Зрителей это победное во всех отношениях зрелище собрало просто немыслимое число, став объединяющим для всех, кто смотрел в полное огня темное небо и кричал от восторга, встречая каждый залп.

Единственным, что могло бы омрачить торжество, стала неловкость императрицы Марии, ухитрившейся во время коронации слишком резко выпрямиться, отчего ее корона соскочила с головы и едва не покатилась по полу. К счастью, я в этот момент оказался рядом и подхватил ее, мгновенно вернув на голову августейшей невестки, так что большинство присутствующих даже не поняли, что случилось.

Что, впрочем, не помешало им рассказывать впоследствии о случившемся так, будто видели все своими глазами. Как это часто бывает, мнения разделились. Одни сочли это безусловно дурным предзнаменованием, другие решили, что Господь в неизбывной милости подсказал не только опасность, но и способ ее избежать. Иными словами, пока я буду рядом, с императорской четой ничего не случится…

В остальном празднества прошли как нельзя лучше. В Кремле и на окраинах, в шикарных ресторациях и убогих трактирах верхи и низы российского общества праздновали, на краткий миг позабыв о вековых распрях. Опубликованный в день коронации манифест сообщал не только о награждениях, но и об амнистии декабристам, петрашевцам и некоторым другим категориям заключенных. Включая, увы, и участников Польского восстания 1830–31 годов.

Я, к слову, предостерегал брата от последнего шага, прямо сказав, что ничего кроме нового бунта эта милость не вызовет, но решившего облагодетельствовать всех своих подданных императора было не остановить.

Но как бы то ни было, праздники скоро закончились. Императорская фамилия и двор вернулись в Петербург, после чего наступили рабочие будни. Доверие, неизменно выказываемое государем, выражалось помимо всего прочего тем, что я стал членом сразу нескольких важных органов. В первую очередь, конечно — «Секретного комитета по крестьянскому вопросу».

Августейший братец лично подбирал членов этого учреждения, отчего в его состав вошли довольно-таки замечательные личности.

Главный начальник Третьего отделения собственной его императорского величества канцелярии князь Алексей Федорович Орлов — весьма посредственный жандарм, сваливший все дела в корпусе на своего начальника штаба Дубельта, но толковый дипломат и военачальник. Увы, при всех своих положительных качествах, убежденный сторонник крепостного права.

Министр двора и уделов граф Владимир Федорович Адлерберг — храбрый офицер, отличившийся еще во время войны 1812, неплохой администратор. Близкий друг моего покойного отца и хотя бы в силу этого консерватор. Впрочем, большинство его имений находятся в Остзейском крае, где крепостное право отменено еще при Александре Благословенном, отчего крестьянский вопрос в великорусских губерниях его совершенно не занимает.

Главноуправляющий Вторым отделением собственной его императорского величества канцелярии граф Дмитрий Николаевич Блудов. Довольно известный литератор и бывший министр внутренних дел. В молодые годы славился либерализмом, во времена правления Николая I превратился в консерватора. Сейчас, кажется, вспомнил о прогрессивных устремлениях юности и принялся сочинять проект судебной реформы, предусматривающий отход от сословной системы и отделение судебной власти от исполнительной.

Член Государственного совета, председатель негласного цензурного комитета и одновременно директор Публичной библиотеки камергер барон Модест Иванович Корф. Помимо всего прочего однокашник Пушкина. В свое время он преподавал нам с братьями юриспруденцию. Блестящий администратор и, судя по тому, что совсем недавно подал записку о полезности упразднения возглавляемого цензурного комитета, либерал.

Член государственного совета действительный тайный советник князь Павел Павлович Гагарин. Человек, не лишенный способностей, но при этом резкий и неприятный с подчиненными. Крупный помещик и убежденный крепостник.

Сенатор, главноуправляющий путями и общественными зданиями генерал Константин Владимирович Чевкин. Прекрасный инженер и администратор, сменивший на посту «главного железнодорожника» ненавистного многим графа Клейнмихеля. При всех своих положительных качествах обладатель неуживчивого и склочного характера, отчего получил прозвище — «ёж в генеральских эполетах».

Главноначальствующий (была и такая должность) военно-учебными заведениями генерал-адъютант Яков Иванович Ростовцев. «Прославился» главным образом тем, что, будучи принят в члены «Северного общества», тут же письменно сообщил о заговоре тогда еще великому князю Николаю Павловичу, после чего признался в этом Оболенскому и Рылееву. Возможно, хотел предотвратить восстание. Вовремя подавления выступления на Сенатской площади был тяжело ранен и долго болел. После чего стал адъютантом дяди Михаила и сделал блестящую карьеру. Консерватор и сторонник сохранения крепостничества. [1]

Кроме того членами комитета были министры: внутренних дел Сергей Степанович Ланской, юстиции граф Виктор Никитич Панин, а так же финансов Александр Максимович Княжевич. И если первый был горячим сторонником преобразований, а второй столь же непримиримым противником оных, то третий считался умеренным реформатором. В общем, тот еще «террариум единомышленников».

Стоит ли удивляться, что совместная работа у нас, мягко говоря, не заладилась? Причем с самого первого заседания, закончившегося таким скандалом, что председательствовавший на нем государь тут же счел за благо переложить эту ношу на своего августейшего брата. То есть на меня.

Началось все, впрочем, вполне пристойно.

— Господа, — объявил управляющий делами комитета (без права голоса) статс-секретарь Бутков, — Его Императорское Величество Александр Николаевич в неизбывной своей милости повелел создать наш комитет с тем, чтобы елико возможно улучшить жизнь своих подданных, принадлежащих к крестьянскому сословию…

Говорил он долго и гладко, после чего предложил присутствующим высказаться. В зале заседаний повисло тягостное молчание. С одной стороны, откровенных дураков среди собравшихся не было. Даже самые упертые противники реформ понимали, что император настроен на проведение преобразований и открыто перечить ему не решались. Находившиеся в явном меньшинстве либералы тоже предпочитали помалкивать, ожидая развития событий.

— Что скажете, господа? — нарушил тишину Александр.

— Ваше величество, — подскочил со своего места граф Блудов. — Позвольте от имени Российской общественности и всего нашего многострадального народа принести Вам нашу глубокую признательность за заботу. Вам выпала великая честь и великий же труд покончить с позорным пережитком былых времен ­ — рабством, тяжким грузом лежащим на плечах России и не дающим ей воспарить в Горние выси к вящей славе Вашего царствования!

— Эко задвинул! — тихо, но при этом достаточно выразительно прошептал князь Гагарин, вызвав понимающие улыбки среди своих сторонников.

— Ты что-то хочешь сказать, Павел Павлович? — тут же спросил император, среди недостатков которого отнюдь не было глухоты.

— Если мне будет позволено высказать свое мнение, — осторожно начал тот, — то всецело разделяя стремление вашего величества ко всеобщему благу, хотелось бы для начала удостовериться, в столь ли бедственном положении находится наш народ, как это столь красочно живописал нам граф Блудов? Не знаю, откуда он взял свои сведенья, но мне доподлинно известно совсем иное. Страна наша и в особенности крестьянство благоденствуют под мудрым правлением государя, всякий день благословляя небеса за то, что Господь ниспослал им такого императора. Да, отдельные недостатки все еще случаются и их, без всякого сомнения, следует искоренять. Но, уж простите мне мою стариковскую осторожность, не выплеснем ли мы, начав непродуманные реформы, с грязной водой и ребенка? Ибо как говорили древние латиняне — примум нон ноцере! [2]

— Так вы считаете нынешнее положение блестящим? — вскинулся поддержанный милостивым взглядом царя Блудов.

— А разве не о том свидетельствуют наши великолепные победы над неприятелем в последней войне⁈ — с победным видом воскликнул Гагарин, вызвав явное одобрение своих сторонников.

— Ты бы, князь, не поминал войну всуе! — вмешался я. — Тебя ведь там не было, не так ли?

— Э… — смешался Павел Павлович, никогда не состоявший на военной службе.

— Что же касается «блестящего положения», то лучше всего о нем вам может поведать уважаемый Александр Максимович, — кивнул я на Княжевича. — Уж он-то знает, в каком состоянии наши финансы после победоносной войны.

— Нисколько не сомневаясь в словах вашего императорского высочества, — нашелся Гагарин, — какое отношение это все имеет к крестьянскому вопросу?

— Ты, князь, разве не знаешь, что именно крестьяне выращивают пшеницу, деньгами от продажи которой и наполняется казна? Они же платят подати и иные налоги. Так что благосостояние крестьян и государства — вещи взаимосвязанные. Что же касается «благоденствия» пахарей под управлением помещиков, можешь поинтересоваться у Алексея Федоровича, сколько было крестьянских бунтов в прошедшем году?

— Кхе, — закашлялся князь Орлов, имевший весьма отдаленное представление о статистике по своему ведомству.

— У вашего высочества, очевидно, есть какой-то готовый проект? — подал голос Княжевич.

— Увы, Александр Максимович, — развел я руками. — До сей поры у меня не было ни времени, ни возможности уделить должное внимание этому вопросу. Поэтому могу сообщить лишь самые общие мысли.

— Мы слушаем тебя, Константин, — кивнул царь.

— Господа, — начал я, обведя внимательным взглядом присутствующих. — Я не стану говорить вам о нравственной стороне рабства, ибо надеюсь, что пагубность его всем очевидна. Сосредоточусь на другом. Во-первых, прошедшая война со всей отчетливостью показала нам, что рекрутская система комплектования вооруженных сил во всем уступает мобилизационной.

— Это чем же? — проскрипел Панин.

— Тем, граф, что обходится дороже, но не позволяет иметь обученный резерв в необходимых количествах! — ответил я, и убедившись, что противникам нечем крыть, продолжил.

— Во-вторых, если кто не знает, в России есть масса пустующей земли, которую следовало бы ввести в оборот и тем самым умножить благосостояние государства. Ибо новые пахотные земли позволят получить больше зерна, а значит и больше доходов. Но крепостная зависимость крестьян не позволяет им переселяться в новые земли и осваивать их. И с этим, хотим мы или нет, надобно что-то решать!

— Будет и в-третьих? — насупился Панин.

— Как ни быть⁈ Третьим по порядку, но не по значению, я бы поставил необходимость строительства железных дорог и промышленных предприятий. А кто, позвольте спросить, будет на них работать? Крепостные, отпущенные на оброк? Черта с два, господа, и вы лучше меня знаете об этом.

— Что ж, резоны вашего высочества понятны, — кивнул Княжевич. — Но хотелось бы знать, на каких условиях вы считаете возможным освобождение?

— Условия очень простые. Немедленное освобождение крестьян из крепостной зависимости, с безвозмездным предоставлением земли для пашни и выпаса….

Не успел я договорить, как противники реформы подняли крик. В принципе, понять их было можно. Реализация озвученных мною планов если не разоряла многих из них, то уж точно крепко ударяла по карману. Вопли, жалобы и стенания продолжались так долго, что отчаявшийся навести порядок Александр вынужден был покинуть зал заседаний, после чего разошлись и остальные. Причем, не только консерваторы, но и либералы вроде Ланского, для которого мой план также оказался чересчур радикальным. Остался только министр финансов…

— Н-да, ваше высочество, заварили вы кашу! — не то осуждающе, не то одобряюще покачал он головой.

— А куда деваться, — усмехнулся я. — Как говорят в народе, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Тоже верно.

— Вы, верно, хотели что-то спросить? — поинтересовался я, перейдя на «вы», вызвав тем самым удивленный взгляд министра.

— Скорее поблагодарить, — ответил он после небольшой паузы. — Государь сказал мне, что своим назначением я обязан прежде всего вам.

— Ну что вы, Александр Максимович, это мы вам должны в ноги кланяться за то, что взвалили на себя этот воз после Брока. Кстати, зовите меня по имени отчеству. Так нам будет проще вместе работать.

— Как прикажете, Константин Николаевич и… спасибо за честь! Я слышал, немногие ее удостаиваются. Что же до совместной работы… Скажите, вы правда считаете возможным реализацию предложенного вами плана?

— Нет, конечно. Я же не идиот. Но нужно же с чего-то начинать? Вот я и обозначил крайние рамки. С другой стороны их обрисовал князь Гагарин. Реальное же решение будет где-то между ними…

— Что ж, разумно. А что вы скажете о накопившихся недоимках?

— Рискую заслужить ваше неудовольствие, но… недоимки придется простить. Да-да, я понимаю, в каком состоянии пребывают наши финансы, но без этой меры не обойтись. Крестьяне наши находятся в весьма бедственном положении и выбивать из них долги чревато…

— А не боитесь, что лекарство будет хуже болезни? — печально поинтересовался Княжевич. — Подумайте сами. Есть исправные крестьяне, которые тянут жилы, но платят подати. Но мы, то есть государство, раз за разом прощая недоимщиков, с одной стороны, все больше разоряем тех, кто платит, заодно показывая, что государственное тягло можно не исполнять вовсе. Все равно простят…

— И что же делать? — озадаченно посмотрел я на него.

— Не знаю. И то и другое дурно. Но вообще, я хотел поговорить о другом.

— Слушаю, Александр Максимович.

— Мне стало известно, что вы, неожиданно для многих, выступили категорически против снижения пошлин на импортные товары. Могу я узнать причину?

— Странный вопрос. В особенности от ученика и последователя графа Канкрина.

— Не лукавьте, ваше высочество. Я вполне осведомлен, отчего так делал Егор Францевич, но хотелось бы узнать и ваши мотивы.

— Да как бы никакого секрета нет. Низкие пошлины, коль скоро они будут введены, немедленно разорят нашу и без того чахлую промышленность, чего мы никак не должны допустить!

— Положим, что так, — кивнул министр. — Но как быть с железными дорогами, кои вы, как я слышал, намерены строить?

— А что с ними не так?

— Да собственно ничего, если не считать того, что у нас не делают ни рельсов, ни паровозов с вагонами. Так что их так или иначе придется ввозить с уплатой весьма разорительных тарифов, а учитывая, о каких суммах пойдет речь, это ведь десятки и сотни миллионов рублей, а то и вовсе!

— Все так, — покивал я. — Но если не поддерживать нашего производителя, то отечественных паровозов и рельсов так и не появится.

— А если отечественная продукция будет нехороша, но заводчики не станут ее улучшать, будучи уверены, что ее и без того купят?

— Хотите сказать, куда не кинь — везде клин?

— Верно. Так что делать?

— Для начала льготы можно сделать адресными и нацеленными на строительство заводов, перекрывающих нужный нам импорт, а не всеобщими… Но готового ответа в этом вопросе быть не может. Нам остается только один путь. Работать. Стараться. Ошибаться. Потом исправлять и работать дальше. Иначе никак…

— Что ж, Константин Николаевич, это как раз то, что я хотел услышать. Можете на меня рассчитывать!

Итак, новый глава минфина свой выбор сделал. Это уже небольшая, но очень весомая победа. Впрочем, с обещаниями вельмож торопиться не стоит. Как не поверить нашему всему и гению, который не так давно написал:

'Но он придворный: обещанья

Ему не стоят ничего'. [3]

— А вот за это, Александр Максимович, спасибо! Но теперь, если у вас все…

— Конечно-конечно! Хотя…

— Говорите.

— Я слышал, вы затеваете еще один большой проект. Нет, речь не о канале, так далеко мои интересы не заходят.

— Вы про железнодорожную концессию?

— Именно-с. Видите ли, у меня имеется небольшой капитал, который мне хотелось бы пристроить в надежное дело. И железная дорога кажется мне для этого вполне подходящим. Если вы, конечно, не против. Я же со своей стороны могу пообещать всяческое содействие…

— Вот как?

— Понимаю ваш скепсис, но… помяните мое слово, строительство будет связано со множеством мелких и крупных препятствий. На словах все будут готовы вам всячески содействовать, а на деле… я же всех этих сукиных детей знаю как облупленных! Причем даже таких мелких, коих с высоты вашего положения и не разглядеть. Так что не отказывайтесь сразу, подумайте…

— А что тут думать? Добро пожаловать в число концессионеров!

[1] Справедливости ради, стоит отметить, что после ознакомления с крестьянским вопросом, и заграничной командировки, во время которой он смог присмотреться к быту тамошних крестьян и сравнить их с положением российских мужиков, переменил свое мнение и стал сторонником отмены крепостного права. Умер в 1860 году до начала проведения реформ.

[2] Primum non nocere– Прежде всего не навреди (лат.)

[3] Двустишие из стихотворения «Орлову» А. С. Пушкина 1819 г. (да, посвящено тому самому Орлову, который упомянут в этой главе)

Глава 2

Нельзя не отметить, что при всех своих недостатках мой царственный братец отличался упрямством, переходившим в делах, которые он считал важными, даже в упертость. А крестьянскую реформу он, как ни крути, именно таковой и полагал. Поэтому он был готов уговаривать, интриговать и принуждать к компромиссу все заинтересованные стороны, одной из которых он счел меня.

На следующий день после первого заседания Комитета ко мне явился дворцовый скороход с запиской от государя, в которой его величество просил меня прийти вместе с Николкой к ним на обед, под тем предлогом, что Мари и дети чрезвычайно соскучились.

Говоря откровенно, я в этот момент был не просто занят, а буквально закопался в дела министерства. Дождавшиеся вернувшегося из заграничного вояжа генерал-адмирала подчиненные буквально вывалили на меня кучу всяких бумаг, с каждой из которых следовало ознакомиться и принять решение. Причем желательно еще вчера! Но от приглашений правящего монарха, как вы, вероятно, и сами понимаете, не отказываются. В связи с чем я с удовольствием спихнул весь этот вал на ставшего, наконец, полноправным управляющим Морским министерством Корнилова, приказав разобраться и доложить, после чего, прихватив с собой сына, усвистал прочь, рванув через Дворцовую площадь из Адмиралтейства на обед к его величеству.

Надо сказать, насчет «соскучились» Александр нисколько не преувеличил. Обрадовавшиеся нашему приходу дети прыгали от избытка чувств если не до потолка, то уж никак не ниже подоконников. Мы с Мари расцеловались, после чего та принялась расспрашивать меня о сыне, не забывая пенять за то, что увез его с собой, оторвав от привычной среды и воспитателей.

— Не обижайся, Костя, но я не намерена более терпеть твое безрассудство! Коленька уже большой мальчик, и нам просто необходимо подумать о его образовании. Будущему великому князю нужны манеры и воспитание, а что ему могут дать твои матросы? Умение вязать морские узлы и управляться с парусами? Нет, я решительно с этим не согласна!

— Ну почему же только узлы? — пошутил я. — Ещё они учат его разным морским терминам…

— Случайно не тем, что не понимала наша прабабушка? — с трудом сдержав смех, поинтересовался Сашка. [1]

— И им тоже.

— Надеюсь, он не научит своих кузенов?

— Думаю, эта честь достанется их воспитателям.

Сам обед прошел в теплой обстановке. Я рассказывал августейшей невестке о французском дворе. Та очень внимательно слушала, иногда хихикая в ладошку, когда я описывал характеры Луи-Наполеона и его приближенных. Особенно ее интересовала императрица Евгения, слухи о красоте и эксцентричности которой достигли берегов Невы и вызывали немалое любопытство в петербургском обществе.

— Она красива?

— Не так как ты, дорогая Мари, но не могу не признать, что нынешняя первая дама Франции довольно мила.

— Но ходят слухи о ее не всегда приличном поведении, — продолжила расспросы порозовевшая от комплимента невестка.

— Скажу так, далеко не все они безосновательны. Однако будьте снисходительны, она молода, хороша собой и пользуется успехом в обществе. Кому бы все это не вскружило голову? Справедливости ради, должен заметить, что Евгения никогда не переходила известной грани. И когда ее нынешний муж, славящийся, к слову сказать, своей любвеобильностью, спросил, каков путь к ее сердцу, без обиняков ответила, что через часовню!

— Это потому, что ни один правящий дом Европы не согласился породниться с новым Бонапартом! — хмыкнул внимательно прислушивавшийся к нашему разговору Александр.

— Кстати, — с милой улыбкой перевела разговор на другую тему Мари. — Твой траур длится уже достаточно долгое время. Мне тоже ужасно жаль бедняжку Санни, но… жизнь продолжается. Быть может, тебе следует подумать о новом браке?

— Спасибо за заботу, — грустно улыбнулся я, — но нет. Мое сердце занято кораблями, пушками и реформами. В нем совершенно не осталось места для семейной жизни…

— Что за глупости? — возмутилась императрица. — Ты молод, хорош собой, богат как Крез, знаменит, наконец! В Европе довольно принцесс, которые могли бы составить твое счастье.

— Мари, умоляю, остановись, — рассмеялся я. — Пожалей бедных девочек, неужели ты желаешь им выйти замуж за такого мизантропа как я?

— Полно вам, — добродушно прервал нас Александр. — Костя, пойдем в курительную, нам с тобой надобно переговорить.

— Не желаешь? — предложил мне сигару брат.

— Пожалуй, откажусь.

— Ну как знаешь, — отозвался он, выпустив струйку ароматного дыма.

— Надеюсь, ты не хотел обсудить мои матримониальные планы? — поинтересовался я после недолгой паузы.

— Нет, конечно, — ухмыльнулся брат. — Это инициатива Мари. Признаться, нисколько не ожидал от нее подобной прыти и напора. Но берегись, так просто она от тебя не отступится.

— Чур меня!

— Я хотел потолковать об ином, — не обращая внимания на мой шутливый тон, продолжал Александр.

— Полагаю, о Крестьянском комитете?

— Именно. У меня побывали практически все его члены, а те, что не сумели испросить об аудиенции, попытались донести свое мнение через других людей.

— И что же?

— Они испуганы. Скажи, неужели ты предложил эти радикальные меры всерьез?

— Нет, конечно. Я не настолько наивен.

— Но тогда зачем?

— Бог мой, Саша, а чего ты ждал, назначая в комитет этих старых и ни на что не способных пердунов? Разумеется, они не желают никаких реформ, ибо им и так хорошо! Вот мне и пришлось колыхнуть это болото. И судя по тому, как далеко дошли волны, все получилось.

— Прости, но никак не возьму в толк, чего ты добиваешься?

— Надо было показать этим господам, что если они не пожертвуют малым, могут лишиться вообще всего!

— Положим, в этом есть смысл. Но как ты будешь действовать дальше?

— Ну не знаю… собственно говоря, у нас два варианта. Либо ты исключишь из комитета самых одиозных и тупоголовых, и тогда мы сможем провести реформу быстро. Либо…

— Продолжай.

— Либо нам придется идти длинным путем. Для начала примемся собирать региональные комиссии, которые некоторое время позаседают и, даст Бог, через годик или два разродятся своими проектами. Мы их соберем, изучим, обсудим, выработаем общий проект… правда, есть вероятность, что озверевшие крестьяне к тому времени сожгут половину дворянских усадеб вместе с их обитателями, но это ведь не заставит петербургских бюрократов быстрее шевелиться?

— Так себе перспектива, — хмыкнул Саша. — А ты не преувеличиваешь?

— Скорее преуменьшаю.

— Ладно. Но отторгать землю у частных владельцев без выкупа — это все равно неправильно.

— Ну, во-первых, далеко не все они «владельцы» в полном смысле слова. Ибо, как ты и сам хорошо знаешь, многие имения неоднократно заложены в государственных банках или Опекунском совете. То есть по факту эта земля и так принадлежит государству. А во-вторых, как раз от этого требования я легко откажусь, ибо оно вовсе не главное.

— А что же главное?

— Свобода перемещения. Крестьяне должны получить возможность самостоятельно выбирать себе место жительства и род занятий. Только так мы сможем получить в необходимом количестве рабочие руки на заводы и переселенцев на окраины империи.

— Но ведь если это разрешить, — задумался император, — эдак они все разбегутся.

— Это вряд ли. Изволишь ли видеть, все люди разные, одним на месте не сидится, других палкой с него не сгонишь. Так что часть, причем весьма не малая, все равно останется. И тут мы одним выстрелом убьем сразу двух зайцев. Получим свободные рабочие руки и предотвратим обезземеливание крестьян.

— Что предотвратим?

— Обезземеливание. Я полагаю, хотя нет, уверен, что нас ожидает взрывной рост населения, следствием которого станет недостаток земли в европейских губерниях России. А потому предлагаю действовать на опережение.

— Хм. Но это разрушит общину.

— Да и черт бы с ней!

— Но как мы будем собирать налоги?

— Так же, как и сейчас. Спроси у Княжевича, какие недоимки по подушной подати?

— Ну хорошо. Положим, тем, за кем нет недоимок, можно и разрешить, — осторожно согласился император, уже пожалевший, что начал тот разговор без своих советников.

— Саша, ты хочешь, чтобы эти люди погасили долг перед казной? — внимательно посмотрел я на брата.

— Конечно!

— Так дай им заработать. Если они останутся в своих нищих деревнях, этого вообще никогда не случится. А так появляется возможность. Да. Ею смогут воспользоваться далеко не все! Кто-то вконец разорится и пойдет по миру, кто-то сгинет на чужбине от непривычных болезней. Но… они ведь и сейчас от этого не застрахованы. Так дай им шанс!

— Помещики будут против, — вздохнул Александр.

— Чем меньше они будут задирать цены на выкуп земли, тем больше крестьян у них останется. А если они всерьез займутся агрономией и механизацией, большого количества работников им и не понадобится.

— Механизацией?

— Именно. Паровые молотилки вместо мужиков с цепами, гужевые жатки вместо баб с серпами, косилки, сеялки… Все это уже есть в Европе и позволяет обходиться минимальным количеством рабочих рук, при куда большей урожайности.

— Но ведь на все это нужны деньги.

— Пусть один раз потратят кредиты не на парижских мамзелей, а на организацию собственного хозяйства. Сначала повоют, а потом…

— Скажут спасибо?

— Приспособятся.

— Или вконец разорятся.

— Или так.

— Тебя это не беспокоит?

— С высоты моего положения разница между условным крестьянином Федькой и его помещиком господином Скотининым [2] совершенно незаметна. Почему я должен плевать на нужды первого и окружать трогательной заботой второго?

— Но ведь дворяне опора трона! Из них состоит армия и чиновничество…

— Как ты сказал, «опора трона»⁈ Это ты верно о господах декабристах, по крайней мере некоторые из которых собирались истребить нашу семью, а теперь получили твоей милостью амнистию? Или о тех людях, что до смерти забили сапогами нашего деда и задушили прадеда? Что же до службы… скажи, знаешь ли ты, каков был некомплект обер-офицеров в Крымской армии, когда я ей командовал?

— Нет.

— А я знаю. Почти четверть от списочного состава. Четверть! В ротах часто и густо не более двух офицеров, а иной раз всего один. Взводами командовали, и, к слову сказать, подчас весьма недурно, простые унтера! А представители правящего класса, которые могли бы заполнить эти вакансии, в это время спокойно прохлаждались в тылу, ограничив свой патриотизм посещением благотворительных балов и произнесением тостов на банкетах в Дворянских собраниях!

— Куда ты клонишь?

— К тому, что с необоснованными привилегиями пора кончать!

— Боже правый! — закатил глаза император. — Стоит ли опасаться карбонариев, если к ним принадлежит мой собственный брат?

— Нет, Саша, я вовсе не карбонарий. Как раз наоборот, я стремлюсь остановить их. Мне нужно во что бы то ни стало не допустить революцию, а она непременно случится, если ты будешь потакать этим зажравшимся господам.

— Дворянство сметет нас, — едва слышно сказал брат.

— А кто, позволь спросить, составляет это самое дворянство? Всего потомственных дворян у нас, если не ошибаюсь, чуть более шестисот тысяч человек. Из них хоть какие-то поместья имеют никак не более 115 тысяч. То есть пятая часть. Но реально крупными собственниками являются едва ли пятьсот семейств.

— И в каждой из них есть генералы и крупные чиновники, — с кислым видом заметил брат.

— А еще их имения заложены в государственных кредитных учреждениях на общую сумму в 397 миллионов рублей серебром.

— Неужто так много?

— Если хочешь, проверь.

— Предлагаешь забрать эти поместья?

— Почему нет? В крайнем случае, выплатить остаточную стоимость. Причем не деньгами, а ценными бумагами. Кто поумнее — сумеют распорядиться этим активом, кто нет…

— Костя, тебе не страшно говорить такие вещи?

— Честно? — внимательно посмотрел я на брата. — Очень! Под огнем союзников так страшно не было. Но если мы не сделаем это, будет еще страшнее. Если доведем наших мужиков до греха… они ведь у нас не английские и не французские. Такого наворотят, что изобретение доктора Гильотена шуткой покажется!

— Что ж, в этом, ты, пожалуй, прав. Но не будет ли лекарство хуже болезни?

— Нет, если мы не станем затягивать лечение.

— Ты постоянно торопишься, говоришь о нехватке времени, но почему? — требовательно уставился на меня император. — Объяснись, зачем эта спешка?

— Затем, что у нас его и вправду нет. Посуди сам, ты отпустил из Сибири почти десять тысяч поляков. Нет, я понимаю, новое царствование должно начинаться с милостей. Причем почему-то не к верноподданным, ну да ладно. Что сделано — то сделано. Но как ты думаешь, чем займутся все эти милые люди, когда вернутся в Польшу?

— Полагаешь, будет новый бунт?

— Всенепременно-с!

— Но почему ты думаешь, что поляки проявят неблагодарность?

— Ради всего святого, Саша, не смеши меня! Роду человеческому вообще весьма мало знакомо это чувство, а уж народам оно и вовсе неизвестно. Ты думаешь, наши добрые финны испытывают хоть малую толику благодарности к России и Александру Благословенному, давшему им государственность и свободы, немыслимые в великорусских губерниях? Черта с два! Эти хуторяне искренне думают, что без нас жили бы еще лучше. Поляки же в этом просто уверены. Речь Посполитая от моря до моря — вот о чем они мечтают.

— Но ведь это химера!

— И они готовы за нее убивать и умирать!

— Из-за этого мы должны спешить с реформами? — вернулся к теме разговора Александр.

— Именно! Потому что, когда начнется бунт, станет не до них. Все эти князья, помещики и чиновники закричат в один голос — вот до чего доводят свободы! Нельзя давать волю мужикам!

— У тебя слишком живое воображение…

— Хочешь пари?

— Пожалуй, я откажусь, — улыбнулся император. — Ну, хорошо, если ты так хочешь, я заменю некоторых членов комитета… Пока не могу сказать на кого. Нельзя же, в самом деле, чтобы там заседали одни радикалы?

— Конечно.

— Что по твоему мнению еще может помешать намеченным нами реформам?

— Слишком большой список, любезный брат. Но думаю, что не ошибусь, если среди самых насущных проблем нашего богохранимого отечества назову Кавказскую войну. Одна длится вот уже без малого сорок лет и уносит просто огромное количество средств. С ней надо кончать!

— Только не говори, что хочешь лично заняться этим? — удивленно посмотрел на меня Александр. — Ты нужен мне здесь!

— И не думал. Там достаточно опытных генералов, на которых можно возложить эту миссию.

— Даже не знаю. Муравьев стар и просится на покой.

— Присмотрись к Барятинскому. Он достаточно молод и энергичен, но вместе с тем опытен и храбр.

— Причем не только с врагами, — ухмыльнулся царь. — Говорят, он ни одной юбки не пропускает.

— С каких пор это стало недостатком среди военных? — засмеялся я.

— Это да. Но сможет ли он смирить дикие племена?

— Ну, для начала, не такие уж они и дикие. Уверен, что среди горцев достаточно людей, желающих не воевать, а мирно трудиться. Ну а тем, кто не желает жить под сенью твоего мудрого правления, надо дать возможность уехать. К тем же туркам или еще куда.

— А если они все захотят эмигрировать?

— Да и скатертью дорога!

— Предлагаешь поступить, как с татарами в Крыму? — пристально посмотрел на меня император.

— Почему бы и нет?

Так уж случилось, что выселение крымских татар в этой реальности произошло на сто лет раньше, чем в нашей. Все началось с мирного договора между нами и союзниками, согласно которому в числе прочего состоялся и обмен пленными. Следуя ему, англичане и французы должны были самостоятельно вывезти своих военных из пределов России, причем начать следовало с турок и… пожелавших присоединиться к ним местных, которых у нас не без оснований считали изменниками.

Но когда разоруженные ради такого дела турецкие, английские и французские суда, значительная часть которых была парусными линкорами и фрегатами, подошли к нашим пристаням, на них тут же устремился поток беженцев из крымских татар. Бежали если не все, то многие. Бедные и богатые, земледельцы и ремесленники, одни семьями, другие целыми аулами. Не стану скрывать, их бегство подогревалось слухами о грядущих погромах, выселениях и тому подобных вещах. Больше того, прошла молва, что всех пожелавших остаться заставят силой принять христианство. Правды в этом не было ни на грош, но люди испугались и бросились бежать.

Так что первые рейсы успевшим рассориться союзникам пришлось отдать исключительно беженцам. В европейской прессе пытались поднять по этому поводу вой, но правительства Наполеона III и королевы Виктории в данный момент не были заинтересованы в конфронтации, а потому он скоро затих. Мы же, потеряв некоторое количество потенциально нелояльных подданных, получили землю для отличившихся военных.

— Н-да, — еще раз внимательно посмотрел на меня Александр. — Кавказом тебе и впрямь лучше не заниматься.

— Я же так сразу и сказал, — ухмыльнулся я в ответ. — Впрочем, без помощи моряков Кавказский корпус все равно не останется. Мы организуем блокаду черкесского берега и, если понадобится, морем вывезем репатриантов.

— Впрочем, может оно и к лучшему, — не обращая внимания на мои слова, продолжил брат. — Ты и впрямь очень нужен мне здесь. Я собираюсь создать еще один комитет, на сей раз Железнодорожный. Ему надлежит разработать правила предоставления концессий и меры по привлечению капитала. Ты его возглавишь.

— Да я бы с радостью, но думаю, это будет неудобно…

— Что, прости? — изумился Саша.

— Видишь ли, я уже знаю, что строительством железных дорог у нас будут заниматься концессии, и подумал, почему бы мне не организовать одну из них.

— В каком смысле?

— В прямом. Капитал у меня есть, а дело ожидается выгодным, так почему бы и нет?

— Боже, это так неожиданно!

— Да отчего же? Если я могу быть в числе акционеров судоходного канала в Африке, не вижу причин, чтобы не стать владельцем железной дороги в России.

— Но ты же не финансист!

— Это не беда. Найду и финансистов, и инженеров.

— Нет, я не в том смысле. Ты же мой брат, великий князь, генерал-адмирал, дворянин, наконец!

— А разве мы не этого хотели? Чтобы дворяне забыли свою дурацкую спесь и нашли себе дело! Почему я не могу подать им пример?

— Черт, чего угодно ждал от тебя, но только не это! Нет, резоны твои я понимаю и даже в какой-то мере поддерживаю, но зачем заниматься этим лично? Вложи деньги в любую концессию, благо, скоро их будет много. Уверен, никто не откажется от чести иметь в числе пайщиков знаменитого Черного принца!

— Вопрос лишь в том, захочу ли я стать пайщиком в сомнительных заведениях.

— Что это значит?

— Да то и значит. Ты правда думаешь, мне будет приятно состоять в одной компании с каким-нибудь гешефтмахером? Благодарю покорно!

— Даже не знаю. Но тебе все равно придется иметь дело с банками, а эти господа как раз по большей части иудина племени.

— Саша, ты опять меня не понял. У меня нет предубеждения к евреям, но нет и желания вести дела с заведомыми мошенниками вне зависимости от их национальности и вероисповедания. Поэтому я хочу иметь собственное дело. Что же касается необходимости сотрудничества с банками, не вижу в этом никаких проблем. В крайнем случае организую свой. Ну а что, буду заниматься инвестициями. Давать кредиты на создание новых заводов и фабрик. Не лично, конечно, но…

— Боже правый, но зачем?

— Видишь ли, Саша. Я всерьез обдумал наше положение и то, что мне придется испытать на себе недовольство нашей аристократии и чиновничества… в общем, я хочу… точнее, мне просто необходимо позаботиться о будущем. Да-да, в первую очередь своих детей.

— Ты так говоришь, будто они могут пойти по миру.

— Как говорят у нас на Руси-матушке — от сумы да от тюрьмы не зарекайся. Поэтому я хотел бы иметь источник доходов не только в виде положенных по моему положению выплат от министерства Уделов, но и личных. Которых меня и моих потомков никто бы не мог лишить. Поэтому я намерен сделать вклады в самых разных частях света.

— Неужели ты думаешь, что я оставил бы твоих детей без поддержки, если… Боже, даже говорить об этом не желаю!

— Ты — нет. Но… Саша, мне тоже не очень приятно об этом говорить, но я буду не единственной мишенью для недоброжелателей. Все мы, разумеется, ходим под Богом, но… никто не знает его промысла.

— Ты прав, — помрачнел император. — Не в том, разумеется, что решил из генерал-адмирала превратиться в банкира и фабриканта, об этом мы еще потолкуем. Но в том, что мы не вечны. Однако обещаю тебе перед лицом Господа Бога, — с этими словами он повернулся в сторону отчетливо различимого на фоне затянутого облаками неба и свинцовой, еще не скованной льдом широкой Невы золотого шпиля Петропавловского собора, и истово перекрестился, — что пока я жив, ты останешься главой морского ведомства!

— Даже не знаю, что тебе на это сказать, — растерялся я.

— Вот ничего и не говори, — покачал головой Александр. — Ты и так уже достаточно наболтал. Нет, Мари положительно права, говоря, что тебе пора жениться! Вот приведешь в Мраморный дворец новую хозяйку, глядишь, от дурных мыслей и избавишься.

— И деньги куда пристроить сразу найдется, — в тон ему добавил я.

— Вот именно! — назидательно подняв вверх указательный палец, подтвердил брат.

[1] Однажды императрица Екатерина Великая пригласила к себе адмирала Чичагова и попросила рассказать о победах над шведами. Тот сначала держался скованно, но потом понемногу разошелся и принялся живописать перипетии боя, нисколько не стесняясь в выражениях, пока, наконец, не сообразил, что перед ним не только глава государства, но и дама.

— Виноват, матушка, ваше императорское величество, — повинился адмирал.

— Ничего, Василий Яковлевич, продолжайте, — кротко ответила ему императрица. — Я ваших морских терминов не разумею.

[2] Скотинин — персонаж комедии Фонвизина «Недоросль».

Глава 3

Сами по себе железнодорожные концессии — дело неплохое. Группа людей с капиталом получает возможность построить железную дорогу и зарабатывать на этом деньги. Государство имеет пути сообщения и налоги, не вкладывая при этом казенные средства. Граждане — возможность по этим самым путям путешествовать, а купцы перевозить по ним товары. Казалось бы, все в выигрыше… но у нас в России, что называется, свой путь. Большинство частных концессий, в особенности в первое пореформенное десятилетие, по крайней мере в истории моего мира кончилось пшиком. Дорог господа-концессионеры толком не построили, зато денег из казны в виде гарантированной прибыли вытянули столько, будто рельсы у них были золотыми. В конце концов, все пришло к тому, что государству пришлось выкупать (!) недостроенные дороги и заканчивать их на свои.

Это и было главной причиной, по которой я решился ввязаться в железнодорожное строительство. Нужно было показать пример нормальной работы и, что еще более важно, выработать на его основе общие правила для остальных. Хотите концессию? Не вопрос! Но будьте готовы к тому, что вас станут жестко контролировать и строго спрашивать за некачественную работу, а также необоснованные задержки строительства.

Председателем правления «Товарищества Московско-Курской железной дороги» стал ваш покорный слуга, товарищем, то есть заместителем выбрали известного гидротехника генерала Корпуса инженеров путей сообщения барона Андрея Ивановича Дельвига — двоюродного брата однокашника Пушкина и большого энтузиаста железнодорожного транспорта. Также среди учредителей были действительные статские советники Шипов и Рюмин.

Колоритные в своем роде фигуры. Первый — из потомственных дворян и притом новатор, в 1852 году он оказался среди учредителей первого в его родной Костроме механического завода [1]. Второй, к слову, несмотря на громкую фамилию, вовсе не родственник канцлеру времен Елизаветы Петровны, а сын откупщика, выслуживший герб в 1820 году.

Не обошлось и без купцов, выкупивших, кстати сказать, куда более значительные пакеты акций, нежели тот же Дельвиг. Но законодательство в России так устроено, что открыть акционерное общество могут только дворяне. Поэтому на первом месте я с господами генералами, а уж потом пожелавшие вложиться в дело московские тузы. Потомственные почетные граждане Морозов, Горбов, братья Мамонтовы и приведший ко мне всю эту пеструю компанию еще один уроженец Костромы — Федор Васильевич Чижов.

Крепкий мужчина лет 45 с окладистой, седоватой бородой, широким лбом и пытливым взглядом из-под кустистых прихмуренных бровей. Бывший адъюнкт-математик Петербургского университета, а ныне ярый славянофил, физик, любитель искусства, предприниматель, финансист и благотворитель. При том ничуть не мечтательный, а крайне деятельный и умеющий подчинять разуму свои увлечения и страсти. Настоящий человек и пароход, идущий к цели, как ледокол «Красин», — напролом.

Самое смешное, что он и правда в позднейшие годы предложил создать Архангельско-Мурманское срочное пароходство для плавания по Белому морю и Северному Ледовитому океану. А в заполярной Коле, спасенной Шестаковым от разграбления и огня, он предлагал основать «Северный банк».

Как и многие в ту эпоху происхождения он был «недостаточно благородного». Его отец сам родом из духовенства, учительствовал сначала в Костромской гимназии, а затем перебравшийся в Петербург, получил право на потомственное дворянство, лишь когда его сыну Феде исполнилось 12 лет. Потому несмотря ни на что талантливому парнишке пришлось постараться и самому получать все достойные его ума и образованности преференции.

Впрочем, добился он их очень быстро. Затем было всякое. И на ниве своего тотального славянофильства он умудрился даже получить на пару недель арест в Петропавловке, а затем был выслан из столиц, поселившись неподалёку от тихого и провинциального Киева, где занимался разведением шелковичного червя и даже написал об этом целую книгу.

Познакомились мы с ним, к слову сказать, достаточно случайно, на одном из славянофильских собраний, куда меня затащил Трубников. Никаких программных заявлений я в тот вечер делать не планировал, да и сами «любители славянства» меня интересовали лишь как оппозиция не только «западникам», к числу которых относились большинство сторонников реформ, но и консерваторам, искренне считающим крепостничество главной духовной скрепой России.

Тут надо отметить, что при прежнем императоре «славянофилов» не жаловали. Правительство Николая I не поощряло никакой самостоятельности своих подданных, даже если те его, в общем и целом, поддерживали. Царя-батюшку следовало любить не только по велению сердца, но и по приказу вышестоящего начальства, причем в строго отведенных рамках. А эти господа осмеливались о чем-то там рассуждать. Ратовали за распространение православия в Остзейских губерниях, отчего тамошние бароны буквально бесились. Писали возмутительные с точки зрения цензуры статьи о притеснении и онемечивании польских крестьян в Пруссии.

Конечно, после вступления на престол Александра многие ограничения были отменены или по крайней мере не применялись. Однако Трубников считал, что умеренно-либеральное движение надо поддерживать, и я с его аргументами согласился.

Членом их общества я, конечно, не стал. Но даже простое присутствие великого князя на собрании придавало этим господам вес и позволяло надеяться на государственную поддержку, без которой, как это ни прискорбно, в России ничего не обходится.

С другой стороны, мое появление вызвало среди собравшихся некоторую оторопь. Даже самые бурные ораторы притихли и не сводили с меня верноподданнических взоров. Пришлось их немного расшевелить.

— Прошу прощения, господа, но у меня не так много времени. Поэтому постарайтесь выражаться кратко и по существу. Нужна ли вам какая-нибудь помощь?

— Очень нужна, — вышел вперед Чижов, — дело в том, что мы с присутствующим здесь господином Шиповым основали не так давно «Общество для содействия русской промышленности и торговле», однако так и не получили разрешения на регистрацию.

— Общество в Москве?

— Точно так-с.

— Хорошо. Я поговорю с князем Меншиковым. Полагаю, мне он не откажет. Однако, для чего вам регистрация?

— Для того, чтобы издавать журнал — «Вестник промышленности». Но это невозможно без согласия генерал-губернатора и… высочайшего дозволения.

— Что ж, дело это без сомнения богоугодное. Составьте прошение еще раз и передайте мне через Константина Васильевича, — кивнул я на Трубникова.

— Покорно благодарим, ваше императорское высочество.

— Да пока вроде не за что. Что-нибудь еще, господа?

— Нет, — правильно понял меня Чижов. — Деньги на издание у нас есть.

— Вот и славно! В таком случае, господа, позвольте откланяться…

— Одну минутку, ваше высочество, — выскочил как черт из табакерки какой-то господин неопределенного возраста в потрепанном сюртуке. — Можно один вопрос?

— Да хоть два, — пошутил я, вызвав смешки у собравшихся.

— А что вы сами думаете о славянском вопросе? — выпалил тот и уставился на меня требовательным взглядом. — Когда Россия выступит против векового угнетения наших братьев и объединит славян в нерушимый союз?

В воздухе повисло неловкое молчание. Большинство присутствующих прекрасно понимали, что задавать щекотливые вопросы высокопоставленным людям не самая лучшая идея. Остальные же не сводили с меня глаз, как будто видели нового мессию.

— Видите ли, господа, — чертыхнувшись про себя, осторожно начал я, чтобы не спугнуть потенциальных союзников. — Как бы сильно я не любил славянство, в мои планы не входит осчастливливать его за счет русского мужика.

— Что вы имеете в виду? — округлил глаза вопрошавший.

— Да то самое. Скажите, господа, — обратился я ко всем. — Что именно вы себе представляете, когда толкуете об освобождении наших братьев? По всей видимости войну, в которой наша победоносная армия должна разгромить коварного врага и принести им свободу. А из кого, позвольте спросить, будет состоять эта армия, не из российских ли крестьян? Кто будет погибать на этой войне, кто будет работать, чтобы платить подати, на которые будет содержаться наше войско?

— Но позвольте…

— Не позволю! Я был на войне и потому могу говорить о ней с полным знанием дела. Это горе, это смерть, это лишения! За какие провинности вы хотите взвалить это бремя на и без того многострадальный русский народ? Нет, господа, свой долг славянофила я вижу, прежде всего, в помощи именно русскому народу! Чтобы он, наконец, зажил по-человечески. Имел возможность не только выращивать хлеб, но и досыта есть его! Чтобы дети наших мужиков могли получать хоть какое-то образование, а в случае болезни их родители обращались к врачам, а не к знахарям. И только когда мы всего этого достигнем, тогда можно будет побеспокоиться и о других.

Очевидно, в какой-то момент я все-таки увлекся и стал говорить слишком эмоционально. Отчего большая часть моих слушателей просто обалдела, но некоторые все-таки задумались. По крайней мере, мне бы хотелось в это верить. Чижов был как раз из последних. Поэтому, когда мы с ним встретились в следующий раз, он не стал стенать о тяжелой доле славянства и причитать о притеснениях православной веры, а сразу же перешел к делу.

— Позвольте осведомиться у вашего императорского высочества, — без обиняков начал он. — Верно ли говорят, что возглавляемое вами Товарищество намерено выпустить акции планируемой к постройке Московско-Курской железной дороги?

— Да.

— И то, что в Курске вы не остановитесь, тоже правда?

— Все так, — кивнул я.

— В таком случае, спешу уведомить, что московское купечество не только горячо одобряет этот проект, но и готово участвовать в нем своими капиталами. Если, конечно, вам это интересно?

— Все зависит от того, о какой именно сумме идет речь?

— Они готовы вложить в дело десять миллионов собственных средств и еще столько же взять в кредит. Вот только…

— Договаривай, — насторожился я.

— Если казна готова гарантировать нам доходность этого предприятия.

— Вот значит, как… И дивиденды эти господа желают получать с того самого момента, как приобретут акции?

— Но ведь казна, насколько мне известно, именно такие условия и собирается предложить, — смутился Чижов.

— Можешь передать пославшим тебя, что если они задумали спекуляцию, то пока я жив, у них ничего не получится! Этот проект начат вовсе не для того, чтобы нажиться на государственных кредитах. России нужны железные дороги, и они будут построены! Те, кто рискнут вложиться в них, получат прибыль. Но не сразу, а только после того, как будет запущенно движение. Что же касается гарантий, то могу предоставить лишь свое слово.

— Эдак купчины много денег не дадут, — хмыкнул Чижов.

— Да и черт бы с ними! Все одно, столько денег нам сразу не понадобится. Я ведь не зря взял концессию только до Курска. Вот построим ее, поймем, насколько правильными оказались наши предварительные расчеты, продемонстрируем всем наши возможности и поведем ее дальше. Деньги будем собирать от продажи акций. Стоимость положим небольшую, рублей пятьдесят или даже меньше, чтобы даже не слишком богатые люди могли вложиться.

— С миру по нитке, — понимающее кивнул представитель московского купечества.

— Вот именно. Первый участок должны закончить к концу следующего года, а в Крыму будем, если ничего не случится, в 1861 году.

— А если кто-то получит концессию раньше вас? — быстро спросил Чижов.

— Даже интересно стало, — ухмыльнулся я. — Как ты себе это представляешь?

— Ну…

— Дураков на Руси-матушке на сто лет припасено, но много ли среди них таких, чтобы мне дорогу перейти? Да еще на таком направлении. Нет, брат, эта наша поляна. Ты думаешь, самый умный и первый ко мне пришел?

— Штиглиц? [2]

— И он тоже.

— И что же вы им сказали?

— То же, что и тебе сейчас. Хотят заработать на постройке дорог — пожалуйста! Но грабить казну не дам!

— А что если вашему высочеству организовать свой банк? — неожиданно выпалил Чижов, но, встретившись с моим взглядом, спохватился. — Не лично, конечно…

Вот так, собственно говоря, мы и познакомились. Узнав Федора Васильевича поближе, я понял, что человек он не только умный, но и болезненно честный. Что среди московского купечества встречается не так уж часто. Нет, данное слово держат все, но, если сложатся обстоятельства, своего тоже не упускают. Поэтому при первой же возможности я его переманил, сначала в правление товарищества, а потом мы с ним действительно открыли банк. Но это уже совсем другая история, да и случилась она много позже. А пока мы начали строить то, что со временем стало Южной железной дорогой.

Как я уже упоминал, выбор именно этого направления был неслучаен. Во-первых, технические изыскания здесь начались еще в 1854 году и на нынешний момент были практически окончены. То есть к строительству можно было приступить немедленно.

Возможность связать Москву, а через нее и Петербург с южными регионами страны дорогого стоила. Поэтому, пришел бы ко мне Чижов или нет, на Курске останавливаться никто бы не стал. От него поведем дорогу к Харькову, затем к Екатеринославу, Александровску [3] и дальше в Крым. Ну и, конечно же, отдельную ветку на Донбасс.

Протяженность первого участка пути должна была составить порядка 550 верст. Помимо собственно путей следовало построить 19 станций и 3 депо. Срок строительства с момента создания общества не более двух с половиной лет. Финансирование без какого-либо участия казны за счет выпуска акций. Все материалы исключительно отечественного производства. В первую очередь, конечно, рельсы. Производить их должен будет Путилов на своем железоделательном заводе, выкупленном когда-то у генерал-адъютанта Огарева. Сделка эта, если помните, не обошлась без моего участия.

К сожалению, с подвижным составом так не получилось. Вагонов в России делали прискорбно мало, паровозов же не производилось вовсе. Но как говорится, лиха беда начало. За границу были отправлены несколько инженеров с заданием найти самые перспективные образцы локомотивов, после чего выбрать лучший из них и закупить первую партию, которую мы затем растиражируем у себя.

— Было бы хорошо, — задумчиво заметил Николай Иванович, кабы и остальные железнодорожные общества покупали материалы, вагоны и паровозы у нас.

— Дашь хорошую цену, — усмехнулся я. — Будут покупать.

— Оно так, только конкурировать с заграницей не так просто. Господин Княжевич, как я слышал, все же склонен опустить тарифы на изделия из чугуна и стали.

— На то и щука в море, чтобы карась не дремал. Давай, брат, сначала научимся все это строить, а уж потом подумаем, как быть дальше. Не то и своего не будет и чужое дорого.

— Не извольте беспокоиться, ваше императорское высочество. Сделать рельсы дело не хитрое. А паровозы, я чаю, ненамного сложнее канонерок.

— А морозы твои рельсы выдержат? — неожиданно спросил я.

— Отчего такой вопрос? — удивился промышленник.

— Да так, подумалось. Что если чугун станет хрупким от холода и станет трескаться при нагрузке?

— Это возможно, — вынужден был признать Путилов.

— Так чего ж ты ждешь? Зима уже началась, а строительство еще нет. Есть время провести испытания и, если опасность действительно имеет место, найти пути решения. Вот только представь себе, у всех пути будут разрушаться, а у нас нет. А все потому, что рельсы «Путиловские». Тогда мимо тебя ни один ни казенный, ни частный заказ не пройдет.

— Какие перспективы вырисовываются, — разом загорелся идеей Путилов.

— Николай Иванович, ты думаешь, не понимаю, куда ты клонишь? Хочешь, чтобы я через кабинет протолкнул технические условия, которым будет соответствовать только твоя продукция? Дай срок, сделаю. Только учти, что иностранцы не дурнее тебя, а рынок у нас бездонный. И все запланированные нами нововведения они быстро внедрят. Тут правило одно и простое. Хочешь конкурировать, будь если не на шаг впереди, то хотя бы не сильно отставай!

Отдельной заботой стала рабочая сила для строительства. Недостатка не было только в разнорабочих, коих было нетрудно нанять в прилегающих к строительству деревнях. Но копать землю и таскать шпалы — это еще не все. Нужны были и квалифицированные специалисты, которых просто не было. Поэтому их надо было учить.

— Господа, — неожиданно предложил наш главный инженер и металлург Обухов, — а не обратить ли нам внимание на демобилизованных?

Как я уже упоминал, недавно окончившаяся война если и не разорила Россию совсем, все же вызвала большие траты, проделавшие в бюджете изрядную брешь. И для того, чтобы их срочным образом заделать, все министерства и ведомства империи принялись экономить. Не стало исключением и Военное министерство, проведшее первую большую демобилизацию.

Сократив срок действительной службы с двадцати пяти до пятнадцати лет, Сухозанет разом высвободил больше четырехсот тысяч одетых в серые шинели людей, оторванных рекрутчиной от родного дома и не знающих, что делать со свалившейся на них свободой. Привыкшие к строгой палочной дисциплине люди не сразу находили себя в новой для них жизни. Некоторые попытались вернуться в деревни, где их успели позабыть. Но большинство предпочло оставаться в городах, где было легче прокормиться. Одни (особенно рослые крепыши из гренадер и гвардии) нанимались в дворники или в швейцары, другие занимались промыслами или даже торговлей. Третьи, бывало и такое, тихо пили горькую, так и не устроив свое свободное бытие.

Хочу заметить, что уволенным с флота, особенно на Балтике, было несколько проще. Матросы, особенно побывавшие в заграничных плаваниях, вообще более развиты, чем их собратья солдаты, не говоря уж о крестьянах. Привыкшие за время службы к чистоте и обращению пусть и с нехитрыми, но механизмами вроде кабестанов, они легко находили себе место на заводах и мастерских.

— Прекрасная мысль, — поддержал я. — Бывшие солдаты и особенно унтера смогут занять места десятников, артельщиков и тому подобное. К слову, надобно установить строгий контроль за питанием и выплатой жалованья. Нельзя допускать никаких злоупотреблений, иначе нас газетчики с дерьмом смешают.

— Скажете тоже, Константин Николаевич, — расплылись в понимающей усмешках присутствующие. — Кто же решится в нашу сторону плюнуть, если господин Трубников с вашей руки ест?

— Попрошу без намеков, господа! Тем более, что мы контролируем далеко не всю прессу. В любом случае, не стоит давать нашим противникам и конкурентам повод для нападок.

Разумеется, одними железными дорогами мои заботы в то время не ограничивались. Руководство морским ведомством, подготовка Крестьянской реформы и масса других дел отнимали практически все время. Между тем осень постепенно сменилась зимой, затем миновал Филиппов пост [4], после чего наступило Рождество, а вместе с ним и сезон балов. А поскольку я не только государственный деятель, но и аристократ, а значит по определению человек светский, мне волей неволей пришлось во всем этом участвовать.

И тут выяснилось одно пикантное обстоятельство. Все дело в том, что императрица Мария оказалась далеко не единственной дамой, озаботившейся моим семейным положением. Можно сказать, все высшее общество Петербурга единодушно пришло к выводу, что великому князю Константину совершенно неприлично оставаться одному и вести монашеский образ жизни. Следовательно ему, то есть мне, срочно необходимо… дальше мнения разделялись. Одни, главным образом дамы и отцы многочисленных дочерей, считали, что я непременно должен жениться. Другие, в особенности относительно молодые и еще сохранявшие свежесть вдовы, были согласны и на более неформальные отношения.

Тот факт, что Косте, как представителю августейшей фамилии, полагалось вести под венец только представительниц правящих домов, абсолютно никого не смущал. Причиной тому, по всей видимости, был мой дядя — великий князь Константин Павлович. После того, как распался его первый брак с принцессой Юлианой Генриеттой Саксен-Кобургской (в крещении Анной Федоровной), он сочетался морганатическим браком с графиней Грудзинской, подав таким образом пример последующим поколениям Романовых. [5]

Так что стоило мне появиться на балу, приему или рауте, как на меня со всех сторон тут же устремлялись заинтересованные взгляды. Одни как будто оценивали, другие откровенно завлекали, третьи…

В тот вечер я приехал на бал вместе с французским послом. Нам нужно было обсудить кое-какие детали наших совместных дел, а другого времени просто не нашлось. Поэтому, чтобы не задерживаться более необходимого, я предложил Шарлю ехать в моем экипаже, где мы довольно скоро обменялись информацией и пришли было к консенсусу, но… Оказавшись в танцевальной зале, мой спутник тут же переменился. На какой-то момент мне даже показалось, что будущие дивиденды совершенно не интересуют этого прожженного дельца, настолько его вниманием завладели юные прелестницы. В особенности…

— Константин, кто эта юная нимфа? — прошептал мне не сумевший сдержать свою пылкость француз.

— Которая?

— Вон видите, стоит рядом с двумя матронами…

— Вы имеете в виду княгиню Воронцову и графиню Стенбок-Фермор?

— Не имею чести быть им представленным, но по всей вероятности вы правы. Однако меня интересует барышня слева.

— Вот как?

— Константин, не смейтесь, ибо я весь в огне. Клянусь честью, что либо умру, либо она будет моей…

— Значит, это судьба. Помнится, граф, вы говорили, что являетесь бастардом в третьем поколении?

— Это может быть проблемой?

— Как раз наоборот. Видите ли, привлекшая ваше внимание юная особа — княжна Софи Трубецкая. И она, в некотором роде, приходится мне кузиной.

— Как это понимать?

— Все дело в том, что мой покойный отец был большим ценителем женской красоты, и иногда эти связи имели некоторые последствия…

— Так вы родственники? — обрадовался Шарль. — В таком случае, представьте меня ей.

Ситуация показалась мне забавной, а потому мы с графом немедленно направились к дамам.

— Мое почтение, Мария Васильевна, Надежда Алексеевна, — вежливо поклонился я. — Позвольте рекомендовать вам посла французского императора и моего доброго друга графа Морни.

— Весьма рад, — продемонстрировал знакомство с русским языком Шарль.

Надо сказать, что дамы отреагировали на нас по-разному. Слывшая отчаянной кокеткой и являвшаяся по какому-то не вполне понятному недоразумению опекуншей юной Софи Трубецкой княгиня Воронцова чрезвычайно обрадовалась и тут же протянула своему новому знакомому руку для поцелуя. А вот на лице графини Стенбок-Фермор промелькнуло что-то вроде досады. Тем не менее, она изобразила непринужденный реверанс и представила сначала свою дочь, а затем и стоявшую рядом с ней девушку, о которой Воронцова, по всей видимости, совсем позабыла.

— Позвольте ангажировать княжну на тур вальса, — тут же попросил Шарль.

— Э… — растерялась никак не ожидавшая подобного удара судьбы опекунша.

К слову сказать, в какой-то мере недоумение Марии Васильевны было вполне объяснимо. По возрасту успевший растерять большую часть своей некогда пышной шевелюры сорокапятилетний Морни подходил ей куда более, нежели воспитаннице. Но, как говорится, сердцу не прикажешь, и княгиня переключила свое внимание на меня…

— Графиня, не окажите ли вы честь потанцевать со мной? — тут же нашелся я, имея, разумеется, в виду младшую Стенбок-Фермор, но…

— Отчего ж, батюшка, и не потанцевать, — подчеркнуто старомодно, как будто была пожилой бригадиршей, помнившей «времена Очакова и покоренья Крыма», ответила мне Надежда Алексеевна. — Пойдем уж, раз охоту имеешь…

Н-да. Должен признать, к такому меня жизнь не готовила! Впрочем, нельзя не признать, что двигалась она весьма легко, так что комической наша пара не выглядела.

Несмотря на иноземную фамилию, происходившую от шведского фельдмаршала Магнуса Стенбока и русского генерала (победителя при Цорндорфе) Вильяма Фермора, Надежда Алексеевна была чистокровной русской и происходила из хоть и не отличавшегося древностью, но довольно-таки известного рода Яковлевых. Прадед ее Савва Собакин начинал не то зазывалой в купеческой лавке, не то певчим в придворном хоре, но сумел понравиться императрице Елизавете Петровне и сделал совершенно потрясающую карьеру.

Воспользовавшись милостью государыни, ушлый молодой человек ухитрился сначала стать поставщиком телятины к царскому столу, затем откупщиком, и пошло-поехало. Петр III даровал ему дворянство и повелел сменить неблагозвучную фамилию на Яковлев. К слову сказать, когда Екатерина II свергла своего мужа, Савва остался верен бывшему императору и даже отказался выполнять указ новой императрицы, и бесплатно поить участников переворота водкой в принадлежащих ему кабаках. За что и попал в опалу. Продлилась она, впрочем, недолго, и к концу жизни Савва Яковлевич стал одним из богатейших купцов и заводчиков в империи.

Потомки сумели приумножить доставшееся им наследство, так что Надежда Алексеевна была весьма завидной невестой с многомиллионным состоянием. А когда в 1849 году умер ее отец, именно она возглавила семейный бизнес. А было ей в ту пору всего 34 года.

Спустя еще три года, в 1852 году, она рано овдовела, оставшись со своими несметными капиталами и пятью детьми одна. При ее летах и богатстве невеста из Надежды Алексеевны получалась просто отличная. Тем более, когда свахой вызвалась быть не абы кто, а сама милейшая супруга могущественного начальника штаба Корпуса жандармов и управляющего III отделением генерала Леонтия Васильевича Дубельта. Вот только графиня Стенбок-Фермор на все матримониальные предложения отвечала отказом. Так что партнерша по танцу мне досталась весьма непростая…

К счастью, привлекший всеобщее внимание вальс продлился не так долго, и я поспешил вернуть графиню на свое место, где ее дожидалась явно фраппированная нашим поведением дочь.

— Возвращаю вам вашу матушку, мадемуазель, — улыбнулся я растерянной барышне. — Должен признать, она отменно танцует!

— Поверьте, ваше императорское высочество, — не осталась в долгу Стенбок-Фермор, — это далеко не единственное мое достоинство!

[1] Ныне на месте этого предприятия стоит завод ООО «ПОЛИМЕРМАШ» — в советское время — «Завод имени Красина».

[2] Барон Штиглиц — известный петербургский банкир и меценат.

[3] В СССР были переименованы в Днепропетровск и Запорожье.

[4] Поскольку начало рождественского поста приходится на день памяти святого апостола Филиппа в России его часто называли — «Филиппов пост».

[5] Александр II вторым браком был женат на княжне Долгорукой. Реальный Константин после охлаждения с супругой практически открыто сожительствовал с Анной Кузнецовой. Николай Николаевич Старший с Екатериной Числовой.

Глава 4

Как и следовало ожидать, инцидентом на балу знакомство с семьей Стенбок-Фермор не окончилось. Мой друг Морни, похоже, в самом деле сильно увлекся княжной Трубецкой и со всем своим галльским пылом принялся осаждать эту крепость и, кажется, дело шло к помолвке. Сама Софья Сергеевна оказалась барышней разумной и с удовольствием принимала ухаживания немолодого, но при этом баснословно богатого кавалера, не переходя, впрочем, границ приличий. Ее опекунша княгиня Воронцова, в свою очередь, была только рада сбыть с рук не имевшую никакого состояния подопечную и с большим жаром принялась за устройство этого брака.

Но при чем тут я, спросите вы? Все дело в том, что нас с Шарлем связывали не только приятельские, но и деловые отношения. Поэтому виделись мы довольно часто и даже посещали особняк Воронцовых. И так уж случилось, что Софи Трубецкая и Анастасия Стенбок-Фермор вместе учились в Екатерининском институте, где и сблизились. Поэтому всякий раз, когда мы с Морни появлялись в этом доме, рядом с предметом воздыханий моего друга оказывалась ее подружка.

Надо сказать, что, увидев меня в первый раз после бала, Настя не удержалась и прыснула в кулачок, очевидно припомнив обстоятельства нашего знакомства.

— Бог мой, милая барышня, неужели я кажусь вам таким смешным? — довольно благодушно заметил я.

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — с видом полного раскаяния отвечала мне барышня. — Я вовсе не желала оскорбить вас.

— Полно, Анастасия Александровна, я вовсе не сержусь. И прошу, оставьте это несносное титулование для официальных церемоний.

— Как вам будет угодно, Константин Николаевич.

— Вот и чудно. Но, быть может, вы все-таки расскажете, что вас так развеселило?

— Все дело в том, что перед балом я прочитала книжку и вы показались мне похожим на одного из ее героев.

— Вот как, и кто же автор этого опуса?

— Граф Толстой.

В этот момент я немного завис, поскольку для меня граф Толстой это в первую очередь Лев Николаевич, творчество которого еще впереди и лишь потом два Алексея — Николаевич и Константинович.

— А кто персонаж?

— Фрышкин, — с невинным видом отозвалась юная графиня.

Увы, единственным произведением этого автора, с которым я был более или менее знаком, оказался «Князь Серебряный», а там никакого Фрышкина не было. Костя же до моего попадания про это либо ничего не читал, либо не запомнил. Тем не менее, мы довольно мило побеседовали. Я рассказывал о морских приключениях, моя собеседница, оказавшаяся не только очаровательной, но и достаточно остроумной барышней, поведала об институтских буднях. И в целом мы неплохо провели время, хотя, признаюсь, мог бы использовать его с большей пользой.

Был уже поздний вечер, когда ко мне пришел Головнин. В последнее время мы не часто виделись, поскольку он перешел на службу в Министерство народного просвещения и стал товарищем нынешнего министра Норова, с прицелом сменить его на этом посту. Мы довольно долго обсуждали с ним изменения, которые давно следовало произвести в нашем образовании. Он, как истинное дитя своего века и класса, стремился поднять, прежде всего, высшее университетское образование. Я же упирал на необходимость просвещения простого народа и потому считал, что главным направлением для приложения усилий должно стать образование Начальное.

В целом же мы с ним были союзниками, так что я охотно согласился поддержать его инициативы на заседании Комитета министров.

— Василий Константинович, — спохватился я, когда тот уже собрался уходить. — Не напомнишь, что за персонаж «Фрышкин» в сочинениях графа Толстого?

— Если честно, так сразу и не скажу, хотя… точно! Это из «Упыря».

— Да ладно! И что же, он там пьет кровь невинных девиц?

— Вовсе нет. Я, признаться, хорошенько уже не помню, но, кажется, он весьма комически танцевал на балу, описанием которого начинается эта повесть. Да, точно. Это была кадриль, во время которой он высоко вскидывал ноги, чем вызвал насмешки публики.

— Вот сучка! — невольно вырвалось у меня.

— Простите?

— Не обращай внимания. Это я так, о своем, о паровозах…

Война недвусмысленно обозначила недостатки стоящих на вооружении систем, в том числе и даже в первую очередь полевых. Что требовало их скорейшей доработки. По наступающей в рассыпном строю, оснащенной нарезными ружьями пехоте ядра показали свою полную неэффективность. У картечи обнаружилась другая проблема — низкая дальность. Огонь вражеских стрелков становился для расчетов орудий слишком опасным и результативным. Требовалось увеличить дистанцию и могущество снаряда, а усиление заряда пороха, способное придать нужное ускорение, вело, в свою очередь, к ускоренному разрушению лафетов. Что тоже ставило вопрос о замене деревянных на железные как в пехоте, так и во флоте. Мы все это отлично понимали и предпринимали необходимые усилия.

Поэтому начало нового 1856 года ознаменовалось помимо всего прочего принятием на вооружение новых образцов артиллерийских орудий. Правда перед этим им предстояло пройти испытания, для проведения которых была назначена комиссия под председательством моего младшего брата Михаила.

Подполковник Маиевский представил вниманию высокого начальства два варианта своей 4-фунтовки (87 мм). Оба орудия были нарезными и имели бронзовые стволы, но на этом их сходство заканчивалось, ибо первое оставалось дульнозарядным, а второе получило на казенную часть замок, названный с моей подачи поршневым. Отличались и снаряды. При одинаковом весе в 4.6 кг (10 фунтов) дульнозарядный напоминал закругленный с обоих концов цилиндр с цинковыми выступами для нарезов, а казнозарядный был практически такой же, как в будущем, только не с медным пояском, а в свинцовой оболочке. Разрывной заряд составлял 32 золотника (136 гр) черного пороха, что по меньшей мере втрое превосходило заряд гранаты гладкоствольной пушки аналогичного калибра.

Генерал-майор Баумгарт в свою очередь стал автором сразу четырех новых систем. Двух нарезных дульнозарядных пушек 80 и 100-фунтовых (229 и 254 мм), бывших по большому счету увеличенными в размерах 60-фунтовками и двух гладкоствольных чугунных пушек калибром в 11 и 12 дюймов, отлитых в отличие от прежних 3-х пудовых бомбических орудий способом полого литья.

Третьим участником, если так можно выразиться, конкурса стал известный немецкий промышленник Альфред Крупп, привезший три стальные пушки. Две полевые 6-фунтовки с нарезными стволами [1]. Первая из которых была дульнозарядной, а вторая оснащалась винтовым затвором. И одну гладкоствольную 8-дюймового калибра. Последняя предназначалась для вооружения кораблей.

Надо сказать, что основной продукцией завода Круппа была вовсе не артиллерия, а стальные колеса для железнодорожных вагонов. Не так давно Альфред (или его инженеры) сумел разработать технологию бесшовных колес и теперь продавал их по всему миру. Путилов с Обуховым хотели купить лицензию, но упрямый немец ни в какую не соглашался, утверждая, что сможет обеспечить нас любым количеством колес без ущерба качеству, добиться которого в противном случае просто не получится.

К слову сказать, Альфред человек поистине незаурядный. Так уж случилось, что его отец был хроническим неудачником и довел основанную им же компанию «Фридрих Крупп из Эссена» до краха. Все что досталось бывшему тогда еще подростком Альфреду — это здание фабрики и семеро давно не получавших жалованье рабочих. Но парень оказался упрям, талантлив и фантастически работоспособен, а потому сумел, стартовав с этой, прямо скажем, не слишком высокой позиции, создать одну из ведущих металлургических компаний мира. Я даже предлагал ему перенести производство в Россию, и он обещал подумать, но с окончательным ответом пока не торопился.

— Знаешь что, Миша, — шепнул я брату. — Надо бы испытания казнозарядной пушки Маиевского перенести на более поздний срок. И вообще убрать ее с глаз долой на время.

— Почему? — удивился генерал-фельдцейхмейстер.

— Чтобы наш немецкий друг не смог ознакомиться с конструкцией затвора. Винтовое убожество, что стоит на его изделии, никуда не годится. Но если он увидит наш обтюратор, то почти наверняка сможет повторить. А нам это совсем не нужно. Пусть клиновой изобретает. [2]

В целом испытания прошли успешно. Казнозарядные орудия генералы от артиллерии благополучно забраковали, что в отношении, по крайней мере, крупповской пушки было вполне справедливо. А вот по поводу дульнозарядных мнения разделились. Все дело было в недоверии к такому новому материалу как сталь. Сделанные из нее пушки частенько разрывались при выстрелах, а потому считались ненадежными. Так что консервативно настроенные военные практически всех стран предпочитали для полевых орудий бронзу. Наши в этом смысле не были исключением и вынесли вердикт в пользу отечественного продукта. Что же касается чугунных пушек большого калибра, то их встретили достаточно благосклонно и приняли на вооружение в качестве береговых.

— Предварительные расчеты показывают, что калибр таких пушек вполне может быть увеличен до 11–12 дюймов и даже более, — доложил довольный вынесенным вердиктом Баумгарт. — Что в свою очередь позволяет надеяться пробивать кованным ядром все виды существующей брони.

— На каком расстоянии? — хмыкнул я.

Вопрос, впрочем, был риторическим. Реальные дистанции боя броненосных кораблей сейчас не превышают пары кабельтовых, а для того, чтобы гарантированно пробивать железные плиты, нужно сходиться в упор. Да и то, стрелять придется до морковкина заговенья, отчего таранный форштевень еще довольно долго будет насущной необходимостью, а не архитектурным излишеством.

— В общем так, господа, — подытожил я. — Работы по увеличению калибра необходимо продолжать. И мне нужны нарезные орудия. Как минимум 11-дюймовые. Кроме того, считаю полезным заказать, по меньшей мере, два десятка казнозарядных орудий конструкции подполковника Маиевского для вооружения десантных батарей морской пехоты.

Последнее армейским генералам явно не понравилось, но мои Аландская и Балаклавская бригады им не подчиняются, что вызывало зубовный скрежет у всего сухопутного начальства, включая министра Сухозанета.

— Ты правда считаешь, что будущее за казнозарядными орудиями? — осторожно поинтересовался брат.

— Уверен.

— Но опыты англичан и французов, насколько я знаю, оказались неудачными.

— Это потому, что у них нет нормальных затворов. Как только появятся, перейдут на новые системы.

— А эти, как ты выразился, поршневые действительно хороши?

— Как говорили древние — практика критерий истины. [3] Изготовим пробную партию орудий обоего типа, дадим артиллеристам время их освоить и устроим состязание. Кто победит, за тем и правда.

— Никогда не слышал такого высказывания, — хмыкнул Мишка. — Но сама идея мне нравится. Поддерживаю.

Спорить сразу с двумя великими князьями генералы не решились, поэтому им ничего не оставалось делать, как согласиться на войсковые испытания. Вообще, Михаил недаром прослыл в нашей семье умником. В отличие от меня, вынужденного часто и густо идти напролом и оттого нажившего на всех этажах власти массу врагов, он никогда не конфликтовал с признанными авторитетами, не выгонял со службы с волчьим билетом и уж конечно не хватался за револьвер. Вместо этого он старался убеждать, иной раз даже уговаривать, и только когда не получалось, выдавливал совсем уж замшелых консерваторов в другие ведомства или на административную работу.

— Ваше императорское высочество, — нерешительно начал Баумгарт, когда мы остались одни. — Есть одно обстоятельство, которое, как мне кажется, вам следует знать.

— О чем ты, Николай Андреевич?

— Я про большие пушки. Мы, конечно, сможем их отлить и даже нарезать, укрепив стены полосами железа, но…

— Продолжай, — приободрил я его.

— Во-первых, для кораблей они будут тяжелы. Вы ведь о броненосцах прежде всего думаете, не так ли? А во-вторых, мы не сможем производить их слишком много. У нас просто нет таких мощностей. К тому же отливка, обработка и нарезка ствола, установка колец все вместе займут никак не менее полугода, а возможно и более. Стало быть, мы сможем производить две-три, много четыре большие пушки в год.

— Не беспокойся, — улыбнулся я. — Ты, главное, сделай, а уж я найду способ увеличить производство.

На самом деле я, несмотря на всю занятость железными дорогами и крестьянской реформой, собирался устроить ни много ни мало еще одну революцию в кораблестроении. Сейчас англичане и французы изо всех сил строят батарейные броненосцы. Промышленность и у тех, и у других развитая, так что скоро на каждый наш эрзац у бывших противников появится два, а то и три полноценных (для нынешнего уровня) бронированных корабля специальной постройки.

Чтобы парировать эту угрозу, нужно будет сделать новый шаг и в очередной раз обойти потенциального противника. В данном случае это будут «мониторы». Низкобортные суда с очень мощными орудиями, способными пробить броню своих противников. Дело осталось за малым, научиться строить железные суда, мощные паровые машины, делать плиты сложной формы, крупнокалиберные пушки и, конечно же, башни! Пусть в них будет всего пара орудий, но зато они окажутся мощнее и скорострельнее, чем у врага, да к тому же смогут вести огонь в любом направлении.

Итак, первые башни, если я ничего не путаю, были двух типов. Эриксона и Кольза. Первые опирались прямо на верхнюю палубу и для поворота их требовалось поднять за находящуюся внутри центральную колонну. Вторые вращались на опорных катках, а потому разворачивать их можно было без предварительных танцев с бубнами. Правда, конструкция шведа Эриксона предусматривала привод от паровой машины, а вот изделие англичанина Кольза надо было вращать вручную.

В принципе, можно еще сделать открытую сверху барбетную установку. Когда бронированная часть неподвижна, а вращается только само орудие. Но для мониторов такая конструкция не оптимальна. Оставим ее пока для высокобортных океанских кораблей, а может, и вовсе не станем использовать.

Так что заслуженные броненосные батареи в скором времени отправятся в резерв, а на их место будут построены новые башенные броненосцы. Но повторюсь. Сначала нам нужно научиться строить корабли из железа, катать достаточное количество брони и отливать пушечную сталь.

Но прежде, чем затевать столь масштабное строительство, следовало решить главную на сегодняшний день проблему — производство железа и стали. Несмотря на то, что в России довольно много чугуноплавильных и железоделательных заводов, производительность их оставляла желать лучшего. Устаревшее оборудование, недостаток грамотных инженеров и незаинтересованные в результатах своего труда крепостные работники — вот далеко не полный перечень проблем, душащих отрасль. Добавьте к этому, что значительная часть горнодобывающих предприятий находится, мягко говоря, далеко от производственных центров и верфей, а железные дороги, способные связать те и другие, только предстоит построить.

Что еще хуже, в правительстве все больше набирали вес сторонники «Свободной торговли», вроде моего бывшего протеже Рейтерна, рассуждающие просто — зачем нам убыточные заводы, если мы все можем купить за деньги, вырученные от продажи хлеба? Нужно лишь снизить тарифы, а остальное само наладится. Так сказать, «рыночек порешает». И вот ведь в чем парадокс. Сторонники либерализма и реформ все как один за отмену пошлин, зато консерваторы и крепостники стоят за заградительные тарифы и защиту отечественного производителя!

Ну да, делать нечего, попала собака в колесо — пищи, но беги. Будем решать проблемы одну за другой. Поскольку самое узкое место в наших планах производство стали, значит, будем строить новый завод. С самым новейшим на нынешний момент оборудованием и технологиями. Если получится, именно он станет флагманом, тянущим за собой все остальное. А глядя на него включатся и другие производители. Кто сможет, проведут реконструкцию, кто не сможет… разорятся! Что называется, не впишутся в рынок.

Оставалось выбрать технологию, и тут мое тщательное лелеемое послезнание ждал большой облом. То, что пудлингование и варка в тигелях не решат проблемы, было понятно, беда лишь в том, что никаких других способов получать качественную сталь пока нет. Пьер Эмиль Мартен, фамилия которого станет нарицательной, пока еще никому неизвестный инженер во французской глубинке, работающий в небольшом предприятии своего отца. Про Круппа я уже говорил, да и сталь, получаемая им, на самом деле тигельная. Просто выдрессированные им рабочие умеют выливать содержимое множества тиглей одновременно, благодаря чему получается большой слиток.

Тиссены занимаются банковским делом, и кто из них начнет развивать металлургию, я просто не знаю. Возможно, Август или Иосиф, но они еще учатся в университете.

Оставался Генри Бессемер — талантливый и плодовитый английский изобретатель. На сегодняшний момент известен главным образом линией по производству «Нюрнбергского порошка», но помимо этого в его активе железнодорожный тормоз, центробежный насос, способ производства листового стекла и словолитная печатная машина. В общем, человек поистине разносторонний, но вот производства стали до недавнего времени не касавшийся.

Впрочем, по последним данным, еще во время войны он попытался создавать новые типы стальных артиллерийских орудий и снарядов к ним. Но поскольку стали, как уже упоминалось, производилось не так уж много, материал этот был слишком дорогим. Столкнувшись с этой проблемой, мистер Бессемер решил взяться за ее решение и разработал способ, названный впоследствии «бессемеровским».

Надо сказать, что узнали мы об этом в достаточной мере случайно. Все началось полтора года назад, когда старый пират Бромми почуял, что вокруг него сжимается кольцо британских патрулей, и решил выйти из игры. Его люди тогда разделились, одни решили, что всех денег не заработать, и последовали примеру своего капитана. Другие по всей видимости успели прогулять добычу и пожелали продолжить свой промысел. Именно их мы использовали во время налета на лагерь британских наемников на острове Гельголанд.

Но наибольшую пользу нам принес младший механик «Ганзы» Курт Мюллер. Будучи ранен во время схватки с британскими солдатами, он едва не угодил в плен, но ухитрился выдать себя за легионера и был эвакуирован в Англию. Там он, неожиданно для всех, устроился на механический завод Джорджа Рассела, строивший помимо всего прочего механизмы для одной из первых британских батарей «Этна». Будучи по природе авантюристом, Курт тут же почуял наживу и постарался связаться со своим командиром, который сообщил об этом нам.

На первый взгляд, вся эта история выглядела совершенно неправдоподобно, но, с другой стороны, мы ничего не теряли, поэтому вышедший на связь агент получил задание устроить диверсию на строящемся корабле. Каково же было наше удивление, когда случился пожар, уничтоживший «Этну» прямо на стапеле! После этого случая господин Мюллер резко поправил свое финансовое положение, а мы получили толкового и, что немаловажно, инициативного разведчика.

Оставалось только придумать ему оперативный псевдоним, чтобы даже ненароком не допустить упоминания его настоящего имени. И я, недолго думая, приказал именовать его в секретных документах агентом «Штирлиц». Иронии, конечно, никто не оценил, но… Мюллер, ставший Штирлицем. По-моему, это красиво!

Ну а затем наш разведчик получил задание вычислить, не собирается ли какой-нибудь англичанин по фамилии Бессемер открыть способ производства стали, и устроился в мастерскую знаменитого изобретателя. О чем мне и рассказал сияющий, как начищенный к празднику медный самовар, Трубников.

— Эврика, Константин Николаевич! — объявил он с порога, улыбаясь во все тридцать два зуба.

— Сколько я помню язык древних эллинов, слово сие означает — «нашел». Что удалось обнаружить, дражайший Константин Васильевич?

— Все! И Бессемера, и способ производства стали!

— Ну, первый, положим, и не прятался. А как вышли на второе?

— Агент Штирлиц!

— Серьезно?

— Хотите, побожусь!

— Не стоит. Подробности известны?

— Пока в самых общих чертах, но принцип именно таков, как вы говорили. Продувка жидкого чугуна воздухом в конвертере. Причем наш агент утверждает, что сумел ознакомиться с процессом во всех тонкостях и готов повторить его где угодно! Каково?

Новость и впрямь была хорошая. Несмотря на то, что суть «бессемирования» была мне известна, никаких подробностей я не знал и, соответственно, не смог сообщить о них нашим инженерам. Сами же они, к сожалению, не справились. Но теперь у нас есть не только принцип, но и человек, способный его воплотить.

— Чудно. Кстати, напомни мне, мы предлагали господину Бессемеру посетить Россию?

— Что вы, что вы! — замахал руками Трубников. — Сэр Генри [4] не просто большой патриот Англии, но и ярый ненавистник нашего отечества. В связи с чем неустанно повторяет на всех углах, что изобретенные им пушки и снаряды предназначены для того, чтобы, цитирую — «загнать русского медведя обратно в Сибирь»!

— Согласен. Такой товарищ нам совсем не товарищ. Кстати, он уже запатентовал свое изобретение?

— Насколько мне известно, пока нет. Говорит, что собирается к лету выступить с докладом на собрании Британской научной ассоциации и даже придумал для него название: «Производство железа без топлива».

— Хорошо. В таком случае срочно отзываем господина Штирлица. Пусть строит этот самый конвертер здесь и избавит нас от необходимости платить за лицензию.

— Как прикажете. Вот только…

— Что еще?

— Агент Штирлиц предложил устроить на предприятии господина Бессемера небольшое происшествие. Пожар или еще что-то в этом роде.

— Нет!

— Что, простите?

— Что слышал! Нельзя рисковать таким агентом, как Штирлиц из-за подобной мелочи. Он сам и его знания для нас гораздо важней. А что касается завода Бессемера… Понимаешь, если не сегодня, так завтра кто-нибудь все равно сумеет повторить эту технологию. [5]

— Но, если мы будем первыми, платить за лицензию будут уже нам, — со значением в голосе заметил Трубников.

— Что ж вы со Штирлицем такие кровожадные? — покачал я головой, — все бы вам что-нибудь взорвать или поджечь… В общем, ты мой приказ слышал!

— Как угодно, — вздохнул Трубников.

[1] Фунтовые калибры в разных странах могли очень сильно различаться между собой. В частности, это орудие имело калибр 91.5 мм. Причина была в том, что у нас в фунтах измеряли вес круглого чугунного ядра, такого же диаметра, как и ствол, а в Британии и других странах вес ставшего цилиндрическим снаряда. Добавьте к этому, что фунты в разных странах тоже разные и картина станет полной.

[2] Через несколько лет так и случится. Крупп изобретет клиновой затвор.

[3] на самом деле эта фраза из работы Карла Маркса «Тезисы о Фейербахе» в 1845, но впервые опубликованы в 1888 году.

[4] В данном случае господин Трубников ошибся. Титул рыцаря Генри Бессемер получил только в 1879 году, а потому именоваться «сэром» не мог.

[5] Практически одновременно с Бессемером подобный способ открыли шотландец Джеймс Несмит и американец Уильям Келли.

Глава 5

Сколь бы ни было велико содержание великого князя и генерал-адмирала, а также полагающиеся мне призовые выплаты для осуществления всех намеченных мною амбициозных проектов, этих денег хронически не хватало. Можно было запустить руку в казну, но… во-первых, у министерства финансов и без того жуткий дефицит бюджета, а во-вторых, я все-таки хотел дать пример честного, насколько это возможно, ведения дел.

Поэтому собственно и понадобились все эти товарищества на доверии, акционерные общества и прочие синдикаты. Требовалось привлечь все свободные капиталы, безотносительно их происхождения. Ну и самому, конечно, вложиться. И тут вновь возникал извечный русский вопрос. Нет, не «кто виноват» и даже не «что делать», а где взять деньги?

Но как это часто бывало, решение было совсем рядом, можно сказать, на расстоянии вытянутой руки. Закончившаяся не так давно война навсегда изменила не только военное искусство, но и весь остальной мир. Пароходы в отличие от парусников не зависели от ветра, броненосцы могли совершенно не опасаться бомбических орудий, а телеграф разносил новости по всему свету буквально в режиме реального времени. И что интересно, все это было не только у нас, но и у противников. Единственным, в чем мы безоговорочно превзошли самые развитые страны Европы, оказалась взрывчатка.

«Динамит» ­­– самое мощное на сегодняшний день взрывчатое вещество, секрет которого известен только в России. Стоит ли удивляться, что наши вчерашние враги объявили его причиной своего поражения? Наиболее ожесточенная дискуссия о причинах столь неожиданного и досадного для «Просвещенной Европы» поражения в противостоянии с Россией, как и следовало ожидать, разгорелась в Великобритании.

С подачи все еще отбивавшегося от нападок парламентариев и прессы престарелого адмирала Нейпира, заявившего, что современные корабли беззащитны перед «дьявольскими машинами» Черного принца, начиненными «адской смесью» известной как динамит, тема эта раз за разом вылезала на страницы ежедневных лондонских газет. Как водится у представителей «свободной прессы», проверкой фактов никто не заморачивался, и потому печатали подчас редкостную чушь, которая затем со скоростью лесного пожара разлеталась по всему свету.

Дальше — больше. Почувствовавший поддержку общественности сэр Чарльз прямо заявил, что вина за поражение лежит не на доблестных моряках королевского флота (и их адмирале), а на политиках, игнорировавших прогресс в военном деле, руководстве Британского адмиралтейства и даже на ученых, не сумевших за два года войны ничего противопоставить страшному оружию русских.

— Можно ли требовать побед от Роял Нэви в ситуации, когда тот постоянно уступал своему противнику и из грозной боевой силы превратился в мальчиков для битья? — риторически восклицал он всякий раз, когда доводилось оказаться перед публикой.

Прежнее руководство Адмиралтейства попыталось заткнуть заслуженному адмиралу рот, но вскоре само дружно отправилось в отставку. Зато только что назначенный первый морской лорд барон Фицхардинг неожиданно поддержал Нейпира и под это дело потребовал от парламента увеличить ассигнования на флот.

Таким образом, диковинное слово «динамит» наряду с «пластуном» и «Балаклавой» прочно вошло в европейские языки, как некогда это сделали «бистро» и «Березина».

Слава новой взрывчатки оказалась так велика, что все хотели принять динамит на вооружение, не желая задумываться о возможных последствиях.

Так почему бы, — подумал я, — нам немного не заработать? В конце концов, те же Нобели подняли на нем кучу денег. Сказано — сделано. Едва отгремели последние выстрелы, по моему приказу была оформлена лицензия, согласно которой авторами этого вещества были объявлены три человека. Великий князь Константин, то есть, я. Академик Российской Императорской академии наук Николай Николаевич Зимин, и самый молодой профессор Михайловской Артиллерийской академии Василий Фомич Петрушевский.

Доходы от лицензионных выплат распределялись следующим образом. Мне причиталась — 50%, Зимину — 25%, Петрушевскому ­– 10% и еще 15% по первоначальному замыслу должны были идти на благотворительность, но потом я решил уточнить и направил эти средства в эмеритальную кассу флота.

Впрочем, на этом я решил не останавливаться и собрался открыть завод по производству взрывчатых веществ, а заодно поддержать международную шумиху в прессе с тем, чтобы продать на волне возникшего ажиотажа как можно больше и как можно дороже.

Для этого мы решили устроить грандиозное шоу, пригласив на него не только представителей высшего света, но и военных, дипломатов, а также инженеров, промышленников, горнозаводчиков, ну и, конечно же, журналистов со всего мира.

Дело потихоньку шло к весне и в мартовском воздухе ощутимо веяло свежестью. Однако снег еще лежал, а поэтому представление началось с катания высоких гостей на русских тройках, на которых они добрались до пустынного берега, где изо льда торчал огромный валун, принесенный сюда в незапамятные времена ледником.

Там для публики были устроены наскоро сколоченные павильоны. Желающим подавали поджаренные тут же пирожки, все больше входивший в моду шашлык, а так же горячий глинтвейн. Мужчины, впрочем, предпочитали водку.

Стоило собравшимся разогреться, как вперед выступил считавшийся автором идеи Трубников и попросил слова. К сожалению никаких звуковых усилителей, если не считать, конечно, жестяных рупоров, пока нет, так что директору РТА пришлось изрядно напрячь горло.

— Господа! — начал он. — Позвольте представить вашему благосклонному вниманию одну из главных причин победы России в недавней войне — динамит! Именно с его помощью мы отправили на дно большую часть вражеских судов.

Разгоряченная публика, среди которой было немало наших недавних противников, встретила его слова сдержанными аплодисментами. После чего Константин Васильевич продолжил.

— Однако хочу заметить, что это средство годится не только в военных, но и в мирных целях, что мы вам сейчас и продемонстрируем!

— А это не опасно? — поинтересовался недавно назначенный послом в Петербурге Бисмарк, носившийся с идеей Русско-Франко-Прусского союза, нацеленного против Австрии, и успевший изложить свои мысли многим, включая и меня.

— При соблюдении разумных мер предосторожности — нисколько! — ответил Трубников, после чего дал знак своим помощникам.

Для начала один из них извлек из небольшой шкатулки динамитную шашку, после чего несколько раз перебросил из одной руки в другую, демонстрируя ее безопасность. Затем резко размахнулся и бросил в сторону моря, а второй в этот момент выхватил револьвер и выстрелил.

Попасть в такой небольшой предмет на лету было непросто, тем не менее Воробьев (это был мой телохранитель) справился, и раздался весьма впечатляющий взрыв. Затем было еще несколько номеров в таком же духе, после чего мы перешли к следующему пункту нашего представления.

Заряды во все еще сохранявший свою крепость лед были заложены заранее, теперь же только оставалось замкнуть гальваническую цепь, после чего раздалась целая серия весьма впечатляющих и ярких взрывов, мгновенно раскрошивших ледяное покрытие небольшого залива. Первоначально предполагалось, что после этого сюда зайдет пароход, но затем от этой мысли отказались. Впрочем, показанного вполне хватило. Громыхнуло так, что даже неверующие предпочли на всякий случай перекреститься.

Третьим пунктом нашего представления стал подрыв все того же большого валуна или маленькой скалы, мимо которой предварительно проехали сани зрителей, чтобы те могли убедиться в целостности камня. На сей раз заряды были небольшими, но, что называется, грамотно заложенными. Так что после детонации присутствующие на шоу горные инженеры увидели, что валун развалился на несколько крупных кусков.

— Как вы могли только что убедиться, — снова начал не отказавшийся от рюмки водки Трубников, — даже небольшого количества нашей взрывчатки достаточно, чтобы проделать поистине титаническую работу. С ее помощью можно пробивать тоннели в скалистом грунте, ломать породу в земельной толще и, повторюсь, использовать в военном деле. Впрочем, — позволил себе немного улыбнуться директор РТА, — последнее и так общеизвестно.

В общем и целом, мероприятие у нас получилось, подтверждением чему стали хвалебные (и не очень) статьи сначала в европейской, а затем и в американской прессе, а также несколько крупных контрактов на поставку «адской смеси». Кроме того, некоторые предприниматели выразили пожелание купить патент на ее производство. Цена, конечно, была немилосердной, но…

В мире наступило то, что впоследствии назовут «динамитной лихорадкой». Использовать ее стали везде: в горах, в строительстве и, разумеется, в армии и на флоте. Причем мы с самого начала настаивали на соблюдении строжайших мер безопасности и брали со всех наших клиентов официальные расписки об отказе от любых претензий с их стороны.

Но, как это часто бывает, поначалу все эти предостережения оказались тщетны. Никто не желал понимать, что новая взрывчатка гораздо смертоноснее привычного пороха. И в мире начали греметь взрывы. На воздух взлетали склады и строительные площадки. Перевозившие опасный груз поезда и пароходы. А самой громкой потерей оказался британский броненосец, на котором планировали испытать какой-то аналог нашей пневматической пушки, и взорвавшийся, как только тот покинул порт.

В прессе начались скандалы, обвинения России и меня лично в предумышленных убийствах. Мы в ответ опубликовали правила обращения с динамитом, а также предъявили подписи заказчиков. Кроме того, как-то так получилось, что динамит, произведенный в России, оказался куда более стойким к внешним факторам, отчего взрывался гораздо реже, нежели его зарубежные аналоги. Так что суды мы неизменно выигрывали, а наши доходы стабильно увеличивались.

Последнее обстоятельство, как ни странно, тоже стало проблемой. Увы, но высокое происхождение и положение в обществе закономерно вызывает зависть у всех, кто не сумел его достичь. Но как бы косо на меня ни смотрели замшелые адмиралы и генералы после одержанных побед, все это не шло ни в какое сравнение с той ненавистью, с которой я столкнулся после наступления мира. Весьма солидные призовые выплаты от казны, прибыль от продажи динамита и, самое главное, раздутые до поистине мифических масштабов грядущие дивиденды от строительства и эксплуатации железных дорог (никто просто не мог поверить, что я не нагрею на этом руки, все же на одну только ЮЖД были собраны циклопические 55 миллионов рублей серебром), да еще и Суэцкого канала вызывали зубовный скрежет у моих недоброжелателей. И что самое неприятное, по крайней мере, некоторые из них имели доступ к моему августейшему брату.

К несчастью, один из богатейших, если не самый состоятельный человек в России, постоянно нуждался в деньгах. Впрочем, говоря о богатстве царской семьи, надо понимать, что большая его часть состояла из земельных владений, дворцов, предметов искусства, роскоши и тому подобных вещей. Собственно же капиталов, приносящих доход, было вовсе не так уж много. А Саша был человеком добрым и, увы, любвеобильным. И желал, помимо всего прочего, делать нравящимся ему людям дорогие подарки, а также содержать своих любовниц и внебрачных детей. Полагающихся ему от министерства уделов средств на все эти надобности категорически не хватало, тем более что Мари вовсе не была дурой и зорко следила за семейным бюджетом.

Однажды он не выдержал и как бы в шутку заметил, что я стал неприлично богат.

— Пока еще не стал, но собираюсь, — улыбнулся я.

— Но зачем тебе столько?

— Деньги, Саша, для меня не цель, а всего лишь средство для достижения оной. А поскольку на мелочи я не размениваюсь, надо много. Но ты ведь, верно, хотел потолковать не о моих доходах, которые пока еще только в планах?

— Нет, — помялся император. — Я помню о своем обещании и не собираюсь его нарушать. Вот только…

— Тебе что-то нужно?

— Увы. Одна моя знакомая теперь в тягости, и я хотел бы обеспечить будущее ее ребенка.

— И как я понимаю, ты желаешь, чтобы никто не знал о твоем благородстве?

— Именно!

— Ну это будет несложно, если ты, конечно, не намерен даровать ей титул и постоянное содержание.

— Нет, все должно быть, как ты однажды выразился, без фанатизма.

— В таком случае, не вижу проблем. Но вообще, нам с тобой надобно позаботиться о семейном благосостоянии.

— О чем ты говоришь?

— О будущем наших детей и племянников. Не смотри на меня так, Мишка рано или поздно женится и если подойдет к продолжению рода со свойственной ему обстоятельностью, у него будет никак не менее полудюжины сорванцов. А всем им нужно будет дать приличное содержание или приданое. А то, чего доброго, твой преемник начнет давать им государственные должности для «кормления»…

— К чему ты клонишь? — поморщился император.

— К тому, что министерство уделов нуждается в реорганизации ничуть не менее остальных. Иначе если не наши дети, то внуки точно окажутся нищими.

— Ну уж твоим-то это не грозит!

— Потому что я каждый день вкладываюсь в их будущее! И искренне не понимаю, почему бы тебе не делать то же самое. У нашей семьи множество дворцов, но нет доходных домов. Есть имения, но нет заводов. Почему бы не вложить наши средства в акции железных дорог? Промышленных предприятий? Золотых приисков, наконец!

— Это довольно долгие вложения и… не всегда надежные.

— Знаешь, есть одно перспективное направление, находящееся в нашей стране практически в зачаточном состоянии.

— О чем ты?

— О нефтяных месторождениях на Кавказе.

— Ты думаешь, их разработка может принести прибыль?

— Скажу тебе больше, те, кто вложатся сейчас, станут баснословно богаты!

— Хм, — задумался брат. — Знаешь, я привык доверять твоему мнению, тем более что ты еще ни разу не ошибся, но это…

— Слишком смело?

— Я бы сказал: невероятно. Или даже фантастично…

— Фантастично, говоришь? А если бы лет двадцать или тридцать назад кто-нибудь сказал, что Европу и Америку пересекут линии железных дорог. Что по гальваническим проводам со скоростью, недоступной даже самым быстрым из птиц, полетят телеграммы? Что корабли начнут строить не из дерева, а из железа, а грязные паровые машины вытеснят белоснежные паруса? В том-то и дело, любезный братец, что мы живем с тобой если не в сказке, то в новомодном приключенческом романе. То, что еще совсем недавно казалось немыслимым, завтра станет обыденностью!

— В твоих словах много истины, но каким образом все это соотносится с Кавказской нефтью?

— Самым прямым! Веришь ли, совсем недавно мне представили два весьма любопытных прибора. Один из них служит для освещения, а другой для нагрева пищи. [1] Работают оба на керосине.

— На чем?

— Это продукт перегонки нефти. Что-то вроде фотогена [2]. Может применяться для освещения, отопления и еще массы вещей. Впервые получен десять лет назад канадским геологом по фамилии Геснер. При промышленной выработке обойдется заметно дешевле светильного газа и будет куда безопаснее. И вот теперь представь, что в каждом, даже самом бедном доме вскоре появятся керосиновая лампа и примус.

— Примус?

— Ну да, — чертыхнулся я про себя. — Первый нагревательный прибор на керосине. [3] Представляет из себя компактную горелку, на которой можно приготовить еду или сварить кофе.

— Ты всерьез думаешь, что в бедных домах будут варить кофе? — скептически посмотрел на меня Александр.

— Да пусть хоть хлебное вино варят, лишь бы керосин покупали! — разозлился я.

— И что там много этой самой нефти?

— Очень! При том, что залегает она на небольшой глубине. Отчего в некоторых местах ее можно буквально черпать ведрами!

— Но ее никто не использует?

— Увы, местные считают ее чем-то вроде грязи. Но помяни мое слово, нефть –это золото будущего! За обладание ей будут идти самые кровопролитные войны.

— Сложно ли получать керосин?

— Элементарно. Нужно всего лишь нагреть нефть в перегонном кубе, и она сама разделится на фракции, одна из которых и будет керосином. Причем для нагрева можно использовать не пошедшие в дело остатки.

— Пока все и впрямь несложно… и сколько же его потребуется?

— Миллионы пудов. [4]

— Ты, верно, шутишь?

— Ни боже мой! Можешь мне поверить, пройдет совсем немного времени и керосин распространится по всему свету. Восковые свечи останутся разве что в храмах, да и за это я не поручился бы.

— Говорят, что от копеечной свечки Москва сгорела. А сколько пожаров будет от этого керосина?

— Гораздо больше, но прогресс не остановить. И ты либо сам заработаешь на этом, либо на нефти обогатятся другие!

— Кстати, а по какой цене можно будет продавать твой керосин?

— Ну, он пока не мой. Но, полагаю, начать можно будет с 50 копеек за пуд, а затем по мере налаживания добычи и перегонки снизить ее по меньшей мере вдвое, чтобы таким образом увеличить оборот.

— Миллион пудов, принесут полмиллиона рублей, — произвел несложный математический расчет император. — Недурно!

— Это только керосин. Более тяжелые фракции можно будет использовать как топливо для паровых двигателей. Для легких тоже найдется применение. Главное, взяться за дело с умом!

— Боюсь, в этом и будет наша главная проблема, — вздохнул Александр. — Где взять толковых чиновников? Про честных уж и не говорю… Может, Рейтерн прав и стоит отдать концессии иностранцам?

— Да что ж, мать твою, так! — вырвалось у меня. — Я тут, понимаешь, распинаюсь, показываю возможности, а ты собираешься отдать это богатство каким-нибудь проходимцам вроде Ротшильдов⁈

— Но не могу же я заниматься этим лично? Да и таланта такого у меня, прямо скажем, нет. Вот если бы ты взялся… — осторожно закинул удочку царь.

— Уволь, брат, — резко отказался я. — Мне не разорваться. Да и талантов тут особых не надо. Ты думаешь, я много смыслю в железных дорогах или литье стали? Ничего похожего! Все, что я умею, это подбирать людей и ставить перед ними задачи.

— И это все?

— Нет, конечно. Нужно постоянно контролировать их работу и жестко спрашивать в случае невыполнения.

— Мне так никогда не суметь, — притворно вздохнул брат. — Я слишком мягок для этого.

— Ты правда хочешь, чтобы я занялся еще и этим вопросом?

— Да! — с энтузиазмом откликнулся Александр. — Ведь ты единственный, кому я могу доверять!

— И ты отдаешь себе отчет, что я стану еще богаче?

— И что с того? Мы же одна семья!

— Хорошо, — неожиданно решился я. — Но у меня будет несколько условий.

— Все что угодно! — тут же согласился брат, после чего, будто спохватившись, добавил, — в разумных пределах, конечно же.

— О поверь, я сейчас не о своей доле, хотя она будет достойной. Ты должен будешь пообещать мне следующее. Первое, никаких иностранцев! Ни Ротшильдов, ни Нобелей, ни лысых чертей, никого!!!

— Никаких возражений.

— Второе. У меня полный карт-бланш. Никто, ни ты, ни твои министры, ни наместник не вмешиваются в мои дела. Третье, если я дам поручение чиновнику, и тот не справится, он будет наказан. Как именно, решу я сам. И никто, включая всех вышеперечисленных господ, не посмеет его защищать!

— Надеюсь, ты не собираешься никого казнить?

— Пока нет, но если потребуется, за этим дело не станет.

— Ну хорошо. Я знаю, ты человек не злой, хотя и пытаешься иной раз представить себя эдаким тираном. Просто мне тоже хотелось бы некоторой конкретики.

— Спрашивай.

— Когда будут первые поступления?

— Минимум через два года.

— Какие вложения потребуются?

— Полтора-два миллиона.

— Боже, ты с такой легкостью оперируешь столь крупными суммами. Боюсь, у меня таких денег нет.

— Это не беда. Финансирование мы найдем. Часть дам я, часть затрат покроет министерство уделов, остальное получим, выпустив акции.

— Хорошо. Моя доля, и я сейчас не про ведомство Адлерберга, должна составлять не менее четверти.

— Справедливо.

— Значит, мы договорились? — расплылся в улыбке брат, после чего мы распрощались.

Помню, как я возвращался в тот день по длинным переходам Зимнего дворца, раздумывая над тем, что только что подкупил самого императора.

— Эту страну погубит коррупция! — невольно вырвались у меня слова одного киногероя из будущего, как только я оказался на улице.

— Так точно, ваше императорское высочество! — гаркнул из темноты верный Воробьев. — Беспременно погубит!

— Тьфу ты, черт, напугал проклятый… Давно ждешь?

— Никак нет! Часа три всего.

— Понятно. И что случилось?

— Пока я при вас состою, — усмехнулся прапорщик, — с вашим высочеством ничего не случится. — Пойдемте домой, Константин Николаевич. Поздно уже, а вы все в заботах. Николка давеча жаловался, что с тех пор как в Россию вернулись, он вас и не видит. Не порядок это…

— Это точно.

— Жениться вам надо! — сочувственно заметил телохранитель.

— Но-но! Ты меня еще жизни поучи…

— А я что, я ничего.

[1] Безопасную керосиновую лампу изобрели в 1854 году, а вот насчет примуса главный герой приврал. Он появился только в 1890х годах. С другой стороны, конструкция у него не слишком сложна.

[2] Фотоген — минеральное масло, получаемое путем сухой перегонки из бурого угля, горного воска и горючих сланцев. Применялось для освещения, впоследствии вытеснено керосином.

[3] Primus — шведская фирма, первой начавшая выпускать примусы. Впоследствии имя стало нарицательным для нагревательных приборов схожей конструкции.

[4] Только объем ЖД перевозок керосина в России в 1890-ые годы составлял от 74 до 117 млн пудов.

Глава 6

Зима и весна 1856 года пролетели незаметно. Один день цеплялся за другой, недели складывались в месяцы, и все они были похожи друг на друга как подающие с неба снежинки. Каждая вроде бы сама по себе уникальна, но все вместе собираются в сугроб, сначала белоснежный, потом серый от копоти печных труб, а затем просто грязный до черноты. Большая часть кораблей Балтийского флота зимовала, вмерзнув в лед или спрятавшись в доках, и лишь немногие ушли к Датским проливам или в теплые моря, чтобы демонстрировать Андреевский флаг.

Оставшихся без дела матросов переселили в казармы флотских экипажей, где они изредка занимались по специальностям. Куда чаще их гоняли на маршировку, добиваясь слаженности и четкости печатания шага, перестраивания в колонны и вздваивания рядов под бдительным присмотром унтеров и господ офицеров. Последние, впрочем, на службе появлялись не так часто, предпочитая коротать время, делая визиты, посещая балы и Морское собрание, а также устраивая личную жизнь.

И это вовсе не метафора, за прошедшее время, по крайней мере, два десятка молодых и не очень офицеров связали себя узами Гименея с достойными барышнями. И что характерно, очень многие изъявили желание видеть меня на венчании в качестве посаженого отца. В ряде случаев пришлось согласиться, в остальных ограничиться поздравлением и дорогим подарком.

В министерстве шла обычная суета, чиновники заняты составлением бесконечных отчетов и инструкций, уцелевшие после сокращения адмиралы плели интриги и устраивали привычные им подковерные свары. Корнилов всем этим делом руководил и не реже чем раз в два-три дня представлял мне подробные доклады. Я же, свалив всю текучку на него, целиком и полностью отдал себя тяжелому и неблагодарному делу продвижения реформ, главной из которых без сомнения должна стать отмена Крепостного права.

Несмотря на то, что Крестьянский комитет собирался каждую неделю, дело шло до крайности медленно. Помимо всего прочего, оно осложнялось еще и тем, что даже сторонники реформ весьма смутно представляли себе детали будущего освобождения и хотели, в сущности, две взаимоисключающие друг друга вещи. Успокоить свою совесть, перестав быть владельцами человеческих душ, и не потерять при этом в доходах!

В конце концов, не слишком довольный затягиванием дела государь лично приказал привлечь к работе провинциальных помещиков, для чего провести опросы по уездным и губернским дворянским собраниям, чтобы выяснить умонастроения, царящие в рядах благородного сословия. Возражать царю, как вы сами понимаете, никто не решился. Включая, разумеется, и меня.

Во-первых, рассудил я, для представителей власти будет не лишним поинтересоваться мнением на местах. А во-вторых, сам факт обсуждения грядущей реформы лишний раз укажет помещикам на ее неотвратимость. А то ведь уже были слезные петиции на высочайшее имя, в которых заслуженные и не очень господа умоляли его величество «Не губить Россию» и оставить глупые затеи. Дескать, отцы и деды так жили и вон как хорошо! Всех врагов в бараний рог скрутили, империю прославили… А теперь что ж? Как столь важным господам без крепостных театров с гаремами?

Последний вопрос, естественно, уже от меня. Причем, что называется, риторический, ибо, чем дальше мы продвигались в бесконечных дебатах, тем больше мне становилось понятно, что нынешняя элита не способна сформулировать хоть сколько-нибудь внятную стратегию развития страны. Мир неотвратимо менялся, а сознание этих людей, внешне прекрасно образованных и благовоспитанных, застыло в реалиях «Золотого века матушки Екатерины» и «Блистательной эпохи Александра Благословенного».

Поэтому, если мы с братом хотим хоть чего-нибудь добиться, элиту придется менять. Стариков (и это я не про возраст), какими бы заслуженными и лично храбрыми они ни были, оттеснять в сторону, давая дорогу не родовитым и послушным, а молодым, дерзким и, самое главное, способным действовать в новой реальности. Для чего предложить им, ни много ни мало, позитивную программу развития империи.

Но масштаб задачи… как говорил кузнец Степан в одном прекрасном фильме о графе Калиостро: «Ну, барин, ты задачи ставишь! За десять дён одному не справиться, тут помощник нужен — хомо сапиенс!» То есть человек разумный, только где ж его разумного-то взять?

Тем более что одним помощником не обойтись. Нужны сотни, если не тысячи. А значит их необходимо искать, готовить, продвигать по службе. Направлять, помогать и, что не менее важно, спрашивать за результат!

Впрочем, кадровый резерв у меня имеется. Я ведь все-таки не просто аристократ и великий князь, но и глава Морского ведомства, генерал-адмирал, наконец! У меня в подчинении не только корабли с экипажами, но и несколько учебных заведений от Морского корпуса до унтер-офицерских школ, аппарат министерства, заводы, порты, судостроительные верфи и работающие на них мастеровые с инженерами. А еще Русское Географическое общество, номинальным главой которого я являюсь уже много лет.

Именно поэтому нынешнее правительство в значительной степени состоит либо из моих бывших подчиненных, вроде Головнина или Рейтерна, либо из людей, которым я оказал протекцию, как Горчакову, Княжевичу и многим другим. А со временем станет их еще больше.

Так что заниматься образованием и продвижением правильных людей (то есть дееспособных и вменяемых) надо. Это, быть может, важнейшая на сегодня задача. Беда лишь в том, что времени на нее у меня катастрофически не хватает. Не успеваю разгрести одни проблемы, наваливаются новые. А ведь я не железный, я ведь тоже человек. И разорваться на десять маленьких генерал-адмиралов никак не могу.

Вот честно скажу, именно потому влезать в нефтянку не собирался. Ну, по крайней мере, сейчас. Ибо как говаривал небезызвестный Кузьма Прутков — «Нельзя объять необъятное»! Железные дороги, кораблестроение и сталелитейные заводы сейчас имеют гораздо большее значение, а мне ведь не разорваться…

Но мой августейший брат, как собственно и большинство аристократов в это время, не просто не понимает, как работает производство, а не желает в это вникать. Все, на что способно большинство из них, это время от времени принимать участие в заседаниях правления, благосклонно выслушивая отчеты управляющих, и получать дивиденды.

Причем без первого они вполне могли бы обойтись, если бы не обычай. Ибо, несмотря на приснопамятный указ моего прадеда о дворянской вольности, всякому представителю правящего сословия должно хоть немного послужить. Если не в полку, то хотя бы чиновником. В противном случае, будут до самой смерти именоваться в официальных документах — «недорослями из дворян», последними получать лошадей на почтовых станциях и терпеть прочие неудобства.

Но, как говорится — попала собака в колесо, пищи, но беги! Раз уж государь поручил мне заняться перспективной областью и поднять благосостояние семейства, придется соответствовать. Главное, определиться со стратегией.

Итак, первое и самое главное, сам я на Кавказ не поеду. Не то, любезный братец, чего доброго, назначит меня наместником, а мне это даром не надо! Второе прямо следует из первого. Нужен толковый управляющий. Причем даже не обязательно честный. При такой должности без злоупотреблений все равно не обойдется. У колодца и не напиться? Главное, чтобы дело делал и берега не терял.

Третье, для того чтобы подстегнуть спрос, необходимо чтобы у населения появились приборы, работающие на керосине. Следовательно, требовалось озаботиться производством. Его, к слову, можно и нужно отдать частникам, включая кустарей. Сложного, по крайней мере в лампах, ничего нет. Кстати, если сами лампы действительно изобретены, то вот про примусы никто не слышал. Следовательно, нужно получить патент и… курочка по зернышку, а великий князь по рублику.

Опять же, помимо простых ламп со временем появились ветрозащищенные. Так называемые «Летучие мыши». Вот их точно пока нет, следовательно, опять что? Правильно, нужно выправить патенты по всему миру и на них. Спросите, откуда я знаю конструкцию? Все просто, в детстве приходилось гостить у дедушки с бабушкой, а у них много чего было. Запас, на случай войны: спички, мыло, керосин и несколько ламп…

Кроме того, нельзя забывать и о нуждах флота. Керосин, конечно, пожароопасен, но если память мне не изменяет, на кораблях применялись какие-то специальные лампы. Кажется, пиронафтовые. [1]

Четвертое, нужна реклама в прессе. Хотя при наличии РТА и Трубникова это совсем не проблема. Остальные вопросы будем решать по мере поступления.

Забегая вперед, хочу сказать, что первые результаты были получены гораздо быстрее, чем я думал. Оказывается, геологоразведочные работы и пробные бурения шли уже больше десяти лет, так что карты месторождений, пусть и весьма неполные, у нас имелись. Поначалу добывали нефть только из верхних пластов, потом постепенно начали заглубляться и устанавливать мощные насосы. Первый нефтеперегонный завод запустили уже через три месяца. Несмотря на громкое название, завод представлял из себя пару больших перегонных кубов, стоящих на открытом воздухе. На первое время хватало и этого.

Готовую продукцию развозили бочками, благо поначалу их нужно было не так уж много. Затем у нас появились первый трубопровод, идущий прямо к пристани. Нефтеналивные баржи и таскавшие их до Астрахани буксиры, а потом дошла очередь и до первого в этом мире танкера, которому дали гордое название «Евпатория», в честь памятной атаки брандерами французского флагмана в сентябре 1854 года. Судно, к слову сказать, получилось довольно неказистым, но со своей задачей справлялось, а большего от него никто не требовал.

Управляющим от министерства уделов был назначен дальний родственник покойного супруга графини Стенбок-Фермор — действительный статский советник граф Юлий Иванович Стенбок. Человек хотя и не чуждый искусству, но довольно пустой. Главным его достоинством было то, что он никогда не лез, куда его не просят, и не вмешивался в дела, в которых ничего не понимал. Скажу больше, ни на заводе, ни в Баку он ни разу не появился, довольствуясь нечастыми посещениями правления и получением соответствующей прибавки к жалованью.

Главными же действующими лицами стали другие, по-своему весьма примечательные люди. Первым оказался происходивший из староверов известный откупщик и миллионер, коммерции советник Василий Александрович Кокорев, известный помимо всего прочего тем, что выступал за отмену существующей системы винных откупов, которую называл «нецивилизованной» несмотря на то, что именно благодаря ей нажил в короткое время свое весьма немалое состояние. По неподтвержденным слухам оно доходило до восьми миллионов рублей, хотя сам он обозначал свои капиталы куда более скромными цифрами.

Другим крупным акционером стал лишь недавно получивший вольную крепостной крестьянин господ Бибиковых Петр Ионович Губонин. Не имея никакого образования, этот самородок отличался редкостным здравомыслием и купеческой сметкой, благодаря которым сходу записался в первую гильдию московского купечества. Третьим по порядку, но не по значению, был секретарь нашего консульства в Астробаде [2] барон Николай Егорович Торнау.

Как я уже говорил, значительных вложений на первом этапе от нас не потребовалось, а отдача пошла быстро. Акции распределились следующим образом, 25% принадлежали государю императору лично. Еще 15% отписали департаменту уделов, а стало быть, семейству Романовых. Мой пакет, против обыкновения, составлял скромные 20%. На долю Кокорева с Губониным пришлось по 15%, а оставшиеся 10% достались Торнау.

Со временем это соотношение немного изменилось из-за эмиссии акций на рынок, но контрольный пакет продолжал оставаться у правящей фамилии. Что же касается доходности, то она, начавшись с весьма скромных цифр, вскоре принялась бурно расти, и уже через пять лет даже Торнау стал миллионером. Про августейшую же фамилию, а также государя-императора и говорить нечего. Причитающиеся департаменту уделов дивиденды вскоре сравнялись с доходами от многочисленных земельных угодий, а потом и превзошли их. Тем самым крепко накрепко привязав нашу семью к техническому прогрессу.

Чтобы привлечь внимание к новой продукции и открывающимся перспективам, была организована беспрецедентная не только по российским, но и по мировым меркам рекламная кампания. Во всех мало-мальски значимых журналах и газетах появились рекламные статьи и репортажи, рассказывающие о практичности и дешевизне новых светильников, примусов и используемом в них топливе.

Больше того, отличавшийся редкой креативностью Трубников организовал выступления врачей, на голубом глазу утверждавших, что чад от масляных ламп может вызвать чахотку, воспаление легких и грудную жабу.

— Триппер от масляного дыма, случайно, не происходит? — выразительно посмотрел я на директора РТА, прочитав в очередном номере эту в высшей степени «чудесную» новость.

— Пока таких данных нет, — дипломатично отвечал мой главный пропагандист.

— Ну, слава Богу. Не то священный Синод нас с тобой с потрохами съест!

— Ох тыж, — вслух чертыхнулся совсем забывший, что горит в церковных лампадах.

— Это тебе за то, что не молишься и в церковь не ходишь! — покрутил я пальцем у виска. — Давай-ка, брат, лучше давить на жалость.

— Это как?

— Ворвань для масляных ламп из чего получают?

— Кажется из китов…

— А это чудесные, грациозные и благородные животные, которых хищнически уничтожают разные нехорошие люди.

— Да, но я слышал, что киты топят торговые суда…

— Вздор! Они очень миролюбивы и никогда не нападают первыми.

— Правда?

— Понятия не имею. Но писать будешь именно так!

— Как прикажете-с.

Впрочем, эта кампания особого успеха не имела, поскольку народ сейчас отличается куда большим здравомыслием, нежели в покинутом мною будущем и на зеленую повестку особо не отреагировал. Так что своей Греты Тунберг у нас не нашлось. Но был и положительный момент. Тонко чувствовавший конъюнктуру и не чуждый литературе Шестаков взялся за перо и перевел на великий и могучий «Моби Дик» Мелвилла.

Однако если быть до конца откровенным, продукция нашего концерна и без рекламы распространялась совершенно невероятными темпами. И вскоре бутыли и бочонки с логотипами «Русский керосин» можно было купить во всех лавках, магазинах и даже аптеках нашей необъятной родины, мгновенно заместив все прежние горючие вещества в своей нише. Что в свою очередь вызвало рост доходов, составлявших на первых порах совершенно неприличные суммы. Все это позволило не только выплачивать умопомрачительные дивиденды, но и профинансировать строительство больших нефтеналивных терминалов на вырост, а также открытие первого в стране Химико-Технологического училища. Впрочем, это случилось намного позже.

Бурное развитие «Императорского общества Российских нефтепромыслов», именуемого в обиходе с моей легкой руки «Роснефтью» (да-да, в эту эпоху уже пошла мода на сокращения, зачастую довольно забавно звучащие), подстегнуло интерес деловых кругов, отчего вскоре началась новая «лихорадка». На сей раз керосиновая. Все, у кого были свободные средства, желали вложить их в добычу нефти, так что частные компании росли как грибы после дождя.

К слову, Александр сдержал свое обещание и иностранцев на эту поляну не пускали, так что Нобелевской премии в этой действительности не будет, как и баснословного состояния этой семьи. Впрочем, последнее, что называется, вилами на воде написано, ибо семейка настырная, а нефтяных месторождений на Севере Ирана и в Средней Азии довольно-таки много.

Но все это дело будущего, а пока мне хватало проблем с соотечественниками. Все дело в том, что наши доморощенные акулы бизнеса Кокорев с Губониным прежде уже вели дела с аристократами и поначалу решили, что великий князь Константин мало чем отличается от прочих представителей высшего света. То есть, внешне они, конечно, демонстрировали глубочайшее почтение, но внутри, слушая меня, лишь посмеивались, дескать, видали мы таких! Одно дело война, а коммерция совершенно иных ухваток требует!

И даже на первом заседании правления мои слова не произвели на них особого впечатления.

— Господа, — сказал я тогда скучным голосом. — В представленном мне проекте отсутствует одно крайне важное подразделение. А именно — ревизионная комиссия.

— Это зачем еще? — изобразил наивность Губонин.

— Затем, любезнейший Петр Ионович, что денежки счет любят.

— Оно так, ваше императорское высочество, да только на что нам лишний рот? Мы, я чаю, и сами не дурные, во всякое время можем собраться да посчитать…

— Не беспокойся, у тебя своих забот хватит. Да и главного ревизора, по моему мнению, лучше пригласить со стороны. Чтобы избежать конфликта интересов.

— Ишь ты, — озадаченно покрутил головой компаньон, лишь недавно выкупивший свою свободу. — Я и слов-то таких не знаю!

— И кого же вы, Константин Николаевич, хотели бы видеть нашим, так сказать, аудитором? — поинтересовался заметно помрачневший Кокорев.

— Собственно говоря, вы, господа, все его хорошо знаете. Ибо это никто иной, как Федор Васильевич Чижов. Прошу любить и жаловать!

— Но ведь он, насколько мне известно, только что стал директором недавно основанного «Русского Промышленного банка»…

— Совершенно справедливо, Василий Александрович.

— Позвольте угадать. Все торговые операции мы будем вести через этот банк?

— Разумеется.

— И главным акционером этого кредитного учреждения является ваше высочество?

— Удивляюсь, господин Кокорев. Ты такой умный, а до сих пор на свободе…. Не пугайся, шучу я так.

На самом деле, я был далеко не главным пайщиком новоиспеченного банка, созданного главным образом для того, чтобы финансировать строительство Южной железной дороги, а также пристроить капиталы Эмеритальной кассы флота. Но суть купец уловил точно. Я собирался получать прибыль не только с нефтедобычи и продажи керосина, но и с производства ламп, примусов, а также любой другой области, где могло найти применение продуктов нефтепереработки. А банк для этой цели подходил как нельзя лучше.

— Не доверяете вы нам, — вздохнул Губонин, очевидно слышавший о талантах господина Чижова, а также его неподкупности.

— Отнюдь. Иначе не вел бы с вами дел. Но доверие не означает наивности, а посему хочу предупредить сразу и прошу передать другим. На своем предприятии я никаких злоупотреблений не потерплю, но если они все-таки случатся, будьте готовы к тому, что в полицию и суд я обращаться не стану.

— Это как же? — глянул на меня недоуменно Губонин.

— Я тебе, Петя, потом объясню, — толкнул компаньона в бок Кокорев.

— Да не пугайтесь вы так, господа. Доходы у нас будут весьма высокие, так что вполне можно обойтись и без воровства. Тем же, кто желает большего, могу сказать, что рынок бытового потребления керосина в России огромен, но далеко не бесконечен. Поэтому нам уже сегодня надо думать о новых направлениях.

— Это каких же?

— Странный вопрос. Сколько керосина получается из тонны нефти?

— Дай Бог пятую, а бывает и одну десятую часть, — быстро ответил почуявший прибыль Кокорев.

— Вот именно! И как по мне это чистое расточительство. Нужно найти способ использовать как более легкие, так и тяжелые фракции.

— Ну, мазутом можно использовать в отоплении. Собственно, наши перегонные куба на нем и работают.

— В целом мысль правильная, но не завершенная. У нас под боком море. С довольно оживленным потоком судов, и еще одна водная артерия, связывающая добрую половину России — Волга. Не сегодня, так завтра по ним поплывут сотни, если не тысячи пароходов, котлы которых надо будет топить.

— Так это когда еще будет, — махнул рукой Губонин. — Да и дровами топить, сдается мне, куда легче будет. А уж этого добра у нас хоть отбавляй.

— Не скажи, Петя, — покачал головой Кокорев. — Как раз в низовьях Волги с лесами туго. Уголь у нас тоже мало где добывают, а мазут вот он. Все ямы полны, скоро в море лить начнем.

— Много ль на нем заработаешь? — не сдавался Губонин.

— Сколько бы не заработали — все наше! — огрызнулся компаньон. — Тем паче, что мазут, считай, дармовой. Хочешь, не хочешь, а он после перегонки все одно остается!

— Так-то оно так, — почесал затылок купец. — Только сколько вкладывать придется?

— Не так уж и много, — возразил я. — Пароходы строить будут все равно, а стоимость форсунок для разбрызгивания жидкого топлива составит сущие копейки. Правда, их еще надо разработать, и вот тут, действительно, придется вложиться. Но вот затем пойдет чистая прибыль.

— Хорошо. Положим, что мазуту применение мы найдем. А что делать с легкими фракциями? Бензин нужен разве что аптекарям, но их потребности, прямо скажем, невелики.

— Господа, вам приходилось слышать о работах господина Лебона?

— Француз какой-то?

— Изобретатель светильного газа, — пояснил своему необразованному товарищу Кокорев.

— Совершенно справедливо, Василий Александрович, — кивнул я. — Так вот, сей господин незадолго до своей гибели разрабатывал двигатель, который будет на этом газе работать, но не успел.

— А отчего он помер? — заинтересовался Губонин.

— А Бог его знает, — пожал плечами Кокорев. — Зарезали на Елисейских полях.

— Ограбили?

— Не помню. Вроде бы нет.

— Тогда беспременно из-за бабы! Все зло от этих Евиных дочерей…

— Это все конечно интересно, — усмехнулся я, — но давайте вернемся к нашим баранам. Сиречь к двигателю. Сам создатель собирался использовать в нём светильный газ, но он довольно редок. Между тем, как мне представляется, его вполне можно будет заменить бензином. Дело это, прямо скажем, не самого близкого будущего, но заниматься им надо уже сейчас.

— И о каких суммах идет речь? — вычленил из моей речи главное Кокорев.

— Для начала пару десятков тысяч, а там, глядишь, это проект сам себя кормить станет.

— Эх ваши бы слова да Богу в уши, — сокрушенно покрутил головой Губонин. — Только откуда у нас такие деньжищи? Ить последние пришлось вложить. Того и гляди по миру идти придется!

— Эх, Петр Ионович, да чтоб я так жил, как ты жалуешься! Впрочем, предлагаю вернуться к этому разговору, когда пойдут первые прибыли.

— А вот за это спасибо, ваше императорское высочество! Это ж для вас десять тыщь все равно, что для нас, сирых, гривенник. А мы люди… все, молчу!

[1] Пиронафт — «русский керосин», нефтяной продукт с удельным весом порядка 0,858, имевший малую огнеопасность. Применялся на флоте в специальных фонарях для освещения.

[2] Город на севере Ирана. Нынешнее название ­Горган.

Глава 7

В самом начале лета 1856 года произошло довольно-таки знаменательное событие. Начались испытания броненосца «Цесаревич» — корабля во многом для нашего судостроения нового и даже, я бы сказал, этапного. Да, он все еще был деревянным и перестроенным из стоящего на стапеле парусно-винтового линкора. Но высокий борт, полный броневой пояс и батарея нарезных пушек Баумгарта делали его грозным противником для любого корабля мира. А двухвальная паросиловая установка вообще появилась впервые не только в России, но и во всем мире [1]. Так сказать, не имеет аналогов. К слову, вал необходимой длины мы тогда так и не заказали. Но наши умельцы смогли выйти из ситуации, в которую сами себя загнали, соединив несколько валов с помощью фланцевого соединения.

Говоря по совести, мне очень хотелось присутствовать на этих испытаниях лично, но «Южная железная дорога» еще только строится, а терять время, чтобы путешествовать на лошадях, я не могу. Так что пришлось довольствоваться подробными отчетами, главным итогом которых было то, что у нас получилось!

Вступивший в строй броненосец имел следующие характеристики. Водоизмещение 5900 тонн. Вооружение 18 — 60фн (196 мм) нарезных дульнозарядных орудий Баумгарта №2 в бортовой установке, к которым впоследствии добавили 10-дюймовую пневматическую пушку на верхней палубе. Две машины общей мощностью в 1600 сил, сообщали ему скорость в 12 узлов. Имелось так же полное парусное вооружение.

Броневой пояс из 114-мм железных плит, выделанных по способу Пятова, прикрывал весь корпус по ватерлинии и батарею. Дальность плавания под парами составила порядка полторы тысяч миль, что при наличии парусов было сочтено достаточным. Но главным достоинством нового корабля оказалась великолепная управляемость. «Цесаревич» прекрасно слушался руля, а возможность пустить машины «в раздрай» позволяла ему разворачиваться буквально на пятачке.

— Ну что ж, господа, — резюмировал я на заседании Адмиралтейств-совета, после ознакомления с отчетом. — Полагаю, спор о преимуществах и недостатках двухвальных и одновальных паросиловых установок на этом будем считать законченным?

— Позволю себе не согласиться с вашим императорским высочеством, — решительно, хоть и негромко возразил мне Корнилов. — Несмотря на очевидные плюсы от использования двух винтов имеются и столь же бесспорные минусы. Взять хоть поведение корабля под парусами. Судя по отчету его командира капитана второго ранга Стеценко, управляемость при этом становится абсолютно неудовлетворительной.

— Ну, это как раз неудивительно, винты мешают, — хмыкнул фон Шанц.

— Потому что при двухвальной схеме их невозможно оборудовать механизмами подъема, — кивнул Владимир Алексеевич. — Поэтому считаю полезным не применять такую схему на судах, предназначенных к дальним плаваниям.

Обведя взглядом собравшихся, я вдруг понял, что большинство из них, несмотря на весь полученный за последние годы опыт современной войны, оставались «марсофлотами», для которых паруса навсегда будут на первом месте, а паровые машины не более чем, пусть и необходимый, источник грязи, дыма и копоти, пачкающий белоснежные мундиры «настоящих» моряков. Нет, можно было, конечно, надавить авторитетом или даже просто приказать, но… если со мной что-нибудь случится, наши адмиралы поступят точно так же, как американцы после Гражданской войны, и задвинут механиков с инженерами, из-за чего первый на тот момент флот в мире стремительно деградирует.

— Двухвальные же установки, — продолжал Корнилов, — следует употреблять для кораблей береговой обороны, где их в высшей степени похвальная маневренность будет не только полезной, но и необходимой.

— Так в береговой обороне у нас канонерки, — подал голос Мофет. — На них две машины никак не поместятся!

— Скажите, господа, если кто знает, — начал я. — Может ли наша промышленность в данный момент производить машины мощностью, скажем, в четыре тысячи номинальных сил?

— Господь с вами, Константин Николаевич, — хмыкнул приглашенный на заседание Путилов. — Тут бы в полторы тысячи осилить, и то за счастье!

— Между тем англичане с французами такие машины уже производят. Из-за чего, как вы все, вероятно, и сами понимаете, у противника будет изрядное преимущество.

— Так ведь машины можно у англичан и заказать! — с победным видом воскликнул Мофет, как будто был математиком, сумевшим решить теорему Ферма.

— Чудная мысль, Самуил Иванович. В особенности, если будет война…

— Но ведь теперь войны нет!

В общем, дискуссия получилась бурной, но в целом содержательной. Во всяком случае, мне удалось убедить наших марсофлотов покончить со строительством деревянных парусно-винтовых кораблей, в виду их полной непригодности к современной войне. Те же, что уже стояли на стапелях, пришлось разобрать, за что все руководство министерства, а заодно и ваш покорный слуга, подверглись безудержной критике в почуявшей свободу прессе.

— Если вашему императорскому высочеству будет угодно, — почтительно склонился передо мной глава Петербургского цензурного комитета барон Медем, — я немедля закрою все издания, позволившие себе предерзостные высказывания!

— Это ни к чему, Николай Васильевич, — благодушно усмехнулся я. — Коли откликаться на всякого дурака, так люди, чего доброго, не заметят между нами разницы. Богс ними, пусть пишут…

Увы, господин Медем представлял собой типичный продукт царствования моего отца, когда-то в молодости он был толковым артиллеристом и профессором Николаевской военной академии, ныне переименованной в академию генерального штаба, но на склоне лет превратился в замшелого консерватора и рьяного охранителя. Которого срочно нужно было менять, тем более что брат прочил его в председатели Военно-ученого комитета. А там мне такой фрукт и даром не нужен…

— А что, если поручить это направление Веселаго? — предложил Головнин, когда я поделился с ним очередной кадровой дилеммой.

— Господь с тобой, Осип Иванович уже стар, да и не по чину ему.

— Нет, я не про господина адмирала, а про его дальнего родственника, Феодосия Федоровича.

— Бывшего преподавателя астрономии в Морском корпусе?

— Так точно-с.

— А где он теперь?

— Уже пятый год состоит инспектором при Московском университете. Профессора его хвалят, студенты, насколько мне известно, тоже не жалуются.

— Хорошо, я поговорю с его величеством.

Впрочем, цензура и распоясавшаяся пресса меня особо не занимали. Главное было определиться со строительством новых кораблей. Честно отвоевавшие Восточную войну броненосцы следовало заменить более современными боевыми единицами. Но для этого нужно было научиться железному судостроению, а вот с этим имелся затык. Во-первых, специалистов такого рода у нас просто не было. Во-вторых, имелись изрядные запасы древесины, которую тоже куда-то нужно было девать. В общем, куда не кинь — везде клин.

Тем не менее, тем же летом была принята новая судостроительная программа, в основу которой было положено непременное пожелание государя-императора, что «Россия должна быть первоклассной морской державою, занимая третье место по силе флота после Англии и Франции, и быть сильнее союза второстепенных морских держав». [2]

Начали мы со строительства восьми клиперов так называемой «первой серии» достаточно традиционной конструкции. Композитный корпус (то есть железный набор и деревянная обшивка), обитый ниже ватерлинии листовой медью. Трехсотсильные машины, с любезными сердцу каждого «марсофлота» подъемными винтами, обеспечивали ход от 11 до 13 узлов, а полное парусное вооружение барка — практически не ограниченную дальность плавания.

Более или менее современным было только вооружение. Три нарезные пушки Баумгарта и два более мелких 8-фунтовых нарезных медных орудия, полученных путем переделки из сухопутных. Последние, впрочем, вскоре были заменены казнозарядными 4-фунтовками Маиевского на морских станках. Построены они были довольно быстро, после чего их так же спешно оснащали и отправляли в плаванье на Дальний Восток.

Следующим шагом стало строительство броненосных фрегатов, на смену отслужившим свое «Петропавловску» и «Севастополю». Унаследовавшие их название корабли имели все еще композитные корпуса, но уже двухвальные паросиловые установки. В целом их конструкция была развитием черноморского «Цесаревича». По сути, главным отличием стало вооружение из поставленных Круппом стальных восьмидюймовых орудий. Уже нарезных, но все еще дульнозарядных. По весу снаряда и бронепробиваемости эти пушки серьезно превосходили имевшиеся у нас орудия Баумгарта, но было ясно, что заряжающиеся с дула системы скоро достигнут своего предела.

Нужно было сделать новый шаг, и первым его совершил Маиевский. Отработав конструкцию поршневого затвора на легких полевых пушках, он вскоре сумел масштабировать его для более крупных образцов. 8 и 9-дюймовых. Баумгарт же постепенно отошел от конструирования артиллерии, ограничившись преподаванием в Михайловской академии и председательством в Артиллерийском комитете, где он сменил на этой должности престарелого генерала Дядина.

Самыми мощными на сегодняшний день системами, которые мы могли получить в сколько-нибудь разумные сроки, стали 9-дюймовые пушки довольно примечательной конструкции. Дело в том, что Крупп не мог отлить такие орудия целиком, а потому брался за изготовление только центральной трубы, которая должна была помещаться в оболочку из чугуна.

Можно было, конечно, скрепить ее несколькими рядами стальных колец, но изготовить их с достаточной точностью оказалось непросто, а конечная цена в случае успеха грозила превысить все разумные пределы. И тогда я вспомнил об английских пушках времен Русско-Японской войны. В отличие от наших, их стволы крепились не стальными кольцами, а проволокой. Из-за чего они, с одной стороны, были достаточно тяжелыми, а с другой куда более технологичными.

— Константин Николаевич, — обратился ко мне Маиевский, как только испытания показали работоспособность данной системы. — Простите, но я не могу более молчать!

— Ты о чем это, Николай Владимирович?

— О том, что истинным автором затвора с обтюрацией, а также способа скрепления орудий и многих усовершенствований является ваше императорское высочество!

— Не говори вздора, полковник! Я всего лишь высказал идею, а ты все обсчитал, разработал технологию, довел до производства, в конце концов. Так что, как ни крути, именно ты главный создатель.

— Но идея-то ваша?

— Господи, да идею, особенно у нас на Руси-матушке, любой дурак подать сможет. Вот получить на основе этой самой идеи что-нибудь дельное, это, брат, совсем иное.

— И все же я считаю правильным, чтобы ваше имя стояло на первом месте в ряду создателей.

— О, господи, за что мне это? Николай Владимирович, дорогой ты мой человек. Вот посмотри на наш флот. Флагман у него — «Константин», а рядом канонерки «Константиновского типа», а вооружены они помимо всего прочего «Константиновскими митральезами»! Неужели ты ко всему этому хочешь добавить «Константиновские пушки»? Нет уж, благодарю покорно, но с меня и того, что есть, вполне довольно!

В общем, в этом вопросе, хоть и не без труда, нашего изобретателя удалось уговорить. А вот с установками для этих самых пушек так не вышло. Башни, как я не сопротивлялся, мое имя все-таки получили.

Конструкция этих без сомнения любопытных сооружений была следующей. Цилиндрический корпус из 7-дюймовых броневых плит, выделанных по способу Пятова, и 2-дюймовой крыши опирался на специальные катки и поворачивался с помощью отдельной паровой машины. В отличие от башен, которые очень скоро предложат Купер Кольз и Джон Эриксон, она предназначена для размещения казнозарядных орудий и потому имела значительно меньшие габариты.

Вспомогательный привод — ручной, правда, чтобы его задействовать для поворота башни на 180°, придется собрать добрую половину экипажа. Также есть ручной привод для более точной наводки, все же паровая машина работает рывками.

— Господи Боже, — удивленно посмотрели на подготовленную для испытаний башню мои сподвижники, собранные ради такого случая все вместе: адмиралы Корнилов, Лихачев, Бутаков, капитаны Шестаков, Лисянский, Попов, Голенко и Краббе, — это и есть артиллерийская установка будущего?

— В принципе, да. С той поправкой, что будущие вырастут еще больше, равно как и установленные в них орудия.

— Невероятно… А почему не видно дверей, и как в таком случае попасть внутрь?

— Они ослабят бронирование. Кроме того, после вражеского попадания их может заклинить, — начал объяснять я. — Поэтому пока проход в башню будет либо через нижние помещения, либо через верх. Там для этого имеется люк, а чуть позже сделаем лесенку из приклепанных к броне ступенек.

— А это что сверху?

— Командирская башенка. Там будет размещаться артиллерийский начальник.

— Но зачем?

«Попаданец я или нет?» — чесалось у меня на языке, но вслух сказал, конечно, другое.

— Чтобы у человека, управляющего всем этим хозяйством, был обзор.

— Ну допустим, а как подавать внутрь огнеприпасы?

— Снизу, разумеется. Прямо из погреба, для чего сделаем специальный элеватор, с лотками для снарядов и зарядов. Вообще, новый корабль будет построен вокруг башни. Вся компоновка должна отвечать только одной цели — удобству использования вооружения.

— Невероятно! А как вы его назовете?

— «Монитор».

— А почему не по-русски, «Наблюдатель»?

Черт, ну вот как объяснить, что я решил дать этим кораблям привычное для меня имя из будущего?

Первая четверка мониторов должна быть построена к 1860 году. Следующая, с учетом исправления неизбежных для такого нового и необычного корабля недостатков, еще через два. Затем построим более мощные, с двумя или даже тремя башнями, как у «Лазаревых». [3] А там глядишь, и до «Петра Великого» [4] доберемся.

Первое испытание прошло успешно. Паровая машина под одобрительные выкрики и шутки собравшихся вокруг мастеровых бодро вращала стоящую на постаменте башню. Катки, как им и положено, крутились по погону, а внимательно наблюдавшие за работой механизмов офицеры пытались придумать причины возможных неисправностей.

— Пар к машине будет подаваться из котельного отделения? — поинтересовался Голенко.

— Полагаю, да.

— Нехорошо-с, — поморщился тот и, видя недоумение остальных, пояснил. — От этого может снизиться ход в самый разгар боя!

— Возможно, — ничуть не смутился я. — И какой выход?

— Вернуться к строительству батарейных броненосцев? — хитренько улыбнулся в свои коротенькие усы Попов.

— Не получится, — покачал головой Корнилов, с которым мы не раз обсуждали эскизы новых кораблей. — Батареи требуют большого количества орудий, которое наша промышленность сможет нам дать еще очень не скоро. В связи с чем размещение малого количества мощных пушек в башнях, позволяющих вести огонь практически в любую точку горизонта, является не только оправданным, но и единственно возможным.

— Но ведь противник сможет обрушить на нас град снарядов.

— От такого града броня нас защитит. Главное, чтобы наши пушки могли пробивать вражескую.

— Господа, — вмешался помалкивавший до сих пор Бутаков. — Углы наведения орудий в каземате ограничены величиной портов, следовательно, стрелять батарейные броненосцы могут только по траверзу. Башенный же броненосец вполне может держаться вне досягаемости вражеских пушек и вести обстрел совершенно безнаказанно!

— Все одно, — хмыкнул Голенко, — против тарана никакой броненосец не устоит.

— Для успешного выполнения тарана надобна превосходящая скорость и маневренность, — возразил ему оппонент, после чего началась обычная в таких случаях дискуссия.

— Что скажешь? — поинтересовался я у предпочитавшего помалкивать Шестакова.

— Выглядит весьма грозно, — дипломатично отозвался тот. — А каково поведет себя в бою, будет ясно только после постройки.

— Тоже верно, — согласился я. — Ты уже слышал о своем новом назначении?

— Так точно, и хотел бы еще раз поблагодарить ваше императорское высочество за оказанную мне честь.

Новым местом службы Ивана Алексеевича был недавно введенный пост морского агента [5] в Северо-Американских Соединенных Штатах. Шестаков хорошо знал эту молодую страну и успел обзавестись там обширными связями, так что лучшего кандидата на эту должность было не сыскать. Одной из главных задач, по крайней мере официально, был заказ и наблюдение за постройкой первого российского военного корабля с железным корпусом — «Генерал-Адмирал» [6] Но имелись и другие, с которыми я собирался познакомить нашего прославленного рейдера в более приватной обстановке.

— Ты бы зашел ко мне в Мраморный дворец, скажем, сегодня вечером. Надобно потолковать без лишних глаз и особенно ушей.

— Слушаюсь, — невозмутимо отозвался Шестаков.

[1] В английском флоте двухвальные установки появились в середине 1870х.

[2] Подлинные слова императора Александра II.

[3] «Адмирал Лазарев» — трехбашенный броненосный фрегат Балтийского флота. Впоследствии переведен в класс ББО. Заказан в 1865, вступил в строй в 1872 г. Первоначальное вооружение 3×2х229мм орудий.

[4] «Петр Великий» — океанский брустверный монитор, построен в 1870х годах по проекту адмирала Попова. Считается первым русским кораблем класса «эскадренный броненосец».

[5] Военный и морской агент — тогдашнее название «военных атташе».

[6] В нашей реальности «Генерал-Адмирал» был обычным деревянным парусно-винтовым фрегатом, корпус которого к тому же довольно быстро сгнил.

Глава 8

Обычно аристократы ужинают довольно поздно. В то время, как для большинства обывателей и представителей простого народа день заканчивается, в высшем свете Петербурга только начинается самое веселье. Разодетая публика съезжается в театры или салоны, после чего отправляются в рестораны или иные заведения, где и кутят до двух или трех часов ночи, а то и позднее. Но я человек занятой, а потому мой распорядок дня подчиняется строгому графику. Так что Шестаков был у меня в шесть.

— Отужинаешь со мной? — предложил я.

— С удовольствием, — не стал скромничать тот.

В обычные дни стол великого князя не отличался особыми изысками, тем более что день был постный. Потому подавали сегодня белую стерляжью уху с перцем, к ней кулебяку с вязигой и сигом, на второе форель разварную с соусом из раков, жареное тельное из лососины с корюшкой, спаржу с крутонами и на десерт лимонное желе. К еде подали в меру охлажденные белые вина: Шабли и Шатонёф-дю-Пап. То есть ничего сверхординарного. Впрочем, в последнее время шумных празднеств и званых обедов в Мраморном дворце не устраивали, так что мои повара откровенно скучали и понемногу теряли квалификацию.

Сидели, можно сказать, по-семейному, то есть я с сыном, его наставник капитан-лейтенант Нил Ильич Зеленой и наш гость. Обстановка, как обычно в таких случаях, была самая непринужденная. Николка немного дурачился, Иван Алексеевич рассказывал разные забавные истории, в итоге же мы весело провели время и лишь затем, когда мой наследник вместе с воспитателем вернулся к себе, а мы с Шестаковым прошли в кабинет, настало время для серьезного разговора.

— Что ты думаешь об Америке? — начал я, уютно устроившись в удобном кресле.

— Прекрасная страна, — откровенно ответил Шестаков, — у которой нам не худо бы поучиться.

— И чему же?

— Да многому. Удобству жизни, отсутствию бюрократии, отношению к инородцам, наконец.

— Что ты имеешь в виду?

— Все дело в том, Константин Николаевич, что всякий иностранец, решивший переехать в эту страну, желает только одного: как можно скорее стать там своим и ничем не отличаться от тех, чьи предки прибыли в Америку поколением раньше, и теперь считают себя коренными. В нашем же отечестве, не в обиду будь сказано, всякий инородец, будь то финн, немец или даже, прости Господи, кавказский князек, так и норовит выпятить наперед свою инакость. Дескать, вы не путайте, я не русский, а представитель куда более высокого племени. Даже если его деды и прадеды живут в России уже двести с лишком лет, и никто из них никогда не был на родине предков.

— Не преувеличиваешь ли ты?

— Вовсе нет. Посмотрите хоть на финнов. Да, с вами они ведут себя гораздо скромнее, ибо ваши русофильские взгляды хорошо известны, но стоит им отойти хоть на два шага, тут же наружу лезет истинное лицо.

— Что ж, тут есть над чем подумать. Но скажи, а ты сам не хотел бы стать американцем?

— Пожалуй, что нет. Я, ваше высочество, человек русский и меня уж не переделать. Тем более, что кроме достоинств, которые повторюсь нам не худо бы перенять, вижу и недостатки.

— А что ты скажешь, если я скажу, что там скоро начнется война?

— Даже не знаю. Если вы говорите о напряжении между северными и южными штатами, то оно, несомненно, есть, но вот приведет ли это все к взрыву, судить не берусь.

— Давай предположим, что война все-таки началась. Скажем, Южане объявили об отделении, а федеральное правительство решило силой загнать их обратно. Что в таком случае стоит предпринять нам?

— Хм. Трудно сказать, но, пожалуй, все-таки поддержать законную власть.

— И почему же?

— На сегодняшний момент самым главным и непримиримым врагом, как для нас, так и для американцев, является Великобритания. А враг нашего врага — наш друг.

— А если я тебе скажу, что лет через пятьдесят мы с американцами сами станем врагами, а через сто островитяне превратятся в самых верных сателлитов своей бывшей колонии?

— До той поры, ваше высочество, надобно еще дожить. Здесь и сейчас мы с американцами хоть и вынужденные, но друзья, а с теми проблемами, что возникнут потом, можно будет разобраться после их появления.

— Я тоже так думаю, — улыбнулся я, после чего позвонил в колокольчик, чтобы вызвать слугу.

— Вот что, любезный, принеси нам Порто Руби урожая двадцать седьмого года.

Заметив заинтересованный взгляд Шестакова, пояснил.

— Веришь ли, во время недавнего визита во Францию совершенно случайно наткнулся на один славный погребок, в коем и приобрел партию винтажного порто. У нас его не больно жалуют, а мне, признаться, понравилось. Сыскалась даже дюжина бутылок моего года рождения. Так сказать, сверстников. И теперь иногда под настроение позволяю себе понемногу этого божественного нектара.

— Прозит, — отсалютовали мы друг другу бокалами, после чего, полюбовавшись прекрасным ярким цветом вина и сполна оценив его густой, сложный аромат, наконец, сделали по первому глотку.

— Ну, каково? Учти, если скажешь, что вино не хорошо, ты мой кровный враг на всю жизнь!

— Отчего же, Константин Николаевич, порто и впрямь весьма недурной, — улыбнулся прославленный рейдер. — Могу засвидетельствовать, ничуть не покривив душой.

— То-то!

Молча и без спешки отдав дань прекрасному напитку, мы отставили в сторону опустевшие бокалы, после чего разговор стал еще более откровенным.

— Как думаешь, есть ли у Южан хоть один шанс победить?

— Нет, — решительно мотнул он головой. — Северян больше, у них сильнее промышленность, а стало быть, флот. Они с легкостью смогут заблокировать все южные порты и задушить своих противников блокадой.

— А на чем все это время будут работать английские текстильные фабрики?

— Хм. Да, англичане могу вмешаться. Хотя… южане — рабовладельцы, а королева Виктория и ее министры те еще ханжи. Им не захочется пятнать свою репутацию, без очевидной надежды на успех. А как ни крути, американцы им не по зубам.

— Но хлопок станет очень дорогим товаром, не так ли?

— Несомненно. Но, прошу заранее меня извинить, к чему вы клоните?

— Как думаешь, — вопросом на вопрос ответил я, — что будет, если кто-нибудь запасет до начала войны достаточное количество хлопка, а потом, когда тот станет дорожать, продаст его с большой выгодой?

— Он станет миллионером… Погодите, неужели вы хотите?

— А почему нет?

— Даже не знаю, что вам сказать…

— Вот и помолчи. Эта война все равно случится, и очень многие захотят заработать на контрабанде, так почему бы это не сделать нам с тобой? В конце концов, России нужны деньги.

— Погодите, то есть это будет не разовая акция?

— Ну, разумеется! Британским, да и нашим текстильным фабрикам потребуется много сырья, и их владельцы, поверь мне, не станут скупиться!

— Но ведь мы только что пришли к выводу, что России выгодно поддерживать северян. А выгоду от этих операций получит Юг.

— Прежде всего выгоду получат те, кто будет этими операциями заниматься и при этом не попадется в силки американского флота. Те, кому удастся соблюсти оба эти условия, станут богатыми людьми. Так почему бы не нам с тобой?

— Это так неожиданно… Позволено ли мне будет спросить, отчего выбор вашего императорского высочества пал на меня?

— Странный вопрос. Я, по очевидным причинам, заниматься этим не смогу. Значит, нужен верный человек, обладающий необходимыми талантами, связями и, что греха таить, некоторой склонностью к не совсем законным предприятиям. Ты знаешь кого-нибудь, подходящего лучше, чем ты?

— Но если об этом станет известно, отношения России и Америки будут безвозвратно испорчены.

— Вот и сделай все так, чтобы ни одна собака не нашла наших следов! Причем начинать надо уже сейчас. Потребуется уединенный остров для складов, быстроходные пароходы с низкой осадкой и, самое главное, люди, которые всем этим будут заниматься.

— Пожалуй, все это можно найти.

— Вот и отлично! Главное, чтобы, когда все начнется, мы были готовы. При том, что официально правительство Российской империи будет целиком и полностью на стороне законного правительства и не станет иметь с сепаратистами никаких дел!

— Это как раз понятно… знаете, Константин Николаевич, — обескураженно посмотрел на меня Шестаков. — Я думал, что, приглашая меня, вы хотите обсудить будущий корабль, и даже приготовил кое-какие соображения по поводу его вооружения и прочего. А тут…

— Что ж ты молчал? Корабль мы с тобой непременно обсудим. Тем более, что наблюдать за его постройкой будешь не только ты, но и целая комиссия из морских офицеров и инженеров. Нам нужно научиться строить корабли из железа, и этот опыт окажется просто незаменим. Поэтому тебе придется путешествовать по всей Америке, встречаться с разными людьми, промышленниками, коммерсантами, политиками… ты понимаешь, о чем я?

— Теперь да.

— Вот и славно. Теперь ступай. Тебе предстоит много работы. Помощников подберешь самостоятельно, денег я тебе выделю. Остальное сам… Справишься?

— Так точно! — энергично кивнул он, поднимаясь со своего места.

— Слушай, совсем забыл. Помнишь, ты рассказывал, как купил на мое имя ферму на этом острове, как его…

— Манхэттен?

— Да-да. Все верно. Где-то на северной окраине Нью-Йорка?

— А вы желаете ее продать? Мне этим тоже следует заняться по прибытии в Штаты? Возможно, удобнее сделать там дипломатическую дачу?

— Еще чего! Нет, брат, о продаже и речи быть не может. Напротив, возьмешь еще денег и скупишь для меня на этом острове все участки земли от нынешней границы города от берега до берега на пять-семь верст к северу от 50-й стрит, которые только сумеешь. Только действуй аккуратно, чтобы не взлетели цены. Да не мне тебя учить…

— Хорошо, но… зачем?

— Поверь мне, Иван Алексеевич, с этим вложением мы не прогадаем, — загадочно улыбнулся я.

Не объяснять же Шестакову, что через каких-то двадцать-тридцать лет население города вырастет почти в сто раз и эти участки станут золотыми, а их владельцы станут хозяевами «Большого Яблока» [1], а значит, и всей Америки!

— Вы сказали, мы?

— Ну а кто же еще? Ты ведь кое-что заработал во время недавней войны, не так ли? Я слышал, даже хотел прикупить имение, да передумал. Отчего?

— Не поймите меня превратно, ваше высочество, но слухи о предстоящих реформах ходят самые разные. Поэтому я счел подобное вложение несколько рискованным.

— И правильно. Есть куда более выгодные проекты, вроде железных дорог, нефтяных скважин или… недвижимости в Нью-Йорке.

— Я подумаю.

— У тебя были иные планы?

— Признаться, я подумывал об одном предприятии, но нынешнее мое назначение поставило на нем крест.

— Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает… а что за предприятие, если не секрет?

— Да, собственно, никакой тайны. Была у меня мыслишка купить парочку колесных пароходов вроде тех, что ходят у американцев по Миссисипи, и устроить пароходную компанию на Волге. А то ведь у нас там до сих пор бурлаки баржи бечевой таскают.

— Погоди-ка, а ведь это и впрямь чудесная мысль! И Чижов мне про них уже все уши прожужжал… Только ведь в таком случае тебе пришлось бы оставить службу, не так ли?

— Видимо, потому и не срослось, — немного грустно развел руками Шестаков. — Куда я без моря?

— И то верно. Однако, волжское пароходство — идея правильная! И даже я бы сказал, довольно легко осуществимая.

— Как это?

— А вот так, — усмехнулся я, разлив по бокалам еще немного порто, — ты знаешь, сколько у нас канонерок на Балтике?

— Почти сотня, если не ошибаюсь.

— Ошибаешься, почти полторы. И что самое интересное, у доброй половины лодок, построенных зимой 1854 года, успели сгнить корпуса.

— Как это?

— Не поверишь, самому любопытно, кто у нас такой дерзкий? Но за это не беспокойся, жандармы разберутся, главное другое.

— Паровые машины? — понимающе кивнул Иван Алексеевич.

— Они самые. Да, некоторые из них нуждаются в починке, но главное, что они есть здесь и сейчас. И флоту они, по большому счету, без надобности. Уж больно слабые.

— То есть остается построить лишь корпуса?

— Ну не только. Нужны еще капитаны с командами, механики, лоцманы, управляющие. Топливные склады на пристанях, ремонтные мастерские и много чего еще. И да, пароходы американского типа тоже пригодятся. Так что вот тебе еще одно задание, выбрать лучший из вариантов и добыть чертежи. Я же со своей стороны позабочусь, чтобы ты стал одним из акционеров.

— Но я ведь еще ни копейки не вложил…

— Идеи, дорогой мой Иван Алексеевич, тоже стоят денег. Это, во-первых, а во-вторых, тебе контрольный пакет никто и не предлагает. Так, прибавка к пенсии.

— Не знаю, как вас и благодарить.

— Да не за что пока.

[1] Для 19 века это название для Нью-Йорка анахронизм, его придумает и введет в оборот в 1920-х годах спортивный обозреватель газеты «New York Morning Telegraph» Джон Фитцджеральд.

Глава 9

Бывает такое, все вроде бы хорошо, дела идут, жизнь налаживается, но при этом тебя не оставляет ощущение грядущих неприятностей, и ты подспудно ждешь какого-нибудь подвоха. А потом встречаешься с ним глазами и понимаешь, вот оно…

О приходе капитана Беклемишева мне доложил новый адъютант — капитан-лейтенант князь Николай Лобанов-Ростовский, пришедший на смену Юшкову. Федору пора было расти в чинах, а для этого вернуться на строевую должность. Нещадно критикуемого в будущем положения о цензе пока нет, но практика и здравый смысл требуют, чтобы будущие адмиралы проходили все ступени морской службы. Поэтому Юшков был назначен старшим офицером на строящийся во Франции корвет [1] «Светлана».

Признаюсь, поначалу я даже не понял, кто и за чем ко мне явился, и лишь потом в голове будто молния сверкнула. В руках жандарма была довольно пухлая папка из красного сафьяна, битком набитая документами, содержимое которых меня, прямо скажем, шокировало.

— Ваше императорское высочество…

— Ну, здравствуй, — кивнул ему я. — Так понимаю, есть результаты расследования?

— Так точно-с, ваше…

— Говори без чинов, капитан. Тут все свои.

— Как вам будет угодно, Константин Николаевич, — кивнул он и, положив на мой стол папку, продолжил.

— Прошлым летом вам было благоугодно поручить мне расследование смерти блаженной памяти государя императора Николая Павловича. И сегодня я готов дать по нему полный отчет.

— Прямо-таки полный? Впрочем, продолжай.

— Должен признаться сразу, узнать удалось далеко не все, ибо многие фигуранты дела успели покинуть Россию еще до начала расследования. Те же, что остались, занимают подчас достаточно высокое положение в высших кругах, а вы пожелали проводить дознание без лишнего шума-с.

— Ближе к делу.

— Первое, что мне требовалось установить, это имел ли место сам факт преступления? Иными словами, была ли смерть вашего августейшего родителя естественной или же, напротив, наступила в результате злого умысла.

— И что же?

— Со всей очевидностью можно утверждать, что ход болезни оказался нарушен. Приведшее к смерти обострение пневмонии случилось, когда государь уже шел на поправку.

— То есть, — глухо спросил я, — его отравили?

— Можно сказать и так.

— Что ты, черт побери, такое несешь⁈ — разозлился я. — Говори толком!

— Полагаю, имело место заведомо неверное лечение! — невозмутимо отозвался жандарм.

— То есть?

— Как говорят наши медики, разница между ядом и лечебным снадобьем заключается лишь в способе применения и дозе, и только доктор может определить и первое, и второе. В общем, я записал известные симптомы и ход лечения, после чего показал их нескольким врачам.

— Надеюсь…

— Нет-нет, что вы. Имена пациента и лечащего врача остались анонимными.

— Хорошо. И что же выяснил опрос?

— Большинство сошлось во мнении, что виной обострения стали либо неверное лечение, либо некачественное лекарство.

— Иными словами, большинство указало на врачебную ошибку. А меньшинство?

— Один молодой хирург, вынужденный по ряду причин сотрудничать с полицией и регулярно проводить вскрытия, прямо назвал это лечение завуалированным убийством и, некоторым образом, порекомендовал…

— Договаривай, чего уж там!

— Нижайше прошу меня извинить, но он предложил искать злоумышленника среди наследников покойного.

— Вот значит как? — скривился я. — Ты главное, когда братцу моему будешь докладывать, это не ляпни!

— Слушаюсь!

— Итак, следствие неопровержимо…

— Я бы сказал, — перебил меня капитан, — с большой долей вероятности.

— Хрен редьки не слаще! Итак, мы знаем, что отец убит и сделал это… Мандт?

— Выходит, что так.

— И где же наш любезный Мартын Мартынович сейчас? А то я что-то давно его не видел…

— В том-то и дело, что после восшествия на престол вашего августейшего брата лейб-медик тайный советник Мандт обратился к новому государю с прошением об отставке, которую тот удовлетворил.

— Еще, поди, и наградил?

— Так точно-с. Пожаловал табакерку с брильянтами и единовременно пятнадцать тысяч.

— А сам-то он где?

— В том-то и дело, — поморщился жандарм. — Уехал сначала заграницу, а потом перебрался в Англию, где купил небольшое поместье в графстве Суссекс. Вот извольте, отчет нашего агента и копия купчей…

— В твою бога душу царицу небесную мать! — скрипнул я от злости зубами. — Как сердцем чуял, что без островитян не обошлось…

— Не все так просто, Константин Николаевич.

— Что именно? Погоди, ты вроде как недоволен?

— Видите ли, — помялся Беклемишев. — На первый взгляд, все вроде бы одно к одному, идет война, а залечивший государя и сроду не бывавший в Британии Мандт почему-то уезжает не к себе на родину в дружественную нам Пруссию, а к противникам.

— А на второй?

— Не хватает самого главного. Мотива. Как говорили древние латиняне — Cui prodest? — Ищи, кому выгодно!

— Хочешь сказать, что смерть моего отца была англичанам невыгодна?

— Я хочу сказать, что для победы в той войне подданным королевы Виктории следовало устроить покушение на совсем другого человека. И они, насколько мне известно, пытались…

— Положим, в этом ты прав. Но тогда кто?

— Ответить на этот вопрос очень не просто. Потому, если ваше императорское высочество позволит, я буду излагать факты, не делая при этом никаких выводов.

— Изволь.

— Как я уже говорил, расследование началось с того, что я попытался восстановить и перенести на бумагу события тех дней если не поминутно, то хотя бы близко к тому. Вот здесь у меня список посещавших дворец высоких персон, здесь служащие, поставщики двора, посыльные, стоявшие в караулах гвардейцы и так далее. Я и мои помощники всех расспрашивали, сверяли показания, заполняли таблицы, и теперь я с достаточной точностью могу представить события тех дней, от начала болезни, до смерти вашего батюшки.

— И что же?

— Одним из наиболее часто посещавших государя лиц оказался граф Адлерберг.

— Владимир Федорович?

— Так точно-с.

— Ну, брат, что ж в этом удивительного? Он все же министр двора и близкий друг моего отца. Они часто вели доверительные беседы.

— Вот-вот. И об одном таком разговоре мне удалось узнать со всеми подробностями. Извольте видеть, показания придворного служащего, обозначенного ради пущей секретности литерой «N».

— И что там?

— Извольте видеть, этот самый «N» во время исполнения своих непосредственных обязанностей стал свидетелем поистине любопытного диалога.

— То есть попросту подслушал…

— Так точно-с, но это и к лучшему. Извольте сами убедиться. Если кратко, ваш покойный родитель, разговаривая с его сиятельством, неоднократно хвалил… вас, Константин Николаевич!

— Что ж в этом необычного?

— Ничего-с. Кроме того, как он это делал. Извольте ознакомиться, вот здесь на странице под номером 182 обведено красным карандашом.

— «Жаль, что мой порфирородный сын не первый в линии престолонаследия, — прочитал я. — Из него вышел бы куда лучший государь, чем я, не говоря уж об…» Серьезно?

— Слово в слово, — подтвердил Беклемишев. — Читайте дальше.

— «Лучше бы Сашка женился на этой вздорной англичанке и стал при ней консортом. Тогда бы Господь даровал России по-настоящему мудрого и достойного государя».

— Невероятно! Откуда этот мужик такие слова знает?

— Говоря по чести, я сам был в некотором недоумении, для чего подверг свидетеля проверке. И оказалось, что вышеупомянутый «N» при не самых высоких умственных способностях обладает исключительной памятью. Запоминает сходу абсолютно любую информацию, не всегда при этом понимая смысл. Вообразите, я ему всего раз прочитал Пушкина, после чего он мне три страницы из Евгения Онегина кряду продекламировал.

— Охренеть, человек-диктофон… его беречь надо.

— Именно поэтому я и приказал подписывать всех свидетелей литерами. Обратите внимание, на следующей странице приведены слова государя о том, что он подумывает над тем, чтобы передать престол вашему высочеству в обход брата.

— Вздор, я бы на это никогда не согласился!

— Так ведь господин министр этого не знал?

— Положим, что так. Но из чего следует, что генерал-адъютант граф Адлерберг изменил присяге и покусился на жизнь своего благодетеля и друга детства? Воля твоя, но как-то все это не вяжется…

— Владимир Федорович тут как раз и ни при чем.

— А кто же?

— Его сын, Александр Владимирович.

— И у тебя есть доказательства?

— Увы, нет. Но я точно знаю, что на следующий же день, после того как ваш отец сказал эти роковые для него слова, генерал-адъютант граф Адлерберг-младший сделал визиты ко всем этим людям.

Договорив, Беклемишев указал нужную страницу, на которой я увидел список людей. Одних я знал, про других только слышал. Некоторые отличались довольно своеобразной репутацией, иные же были чисты перед законом, как Адам и Ева в первый день творения.

— И что же объединяет всех этих достойных господ?

— То, что они встретились через пару дней в салоне графини Барановой [2]

— Тетки Адлерберга? Ненаказуемо!

— После чего столь же дружно покинули пределы Российской империи.

— А вот это уже интересно. Ты прав, таких совпадений не бывает… Но я все никак не могу взять в толк… Зачем ему это было нужно?

— Ваше высочество позволит мне говорить откровенно?

— Конечно.

Беклемишев в ответ лишь молча склонил голову и, выждав пару секунд, продолжил прежним спокойно-размеренным тоном.

— Сын графа — Александр Владимирович — ближайший к тогда еще цесаревичу, а ныне к государю Александру Второму человек. Они выросли вместе. И будущность семьи напрямую связывают не с вами, известным нелюбовью к инородцам и радетелем о русских, а с вашим старшим братом. Угроза того, что на волне ваших великих побед император вдруг решился бы сменить наследника, после таких его слов, это мотив. И еще. Просьбу Мандта об отставке поддержал кто бы вы думали? Генерал-адъютант граф Александр Адлерберг. Это, конечно, косвенная улика, но все же… Наконец, третье. Николай Павлович всерьез собирался после выздоровления немедленно и лично заняться крестьянской реформой. Ничего не откладывая и не передоверяя наследникам. Сами Адлерберги не столь и богаты, да и владения их по большей части в Остзейских губерниях, но среди их друзей достаточно убежденных противников освобождения крестьян. Однако же и это еще не все.

— Продолжай, не думаю, что тебе удастся еще больше меня удивить.

— Помимо всего прочего, все вышеупомянутые господа являются членами одной масонской ложи, напрямую связанной с Объединённой великой ложей Англии, которую основали в начале 18 века после восшествия на престол Георга I — первого из представителей ганноверской династии. И как мне удалось установить, в ней же состоит и доктор Мандт.

— Проклятье! — вырвалось у меня. — Что же теперь делать?

— Если вы, Константин Николаевич, спрашиваете моего совета…

— Говори, Михаил Васильевич, не стесняйся.

— Полагаю, ничего доброго это знание не принесет и будь на то моя воля, все эти документы немедля отправились бы в печь.

— Я тебя услышал. Но решу так: обнародовать эти документы теперь действительно не время, поэтому бумаги останутся у меня. Государю же доложишь… да все то же самое, только без масонов. Так, мол, и так, лечение было неправильным, ответственность за него несет скрывшийся на берегах «Туманного Альбиона» господин Мандт! В связи с чем он негодяй и цареубийца, а ты — молодец!

— Но…

— Беклемишев, неужто ты и впрямь думаешь, будто твое расследование осталось незамеченным? Нет уж, будь покоен, все, кому это интересно, о нем знают и с нетерпением ожидают результатов. Вот и кинем им эту кость. Пусть думают, что у них все получилось. Тебя же поздравляю подполковником и флигель-адъютантом, а также и орденом. Заслужил!

На лице никак не ожидавшего такой милости жандарма появилось искреннее удивление. Похоже, он всерьез опасался, что излишняя прыткость и ненужные знания могут выйти ему боком. Но все равно не отступил…

— Покорнейше благодарю.

— О дальнейшей службе не беспокойся, без вакансии не останешься. Мне такие люди нужны. Временный отдел, созданный для расследования этого важнейшего дела, я закрываю, но тебя не отпущу. С Орловым поговорю, будешь прикомандирован к морскому ведомству. Готов послужить?

— Рад стараться, ваше императорское высочество.

— Опять ты за свое. Сказано, без чинов, — я еще раз посмотрел на бравого офицера, взвешивая все за и против, затем, приняв решение, добавил. — В ближайшие дни будет учреждено Распорядительное отделение Канцелярии Морского министерства, которое ты и возглавишь. Задачи будут важнейшие: ведение разведывательной и контрразведывательной работы в интересах флота. Под них еще только предстоит сформировать штаты и регламенты, но с этим мы справимся с Божьей помощью. В твоем ведении будут все наши базы и порты, сами корабли, учебные заведения, морские атташе и особый отряд морских пехотинцев, специально обученных для захватов вражеских агентов и проведения диверсий. Готов взяться?

— Если вы считаете, что я справлюсь, Константин Николаевич…

— Если не ты, то никто не справится. Действуй, Беклемишев. Разрешаю тебе являться без доклада. Да, жить отныне будешь прямо в Мраморном дворце, а летом в Стрельне. Если не побрезгуешь моим столом и хлебосольством…

— Это большая честь, ваше императорское высочество…

— И большая ответственность, так что не обольщайся. Дел будет много, в связи с чем помощников своих тоже не отпускай. И этого самого «N» под присмотром держи и скажи ему, чтобы не болтал лишнего. Кто знает, может, и он на что пригодится.

На следующий день Беклемишев передал тщательно отобранные нами результаты расследования государю и, как я и предполагал, получил монаршее благоволение, а вместе с ним все, что я ему обещал. То есть внеочередной чин с аксельбантом и крест святого Владимира III степени на шею. Без мечей, конечно. Официальных заявлений по поводу результатов следствия не было, однако слухи о вине Мандта в смерти государя все же пошли. Впрочем, его и без этого в ней обвиняли.

Я же про себя решил, что этого так не оставлю. К сожалению, Адлерберг-младший был другом детства Александра, и для того, чтобы его уничтожить, доказательств явно не хватало. Не говоря уж о том, что Сашка по природному своему мягкосердечию мог его и простить.

Поэтому, либо у меня будут твердые улики, либо… с Александром Владимировичем произойдет несчастный случай. Иначе просто не смогу, ибо с недавних пор начал замечать у себя признаки нервного расстройства. С одной стороны, стал рассеянным и даже забывчивым, что для обладавшего поистине феноменальной памятью Кости раньше было немыслимым. С другой, появилась какая-то невероятная раздражительность, а вместе с ней подозрительность. Всякий незнакомый мне прежде человек стал казаться шпионом или, на худой конец, мошенником. Однажды дошло до того, что спросил у очередного посетителя, уж не масон ли он? После чего с большим трудом смог обернуть все это в шутку.

Конечно, гасить разыгравшуюся паранойю убийством императорского фаворита так себе идея, но ничего другого пока в голову не приходит. Так сильно напрягла меня раскопанная Беклемишевым история. В любом случае, психотерапевтов в этом времени пока нет, да и если бы были, от моей истории любой из них сам с ума сойдет! Потопить подступившие тревоги в вине тоже не вариант, тут скорее белую горячку поймаешь, нежели дождешься просветления.

В общем, по здравому размышлению, вашему покорному слуге срочно нужен отдых. Лучше всего где-нибудь на берегу теплого моря вместе с прекрасной женщиной. И чтобы никаких тревожных известий и производственных проблем!

И тут как раз, кстати, пришло письмо от моего доброго приятеля эрцгерцога Максимилиана Габсбурга. Оказывается, старина Макс все это время не терял времени даром и нашел себе невесту. Прекрасную девушку, оказавшуюся к тому же Бельгийской принцессой из Саксен-Кобург-Готской династии. [3] Зовут Шарлоттой. В общем, друг решил жениться и пригласил меня на свадьбу.

Сами понимаете, отказать в подобной ситуации — верх неприличия. Так что надо ехать, но есть одна проблема. Я — вдовец, а значит потенциальная мишень для всех европейских свах обоего пола. Как же, член императорской фамилии, молод, богат, герой, наконец! Да на меня же начнется форменная охота…

— Константин, вам срочно надо жениться! — жизнерадостно захохотал Морни, с которым я имел глупость поделиться своими мыслями.

— И ты, Брут?

— Поверь, я знаю, о чем говорю. Женатый человек гораздо счастливее холостяка. Ему не надо думать, куда тратить деньги, на какую премьеру идти или что одеть. Ибо обо всем этом может позаботиться его жена!

— В таком случае, женись сам!

— Именно это я и намереваюсь сделать. Причем в самом скором времени. Так что не переживай, ты успеешь побывать на обеих свадьбах. Кстати, подружкой невесты, насколько я знаю, будет юная графиня Стенбок-Фермор. Каково?

— Поздравляю, — хмыкнул я.

— Бог мой, где ваш энтузиазм? Вы же Черный принц, черт возьми! Гроза всех англичан и мечта всех женщин! Между тем наперсница моей избранницы весьма мила и, я бы даже сказал, очаровательна. А какое чудное имя? Анастасия!

— Вы неправильно говорите, Шарль, — зачем-то решил я пошутить.

— А как надо?

— Анастасия, звезда моя! — спародировал я Боярского.

— Ха-ха-ха! — зашел от смеха брат Наполеона III, но как раз в этот момент по какому-то невероятному стечению обстоятельств в кабинет вошли княжна Трубецкая и ее лучшая подруга. Анастасия Александровна Стенбок-Фермор. И, судя по всему, совсем недавно они обсуждали мою скромную персону.

— Стася, ты слышала? — с победным видом воскликнула Софи, бросив лукавый взгляд на ставшую пунцовой подругу.

[1] В нашей истории был заказан фрегат с таким же именем.

[2] Барановы — остзейский дворянский род, ведущийся от новгородского помещика, перешедшего после Ливонской войны на службу к шведам.

[3] В нашей истории женитьба Максимилиана случилась годом позже, летом 1857 года.

Глава 10

Обычно летом светская жизнь в Петербурге замирает, ибо все, кто имеют такую возможность, стараются покинуть столицу. Одни, чтобы поправить здоровье на немецких или русских курортах, другие заняты приведением в порядок своих имений, третьи просто переселяются на дачи, чтобы оказаться поближе к природе и не дышать городской пылью. Императорская семья не была исключением и дружно переселилась в Царское Село. Из-за чего оставшиеся в столице министры были вынуждены каждую неделю ездить туда на доклад.

Там же должна была пройти церемония венчания графа де Морни с княжной Софией Трубецкой. [1] Поскольку Шарль был католиком, первоначально предполагалось, что их обвенчают в построенном еще во время царствования Александра I костеле Иоанна Крестителя. Однако Софи, по крайней мере официально, считалась православной, и митрополит Никанор (Мелентьевский) потребовал, чтобы таинство проходило по канонам нашей церкви.

Морни попытался действовать через исправляющего должность обер-прокурора Святейшего Синода Карасевского, но тот из-за болезни то ли не сумел, то ли не захотел ему помочь. Так что дело дошло до государя, повелевшего провести два обряда — православный и католический.

— Шарль, какого черта вы не обратились сразу ко мне? — спросил я, узнав все обстоятельства дела.

— Простите, Константин, но мне не хотелось злоупотреблять нашей дружбой. Ведь всем известно, что вы верный последователь Греческой церкви.

— Не делайте из меня религиозного фанатика. Я хорошо знаю владыку Никанора и, полагаю, смог бы с ним договориться.

— О, я вовсе не хотел вас обидеть. К тому же все разрешилось не так уж плохо. В конце концов, когда бы мне пришлось побывать на православном венчании?

— Это да.

— Кстати, мон шер, — внезапно сменил тему граф. — После свадьбы мы собираемся отправиться с Софи в Париж, где наши совместные дела настоятельно требуют моего присутствия.

— Надеюсь, эти проблемы не слишком серьезны?

— Нисколько. За все, что происходит во Франции, вы можете быть совершенно спокойны. К сожалению, не могу сказать того же о Египте.

— В каком смысле?

— В прямом. Там явно что-то происходит, но я никак не могу понять что. Боюсь, что может потребоваться вмешательство, но, сами понимаете, я не смогу оставить жену во время медового месяца. Отправиться вместе тоже не лучший выбор. Жара, лихорадка…

— Хорошо, Шарль, я вас услышал. Как известно, скоро свадьба эрцгерцога Макса. И мне ничего не мешает заглянуть на обратном пути в Иерусалим или… Александрию. Это ведь не так далеко друг от друга.

— Ну, если судить по вашим меркам, то совсем рядом, — улыбнулся Морни, после чего добавил на ломаном русском, — два лаптя по глобусу.

— Но вы должны будете предупредить о моем визите вашего брата.

— Пардон, а зачем?

— Затем, что в качестве яхты я намерен использовать броненосец.

— О-ла-ла! Хотите произвести впечатление на Саид-пашу?

— Почему бы и нет?

— Хорошо. Я поговорю с братом и уверен, что он не станет воспринимать этот визит как не дружественный.

В общем, все шло своим чередом. Шарль и Софи готовились к свадьбе, я к отъезду, пока вдруг не случилось одно примечательное происшествие, имевшее довольно много последствий. Было около пяти часов вечера, когда адъютант князь Лобанов-Ростовский доложил мне о том, что со мной желает встретиться дама.

— Какая еще дама? — удивился я.

— Не могу знать, ваше императорское высочество. Лицо скрыто под вуалью, голос мне тоже не знаком.

— Молодая?

— Я бы сказал, средних лет, но опять же…

— Ладно, проси. Посмотрим, кто по мне так соскучился…

Спустя пару минут таинственная незнакомка вошла в мой кабинет. Я, будучи человеком воспитанным, встал, после чего она приподняла вуаль, и я увидел перед собой вдовствующую графиню Стенбок-Фермор.

— Надежда Алексеевна? — удивился я. — Какой приятный сюрприз…

— Оставьте эти любезности, ваше императорское высочество, тем более что вы не слишком искусный лицемер.

— Даже так? — изумился я. — Клянусь честью, недурное начало!

— Мне не совсем удобно являться без приглашения и отрывать вас от важных государственных дел, однако нам просто необходимо серьезно поговорить.

— Тем не менее, вы уже явились. Что ж, я готов вас выслушать, хотя, признаюсь честно, ваш визит меня удивил. Кажется, мы не ведем совместных дел?

— Нет. Мои интересы далеки от строительства железных дорог, пароходов и добычи нефти.

— Очень жаль. Нет, правда, у вас целая империя из чугунно-литейных и железоделательных заводов, которые могли бы делать интересующую нас продукцию, но нет, так нет. Итак, что вам угодно?

— Мне угодно, чтобы вы перестали компрометировать мою дочь!

— Что? — даже немного растерялся я, одновременно почувствовав, как внутри меня закипает раздражение. — Мадам, вы вообще в своем уме?

— К несчастью, у меня не так много поводов сохранять душевное равновесие, — голос Надежды Алексеевны дрогнул. — Мои дети — это все, что у меня осталось после смерти мужа, и я не могу спокойно смотреть, когда им угрожает гибель!

— Гибель?

— Ваше императорское высочество, — бросилась передо мной на колени графиня. — Не губите моих детей!

— Детей?

— Да, детей. Вы ведь и сами отец, и, если в вас есть хоть капля сострадания, не уничтожайте ради пустой обиды мое семейство! Ведь если моя дочь будет опозорена, а сын погибнет…

— Так, мадам, — немного более резко, чем того требовали приличия, прервал я ее бессвязную речь, после чего помог подняться, усадил на стоящую у стены оттоманку и налил воды. — Немедленно успокойтесь и расскажите мне по порядку, каким образом я ухитрился нанести такой урон вашему семейству.

Следует отдать Надежде Алексеевне должное. Она довольно быстро сумела взять себя в руки и, через минуту уже совершенно успокоившись, поведала мне поистине душераздирающую историю.

— Все началось год назад, когда князь Петр Дмитриевич Гагарин попросил у меня руки Анастасии. Не могу сказать, что это сватовство слишком уж мне понравилось, ведь он вовсе не богат, да и в карьере не преуспел, но, с другой стороны, он человек нашего круга и, кажется, недурной. К тому же, — бросила она на меня быстрый взгляд, — он, кажется, понравился Стасе.

— Рад за них обоих, — холодно отозвался я, — но вы так и не объяснили, в чем трагедия?

— Трагедия в том, что вчера он отказался от своего слова!

— Не велика беда, — хмыкнул я. — Насколько я знаю князя, человек он пустой и славится разве что тем, что любит нести всякий вздор о политике.

— Беда не в том, что отказался, а как он это сделал! Я женщина не молодая и повидала на своем веку всякого, но таких слов не слышала даже от мастеровых, работающих на моих заводах. Но мало мне этого, о нанесенном мне оскорблении узнал мой сын Алексей и тут же вызвал князя на дуэль.

А вот это было уже серьезно. Молодой граф Стенбок-Фермор служил в лейб-гусарском полку, где, казалось, собрались решительно все молодые раздолбаи Петербурга. Разумеется, совсем недавно произведенный в первый офицерский чин Алексей не мог спустить подобную обиду, иначе стал бы парией в собственном полку. Но Петр Гагарин, каков бы он ни был — боевой офицер, служивший на Кавказе. Так что ничем хорошим эта дуэль точно не закончится. Поскольку один из дуэлянтов погибнет, а второй, с большой долей вероятности, будет лишен чина и отправится в горячую точку.

— Беклемишева ко мне! — рявкнул я осторожно заглянувшему в двери кабинета Лобанову-Ростовскому.

К счастью, наш жандарм оказался рядом и не заставил себя ждать.

— Вот что, подполковник! Мне нужно знать, кто распускает мерзкие слухи о якобы имевшейся у меня связи с мадемуазель Стенбок-Фермор? Какой негодяй рассказал об этой нелепице этому дурачку князю Гагарину, и самое главное, где и когда состоится их дуэль с молодым графом?

— Прошу прощения у вашего императорского высочества, — невозмутимо отозвался Беклемишев, — но на большую часть этих вопросов я могу ответить прямо сейчас.

— Вот как? Что ж, изволь.

— Главный распространитель сплетни — небезызвестный князь Петр Владимирович Долгоруков. Кто донес до Гагарина, точно сказать не могу, но поскольку эти господа вращаются в одних и тех же кругах, рискну предположить, что и там не обошлось без него. Поскольку именно он будет секундантом князя.

— Продолжай!

— Дуэль состоится завтра на рассвете в окрестностях Гатчины…

— Вот значит, как… Надежда Алексеевна, извольте отправляться домой. Можете ни о чем не волноваться, ни вам, и никому иному из вашей семьи ничего не угрожает.

— Но…

— Надеюсь, мне не надо говорить, что все, о чем мы сегодня толковали, должно остаться между нами?

— Конечно, ваше императорское высочество.

Еще каких-нибудь двести лет назад о дуэлях на Руси не знали совсем. Если, конечно, не принимать за них судебные поединки. Но как только на службу к царям начали принимать иностранцев, они принесли с собой этот пагубный обычай, стоившей французской аристократии, по словам Проспера Мериме, больших жертв, чем десять лет Гражданской войны. И как это часто случалось в нашей истории, дурной пример оказался заразительным.

Русские дворяне с энтузиазмом, достойным лучшего применения, бросились сводить счеты с помощью шпаг и особенно пистолетов. Напрасно все русские цари и царицы, начиная с Петра Великого, издавали грозные указы, требовавшие жестокого наказания всем участникам поединков, не исключая и секундантов. Увы, но по российской же традиции, суровость законов компенсировалась их всеобщим неисполнением.

Одной из особенностей «duel à la russe» являлась их крайняя жестокость. Если европейцы стрелялись на 25 шагах и далее, а обоюдный промах считался приемлемым результатом, то наши обычаи требовали 15–20 шагов или даже менее и продолжения поединка если не до смерти, то хотя бы до пролития крови.

Именно такие условия были и у внезапно ставших врагами князя Гагарина и юного графа Стенбок-Фермор. Нарезные пистолеты, короткая дистанция и…

— Господа, — скорее по обязанности, чем по искреннему побуждению предложил дуэлянтам самый старший из присутствующих ротмистр Хлынов, — в последний раз предлагаю вам помириться.

— Если юный граф принесет… — начал было Гагарин, но, почувствовав на себе взгляд Долгорукова, осекся и замолчал.

— Нет! — горячо выкрикнул Алексей, тут же заслуживший одобрительный кивок своего секунданта. — Никакое примирение невозможно!

— В таком случае, извольте выбрать пистолеты.

Почувствовав в руке тяжесть оружия, граф на мгновение застыл, как будто собираясь с мужеством. Надо сказать, что выбранная для поединка поляна была прелестнейшим уголком. На ней было бы недурно устроить пикник или собирать цветы, но сегодня густой траве выпало быть обагренной кровью…

— Корнет, вы скоро? — насмешливо поинтересовался Долгоруков.

— Да-да, — густо покраснев, ответил мальчишка и хотел было занять свое место, как вдруг кусты раздвинулись, и перед участниками действа появились солдаты. Впрочем о том, что это военные, они поняли далеко не сразу. Уж больно непривычный вид был вышедших. Вместо блестящих мундиров серо-зеленые гимнастические рубахи, сапоги давно не сводили знакомства с ваксой, а лица зачем-то вымазаны какой-то дрянью, отчего имели совершенно потусторонний вид. И только наставленные на дуэлянтов винтовки «Шарпса» свидетельствовали, что на поляне появились стрелки знаменитой Аландской бригады.

— Ни с места!

— Как ты смеешь, скотина, разговаривать таким тоном с офице… — попытался возмутиться Хлынов, но тут же согнулся от ткнувшего его по животу приклада.

— Сказано тебе, не балуй! — хмыкнул ударивший его морской пехотинец, после чего достал из-за пазухи боцманскую дудку и издал ей заливистую трель.

После чего послышался топот копыт, и на поляну выехало несколько верховых, одним из которых оказался…

— Добрый день, господа! — холодно поприветствовал я собравшихся. — Чудная нынче погодка, не правда ли?

— Ваше императорское высочество? — первым узнал меня Долгоруков.

— Не ожидал?

— Признаться, нет.

— А что так? Мне почему-то показалось, что я имею прямое отношение к причине вашей сегодняшней прогулки…

— Вовсе нет, — скривился князь, — между этими господами возник вопрос чести…

— Что ты, — перебил я его, — мерзкий червяк, человек без всяких понятий о порядочности, проститутка мужского пола, можешь знать о таком понятии как честь?

— Я не привык, — начал было тот, но, наткнувшись на мой полный презрения взгляд, вынужден был замолчать.

— Слушай меня, скотина, — заявил я, спрыгнув с лошади. — Ты сейчас, совершенно добровольно и с полным чистосердечием, признаешься этим господам, что распространяемая тобой грязная сплетня не имеет под собой никаких оснований!

— Нет! — выкрикнул Долгоруков, решив, очевидно, играть до конца.

— В этом револьвере, — усмехнулся я, доставая свой кольт, — только один заряд. Никто, даже я, не знает, какая именно камора содержит пулю. У тебя пять попыток. Говори!

С этими словами я прокрутил барабан, после чего взвел курок и приставил его к голове князя.

— Ну!

Побледневший князь не нашел в себе сил ответить и только судорожно сглотнул, а когда раздался щелчок спущенного курка, инстинктивно дернулся.

— Да ты везунчик! — усмехнулся я, снова взводя револьвер.

— Да! — завопил Долгоруков, не дожидаясь очередного испытания. — Это все ложь, я все придумал. С первого до последнего слова… Пощадите…

— Все слышали? — обвел я взглядом остальных. — Удивляюсь вам, господа, как вы вообще могли делить общество с таким человеком, как Петр Владимирович Долгоруков? Боитесь за свою родословную? [2]

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — начал было князь Гагарин, — Очевидно…

— Очевидно только то, что ты легковерный болван, оскорбивший по собственной глупости девицу и едва не убивший ее брата. Хорош, нечего сказать!

— Вы правы, — поник тот, — я болван и кругом виноват.

— Не передо мной винись, я тут как раз человек посторонний. А вот перед ним, — кивнул я на ошарашенного произошедшими вокруг него событиями юного графа, — пожалуй, что и следовало!

— Прости, Алексей, — не без труда выдавил из себя князь. — Кругом я перед тобой и твоей семьей виноват. Прости, если сможешь, а коли нет, так стреляй. Я и пистолет поднимать не стану.

— Я вас прощаю, — сухо бросил Стенбок-Фермор, — и прошу лишь об одном, никогда более не переступать порог моего дома!

— Ну что ж, — удовлетворённо кивнул я. — С одной стороной конфликта разобрались. А вот что будем делать с вами?

Лейб-гусары, которым и был адресован этот вопрос, повели себя по-разному. Молодой корнет, имени которого я не знал, потупился, зато оправившийся от удара Хлынов явно считал себя оскорбленным и смотрел с вызовом.

— Гагарин с Долгоруковым люди штатские, — продолжал я. — С них спрос невелик. А вот вы, господа, мало того, что на службе, так еще и вляпались в грязное дело!

— Но позвольте!

— Не позволю! Шефом вашего полка состоит мой августейший брат, и не вам позорить его честное имя участием в столь мерзких водевилях!

— Легко оскорблять тех, кто не может ответить! — криво усмехнулся ротмистр.

— Уж не собрался ли ты требовать у меня удовлетворения?

— Ну не у солдата же? — покосился тот на ударившего его морпеха.

— А вот тут ты заблуждаешься. Он как раз прапорщик, да к тому же георгиевский кавалер, а стало быть, дворянин. Вот только вызывать не советую, потому как он на лету комару яйца отстрелить может, а уж такого каплуна, как ты и вовсе на раз выхолостит.

— Сами, значит, не решаетесь? — не унимался поставивший на себе крест Хлынов.

— Дайте ему пистолет! — выкрикнул я, почувствовав приступ бешенства.

— Ваше императорское высочество, — попытались образумить меня приближенные, но я уже, что называется, закусил удила.

Впрочем, дуэли все равно не вышло. Стоило нам стать к барьеру, как все морские пехотинцы, не сговариваясь, подняли винтовки и прицелились в побледневшего Хлынова. Явно давая понять ротмистру, что выстрела он не переживет. Причем никакие приказы с угрозами не заставили их опустить оружие.

— Тьфу ты, пропасть! — сплюнул я, почувствовав, что захлестнувшая меня злость проходит. — А ты, Хлынов, пошел вон, чтоб глаза мои тебя не видели!

[1] В нашей истории венчание произошло полугодом позже в январе 1857.

[2] П. В. Долгоруков славился как знаток генеалогии. При этом он неоднократно шантажировал представителей русской аристократии, угрожая тем, что может оспорить их благородное происхождение.

Глава 11

Судя по дошедшим до нас сведениям, сэр Джордж Даунинг был изрядной сволочью и профессиональным предателем. Сначала он был ярым республиканцем и сражался в армии Кромвеля против Карла Стюарта, а потом голосовал в парламенте за его казнь и преследовал сторонников монархии. Затем каким-то невероятным образом оказался активным участником реставрации и после возвращения трона сыну казненного короля охотился уже на своих бывших соратников. Не забывая все это время скупать и перепродавать имущество и землю казненных противников, отчего, в конце концов, скопил немалое состояние.

Стоит ли удивляться, что в честь такого «достойного» человека назвали улицу, на которой помимо всего прочего располагается официальная резиденция премьер-министра Великобритании. Последнее, впрочем, случилось несколько позже, а пока знаменитый «Большой и неудобный дом» (как его называл Уильям Питт-Младший) на Даунинг-стрит 10 использовался главой правительства лишь от случая к случаю.

Несмотря на то, что многие здания в окрестностях принадлежали правительству, а может и благодаря этому, район слыл рассадником криминала. Убийства, впрочем, там случались не часто, зато карманников и проституток было едва ли не больше, чем чиновников и служащих.

Нынешний премьер-министр лорд Эдуард Смит-Стэнли, 14-й граф Дерби, бывал здесь сравнительно редко, поскольку проживал в собственном особняке на Пэлл-Мэлл, однако их встречу с лордом-канцлером Бенджамином Дизраэли предпочел назначить именно здесь.

— Добрый день, милорд, — почтительно, но без излишнего подобострастия, поклонился тот своего патрону.

— Проходите, Бенджамин, — кивнул ему на ближайшее кресло лорд Дерби. — Здесь не так сыро.

— Благодарю. Говоря по чести, не думал, что мы когда-нибудь встретимся в этом здании.

— Да уж, мерзкое местечко. Зато рядом министерства иностранных дел и колоний, а также Вест-Индский офис [1]. Иногда это удобно.

— Дурные вести из Индии? — насторожился Дизраэли.

— К счастью, нет, — усмехнулся премьер. — С тех пор как мы упразднили компанию и передали колонию под прямое управление Короны, дела пошли на лад.

— Приятно слышать.

— Я рад, что вам понравилось, — желчно отозвался премьер. — Но теперь мне бы хотелось услышать что-нибудь столь же приятное и от вас.

— Увы, милорд, мне вас порадовать нечем. Несмотря на все наши старания, великому князю Константину удалось заручиться поддержкой императора Наполеона. Боюсь, мы не сможем воспрепятствовать строительству канала.

— Вы понимаете, чем нам это грозит?

— Конечно. Но граф Морни обладает огромным влиянием на своего брата и сумел заинтересовать его грядущими выгодами. А дело и впрямь ожидается весьма прибыльным.

— Еще бы! Но неужели ничего нельзя сделать?

— Ну почему же. Мы можем устроить кампанию в прессе, обвинив акционеров в мошенничестве, затем обратить внимание общественности на тяжелые условия труда рабочих.

— А они и впрямь так тяжелы?

— Не все ли равно? — пожал плечами Дизраэли. — Впрочем, зная арабов, ничуть не удивлюсь, что так оно и будет. Впрочем, милорд, прошу вас не обольщаться. Шумиха в прессе не остановит строительство. Еще можно устроить бунт на стройке. Создать перебои с поставками воды и еды, убедить Саид-пашу в злонамеренности русских и французов, которые в тайне ищут способ захватить весь Египет.

— Бенджамин, боюсь, и этого будет недостаточно.

— Требуется более весомый аргумент? Быть может, появление эскадры броненосцев перед Александрией произведет должный эффект?

— Пожалуй, — задумчиво ответил лорд Дерби. — Боюсь лишь, что сейчас это совершенно невозможно. Но, как я уже упоминал, наши дела в Индии пошли на лад, так что у нас будет больше возможностей в Европе.

— И в России?

— И там тоже, но хотел бы напомнить, что интересы Британии находятся по всему миру, а не только в этой варварской стране. Мы не можем сосредоточиться только на ней.

— Осмелюсь напомнить, милорд, именно эта «варварская», как вы изволили выразиться, страна нанесла нашей империи одно из самых позорных поражений за всю историю. Причем на том самом поле, на котором мы считались непобедимыми.

— Вы сейчас про дипломатию? — не смог удержаться от искушения подпустить своему помощнику шпильку лорд Дерби. — Неужели этот русский принц настолько уязвил ваше самолюбие?

— Не стану скрывать, мне неприятен великий князь Константин, — ледяным тоном отозвался Дизраэли. — Но дело вовсе не в нем, а в самой России. Огромной, неповоротливой и чудовищной… Пока эта страна существует, наша империя не может чувствовать себя в безопасности!

— Я рад, что наши мысли на этот счет совпадают. Нужно немного осложнить русскому царю жизнь, чтобы у него не осталось времени на вмешательство в европейскую политику. Начните, пожалуй, с Кавказа. Уверен, если дать горцам оружие, они…

— Боюсь, это не так просто, милорд.

— Что⁈

— Я говорю, что доставлять оружие на Кавказ стало практически невозможно. Русский флот надежно блокирует побережье.

— Кажется, раньше это не было проблемой?

— Раньше в составе их флота не было столько пароходов!

— О чем вы?

— Увы, милорд, после печальных событий недавней войны в составе русского черноморского флота оказалось слишком много паровых фрегатов и корветов, которые не пропускают к кавказским берегам ни одного судна.

— Но это нарушение свободы торговли! — возмутился граф Дерби.

— К сожалению, русским на это плевать. Они досматривают все суда в прилегающих водах и при малейшем подозрении на контрабанду тут же конфискуют товар. А если капитаны пытаются уйти…

— Захватывают судно?

— Если бы! Нет, они просто топят его, а выживших без затей вешают на реях.

— Но это варварство!

— Которому мы не можем помешать. Ведь если мы введем в Черное море свой флот, это будет означать войну, к которой мы сейчас не готовы.

— Это печально.

— Добавьте к этому, что царь Александр усилил Кавказский корпус еще несколькими дивизиями и назначил нового энергичного командующего. Так что я нисколько не удивлюсь, если русским удастся скоро покончить с этой язвой на своем теле.

— В таком случае, — жестко заметил премьер-министр, — нам придется найти другую. Ту же Польшу.

— Да. Это возможно. Тем более что царь Александр объявил амнистию, и скоро из Сибири и Европы вернутся участники прежних возмущений. Правда, я совсем не уверен, что восстание может увенчаться успехом. Русские слишком сильны.

— Зато у поляков много друзей во Франции, начиная с главы МИД графа Валевского! — парировал лорд Дерби. — Поверьте, мой дорогой Бенджамин, я вовсе не питаю иллюзий на счет польской шляхты. Если бы для победы над русскими было достаточно произносить пылкие речи, пить вино и объедаться, ясновельможные паны давно освободили отчизну, о несчастьях которой они так любят сокрушаться. Увы, ни для чего иного эта публика не подходит, так что независимость Польша получит еще очень нескоро. Но в данной ситуации лично мне будет довольно, если распадется этот противоестественный союз московитов с Наполеоном.

— А если французы рассорятся с русскими, — сделал вид, что задумался, давно все понявший Дизраэли, — проект канала заглохнет сам собой!

— Совершенно верно, — благосклонно кивнул премьер-министр. — И давно принадлежащий нам путь вокруг Африки останется единственным.

— Это будет настоящая победа, причем не только и не столько над Россией, но и над Францией. Гениально!

— Благодарю, друг мой.

— Все это, конечно, прекрасно. Но есть еще одна вещь, которая сильно меня беспокоит.

— О чем вы, Бенджамин?

— О затеянных русским царем реформах. Вы же понимаете, что главным инициатором их является Черный принц?

— Конечно. Без него сейчас в России вообще ничего не происходит.

— В том-то и дело. Так почему бы нам этим не воспользоваться?

— Боюсь, что не вполне понял вашу мысль…

— Если позволите, я поясню. На самом деле все просто. Царь Александр и его брат хотят модернизировать страну, и одним из главных препятствий на пути этого благородного начинания является Крепостное право. Весь правящий класс в России состоит из помещиков, которым совсем не выгодно освобождение крестьян. Больше того, самыми большими землевладельцами в этой стране является сам царь и его семья. Не так ли?

— Да, но я все еще не понимаю, как можно этим воспользоваться.

— Все очень просто. Надо, чтобы ходом этой реформы оказались недовольны все. Крестьяне, помещики, даже купцы… Пусть она вместо того, чтобы ускорить прогресс, замедлит его. Не укрепит, а ослабит власть царя, скомпрометировав перед подданными саму идею монархии. Разрушит ту сакральную связь, на которой зиждется их могущество!

— И как же этого добиться?

— Во-первых, крестьяне не должны получить свободу передвижения.

— Как это? Что же это за свобода такая…

— О, милорд, в том-то и дело, что это одно из главных чаяний помещиков. Они хотят, чтобы правительство избавило их от необходимости заботиться о своем имуществе, в данном случае от рабов, но те остались жить в своих деревнях и были вынуждены наниматься к своим бывшим хозяевам. Это, кстати, отвечает и нашим интересам.

— И какой же нам от этого прок?

— Свободные люди мобильны. В поисках лучшей жизни они могут перебираться через горы и пересекать океаны, а в России достаточно неосвоенных земель, которые могли бы вместить любое количество населения. Но пусть они так и остаются пустыми, пока туда не придут истинные хозяева. Мы!

— В ваших словах есть смысл. Положим, вы меня убедили, это нам действительно выгодно. А в чем будет выражаться недовольство дворян?

— Что, простите?

— Вы сказали, что реформы должны быть неприятны всем, включая бывших рабовладельцев. Но пока все предложения только в их пользу…

— Вот вы о чем. Все дело в том, что русские дворяне ленивы и в большинстве своем весьма поверхностно образованы. Нет, среди них случаются люди сведущие в искусстве или философии, но экономика, финансовое дело остаются для большинства чем-то решительно неизведанным. А чтобы никто из них не взялся за ум и не принялся за хозяйство, нужно лишить помещичьи хозяйства кредита.

— Что? Нет, я понимаю ход ваших мыслей и, пожалуй, даже одобряю их, но как этого добиться на практике?

— Проще, чем вы думаете, — с победным видом улыбнулся Дизраэли. — Среди чиновников, управляющих их экономикой, немало людей, которые хоть и читали Адама Смита, но мало чего поняли и потому являются адептами «свободного рынка». Достаточно убедить их в пагубности заградительных тарифов и доступных кредитов, чтобы они сами своими руками уничтожили собственную экономику во имя благой цели.

— Вы сейчас серьезно?

— Разумеется!

— Боже правый… Я так понимаю, эти же действия послужат недовольству коммерсантов?

— Да. Но не только. Еще одной бедой России является ее сословное устройство. Купечество, если не считать очень малого количества богатеев принадлежащей к первой гильдии так же бесправно, как и все остальные в этой варварской стране. Если внушить им мысль о привлекательности парламентаризма, избирательных прав и тому подобных вещей, они станут самыми активными противниками своего правительства.

— Что ж, вы меня убедили. Это все?

— Да, то есть, нет. Это наша стратегическая цель, который мы, конечно же, рано или поздно добьемся, но есть и тактические.

— Например? — внимательно посмотрел на своего собеседника лорд Дерби, уже догадываясь, куда тот клонит.

— Константин! — с ненавистью в голосе выпалил Дизраэли. — Нам нужно уничтожить великого князя.

— Это невозможно, — решительно возразил премьер-министр. — Если помните, прошлая наша попытка не только окончилась неудачей, но и нанесла непоправимый ущерб репутации британской короны. Её величество совершенно определенно высказалась на этот счет, запретив покушения на семью русского царя.

— Что совершенно не помешало убить Николая…

— Попросил бы вас, Бенджамин! — строго посмотрел на подчиненного лорд Дерби. — Всем известно, что император умер от естественных причин. Но даже если и злой умысел и имел место, мы к этому совершенно не причастны!

— В таком случае, быть может, не следовало разрешать их лейб-медику селиться на нашем острове? Как его имя… Мандт?

— Англия свободная страна, и потому здесь может поселиться кто хочет! — поджал губы премьер. — К тому же, это помогло отвести подозрения от наших друзей при русском дворе.

— Вы в этом уверены?

— Более чем. Результаты расследования, предпринятого по приказу великого князя Константина, хоть и не обнародованы, но общеизвестны. Убийца –скрывшийся Мандт.

— А если царь Александр потребует его выдать?

— Ну, во-первых, для официального запроса понадобятся доказательства, а русские не любят, как это… выносить сор из избы. А во-вторых, мало ли что может случиться с довольно пожилым уже доктором. Климат у нас все-таки сырой…

— Не знаю, — покачал головой Дизраэли. — Черный принц, конечно, любит выставить себя недалеким солдафоном, но, поверьте, он вовсе не так прост, как старается казаться. И к величайшему моему сожалению, наивность не входит в число его недостатков. Как раз напротив, он очень хитер, скрытен и подозрителен.

— Пустое. У Константина сейчас много иных забот. Одни железные дороги чего стоят. Говорят, он имеет долю во всех прибыльных коммерческих предприятиях. А еще ходят слухи, что он собирается жениться.

— Ну, это как раз вполне объяснимо. Он ведь, в сущности, еще очень молодой человек… а кто его избранница, какая-нибудь немецкая принцесса?

— Как раз наоборот, его избранница хоть и принадлежит к древнему роду со шведскими и британскими корнями, но по российским законам брак с ней все равно будет считаться мезальянсом.

— Как мило, Черный принц и Золушка…

— Вот уж ничуть! Семья этой девицы очень богата. Им принадлежит множество заводов на Урале, а общее состояние оценивается, как минимум, в миллион фунтов стерлингов!

— Вот оно что, — скривился в понимающей усмешке Дизраэли. — Константин строит свою собственную империю. Государство в государстве. Нет, как хотите, но его нужно остановить! Иначе он станет слишком опасен.

— Это будет не так просто, — покачал головой лорд Дерби. — Император Александр искренне любит своего брата и во всем ему доверяет. И что весьма примечательно, тот еще ни разу не обманул его ожиданий.

— Все когда-то бывает в первый раз. В крайнем случае мы ведь можем снова задействовать господина Адлерберга, не так ли?

— Бенджамин, вы сегодня положительно невыносимы! Я, кажется, уже говорил вам о распоряжении королевы?

— Вы меня не так поняли, милорд. Я сейчас вовсе не о физическом устранении, хотя и не стал бы окончательно сбрасывать этот способ со счетов.

— Тогда о чем же?

— Насколько я помню, граф Адлерберг не только близкий друг русского царя, но и придворный. Следовательно, постоянно находится при своем сюзерене. Константин же, напротив, регулярно бывает в отлучках, поскольку занят самыми разными проектами. Что, если господин граф будет нашептывать своему другу детства, что его даровитый брат с каждым днем становится сильнее и богаче, отчего все больше заслоняет своего императора?

— Я понимаю, о чем вы говорите, но…

— Вас что-то смущает?

— Видите ли, Адлерберг вовсе не глуп. К тому же и без того имеет все, о чем другие могут только мечтать. Его отец уже стар и скоро передаст ему свое место. Будь граф хоть чуточку честолюбивее, его можно было бы использовать как таран против Константина, но он вовсе не стремится занимать первенствующие роли. Для этого он слишком ленив.

— Как и все русские, — с явным презрением в голосе отозвался Дизраэли. — Однако нам должно быть совершенно все равно, трудолюбив этот господин или нет. Если он не хочет бороться за власть из-за честолюбия, пусть делает это из-за страха!

— К чему вы клоните?

— Надо пригрозить, что если он не будет делать то, что нам нужно, все узнают о его роли в смерти императора Николая!

— Не слишком ли это прямолинейно? — поморщился лорд Дерби. — Мне кажется, с такими людьми надо работать тоньше. Чтобы он сам был уверен, что действует на благо своему другу детства и, как говорится, к вящей славе отечества!

— Знаете, милорд. Лично мне нет никакого дела до убеждений кошки, главное, чтобы она ловила мышей. Нет, если хотите, мы можем попробовать действовать деликатно, но мой опыт подсказывает, что шантаж является гораздо более действенным средством.

— Пусть так. Но не забывайте, что Адлерберг полезен нам и без этого дела. Нельзя, чтобы на него пала хотя бы тень подозрения. А это непременно случится, если против Константина будет свидетельствовать только он!

— О, не стоит беспокойства. Поверьте, у Черного принца достаточно недоброжелателей. А если сын министра двора и вполовину так умен, как вы о нем говорите, он сумеет сплотить недовольных, чтобы самому оставаться в тени.

— Ну, хорошо, Бенджамин, будем считать, что вы меня убедили. Можете действовать, но все же не забывайте об осторожности. Мне бы не хотелось объяснять её величеству, почему правительство Великобритании оказалось замешанным в очередную дурно пахнущую историю. Хотя… если будет результат, наша добрая королева сможет с этим смириться. Так что постарайтесь на сей раз меня не разочаровать.

— Можете не беспокоиться, милорд. Я сделаю все, что в человеческих силах, а если этого будет недостаточно, не сомневаюсь, что Всевышний не откажет нам в помощи!

«Или его рогатый антипод», — подумал про себя премьер-министр, но не стал ничего говорить вслух, и лишь благосклонно кивнул уходящему сподвижнику.

[1] Министерство колоний занимало дом №14, Форин-офис — №16, далее располагались Управление Вест-Индии и Комиссия по десятине. То есть улица реально правительственная и при этом криминальная.

Глава 12

Как и следовало ожидать, несостоявшаяся дуэль наделала много шума в столице. Весь Петербург: от аристократов и офицеров гвардии до извозчиков и гимназистов, — смаковал подробности случившегося, с каждым часом становившиеся все более и более неправдоподобными. Хлынова, к примеру, убили, по меньшей мере, три раза. Сначала его застрелили морские пехотинцы, затем зарезал кортиком ваш покорный слуга, а под конец он сам застрелился, не выдержав угрызений совести. Последнее, к слову, было самым невероятным.

Стоит ли удивляться, что через два дня слухи докатились до государя, пожелавшего лично расспросить мое высочество обо всех обстоятельствах дела и пославшего ради такого случая ко мне скорохода с приглашением, чего ранее он никогда не делал. От таких вызовов, как вы вероятно и сами понимаете, не отказываются. Но обед, на который меня вызвали, должен состояться только завтра, а пока у меня и без него есть чем заняться.

Предстояло очередное путешествие за границы нашей великой родины, перед которым следовало уладить если не все, то хотя бы какую-то часть постоянно возникавших проблем как в Морском министерстве, так и принадлежащих мне коммерческих предприятиях. Так сверяя цифры и расчеты, я разбирался с бумагами, позабыв о времени, пока рядом со мной снова не материализовался Лобанов-Ростовский.

— Ваше императорское высочество, — прошептал он, как будто опасался, что я сплю.

— Чего тебе, Николай? — вопросительно посмотрел я на своего верного адъютанта, которого за ревность к службе какой-то придворный острослов успел прозвать «альгвазилом».

— К вам, некоторым образом, опять дама под вуалью! — с таинственным видом доложил он.

— Что-то она зачастила, — усмехнулся я. — Впрочем, чему тут удивляться, наверное, хочет поблагодарить. Проси, князь, неудобно заставлять женщину ждать.

Появившаяся на пороге фигура вызвала у меня стойкое чувство дежавю, поэтому я, ничуть не сомневаясь в том, что передо мной графиня Стенбок-Фермор, предложил ей сесть.

— Располагайтесь, Надежда Алексеевна. Очень хорошо, что вы пришли, у меня есть к вам деловое предложение…

— Так вот откуда вы все узнали! — раздался из-под вуали знакомый и звонкий голосок.

— Анастасия Александровна⁈ — изумился я.

— Да, это я, — отозвалась барышня, открыв лицо.

Некоторое время мы молчали. Я, говоря по чести, завис, а моя гостья беззастенчиво рассматривала убранство кабинета.

— С вашей стороны не слишком осторожно являться ко мне одной, — нашелся я, наконец.

— Отчего же. Всем известно, что вы убьете всякого, кто посмеет злословить на мой счет!

— Хм… — еще больше удивился я. — Мне показалось, или вы недовольны моим вмешательством?

— Нет, что вы, — на лице юной графини появилось нечто вроде смущения. — На самом деле, я пришла поблагодарить вас, просто…

— Что?

— Простите, но когда я вижу ваше императорское высочество, со мною творится что-то странное. Я… начинаю говорить вещи, на которые никогда не решилась бы прежде… Дерзить старшим, вмешиваться в разговоры, меня никоим образом не касающиеся…

— Вы, кажется, сказали, что хотели меня поблагодарить? — решил прервать немного сумбурную речь.

— Конечно. Вы спасли моего брата и… жениха, — судя по тону, последнее мою гостью радовало далеко не так сильно. — И вступились за мою честь…

— Полно, я не сделал ничего более, что следовало бы благородному человеку. Надеюсь, теперь все недоразумения разрешились и вашему счастью ничего не угрожает.

— О чем вы?

— О вашей помолвке с князем Гагариным, разумеется.

— Ах нет, после всего случившегося я твердо решила отказать Петру Дмитриевичу и расторгла помолвку.

— Признаться, не удивлен.

— Отчего же?

— Как вам сказать, Анастасия Александровна. Вы барышня не только красивая, но и умная, а о князе нельзя сказать ни того, ни другого. Представьте мое удивление, когда ваша матушка заявила, что он вам нравится…

— Сказать по правде, ей он нравился гораздо больше, чем мне.

— Вот как?

— Ваше императорское высочество…

— Знали бы вы, Анастасия Александровна, как меня раздражает это титулование! Так что если вы не против, зовите меня по имени.

— Хорошо, — улыбнулась барышня, — но только в том случае, если и вы будете звать меня Стасей.

— С удовольствием.

— Что же касается нашей помолвки с князем… Нет, вы не подумайте, он человек вовсе не злой и, казалось, искренне любил меня. Просто, как вам вероятно известно, девицы не свободны в своем выборе. В особенности если за ними дают большое приданое. Вокруг меня всегда крутились целые толпы потенциальных женихов, готовых, как они говорили, на все, чтобы составить мое счастье…

— И помочь распорядиться состоянием?

— Именно так. А Петр Дмитриевич, кажется, действительно увлекся мной. Кроме того, матушка навела о нем справки и нашла, что он человек серьезный и несмотря на то, что не очень богат, вовсе не имеет долгов. В общем, я подумала, что…

— Стерпится-слюбится?

— Именно так. Но теперь я даже немного рада тому, что произошло. Странное дело, гнусная клевета открыла моего жениха с неизвестной мне стороны и не позволила сделать роковую ошибку. И все благодаря вам…

— Мне? Впрочем, вы, наверное, правы. Все, что ни делается — все к лучшему…

В этот момент дверь в кабинет с треском распахнулась, и в открывшийся проход влетел разгоряченный Николка.

— Папа, смотри, я нашел птенца! — с победным видом закричал он и только после этого заметил нашу гостью. — Ой…

— Не тушуйся, дружок, — улыбнулся я. — Познакомься, это Анастасия Александровна.

— Просто Стася, — поправила меня барышня.

— Очень приятно, — шаркнул ножкой мой наследник, не сводя с нее глаз.

— У вас очень милый и воспитанный сын, — похвалила графиня.

— Милый, возможно, но насчет остального не уверен, — усмехнулся я. — Ну что, разбойник, покажи нам несчастную птицу.

В руках Николки оказался еще совсем мелкий и беспомощный сизый дрозд, с ужасом вытаращивший на нас темные глаза и широко раскрыв желтый клюв.

— Бог мой, какая прелесть! — не смогла удержать восторг Стася. — А можно мне его потрогать?

Некоторое время они увлеченно сюсюкались с птенцом, а потом у барышни включился разум. Ну, или по крайней мере она так подумала.

— Надо вернуть его в гнездо!

— Зачем? — искренне удивился Николай.

— Ну как же, подумай сам, ведь у него наверняка есть матушка, которая беспокоится о нем!

— Зачем же она выпихнула его из гнезда? — резонно заметил мальчишка.

— Ну… — замялась графиня, впервые на моей памяти не нашедшая что ответить.

— Боюсь, что вернуть его в родительскую обитель будет не самой лучшей затеей, — решил вмешаться я. — Животные и в особенности птицы устроены иначе, чем люди. Если он окажется в гнезде, мать услышит ваш запах, которым вы щедро наделили его, пока игрались, и может на сей раз вытолкнуть не только его, но оставить всю кладку. Ей богу, милосерднее будет отдать это создание кошке!

— Что⁈ — дружно возмутились Николка со Стасей. — Как вы можете…

— Стоп машина! — скомандовал я, сообразив, что допустил оплошность. — Никто не предлагает бросить несчастного птенца на растерзание! Просто надо понимать, что вернуться обратно ему уже не суждено.

— И что же делать?

— Говоря по чести, не знаю. Впрочем, кажется, он уже довольно велик, так что можно попробовать его выходить. Кормить, поить, держать в тепле и тогда, возможно, он и выживет.

— А что едят птенцы?

— Хороший вопрос. Полагаю, если вы, молодой человек, поймаете для него муху, он не откажется.

— Я сейчас! — опрометью бросился вон Николка, оставив нас со Стасей наедине.

— Вам, наверное, все это кажется ужасно глупым, — сказала она, заметив, что я не свожу с нее глаз.

— Вовсе нет. На самом деле я рад, что мой сын нашел, о ком позаботиться. К тому же, вы сейчас с этим птенцом на руках выглядите просто… очаровательно.

— Не говорите так.

— А вы бы предпочли обсуждать творчество графа Толстого или танцы?

— Ваше высочество, — покраснела Анастасия, — неужели вы все еще не забыли эту невинную шутку?

— Увы, это оказалось довольно трудно. Я помню каждое мгновение, проведенное рядом с вами…

Говоря это, я подошел ближе и взял ее за руки, все еще держащие птенца. Ее лицо оказалось так близко, что я, повинуясь внезапному порыву, хотел наклониться и…

— Папа, я поймал муху! — вихрем ворвался в кабинет Николка.

— Какой ты… молодец! — вырвалось у меня.

Впрочем, усилия сына не пропали даром. Увидев насекомое, проголодавшийся птенец тут же его склевал и разинул клюв, требуя продолжения банкета.

— Ну вот, осталось поймать еще хотя бы полсотни таких же мух, и наш малыш будет сыт. Только знаешь что, давай устроим его гнездо в другом месте.

— Он будет жить в моей комнате!

— Да ради Бога. Только ухаживать и убирать за ним ты будешь сам.

— Буду-буду! — крикнул Николка и поспешил сбежать, пока я не передумал.

— Учти, я отдам соответствующее распоряжение прислуге… — крикнул я ему вслед, но было поздно.

Увы, очарование момента прошло, и когда я обернулся к Стасе, она успела вернуть вуаль на место.

— Простите, Константин Николаевич, но мне уже пора, — твердо заявила она. — Мне, наверное, не следовало приходить, но я не могла не выразить вам своей благодарности.

— Подождите, Анастасия Александровна, нам надобно…

— Нет, — сделала она шаг назад, после чего резко повернулась и бросилась бежать.

— Прикажете вернуть? — непонятно откуда возник Лобанов-Ростовский.

— Ты с ума сошел? — выразительно посмотрел я на адъютанта. — Кстати, на чем она приехала?

— На том же экипаже, что и её матушка третьего дня. Ну, хоть не на наемном. Стало быть, доберется без проблем.

Обычно семейные обеды у моего брата проходят без всякой помпы. Он в простом лейб-гусарском мундире, Мари в домашнем платье, старшие дети тоже в форме, младшие в матросках. Руководить слугами должен дежурный генерал-адъютант, но сегодня это Адлерберг-младший, которого Сашка, конечно же, пригласил за стол. Я, кстати, тоже пришел не один, а прихватил с собой Николку, который тут же сообщил кузенам о своем новом питомце, в результате чего мальчишки, не исключая и обычно не по годам серьезного цесаревича, все время шушукались, заслужив тем самым несколько недовольных взглядов от императрицы.

Подавали суп-пюре из артишоков, стерлядей порцевых с пиканом (собственно пикантный соус), филе де беф брезе (то есть тушеное в густом жирном бульоне брезе' говяжье филе), жареных бекасов, на десерт щарлот де пом (мармелад из яблок), но, если быть совершенно откровенным, мой повар готовит лучше. Это вообще какая-то странная и почти мистическая история.

Со времен Великой прабабушки Екатерины обычный царский стол не отличается ни изысканностью, ни качеством пищи, хотя и стоит при этом безумных денег. Нет, вы не подумайте, будто нам подали осетрину третей свежести или что-то в этом роде, просто… на императорской кухне слишком большой штат поваров. Которые, к сожалению, не отличаются честностью.

Разговоры за обедом шли самые невинные. Мари что-то рассказывала о детях, Сашка, заслужив при этом внимательный взгляд супруги, похвалил новую приму Александринки, затем я показал эскиз заказанного на свадьбу Макса ожерелья.

— Довольно мило, — со знанием дела оценила императрица. — Но к нему надобно непременно заказать серьги или даже диадему, чтобы получилось настоящее «parure». [1]

— А мне кажется, что и так неплохо, — чертыхнувшись про себя, пожал я плечами.

— Боюсь, что просто «неплохо» в данном случае недостаточно, — строго заметила невестка, давно забывшая, что выросла в не самом богатом Гессене.

— Мари права, — добавил внимательно прислушивающийся к разговору Александр. — Ты будешь представлять не только нашу семью, но и всю Россию, а жених, как ни крути, Габсбург и родной брат императора. Так что подарок должен быть соответствующим…

— Ну не знаю, потратить целое состояние, чтобы пустить пыль в глаза… Зачем мне это?

— Бог мой, Костя, ты начал говорить, как купец! — засмеялся брат.

— Что поделаешь, — философски заметил я, — времена меняются, меняемся и мы вместе с ними. Впрочем, вы, наверное, правы. Передам ювелиру, чтобы сделал серьги и, пожалуй, браслет.

— А диадему?

— Не думаю, дорогая Мари, что мне следует раздавать короны. К тому же времени осталось не так уж много.

— Действительно, следует поторопиться, — подал голос помалкивавший до сих пор Адлерберг. — Вдруг помолвка расстроится, как давеча у князя Гагарина…

— А что там случилось? — довольно фальшиво изобразил неведенье государь.

— Саша, не при детях! — поджала губы императрица.

Впрочем, скоро подали десерт, после которого наши отпрыски шумной толпой покинули столовую, а мы остались в тесной компании.

— Костя, нам надо серьезно поговорить, — начала Мария Александровна. — Ты, конечно, человек свободный и потому можешь позволить себе некоторые вольности, но все же занимаешь высокое положение, которому должен соответствовать.

— Прости, Мари, но я никак не могу взять в толк, о чем ты?

— Э… — растерялась невестка. — О твоем участии в дуэли…

— Боюсь даже представить, — выразительно взглянул я на генерала, — кто мог рассказать тебе такой вздор! Клянусь, я не участвовал ни в каких дуэлях, а как раз напротив предотвратил одну из них.

— При этом ваши люди избили князя Долгорукова, — поспешил вмешаться Адлерберг.

— Давайте начнем с того, что это неправда. Твоего «сердечного друга» по Пажескому корпусу никто не бил. [2] Хотя, признаюсь честно, поводов к тому было предостаточно. Ведь этот негодяй фактически и спровоцировал дуэль, распуская гнусные слухи о сестре одного из участников.

— А ты всего лишь приставил к его лбу пистолет и заставил отказаться от своих слов? — саркастически усмехнулся брат.

— Вообще-то это был револьвер, причем незаряженный.

— Но одна-то камора была с пулей!

— Ничего похожего. И будь Долгоруков хоть чуть сообразительнее, он бы это понял.

— И с лейб-гусаром Хлыновым ты тоже не стрелялся?

— Разумеется, нет. Иначе один из нас был бы сейчас мертв. Лейб-гусар, насколько мне известно, теперь в добром здравии, я вроде бы тоже.

— Ты так спокойно об этом говоришь…

— А что я должен делать? Мне стало известно о том, что несколько молодых идиотов собираются устроить запрещенный законом поединок. Пришлось вмешаться и спасти одного от смерти, а другого от каторги.

— Замолчите сию же секунду! — вышла из себя Мари. — Мне нет никакого дела до ваших глупых мужских забав. Все, что я хочу, это защитить доброе имя невинной барышни, которую твое, Костя, безрассудство, поставило под угрозу. Посуди сам, кто рискнет посвататься к ней после такого скандала?

— С её-то приданым? — ухмыльнулся было брат, но увидев, как сверкнули глаза супруги, поспешил согнать улыбку с лица.

— Стоп, Мари, в чем ты меня обвиняешь? Я, как ты сама сказала, холост, а потому в моем внимании к мадемуазель Стенбок-Фермор нет ничего предосудительного. По крайней мере, до той поры, пока ни она, ни я не перешли границы приличий. А этого точно не было!

— Но о вас говорят!

— В самом деле, Константин, — примирительным тоном заметил Александр. — Я вполне понимаю, что ты уже долго один, и будь на ее месте какая-нибудь весёлая вдовушка, никто бы и слова не сказал… но она девица, причем хорошего рода! Сейчас непростое время, и скандал — это последнее, что нам нужно!

— А ты не допускаешь мысли, что я и впрямь хочу на ней жениться?

— Что⁈ — в один голос воскликнули присутствующие. — Это невозможно!

— И почему же?

— Но ты великий князь и…

— И что? Сын, рожденный в равнородном браке, у меня есть, так что свой долг перед династией я выполнил. Впрочем, у тебя у самого таких четверо, поэтому беспокоиться об отсутствии наследника престола не приходится. Как раз напротив, если я женюсь на обычной дворянке, это многое упростит.

— Хм. С этой стороны я ситуацию не рассматривал, — задумался Александр.

— Ты что, согласен? — беспомощно ахнула императрица.

— Ну не то чтобы… Просто Костя в чем-то прав. К тому же он так много сделал для нас и для России, что заслуживает э… некоторого снисхождения к своим слабостям. А что, — повернулся он ко мне, — ты и впрямь намерен на ней жениться?

Вопрос, что называется, был интересный. Говоря откровенно, Стася мне действительно нравилась. И дело тут не только в красоте. Ко всему прочему, юная графиня была весьма не глупа, но вместе с этим отличалась живостью и непосредственностью, какие нечасто встретишь среди придворных дам. Но вот взаимны ли наши чувства?

— Не знаю, я еще не делал предложения…

— Что? — не поверил своим ушам брат, после чего принялся смеяться. — Нет, Костя, ты положительно невероятен! Бог с тобой, если ты так хочешь, я дам свое согласие на этот брак.

— Но, Саша! — растерянно посмотрела на супруга Мари, но потом, видно, тоже кое-что про себя прикинула и кивнула. — Ладно, можете делать, что вам угодно, я не стану вмешиваться!

Обычно, лето немаленькое семейство Стенбок-Фермор проводило на Лахтинской мызе под Петербургом, но сейчас Надежда Алексеевна и ее дочь проживали в собственном доме на Английской набережной. Именно туда я и направился. Томить в прихожей великого князя никто, разумеется, не стал, и вскоре я предстал перед старой (если уместно так выразиться о цветущей сорокаоднолетней даме) графиней.

— Великодушно прошу ваше императорское высочество меня извинить, но мы вовсе не ждали столь высокого гостя.

— Это не беда, я человек непривередливый.

— Позволено ли мне будет спросить, что привело вас в нашу скромную обитель?

— Видите ли, мадам, у меня есть одно дело, но прежде чем к нему приступить, я хотел бы переговорить с Анастасией Александровной. Наедине!

— Нет!

— Что⁈

— Я сказала, нет, ваше императорское высочество! Я многим вам обязана, признаю это, но есть вещи, переступить через которые невозможно…

— Мама, — подала голос тихонько вышедшая из двери Стася. — Позволь мне сказать Константину Николаевичу несколько слов. Обещаю, после этого я выполню любую твою волю, даже если это будет монастырь.

Судя по всему, подобная перспектива Надежду Алексеевну совсем не обрадовала, но в любом случае, она оставила нас одних.

[1] Рarure — набор ювелирных украшений, подобранных по качеству и виду камней, по материалу и единству художественных решений.

[2] На самом деле Долгорукова исключили из корпуса раньше, чем туда поступил Адлерберг.

Глава 13

Стоило матери-графине выйти вон, как вся моя решимость куда-то улетучилась, а тщательно спланированная речь совершенно вылетела из головы. Странное дело, я, по крайней мере внутренне, человек немолодой, можно даже сказать опытный, все же если считать ту и эту жизни, то два брака за спиной, вдруг потерялся и смотрел во все глаза на стоящую передо мной девушку.

Прежде мне доводилось ее видеть в роскошном бальном наряде с открытыми плечами и парадной прической, но почему-то именно сейчас в простом домашнем платье, единственным украшением которого был белоснежный воротничок, с собранными на затылке волосами она показалась мне особенно притягательной и милой.

— Вы что-то хотели мне сказать? — нарушила она затянувшееся молчание.

— Да, — неожиданно охрипшим голосом выдавил я из себя. — Мне нужно кое-что у вас спросить.

— Я вас слушаю, — немного потупив взор, отозвалась барышня, полагавшая, что знает, о чем пойдет речь.

Впрочем, кажется, мне удалось ее удивить.

— Анастасия Александровна, — неожиданно сам для себя выпалил я. — Как вы относитесь ко всякого рода гадалкам, предсказателям, медиумам и прочим мистическим явлениям?

— Что? — округлила глаза никак не ожидавшая такого вопроса Стася.

— Простите, — чертыхаясь про себя, продолжил я. — Но мне очень важно знать это!

Впрочем, надо отдать должное юной графине, она довольно быстро пришла в себя, а возможно или даже скорей всего догадалась о причине вопроса.

— Я полагаю, Константин Николаевич, — твердо ответила она, что искренняя вера исключает любые суеверия!

— Слава Богу, — вырвалось у меня.

— Ваш вопрос связан с предыдущим браком?

— Да, — не стал отрицать очевидное.

— Вы любили свою жену?

— Это было так давно…

— Вы задали мне вопрос, и я честно на него ответила. Теперь ваша очередь.

— Простите, но мои чувства к покойной Александре Иосифовне трудно выразить словами. Мы познакомились еще в детстве, а когда мы немного повзрослели, я твердо заявил родителям, что женюсь только на ней, и если не получу согласия, навсегда останусь холостым.

— Вы всегда так быстро принимаете решения? — не удержалась Стася.

— В моей профессии по иному нельзя, ибо минута промедления может стоить гибели кораблю со всем экипажем. Впрочем, все это вздор и совершенно тут ни при чем. Вы спросили, любил ли я? Безумно! Со всей страстью, на которую только способен человек… но потом…

— Что-то произошло?

— Много чего. Началась война, и мне пришлось оставить ее одну. А Санни… она не смогла и позволила себе увлечься всей этой хиромантией.

— Это большой грех.

— Вы правы, и он понемногу, шаг за шагом, уничтожил все, что нас объединяло и делало семьей. А потом случилось это несчастье и… я думал, что навсегда потерял способность любить!

— Вы хотите сказать… — щечки Анастасии мило порозовели.

— Да. Я неожиданно для себя вдруг снова смог смеяться, видеть красоту природы, радоваться каждому новому дню… Как будто над превратившейся в пустыню душой прошел дождь, и она ожила!

— Да вы поэт!

— Вот уж ничуть. На самом деле, я довольно приземленный и рациональный человек. До встречи с вами вся моя жизнь была посвящена флоту, а море служило единственным источником вдохновения…

— Но почему вы выбрали меня? — неожиданно спросила Анастасия, поставив меня в тупик.

— Если честно, не знаю, — так же внезапно признался я, снова удивив свою собеседницу.

— Вы не находите меня привлекательной?

— Нет, то есть, да, то есть… Бог мой, что я несу… Анастасия Александровна…

— Так зачем я вам? — повторила она свой вопрос требовательным тоном.

Прямой вопрос требовал столь же откровенного ответа. Проблемой было лишь то, что направляясь в особняк графов Стенбок-Фермор, я и сам до конца не решил, как следует поступить. То есть, Стася мне, конечно, нравилась. Ибо оказалась не только красивой, но и остроумной и непосредственной девушкой. К тому же она была прекрасно образована и могла поддержать любой разговор. Но стоило ли из-за этого жениться?

— Могу сказать только одно, — выпалил я. — С тех пор как я узнал вас, моя жизнь совершенно переменилась, и мне это нравится! Я хочу, чтобы мы были вместе. Навсегда! Я люблю вас…

— Вы предлагаете мне руку и сердце? — на всякий случай уточнила графиня.

— Да, — кивнул я.

— Но ведь вы — великий князь!

— Я прежде всего человек…

— Подождите, ваше императорское высочество. Дайте мне договорить. Вы — прежде всего мужчина и хотя бы в силу этого имеете куда больше свободы. А ваш титул и положение в обществе служат надежной защитой от всякого злословия. Другое дело я — слабая женщина. Недавняя история с дуэлью и разорванной помолвкой поставила мою репутацию под сомнение. Если вы теперь начнете за мной ухаживать и бывать у нас в доме, а потом не сможете жениться… мне не останется ничего иного, как уйти в монастырь!

— Отчего вы думаете, будто я могу изменить своему слову?

— Боже правый, но вы же член августейшей фамилии! Государь может просто запретить этот брак, и тогда все будет кончено.

— Милая Стася, — улыбнулся я, взяв ее за руку. — Все дело в том, что его императорское величество помимо всего прочего еще и мой брат. Он нежно любит меня и желает счастья. Скажу больше, перед тем, как идти сюда, я был у него и без утайки рассказал ему о своих чувствах к вам и намерении просить вашей руки.

— И что же он вам ответил?

— Сказал, что подумает, — признался я. — Но пусть вас это не пугает. Во всем мире нет силы, которая могла бы помешать нашему счастью, при том, разумеется, условии, что вы согласитесь. Так каков же будет ваш ответ?

— Мне нужно подумать…

— Что?

— Простите меня, Константин Николаевич, я знаю, что мой ответ звучит, по меньшей мере, невежливо, но я не могу сейчас ничего вам сказать. Слишком уж все неожиданно…

— Я вам не нравлюсь?

— Господи, да что вы такое говорите! Как вы можете не нравиться? Вы же Черный принц, гроза всей Европы. В вас были влюблены все мои подруги в Екатерининском институте, кроме, может быть, Софи…

— А вы?

— Ну, конечно же и я! — буквально простонала Стася, прикрыв лицо руками. — После Аландского сражения ваши портреты были во всех газетах. Я вырезала один из них и прятала ото всех, среди учебников. А потом мы встретились на балу, и в меня как будто вселился злой дух. Иначе трудно объяснить, отчего я решилась дерзить вам. Всякий раз, когда вы появлялись, мое сердце замирало, но стоило вам оказаться рядом и…

— Признаюсь, — присел я рядом с ней, — вы знатно потоптались по моему самолюбию. Постойте, но ведь вы вскоре были помолвлены?

— А что мне было делать? Ведь вы были недосягаемы, как звезды на небосводе… Конечно, я ни секунды не любила князя Петра Дмитриевича, но мне казалось, что он человек недурной и рядом с ним у меня получится забыть о своих чувствах. Боже, как я заблуждалась… и эта глупость едва не стоила жизни моему бедному брату. Да и вы, как говорят, едва не стали стреляться с этим забиякой Хлыновым. Видит Бог, я не пережила бы, если с вами что-то случилось.

— И вот теперь, когда все позади, вы просите разрешения подумать!

— Вы верно сердитесь на меня из-за этого?

— Вовсе нет. Больше того, я вполне одобряю вашу осмотрительность. Знаете что, Стася. В ближайшее время мне предстоит вояж в Европу, который я никак не могу отменить. Займет он как минимум пару-тройку месяцев, а вместе мы отправиться, по понятным причинам, не сможем. Скажите, вам хватит этого времени, чтобы определиться в своих чувствах?

Ответом мне были частые кивки.

— Вот и прекрасно. Когда я вернусь, мы с вами объявим о помолвке, а теперь мне нужно сказать пару слов вашей матушке, но прежде…

— Что? — несмело взглянула на меня девушка.

— Нам нужно попрощаться, — улыбнулся я и поцеловал ее в соленые от слез губы.

Сначала она, кажется, пыталась отпрянуть, но потом внезапно прильнула ко мне всем телом и ответила со всей страстью, на которую только была способна. Казалось, еще минута и венчание понадобится гораздо скорее, чем я рассчитывал, как вдруг Стася вывернулась из моих объятий и выбежала вон, оставив меня одного. А еще через минуту в комнату вошла Надежда Алексеевна. Надо сказать, что узнав о нашем решении, моя будущая теща вовсе не лучилась от радости. Однако будучи поставленной перед фактом, графиня смирилась и даже пообещала свое благословение, если… не будет препятствий со стороны государя.

Александр Николаевич Радищев обессмертил свое имя (и заработал ссылку в Сибирь), всего лишь описав путешествие из Петербурга в Москву на лошадях. Я перед собой такой цели не ставил, хоть и отправился в куда более продолжительный вояж. Мне нужно было проехать по пути будущей Южной железной дороги, чтобы оценить масштаб предстоящих работ, а заодно проверить подготовку к ним. На которую, судя по отчетам, было истрачено уже более четырехсот тысяч рублей серебром.

В Москве, куда мы добрались на моем личном поезде, все обстояло относительно благополучно. Во всяком случае, здание будущего Курского вокзала (пока еще деревянное) активно возводилось. Имелись также первые несколько верст уже готового пути, а также насыпи, склады и мастерские, которым предстояло со временем превратиться в депо.

Впрочем, меня это ничуть не удивило. Ведь ход строительства широко освещался в прессе. Сменявшие одну за другой публикации рассказывали о предстоящем маршруте, необходимом количестве рабочих, мастеров и инженеров, а также предлагаемом жалованье. На первый взгляд, выходило недурно.

Кроме того, время от времени печатались технические статьи, в которых рассказывалось о разных моделях паровозов и вагонов и даже проводилось нечто вроде голосования для будущих пассажиров, какой именно тип они бы предпочли? Что особенно приятно, это было не мое предложение и даже не Трубникова, а одного молодого журналиста Николая Альбертини [1], сумевшего таким образом привлечь внимание аудитории. В общем, на первый взгляд все было хорошо, но… первый звоночек прозвенел, как только я объявил о своем намерении проехать по всему будущему пути до самого Крыма.

— Что-с? — вытянулось лицо руководившего строительством генерала Семичева, — Но вашему императорскому высочеству вряд ли будет удобно.

— Ничего, я человек не привередливый, и мои люди тоже. А что, есть какие-то проблемы?

— Нет-нет, что вы, никаких-с!

— Вот как? — насторожился я. — Василий Степанович, не напомните, что успели сделать к настоящему времени? А то отчеты отчетами, но хотелось бы…

— Извольте, — приободрился не так давно произведенный в свой высокий чин инженер-железнодорожник. — Изыскательские работы на всех участках от Москвы до Тулы завершены полностью и, к слову сказать, обошлись весьма недорого. Всего 43 рубля за версту.

— Разве? — удивился я. — Кажется, в сводной ведомости фигурируют несколько большие цифры…

— К сожалению, — немного смутился генерал, — в дальнейшем расходы выросли и достигли 61 рубля за версту.

— Рост почти в полтора раза, — кивнул я, произведя в голове несложный подсчет. — Не многовато?

— Увы, меньше не получатся. Дорожные, столовые и прочие расходы растут-с! Но, смею уверить ваше высочество, в дальнейшем эти траты полностью себя оправдают. К слову, мы уже кое-что предприняли, чтобы удешевить строительство. Главным образом за счет земляных работ.

— А именно?

— Будущая трасса получит значительные уклоны, примерно до восьми тысячных. [2]

— Вот тебе и Русская равнина. Чем нам это грозит?

— Некоторым неудобством эксплуатации, не слишком, впрочем, значительным-с.

— Понятно, что-нибудь еще?

— В исключительных случаях допускаются кривые радиусом в 300 саженей. Но это не более 20% пути! — поспешил добавить Семичев, заметив, как я вздернул подбородок.

— Это много или мало?

— Не извольте беспокоиться, ваше императорское высочество. С учетом особенностей местности это очень хороший показатель!

— Надеюсь, это единственные проблемы?

— Конечно. Остальные решаются в рабочем порядке и, право же, не стоят вашего внимания. Время сейчас, слава Богу, летнее. Погода прекрасная, темп мы набрали неплохой, и если не случится ничего экстраординарного, работы будут выполнены с небольшим опережением графика.

— Главное, чтобы качество не пострадало.

— За это, Константин Николаевич, можете не беспокоиться.

Русские дороги никогда не отличались прямотой и хорошим покрытием, но все же первую пару сотен верст от Москвы наше путешествие прошло в относительном комфорте. Говорят, даже постоялые дворы вдоль почтового тракта здесь относительно приличны. Правда, удостовериться в этом лично я не смог, окрестные помещики и местные чиновники соревновались между собой за право предоставить мне и моим людям кров. Но чем больше мы отдалялись от древней столицы, тем более неприглядной становилась окружавшая нас действительность. И особенно это бросалось в глаза на прокладке будущей дороги.

Нет, я, конечно, не думал, что увижу довольных жизнью работников в одинаковых спецовках, ночующих в стандартных вагончиках и питающихся в передвижных столовых, как это принято в будущем. Но…

Основная часть нанятых для сооружения насыпи рабочих были, разумеется, здешними крестьянами. Но не отпущенными на оброк, как я наивно полагал ранее, а запроданными своими помещиками на время работ. Худые, плохо одетые мужики с давно нечёсаными бородами, многие босиком. Прихваченный из дома инструмент, изможденные лошаденки с трудом тянущие полупустые телеги с грунтом. Из еды — то, что взяли с собой, оторвав от и без того не слишком сытых семей.

А самым непривычным оказалось то, что, узнав о моем появлении, практически никто из них не проявил никакого интереса. Ну, приехал очередной бездельник с большой свитой… да и пес бы с ним, лучше бы жрать привезли, да по чарке налили, а так. Мало ли князей на Святой Руси, чтобы на каждого внимание обращать?

— Здорово, мужики! — поприветствовал я своих «сограждан», хмуро стоявших со снятыми с косматых голов шапками в руках.

— Ну что же вы, голубчики, — метался между ними подрядчик — рыхловатый мужчинка неопределенного возраста в поношенном дворянском мундире не по размеру и фуражке с лаковым козырьком. — Уж уважьте его императорское высочество. Скажите здравицу.

Несколько мужиков, одетых чуть более приглядно нежели остальные, очевидно десятников, нестройно крикнули что-то вроде ура, но остальные продолжали угрюмо молчать, бросая время от времени неприязненные взоры из-под кустистых бровей. Впрочем, что делать в таких случаях, я знал. Не зря же, в конце концов, прошел весь положенный морскому офицеру путь от вахтенного начальника до командира корабля, а затем и генерал-адмирала флота.

— Десятникам, нормировщикам, артельщикам и прочим выйти из строя и встать на шкентеле! [3] — скомандовал я.

Несмотря на то, что никто из вышеперечисленных лиц морских терминов не разумел, прапорщик Воробьев и его подручные быстро разъяснили самым непонятливым, и скоро я остался один на один с народом.

— Приступить к опросу претензий!

Увы, что такое «претензия» тоже никто не знал, поэтому мне пришлось шагнуть в самую гущу и расспрашивать самому.

— Как зовут? — поинтересовался я у крайнего мужичка в более или менее целой рубахе и портах и с хоть немного осмысленным взором.

Тот поначалу попытался скрыться за спинами товарищей, но не преуспел и, поклонившись на всякий случай, выдавил из себя, ­– Ефим.

— Сыт?

— Скажешь тоже, барин.

— Когда ел последний раз?

— Так вчера повечеряли…

— Баня есть?

— Дома-то?

— Здесь!

— Да откуда…

Так слово за слово выяснились подробности их нехитрого быта. Подрядчиков, нанявших людей «со своим харчем», проблемы питания и гигиены своих работников не интересовали. Помещиков, получавших за каждый, говоря бюрократическим языком, человеко-день по полтине, тоже. Никаких инструментов работягам никто не давал несмотря на то, что согласно отчетам, на их приобретение было потрачено более пяти тысяч рублей. Про медицинское обслуживание и говорить нечего, хотя вакансии фельдшеров не просто предусматривались, но были заполнены…

Стоит ли удивляться, что производительность труда оказалась низкой, а текучка высокой? Сбежавших крестьян озабоченные падающими доходами помещики ловили, пороли, после чего возвращали назад или заменяли другими такими же бедолагами. Жившие относительно недалеко от места стройки находились в лучшем положении, ибо могли брать продукты из дома, остальные же оказались на грани голода. Потому что немногие продукты, выдававшиеся на месте, беззастенчиво разворовывались артельщиками, десятниками и прочими «руководителями низшего звена».

— Ваше императорское высочество, — заискивающе бормотал руководивший работами на дистанции подрядчик. — Вы их не слушайте-с! Народишко у нас такой, соврет недорого возьмет. Мы о них как о детях малых… а им все божья роса…

— С-сука! — против воли вырвалось у меня.

— Что, простите?

— Пороть всю эту сволочь! — отрывисто приказал я Воробьеву.

— Это правильно, — поддакнул подрядчик, еще не понявший, кому предназначались мои слова.

Составлявшие мою охрану морские пехотинцы сами по большей части происходили из крестьян и прекрасно понимали все, что тут творилось. Годы царской службы еще не успели вытравить в них до конца веру в правду и чувства справедливости, а потому они с охотой принялись за дело. Не успевших ничего понять воришек быстро вязали, цепляли к ближайшим деревьям и без затей хлестали линьками.

— Двадцать пять горячих каждому! — деловито распоряжался Воробьев, по лицу которого было видно, что если бы не офицерский чин он и сам бы с удовольствием принял участие в экзекуции.

— Меня нельзя пороть, я — дворянин! — истошно завопил сообразивший наконец, что происходит, подрядчик.

— Он прав, Константин Николаевич, — озабоченно заметил Лобанов-Ростовский, — может выйти скандал!

— Отставить, — вынужден был приказать я, с ужасом понимая, что по большому счету моя расправа ничего не изменит. — Но хоть рожу-то ему набейте…

Впрочем, через минуту в мою голову пришла мысль немного получше.

— Значит так. Вызвать сюда главного подрядчика и его бухгалтера со всеми бумагами, а также местного жандарма.

— Слушаюсь! — козырнул оказавшийся рядом Воробьев.

— А где князенька? — удивился я, не видя адъютанта.

— Не могу знать, — пожал плечами прапорщик, глядя на меня самыми честными глазами.

Между тем князь Лобанов-Ростовский уже отвел подрядчика за ряд наших экипажей, отчего они стали совершенно невидимыми для возможных свидетелей.

— Как вас зовут? — почти ласково поинтересовался он у все еще дрожащего…

— Василий Петрович.

— Очень приятно. А вы и впрямь имеете честь принадлежать к российскому дворянству?

— Точно так-с. Герб мой прадед еще при матушке Елизавете Петровне выслужил.

— Прекрасно, вот вам моя визитная карточка.

— Покорно благодарю. А зачем?

— Чтобы знали, кому прислать секундантов, — пояснил капитан-лейтенант, натягивая на руки лайковые перчатки, после чего деловито надавал своему собеседнику пощечин, а напоследок так двинул в нос, что тот свалился ему под ноги.

— Ты, подлец, не только себя, но и все служивое сословие опозорил!

Подрядчиком оказался купец из бывших откупщиков — крепкий бородатый мужичок по имени Антип Блинов, происходивший из староверов. Прибыл он на запряженной справной лошадкой одноколке, правил которой сам. Впрочем, вскоре за ним появился полицейский исправник и предводитель уездного дворянства отставной штаб-ротмистр Лихарев, а вот жандарм почему-то задержался. Очевидно, имел более важные занятия…

— Ваше императорское высочество, — разливался соловьем Лихарев. — Позвольте от всего общества нашей провинции выразить всеподданнейшее почтение и радость, от посещения столь высокой особы и пригласить…

— Умерь свой пыл, любезный, мне не до церемоний, — прервал я его несвязную речь, после чего обернулся к главному подрядчику. — Скажи-ка лучше, э…

— Антип, — подсказал мне Лобанов–Ростовский.

— Да-да, так вот, объясни-ка мне, отчего работники так дурно устроены?

— А чего им? — мрачно ответил купец, успевший узнать о судьбе своего компаньона и подчиненных. — Мое дело дорогу строить, да денежки вашего высочества экономить. Что же до устройства мужиков, о них есть кому позаботиться.

— Почему же они голодные?

— А мне почем знать? Должно пропили все, вот и бедуют теперь…

— Сколько ты им платишь?

— Чудно вы говорите, ваше императорское. Кто ж этим бездельникам деньги даст? Они же если копеечку почуют, тут же все до исподнего прогуляют!

— Именно так-с, — поддакнул предводитель дворянства. — Народишко у нас темный-с. А договор на работы составляется со здешними помещиками. Они предоставляют людей, они же и заботятся об их благополучии.

— Оно и видно, — хмыкнул я, припомнив изможденные лица пригнанных на работу крестьян.

— Вольнонаемные же, — подхватил как ни в чем ни бывало Блинов, — получают в счет будущего жалованья инструменты и пропитание. Когда работы будут закончены, им будет выдан окончательный расчет. А вот пороть артельщиков с десятниками, вы, не во гнев будь сказано, зря приказали. Без них теперь никакого порядка не станет…

— Полно тебе, Антип Егорович, — елейным тоном возразил Лихарев. — Ничего с ними, аспидами, не случится. И вообще, хороший батог мужикам только на пользу.

Глядя на лицемерные физиономии, я, с одной стороны, ясно видел, что этих людей ничем не прошибить. Подрядчик, которого явно прикрывает выборный глава здешних дворян, не просто ничего не боится. Более того, искренне не понимает, в чем суть претензий? Ну, голодают работники, так что с того? Крестьяне, считай, весь год голодают…

— А вот скажи-ка мне, любезный, — решил я переменить тактику. — Судя по твоим отчетам, на инструменты потрачено ни много ни мало, а целых пять тысяч целковых. А я что-то ни одной доброй лопаты здесь не заметил…

— Известное дело, — помрачнел не ожидавший такого поворота купец. — Ломается, а то и упрут. Народишко-то ведь какой, ничего доверить нельзя.

— Вот прямо все пять тысяч сломали и украли? — усмехнулся я, после чего повернулся к помалкивавшему до сих пор исправнику. — Поручик!

— Ваше императорское высочество!

— Ты разве не слышишь, что Блинов говорит? Обворовали… Меня!

[1] Альбертини Николай Викентьевич. — Российский журналист, внук композитора Винченцо Альбертини. Несмотря на итальяно-польское происхождение отца православный русский человек. По политическим взглядам — умеренный либерал.

[2] То есть, на каждый километре пути происходит перепад высот в 8 метров. По современным меркам такой уклон не велик.

[3]Шкентель ­­– короткий трос с коушем или блоком. Переносное значение — край строя.

Глава 14

Воровство у члена императорской фамилии — это не просто преступление. Это, можно сказать, потрясение основ. Покушение на государственное устройство и духовные скрепы, предусмотренное сразу несколькими статьями «Уложения о наказаниях» от 1848 года. Хотя, если честно, там больше о покушении на жизнь или оскорбительных высказываниях, но… хороший прокурор без труда притянет и не такое. А состязательного суда присяжных в России, к счастью (вот уж не думал, что когда-нибудь такое скажу) пока нет. Так что свалить на тяжелое детство и воздействие мошенников никакой адвокат не сможет.

Известие о столь неординарном происшествии распространилось по окрестностям со скоростью лесного пожара. Так что очень скоро вокруг стало не протолкнуться от полицейских и чиновников самого разного ранга. Прибыли, разумеется, и жандармы. Причем главным следователем оказался… Беклемишев. Неожиданно покинувший Петербург вслед за мной и по какой-то невероятной случайности оказавшийся рядом.

К сожалению, возможности контролировать расследование у меня не было. Нужно было торопиться на свадьбу друга, поэтому воленс-ноленс пришлось вручить бразды правления нашему бравому подполковнику.

— Вот что, Михаил Васильевич, — напутствовал я его. — Делай что хочешь, но этого мерзавца надо примерно наказать!

— Чтобы другим неповадно?

— Именно. А заодно хорошо бы разобраться с местным начальством. Не нравятся они мне. Такое впечатление, будто все эти милые люди, от здешнего исправника до губернатора, хотели бы спустить все на тормозах.

— Конечно, хотят, — усмехнулся жандарм и, видя мое недоумение, пояснил, — Блинов же откупщик!

— И что с того?

— Прошу прощения, ваше императорское высочество, — вытянулся мгновенно уловивший нотку неудовольствия в моем голосе подполковник. — Но что вам вообще известно о системе откупов?

— Хм… задумался я. — То, что это весьма прибыльное дело для тех, кто им занимается, а вот для казны, пожалуй, наоборот.

— И почему же в таком случае государственная власть не уничтожит эту столь невыгодную для нее систему?

— Даже не знаю. Скорее всего, наши чиновники привыкли и не хотят ничего менять.

— Наши чернильные души, конечно, довольно нерасторопны, — покачал головой Беклемишев. — Но только в тех случаях, когда не видят своей выгоды. А тут такие деньги…

— Ты намекаешь на коррупцию?

— Не просто намекаю, кричу во весь голос! И не только я… К несчастью, все это остается гласом вопиющего в пустыне, ибо все ответственные лица от последнего акцизного чиновника и вплоть до губернаторов и даже министров вписаны в этот порочный круг.

— Все настолько плохо?

— Господи, да я еще и половины не описал. Впрочем, насчет Блинова можете не беспокоиться, он-то как раз свое получит. Уж больно нагло действовал, подлец! Но остальные теперь будут держаться настороже.

— Вот значит, как…

— Увы, Константин Николаевич. Ситуация зашла слишком далеко.

— Но ведь, насколько я знаю, откупщиков регулярно отправляют на каторгу?

— Только самых глупых и жадных. Те же, кто поумнее, давно заимели протекцию среди сильных мира сего. Вы слышали, что ваш батюшка однажды пожелал вовсе упразднить откупа?

— В общих чертах. Помнится, возникли какие-то сложности…

— Возникли чиновники, о которых я вам толкую. И не просто возникли, а стали стеной, так что не только генерал Канкрин, но и ваш покойный батюшка рассудили за благо пойти на попятный!

Н-да, прогнуть императора Николая Павловича удавалось немногим. Но тут дело совсем другое. Поодиночке любого, даже самого высокопоставленного чиновника раздавить нетрудно. Другие даже рады будут, что место освободилось. Но когда они собьются в кучу… С другой стороны, уступить сейчас никак не возможно. Почувствуют свою силу, будут ноги об меня вытирать…

— Понятно. Значит так. Блинов должен отправиться на каторгу, это не обсуждается! Кто попытается явно противодействовать, предупреди, что после возвращения займусь карьерой каждого лично! В Сибири места много, на всех хватит! Тех же, кто примется тайно чинить помехи правосудию, бери на карандаш. Потом разберемся.

— Слушаюсь, ваше высочество! — кивнул жандарм. — Ваше приказание будут исполнено!

— Вот и славно. Кстати, забыл спросить. Как там в Питере дела?

— Да я, собственно говоря, буквально сразу за вами отбыл. Так что особых новостей не знаю. Правда, слышал краем уха о несчастном случае с одним генералом…

— Просто несчастном случае? — немного приподнял я бровь.

— Сначала так и думали, — невозмутимо отозвался жандарм. — Лошадь понесла, с кем не бывает? Падение оказалось неудачным. Врачи, конечно, боролись за его жизнь, но… все в руках Божьих!

На следующее утро в «Русском инвалиде» появилась статья о жизненном пути и огромных заслугах перед отечеством графа Александра Владимировича Адлерберга, скончавшегося из-за последствий ушибов, полученных в результате падения с норовистой лошади.

Так я узнал о первом политическом убийстве. В смысле, совершенном по моему прямому приказу. Вы можете спросить — как я дошел до такой жизни? Но все дело в том, что единственный ответ, который приходит мне в голову — с волками жить по волчьи выть!

Впрочем, сначала я собирался действовать по закону, для чего еще месяц назад, задолго до отъезда из Петербурга, вызвал к себе Беклемишева и приказал отправить верных людей в Англию.

— Вы хотите расправиться с Мандтом? — уточнил жандарм.

— Да, но не только. Он должен дать письменные показания, чтобы изобличить своих сообщников…

— Позволено ли мне будет спросить, зачем вам это?

— Странный вопрос. Убийцы должны ответить по закону…

— Погодите, ваше императорское высочество. Я понимаю ваши чувства, но… вас сильно беспокоил закон, когда вы выстрелили в лоб генералу Кирьякову?

— Что? Да как ты смее…

— А ведь он не был повинен в смерти вашего августейшего отца, а всего лишь струсил.

— Тогда было другое дело. Шло сражение…

— А сейчас разве царит мир? Да и тогда вы вполне могли приказать его арестовать, после чего отдать под суд. И хотя приговор, с большой долей вероятности, был бы мягким, закон восторжествовал, не так ли?

— К чему ты клонишь?

— Константин Николаевич, скажите откровенно, чего вы больше хотите: правосудия или воздаяния?

— Воздаяние — прерогатива Господа!

— Не спорю, но кто знает, кого он изберет своим орудием?

— Что я слышу? Не ты ли предлагал мне уничтожить документы?

— Я! Потому что, если их обнародовать, враги поймут, что вам все известно и начнут действовать. И тогда всему придет конец. России, реформам, флоту, всему!

— И что же ты предлагаешь?

— За убийство государя возможно только одно наказание — смерть!

— Хм… Мертвые не кусаются, — задумчиво проговорил я еще не успевшую стать крылатой фразу. [1]

— Совершенно верно. И потому нижайше прошу отдать приказ.

— Как будешь действовать?

— Есть вещи, — усмехнулся жандарм, — которые вашему императорскому высочеству лучше не знать. Скажу только одно, все случится, когда вы покинете Петербург, и будет выглядеть как несчастный случай. Таким образом никто не сможет связать происшествие с вами.

— Ein tödlicher Unfall? [2]

— Именно так.

— А как быть с остальными?

— Не извольте беспокоиться. Большинство участников этого заговора уже успели вернуться в Россию, где и найдут свою могилу.

— А Мандт?

— Дойдет очередь и до него.

Все произошло так, как и обещал Беклемишев. Стоило мне покинуть столицу, в ней одно за другим случилось несколько никак не связанных между собой происшествий. Почтенного коммерсанта зарезали во время ограбления, один из столоначальников в министерстве двора вздумал покататься на лодке и утонул, когда та перевернулась. Еще один господин попал под экипаж, а лошадь генерала Адлерберга кто-то угостил кусочком сахара, содержащим возбуждающее средство. Когда же полученные травмы оказались не такими уж тяжелыми…

Впрочем, подробности меня не интересовали. Беклемишев оказался не только прекрасным следователем, но и отличным организатором. Сумевшим всего лишь за год с небольшим обрасти в Петербурге связями во всех слоях общества и заработать определенную репутацию. В штабе отдельного жандармского корпуса его недолюбливали, считая выскочкой. Моряки тоже держались настороженно, но третировать не смели, поскольку опасались меня. Один попавший в поле зрения следователя генерал вздумал было давить эполетами, но сам не заметил, как его карьера пошла под откос. И что самое любопытное, мое участие в этом было минимальным…

— Мир его праху, — хмыкнул я, узнав о кончине графа Александра Владимировича. — Это все?

— К сожалению, нет, — вздохнул жандарм. — Адлерберг не единственный представитель высшего общества, имеющий связи в Лондоне. Конечно, его безвременная кончина большой удар для британцев. Но отнюдь не смертельный. Во всяком случае, кампания по дискредитации вашего императорского высочества не прекратилась. Просто, если раньше в Петербургских салонах вас втихомолку обвиняли в бонапартизме и желании свергнуть его величество, то теперь упирают на либерализм и считают чуть ли не карбонарием!

— В каком смысле?

— В самом прямом. Говорят, что вы намерены совершенно уничтожить в России помещичье землевладение, подорвав тем самым главную опору самодержавия.

— Час от часу не легче… и какое же обоснование у сиих измышлений?

— Ваши коммерческие предприятия, разумеется. Железные дороги, нефтяные промыслы, банк, а теперь вот еще и Невьянские заводы.

— А они тут при чем?

— Ходят слухи, что именно они станут приданым Анастасии Александровны.

— Вот черт! О нашей помолвке еще даже не объявлено.

— Тем не менее, о ней говорит весь Петербург! К тому же, с каких пор сплетням нужно обоснование? Достаточно богатой фантазии, а те, у кого и ее нет, недолго думая, обвиняют вас в своих грехах. Казнокрады в том, что ваше высочество погрязло в коррупции, самодуры в том, что вы никого не слушаете.

— В шулеры еще не записали?

— Пока нет, — позволил себе улыбнуться жандарм. — Но появился новый способ дуэли — Константиновский!

— Это еще что? — вырвалось у меня.

— Все просто. Повздорившие молодые люди берут револьвер с только одной заряженной каморой, крутят барабан и по очереди спускают курок, приставив его себе к виску. Тех, кому не повезет, объявляют самоубийцами, а счастливчики пользуются небывалым успехом среди столичной молодежи и экзальтированных дам.

— Вот же, прости Господи, долбо… идиоты! Ладно, с этим все понятно. Что скажешь о наших делах за границей?

— Господа европейцы готовят нам новую пакость. На сей раз, скорее всего, в Польше.

— Ну это не новость. Трубников говорил мне, что обосновавшиеся в Париже паны провели несколько манифестаций и даже начали вербовку в какой-то Легион Свободы.

— Ноты для этой увертюры пишут отнюдь не в Париже. Деньги на оружие для польских повстанцев придут из Лондона.

— Хотят поквитаться за Ирландию? Что ж, логично.

— Вы правы, Константин Николаевич. Причем поквитаться хотят не только с Россией, но и напрямую с вами.

— Я-то к польским делам каким боком?

— В том-то и дело! Ходят слухи, что генерал Горчаков намерен просить его величество об отставке, и на его место в Варшаве прочат именно вас.

— Бог мой, какой вздор!

— Не скажите, ваше высочество. Эта мысль уже неоднократно высказывалась в, скажем так, кругах, близких к императрице Марии Александровне. А через нее скоро дойдет и до его величества.

— Да и на здоровье! Я все равно никогда не соглашусь на это назначение.

— Как знать, — покачал головой Беклемишев. — Что, если это станет условием для августейшего согласия на ваш брак с графиней Стенбок-Фермор?

— Ты что-то знаешь? — пристально посмотрел я на своего «опричника».

— Нет, конечно. Но исключать такую возможность нельзя.

— Ладно, — вздохнул я. — Занимайся пока этим делом, а вот когда вернусь, тогда и поговорим.

Мне давно следовало создать нечто вроде «службы безопасности», и Беклемишев подходил на роль её главы как нельзя лучше. Окружавшие меня морские офицеры не годились в силу своеобразных понятий о чести, которые совершенно не мешали им проигрывать в карты доставшиеся от предков имения или соблазнять чужих жен, но прямо запрещали заниматься шпионажем или расследованиями. Дослужившийся до офицерских чинов Воробьев был недурным охранником, прекрасным исполнителем силовых задержаний, но для чего-то большего не имел ни должного образования, ни воображения. То же касалось и директора РТА Трубникова. Он и его люди годились для сбора информации, а также организации кампаний в прессе, но не более.

Вы можете спросить, отчего я занимаюсь личной спецслужбой, а не создаю государственную? Все просто. Если у себя на флоте и уж тем более в складывающейся промышленно-финансовой корпорации я волен делать все, что мне угодно, то в смежных ведомствах мое влияние, безусловно, ограничено. Не успею оглянуться, как во главе создаваемого органа госбезопасности окажется какой-нибудь заслуженный и облеченный монаршим доверием генерал, а ряды пополнят чистоплюи из гвардейских полков с безупречным формуляром и полным отсутствием необходимых как для разведки, так и контрразведки качеств.

Взять хоть отдельный корпус жандармов, являвшийся вездесущим и всемогущим карательным органом только в распространяемых нашими доморощенными карбонариями страшилках. Во-первых, в нем слишком мало народа для тотального контроля над такой огромной страной как Россия. Во-вторых, руководство этого корпуса, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Князь Алексей Орлов был прекрасным строевым командиром, недурным дипломатом, но, увы, никуда не годным руководителем спецслужб.

Реально командовавший корпусом и всем Третьим отделением Леонтий Дубельт — запутавшийся в собственных комбинациях интриган. Мастер провокаций и устроитель эффектных расправ, вроде мнимого расстрела «Петрашевцев», совершенно запустивший контрразведку, что едва нам не аукнулось во время недавней войны.

Сменивший его на посту начальника штаба корпуса Александр Тимашев — храбрый офицер, недурной администратор, талантливый художник и скульптор, но никакой жандарм. Ко всему прочему убежденный консерватор и крепостник, а значит, способен вставлять мне палки в колеса, чтобы противодействовать реформам.

Поэтому будем потихоньку создавать параллельную структуру из нескольких отделов. Один будет заниматься политической и экономической разведкой, другой технической и военной. Понятно, что дублирования при такой схеме не избежать, но, с другой стороны, будет конкуренция, что с большой долей вероятности пойдет делу на пользу.

Еще одно важнейшее направление — контрразведка. Иностранные шпионы в нашей стране чувствуют себя как дома. Нет, кое-какой надзор за ними, конечно, ведут, но жандармы, похоже, больше беспокоятся, не распространяют ли зарубежные гости вредные идеи о выгодах республиканского правления и тому подобных вещах.

Что хуже всего, наши офицеры и чиновники не имеют ни малейшего понятия о военной и государственной тайне. Отчего могут совершенно спокойно обсуждать важнейшие вопросы в общественных местах, нисколько не заботясь, что их могут подслушать. Мало того, у любого государственного деятеля среди прислуги имеются иностранцы. Компаньонки, гувернантки, повара, личные секретари и бог знает кто еще. И думать, что среди этой публики нет людей, связанных с соответствующими структурами на родине — верх наивности.

Не стоит забывать и о наших доморощенных радикалах. Пока либерально настроенная интеллигенция воодушевлена слухами о предстоящих реформах и если не лояльна к властям, то, по крайней мере, и не враждебна. Но очень скоро самые нетерпеливые решат, что свободы мало, прогресса недостаточно, а лучшим способом увеличить и то и другое в их глазах станут бомбы и револьверы. Кончится все плохо. Брата Александра убьют, а его преемник вместо того, чтобы ввести ожидаемую многими конституцию, начнет закручивать гайки на крышке кипящего котла. Через три десятка лет рванет так, что от страны останутся одни ошметки, которые будут собирать совсем другие люди.

И что-то со всем этим надо делать…

[1] «Остров Сокровищ» Стивенсона впервые опубликован в 1883 году. На русский язык переведен в 1885.

[2] Ein tödlicher Unfall (нем.) — несчастный случай со смертельным исходом

Друзья, всех с наступающим Новым Годом! Авторы берут короткие каникулы и обязательно с новыми силами вернутся к тексту в новом 2026 году)))

Глава 15

Несмотря на то, что после прошлого моего приезда в Крым прошло не так уж много времени, он довольно сильно переменился. Тогда полуостров больше напоминал военный лагерь, живущий в нервном ожидании неизбежных кровопролитных сражений, теперь же передо мной расстилались благословенные земли мирной Тавриды.

Особенно разительно преобразился Севастополь. Несмотря на то, что в этой реальности он пострадал далеко не так сильно, тем не менее, весь город превратился в одну большую стройку. Восстанавливались разрушенные здания, строились новые. Потерявшие свое значение укрепления внутри бухты переделывались для общественных нужд, а на Екатерининской площади уже стоял постамент для будущего памятника адмиралу Нахимову. Статую, правда, предстояло еще отлить, но модель я уже видел.

Скульптор (а на эту роль я посчитал нужным позвать самого Клодта) изобразил Павла Степановича в момент его триумфа — Первого Синопского сражения — держащим в руках саблю, полученную от только что плененного Осман-паши. Надо сказать, что автору удалось довольно точно передать черты лица и манеру стоять прославленного флотоводца. Так что сопровождавший меня Корнилов, глядя на своего соратника-соперника, даже прослезился.

Но больше всего изменилось население полуострова. Крымских татар практически не осталось. Большую часть вывезли вместе с пленными союзниками, остальные, трезво оценив совершенно переменившиеся реалии, сами потянулись вслед за ними. Освободившиеся дома достались ветеранам, главным образом, конечно, особо отличившимся в ходе последней войны.

Как водится, не обошлось в этой пасторальной бочке меда и без целого ушата дегтя. Призванные по большей части из Великорусских губерний моряки и солдаты, проведшие к тому же добрую половину своей жизни на службе, не слишком понимали, как вести хозяйство в засушливой Таврии. Так что поначалу им пришлось несладко. Некоторые даже попытались продать полученные даром участки и дома, чтобы уехать, но… принятые не без моего участия правила это однозначно запрещали. Так что место неудачников занимали другие, благо в желавших получить землю героях недостатка не было.

Тем не менее, со временем ветераны прижились, нашли себе жен, научились выращивать виноград и местные фрукты, пасти коз и овец. Несколько лучше шли дела у вышедших в отставку офицеров. Во-первых, земли им давали больше, чем нижним чинам, а во-вторых, люди они были по большей части грамотные и бывавшие за границей, в той же Греции и Италии, не слишком отличавшихся от Крыма с точки зрения климата. Одни взялись за хозяйство сами, другие нашли управляющих, третьим повезло меньше, но, как бы то ни было, процесс, что называется, пошел. Одним из следствий всех этих событий стало решение правительства заняться ирригацией Крымского полуострова, для чего прорыть канал от Днепра. Впрочем, это совсем другая история, случившаяся к тому же нескоро.

Еще одной послевоенной новацией, каюсь, до некоторой степени инспирированной мною, стала массовая перемена названий поселений. Изначальная идея состояла в том, чтобы заменить татарские названия на русские, а если городок или деревня имели хоть какое-то отношение к древности, то на греческое или даже скифское. Увы, но конечный результат служил отличной иллюстрацией к известной сентенции Черномырдина — хотели как лучше, а получилось, как всегда.

Благодарные поселенцы с упорством, достойным лучшего применения, принялись давать своим поселениям имя генерал-адмирала, в результате чего на картах Таврической губернии едва не появилось с полдюжины Константиновок, три хутора Константиновых и два Константино-Романовских.

Местное начальство, разумеется, охотно поддержало эту инициативу и лишь благодаря моему непосредственному вмешательству количество сел и деревень, названных в честь бывшего главнокомандующего Крымской армией, сократилось до трех. Остальные были наречены в честь полков и кораблей, на которых служили ветераны прошедшей войны.

А пока я проводил инспекцию Черноморского флота и в первую очередь, конечно же, «Цесаревича». Корабль, надо сказать, получился на славу. Да, он был все еще деревянным, с дульнозарядными пушками и трофейными машинами. Толщина скатанных из нескольких слоев железа броневых плит тоже не поражала воображение, но… это был первый в этом мире полноценный мореходный броненосец с нарезной артиллерией! И что особенно приятно, ни у наших врагов англичан, ни у как бы союзников французов ничего подобного пока нет…

Ключевое слово в данном случае, конечно — «пока». И те, и другие сейчас усиленно строят близкие по типу корабли. Французы первую тройку однотипных броненосцев «Глуар», «Бретань» и «Норманди», и столько же нежелающие отставать британцы. «Уорриор», «Инвисибл» и «Блек Принц». Причем, по слухам, по крайней мере один из них будет иметь железный корпус. [1]

Ну что ж, значит, надо использовать эти пару лет на всю катушку, заставив наших «заклятых друзей» скрипеть зубами и ввязаться в военно-морскую гонку вооружений. Но пока они будут соревноваться в количестве батарейных броненосцев, мы доведем до ума башни и казнозарядные крупнокалиберные орудия, чем спровоцируем новый этап эскалации. Как говорится, Бог вам в помощь, попутного ветра в спину и пароход навстречу!

Но это, что называется, планы. А сейчас у меня под рукой просто великолепный боевой корабль. Мощный, мореходный, маневренный! И пусть околофлотские остряки за глаза называют его «утюгом», я влюбился в этот не слишком красивый на фоне его парусных сотоварищей броненосец буквально с первого взгляда…

— Это «Альма»? — поинтересовался я у вахтенного, заметив приближающийся к нам паровой корвет, за которым следовал парусник.

— Так точно, бывший «Нигер» — 400 сил, 14 орудий. Из недавних трофеев, с рейда возвращается, ваше императорское высочество, — пояснил лейтенант, после чего добавил с легкой завистью в голосе. — Не иначе опять контрабандиста поймал!

— И что же, он каждый трофей лично конвоирует? — удивился я.

— Никак нет. Видимо пришел запасы пополнить, а вообще это у него с начала навигации третий приз.

На Кавказе все больше пахло порохом. Собственно говоря, мира там никогда не было, но после назначения Барятинского заполыхало с новой силой. Турки с англичанами как могли, старались помочь воинственным горцам, отправляя им при каждой возможности оружие и боеприпасы.

Правда, сейчас это стало довольно затруднительно. Получивший благодаря трофеям больше двадцати колесных и винтовых боевых кораблей Черноморский флот установил жесткую блокаду. Все пойманные с контрабандой суда мгновенно конфискуются со всем грузом. Капитаны и команды в лучшем случае отправляются в арестантские роты, в худшем, то есть при попытке вооруженного сопротивления, а также нахождения среди грузов оружия или, упаси Боже, рабов, на виселицы.

Подобные действия поначалу вызывали дипломатические скандалы, но как бы ни протестовали чужеземные правительства и наш собственный МИД, генерал-адмирал всегда на стороне своих офицеров. И даже когда Горчаков попытался давить, угрожая отставкой, я встал напротив него и пообещал сделать то же самое.

— Если поток оружия на Кавказ не прекратится, эта проклятая война никогда не кончится, — неоднократно заявлял я в Госсовете. — И когда раздаются голоса в защиту свободы торговли, но товаром являются рабы и оружие, у меня возникает только один вопрос. Что это, глупость или измена⁈

В итоге обескураженный полученным отпором канцлер был вынужден уступить. Посол Британии, правда, продолжал протестовать и даже угрожал ответными мерами против нашего судоходства, но дальше криков в парламенте и обмена гневными нотами дело так и не пошло.

— Призовой суд проходит в Севастополе?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Было бы любопытно поприсутствовать.

— Никак невозможно-с, — смутился мичман. — Карантин!

— Досадно…

— Что ж вы, юноша, — добродушно усмехнулся командир броненосца капитан первого ранга Ергомышев 1-й, — вводите начальство в заблуждение? Карантин у нас большой и отнюдь не пустует. Этих, конечно, судить станут не ранее чем через сорок дней. Но вот их, если можно так выразиться, коллеги свой срок в изоляции уже отбыли и, насколько я знаю, от моровых болезней не умерли.

— Чудно, — кивнул я. — Лев Андреевич, готовьте броненосец к походу, а я тем временем наведаюсь в гости к служителям нашей Фемиды.

К сожалению, судебная реформа в России еще не только не началась, но по большому счету даже не обсуждается. Поэтому, как ни прискорбно это признавать, суды наши «славятся» лишь бездушной волокитой, коррупцией и необоснованной суровостью к слабым. И хотя мой августейший брат, будучи достаточно мягким человеком, не слишком охотно утверждает суровые приговоры, в целом наша судебная и пенитенциарная системы ужасны и требуют скорейшего вмешательства.

Но тут у нас, что называется, случай особый. В качестве подсудимых подданные чужих государств, к которым многие чиновники, в том числе и судейские, испытывают необыкновенный пиетет. Во всяком случае, ко мне неоднократно попадали сигналы о некоторых странностях…

Известие о том, что великий князь Константин соблаговолил обратить свое августейшее внимание на работу Севастопольского призового суда и лично присутствовать на заседании, произвело эффект разорвавшейся бомбы. Не ожидавшие такого удара судьбы служители, по меткому выражению Воробьева — «забегали как беременные тараканы». Здания суда, гауптвахты и вся прилежащая территория были приведены в порядок, которого там не видели с момента окончания строительства. Все, что можно было, вычистили, вымыли или на худой конец задрапировали.

Председатель суда — статский советник Аполлон Матвеевич Суходольский — оказался моложавым мужчиной с модной прической в прекрасно сшитом форменном полукафтане с орденом Святого Станислава в петлице. Обвинение представлял капитан второго ранга Виктор Иванович Буткевич, защиту — презус Севастопольской призовой комиссии полковник Иван Андреевич Корольков. Судя по всему, высокие чины были привлечены к делу как раз после сообщения о моем желании принять участие в процессе.

— Позволите начинать? — неожиданно тонким голосом осведомился у меня председатель.

— Конечно, — кивнул я. — И вообще, господа, не обращайте на меня никакого внимания. В мои планы не входит вмешиваться в вашу работу.

Рассматривалось дело по правомерности захвата шхуны «Сапфо», порт приписки Пирей, произведенном вблизи кавказских берегов. Преследование продолжалось несколько часов, едва заметив наш корвет, судно совершило разворот и устремилось на всех парусах в открытое море. На сигналы и предупредительные выстрелы нарушитель не отвечал, но в итоге русским морякам удалось его нагнать и высадить на борт десантную партию.

Несмотря на греческий флаг, единственным эллином на борту данного судна оказался его номинальный хозяин ­­– невысокий смуглый мужчина с бегающими глазками по имени Никос Ставракис. Остальная команда представляла собой сброд из турок, арабов и Бог знает кого еще. Имелся среди этой пестрой публики и англичанин, утверждавший, что он всего лишь пассажир.

Само по себе дело никаких затруднений не представляло. При осмотре шхуны, помимо весьма дефицитных среди черкесов тканей и соли, нашлось две сотни дульнозарядных винтовок Энфилда со всеми принадлежностями. Однако стоило перейти к допросу, как начался цирк. Пугливо оглядывавшийся на своих сообщников Ставракис заявил, что ружья эти находятся на борту исключительно для самообороны, а задержанная нашими моряками шхуна направлялась в Самсун.

— Куда? — изумился государственный обвинитель.

— В Самсун, господин офицер.

— Какой же, позвольте спросить, черт принес вас к берегам Кавказа?

— Не могу сказать точно, — горестно вздохнул грек. — Сам я не слишком разбираюсь в навигации, но мой шкипер Гасан-бей уверял меня, что мы скоро достигнем порта.

Гасан-бей — заросший бородой до самых глаз араб с лицом отпетого головореза подтвердил его слова энергичным кивком и пробормотал что-то вроде, — Все в воле Аллаха!

— Сколько у вас матросов? — вкрадчиво поинтересовался Буткевич.

— Двадцать восемь человек, господин офицер. А также шкипер и пассажир.

— Соответственно, всего вместе с вами тридцать один человек?

— Совершенно верно.

— Но для самообороны у вас две сотни штуцеров?

— Это очень неспокойные воды, — развел руками грек.

Со стороны этот балаган выглядел даже забавно, но меня немного напрягала позиция судьи, ни разу не одернувшего Ставракиса. Иногда даже казалось, что еще чуть-чуть, и контрабандисты смогут избежать наказания. И только мое присутствие удерживало Аполлона Матвеевича от вынесения оправдательного вердикта.

— Этот грек действительно христианин? — тихонько спросил я у оказавшегося рядом защитника.

— А что вас удивляет? — пожал плечами полковник. — Столетия османского ига не могли не сказаться на нравственных качествах подвластных народов.

— А врач его осматривал?

— Полагаю, да. Карантин же…

— Надо бы его пригласить.

— Ваше императорское высочество, — улыбнулся Корольков. — Я в некотором роде — защитник…

— Не слишком активный.

— Прошу меня извинить, но скоморошества в зале суда не люблю-с. Касаемо дела, могу сказать одно. Хотя намерение контрабанды очевидно, само событие преступления не состоялось. Сопротивления, если не считать попытки бегства, не оказано. Посему буду настаивать на минимальном наказании. То есть судно с грузом, конечно, конфискуем, владелец и шкипер заплатят штраф, но ни каторги, ни арестантских рот никто не получит. Господин Суходольский в этом смысле у нас либерал-с!

— А англичанин?

— А что англичанин? Судя по документам, он и впрямь практикующий врач, бакалавр медицины Эдинбургского университета. Скажет, что хотел лечить страждущих…

— Кстати, как, говорите, его зовут?

— Юджин Меррин.

— Где-то я уже слышал это имя…

Врач все же был вызван и засвидетельствовал, что господин Ставракис здоров, находится в своем уме и твердой памяти, а также… обрезан.

Ренегатов в России традиционно не жаловали. Поэтому вероятность отделаться штрафом для хозяина судна с каждой минутой становилась все более призрачной. На каторгу его преступление не тянуло, хотя пара лет в арестантских ротах тоже не сахар. Впрочем, меня все больше и больше интересовал его пассажир. Слишком уверенно он себя держал на суде в присутствии столь важных персон.

— Как ваше имя? — начал обвинитель.

— Юджин Мэррин, ваша честь.

— Вы дворянин?

— Эсквайр.

— Цель вашего нахождения на судне?

— Путешествие. Я в некотором роде натуралист, а Кавказ просто полон неведомых европейской науке представителей флоры и фауны.

— Известно ли вам, что нахождение иностранцев на территории Кавказа возможно только с разрешения Российских властей?

— С вашего позволения, — англичанин позволил себе улыбнуться, — я теперь вовсе не на Кавказе. И даже на благословенную землю древней Тавриды попал не совсем по своей воле.

— Вы не признаете Российской юрисдикции над Кавказом? — проигнорировал его слова прокурор.

— Мое правительство не признает, — пожал плечами Мэррин. — Я же, со своей стороны, отношусь с уважением ко всем распоряжениям властей, на территории которых нахожусь. И хочу заметить, что наш корабль и впрямь направлялся в Самсун, где правила нахождения иностранных подданных вовсе не так суровы.

Последнее утверждение было чистой правдой. Стремясь облагодетельствовать новоприобретенные земли, правительство объявило в Самсуне, Батуме и Трабзоне режим порто-франко [2], чем немедленно воспользовались контрабандисты и проходимцы всех мастей.

— Оставьте эти уловки, — поморщился Буткевич, — ложь Гасан-бея и Ставракиса вполне изобличена…

— Я врач и не разбираюсь в навигации, — парировал британец. — А потому не должен нести ответственность за ошибки или злонамеренные действия шкипера судна, на котором был пассажиром.

— Прежде доводилось бывать в Крыму? — продолжил наседать обвинитель.

— Не имел такого удовольствия. — с едва заметной улыбкой спокойно ответил медик.

— Полагаю, господин Мэррин прав, — вмешался судья. — У нас нет оснований считать его причастным к чужим преступлениям.

— Какой хороший юрист, ­ — негромко, но так чтобы слышали находившиеся неподалеку служители, проговорил я. — Надо бы его на Камчатку перевести, там как раз вакансия открылась…

Как и следовало ожидать, до оглашения приговора в первый день заседания так и не дошло. Увы, российская Фемида не только слепа, но и неповоротлива. Обычно такие процессы могли длиться неделями, невзирая на вполне понятную заинтересованность флота и казны, так что только мое пристальное внимание заставило ржавые шестеренки нашего правосудия крутиться немного быстрее.

Ужинать в тот день я должен был у командующего флотом вице-адмирала Истомина. Присутствовал почти весь местный бомонд, включая коменданта Керченской крепости генерала Тотлебена. Надо сказать, что в этом варианте истории Эдуард Иванович оказался вовсе не так знаменит. Да, все знали его роль в возведении укреплений Севастополя, но на этом и все. Ни генерал-адъютантского аксельбанта, ни графского титула он пока не приобрел.

Сейчас получивший чин генерал-майора инженер был занят строительством укреплений на Керченском полуострове. Так уж вышло, что до войны вход в Азовское море оставался практически незащищенным, так что, когда начались военные действия, только чудо спасло нас от нападения союзников. Исправить ситуацию поручили хорошо зарекомендовавшему себя Тотлебену.

К сожалению, похвастаться особыми успехами он пока не мог. Практически все ассигнования, материалы и вооружения шли сейчас на другой берег Черного моря, в наши новые владения в Трапезунде. Тем не менее, было сооружено несколько новых батарей для тяжелых орудий, которые, впрочем, только предстояло получить.

— Здравствуй, Эдуард Иванович, — радушно поприветствовал я генерала. — Очень рад тебя видеть. О твоих проблемах знаю, но прошу великодушно меня простить. Пока помочь ничем не могу. Вот вернусь, пошевелю промышленников. Получишь ты свои новые пушки…

— Благодарю, ваше императорское высочество, за добрые слова, — с достоинством поклонился мне герой Севастопольской обороны. — Но я к вам сегодня по другому поводу.

— Вот как?

— Прошу принять от всего Керченского гарнизона и меня лично небольшой презент! — торжественно заявил генерал, после чего выпустил вперед адъютанта, державшего на вытянутых руках шляпную коробку.

Таинственный вид инженера и его адъютанта заинтриговали всех присутствующих, так что вскоре вокруг нас собралась целая толпа. Тем временем молодой офицер аккуратно водрузил свою ношу на стол, после чего жестом фокусника снял с нее верхнюю часть.

— Ах… — разнеслось по обеденной зале.

Внутри коробки оказалось нечто вроде узорчатого шлема или даже древняя корона [3]. Отлитая из чистого золота без единого пятнышка патины или коррозии она выглядела так, будто только что была изготовлена древним мастером.

— Откуда такое чудо?

— Из кургана, Константин Николаевич, — улыбнулся довольный произведенным эффектом генерал. — Мы, извольте видеть, строили батарею на мысу Ак-Бурун, для чего пришлось снять изрядное количество грунта. И вот представьте наше удивление, когда под слоями земли нашлась древняя могила какого-то вождя или, быть может, даже царя.

— Бог мой, какая тонкая работа, — провел я пальцами по искусным узорам, изображавшим бараньи рога и какие-то совершенно роскошные цветы. — Что это?

— Полагаю, чертополох. Его и сегодня во множестве растет в окрестностях города. Но сработано и впрямь весьма мастеровито. Даже не верится, что древние скифы две с половиной тысячи лет назад могли создать такую красоту!

С этими словами он выложил на стол еще шесть многолучевых звезд, какие-то бубенчики, вероятно от сбруи, и еще несколько предметов, определить назначение которых с первого раза не получилось.

— Да уж, плохо мы знаем историю своей земли, — кивнул я. — Все на заграницу смотрим, когда под ногами такие богатства… Вот что, Эдуард Иванович, за подарок прими мою сердечную благодарность. Однако, полагаю, негоже такой красоте храниться в частной коллекции. Ты уж распорядись собрать все, что найдено в этом кургане, и отправь в Академию наук. А я со своей стороны лично напишу государю и академикам. За такую находку грех не наградить. Много ли было рабочих?

— Двадцать солдат Литовского полка во главе с прапорщиком Нечаевым.

— Офицера поздравь кавалером ордена святого Станислава, а солдатам от моего имени по червонцу. Тебя, полагаю, государь тоже без награды не оставит, а я со своей стороны буду ходатайствовать об Аннинской звезде. А то виданное ли дело, черт знает сколько народу к Севастополю не приближались даже, а крестами обвешаны так, будто в одиночку его отстояли! А подлинные герои, без которых город ни почем бы не удержали… Нет уж, баста, хоть так долг тебе вернем!

— Ну что вы, ваше императорское высочество, — растрогался генерал, — не за награды служим…

— Вот что я вам скажу, господа! — развернулся я к собравшимся, некоторые из которых смотрели на генерала с откровенной завистью и недоброжелательством. — Таврида — очень древняя земля и определенно нуждается в исследовании и сбережении еще не открытых тайн и богатств, спрятанных в ее недрах. Надобно учредить особую постоянную комиссию, которая примется исследовать Древности Крыма. И начинать следует с Херсонеса и Керчи. Каждое лето делать раскопки по плану и с научным подходом к археологии.

Потом какое-то время просто молча смотрел на золотой шедевр и буквально кожей ощутил его запредельную древность. Да, а в этом было что-то особенное… Как бы мне не заразиться поисками сокровищ. А с другой стороны, не худшее занятие для досуга главы Русского Географического Общества, не так ли?

[1] В нашей истории французы и англичане начали позже в 1859 году. Причем, британские корабли уже имели железные корпуса. Но поскольку строительство началось раньше, логично предположить, что будут использованы более привычные технологии. К слову, второй корабль типа «Глуар» в реале назывался «Л´Инвинсибл» но мы решили, что двух «Непобедимых» будет многовато.

[2] Порто-франко — от итальянского porto franco — свободный порт. Порт или часть его пользующаяся правом беспошлинного ввоза и вывоза товаров. В нашей истории такой режим действовал в Одессе (1819–1858) и Батуме (1878–1886).

[3] Шлем и другие предметы были найдены при работах на мысе Ак-Бурун в 1857 году и сейчас хранятся в золотой сокровищнице Эрмитажа.

Глава 16

Увы, заняться поиском сокровищ мне в этот раз не судилось. Европейские дела снова настоятельно требовали моего присутствия. Причем не только на свадьбе Максимилиана, но еще в Суэце, а также Константинополе, где внезапно оказалось слишком много противников постройки канала. Султан, визирь и, разумеется, посол Великобритании виконта Стратфорда де Редклиффа. И это несмотря на то, что Египет хоть в входит в Османскую империю, однако де-факто уже давно является самостоятельным государством.

В принципе, «Цесаревич» был готов, и можно было отправляться, но, интуиция настойчиво подсказывала мне, что история со шхуной «Сапфо» и ее пассажиром вовсе не закончена. Так оно и оказалось. Во-первых, прибывший из Одессы британский консул в самых решительных выражениях потребовал освобождения «мирного британского путешественника и натуралиста», а во-вторых…

— Ваше императорское высочество, — воспользовавшись тем, что мы остались одни, обратился ко мне Воробьев. — Дозвольте доложить?

— Валяй.

— Тут такое дело, — помялся прапорщик.

— Жениться что ли хочешь?

— Нет, то есть да, то есть… не о том я, ваше…

— Ну хватит мяться как гимназистка перед гинекологом. И сколько тебе говорить, что не титуловал там, где это не нужно! Говори, что случилось?

— Англичанин этот, Мерин который… шпион он!

— Откуда знаешь?

— Видели его в английском лагере, во время войны.

— Сам видел?

— Никак нет, Константин Николаевич, сам, врать не буду, не видал. А вот Прошка из стрелкового батальона… да пусть он сам расскажет.

Если помните, стрелковые черноморские батальоны были сформированы из абордажных команд кораблей Севастопольской эскадры и участвовали во всех крупных сражениях в Крыму. Вооруженные штуцерами моряки отражали атаки французов под Альмой, отстреливали шотландских хайлендеров в Кровавом лесу под Инкерманом, участвовали в абордажах и неоднократно ходили на разведку. Одним из них был Прохор Кутейников — подтянутый молодцеватый канонир, переведенный с «Двенадцати Апостолов» в морскую пехоту, да так и оставшийся служить в ней. Судя по дружескому отношению Воробьева и знаку военного ордена на голландке, воевал он не плохо.

— Так значит, говоришь, видел англичанина?

— Так точно, ваше императорское высочество!

— Где, когда?

— Осенью, в аккурат перед Балаклавским десантом. Он тогда в британском лагере был, а потом с татарами ушел. Я его почему запомнил, он один среди англичан без мундира был. А потом в татарский халат переоделся

— И сейчас узнал.

— Так ведь, наша очередь в караул заступать была, когда их в суд привезли. Там я его и разглядел.

— Дальше что?

— Доложил по команде господину поручику Арцыбашеву.

— А тот?

— Сказал, разберется.

— Разобрался?

— Так точно! Сказал, что я дурак, и чтобы не лез, значит, не в свое дело, а если не уймусь, быть мне битому!

— В смысле, битому? Ты же кавалер!

— Дык это… — растерялся матрос.

— Для их благородий, что Прошка, что я все одно мужики, — хмуро пояснил Воробьев. — И ничего кроме линьков не понимаем.

— А что, Арцыбашев давно в бригаде служит? Что-то не припомню такого офицера…

— Никак нет. Он из Петербурга переведен, из гвардии.

— Ладно, с поручиком вашим позже разберемся, — задумался я, припомнив, наконец, где слышал имя попавшего под суд англичанина. Несмотря на то, что при капитуляции союзники попытались уничтожить все штабные документы, часть их все же попала в руки наших генштабистов, которые и обнаружили несколько донесений подписанных Мэррином. Они даже пытались найти его среди пленных, но не преуспели. Судя по всему, в последний момент британец все-таки сумел улизнуть. А теперь вот снова взялся за старое…

Надо сказать, что поначалу я еще сомневался. Все-таки заниматься шпионажем под собственным именем, да еще там, где тебя могут опознать, как-то глупо. С другой стороны, в Севастополе он оказался достаточно случайно. Да и времена сейчас… наивные что ли? Контрразведки как таковой практически нет. Жандармы вообще непонятно чем занимаются, ну и немного померкший во время войны пиетет перед иностранцами никуда не делся. Вон, стоило консулу протест подать, как все судейские переполошились… Как же, что о нас в Англии подумают?

Последней каплей стал консул мистер Кетлберн, развивший слишком на мой взгляд бурную деятельность, по вызволению своего соотечественника из когтей, как он выразился, русского деспотизма. И хотя на первый взгляд, ничего необычного в этом не было, ибо британские дипломаты и впрямь стоят на защите своих соотечественников, но… за срок карантина он не просто узнал о проблемах Мэррина и подал протест, но не поленился лично приехать в Севастополь, где постарался встретиться со всеми заинтересованными лицами, не исключая и меня…

— Ваше императорское высочество, — вежливо поклонившись, начал он. — Не понаслышке зная о вашем благородстве, отмечаемом большинством моих соотечественников, я взял на себя смелость просить вас о милосердии!

— Любопытное начало, — хмыкнул я, — но сразу нет. Греческий ренегат получит свое в любом случае. Повесить его, конечно, вряд ли удастся. Но вот каторги ему не избежать!

— Помилуйте, — растерялся никак не ожидавший подобного ответа Кетлберн. — Но мне нет никакого дела до Ставракиса. Я ходайствую перед вами за мистера Мэррина!

— А что с ним?

— Ну как же. Ни в чем не повинный путешественник уже несколько недель томится под стражей, ожидая сурового приговора…

— Сурового приговора? А… так все-таки в чем-то виновен! А я, знаете ли, никак не мог взять в толк, отчего его никак не отпустят. И что же он натворил?

— Я, очевидно, не слишком хорошо владею вашим языком, — пробормотал окончательно сбитый с толку консул. — Ведь все дело в том, что мистер Мэррин решительно ни в чем невиновен!

— В таком случае ему нечего опасаться. Суд в России под милостивым правлением моего августейшего брата, может и не особо скор, но совершенно точно беспристрастен и гуманен. Или вы не согласны?

— Прошу меня извинить, — сумел взять себя в руки англичанин. — Но я не вправе давать оценку правосудия в вашей стране и беспокоюсь лишь о своем соотечественнике.

— Тем не менее, вы считаете возможным вмешиваться в ход судебного разбирательства! Причем не поленились, бросив все дела, прибыть сюда из Одессы. Ради простого путешественника?

— Вас это удивляет? — в голосе дипломата прорезалась надменность. — Между тем, флот и армия его величества всегда готовы прийти на помощь даже самому ничтожному из ее подданных!

— В особенности если тот находится на секретной службе королевы.

— Не понимаю о чем вы!

— О том, что вы — болван! И своими глупыми действиями только что дезавуировали собственного шпиона. И уж будьте покойны, достопочтимый сэр, я найду способ довести до вашего начальства сведения об этом промахе! Что же касается вашей армии и флота, то я уже встречался с ними и должен сказать, что они не слишком меня впечатлили!

— Но…

— Разговор окончен, мистер. На хрен, это вон туда!

1856 год стал Рубиконом, окончательно разделившим эпохи парусного и парового флотов. Началось все, как ни странно, с Франции парламент которой принял закон, одним махом исключивший из списков флота все боевые корабли, не имевшие паросиловой установки. Буквально через неделю аналогичный закон приняли в Великобритании, корабелы которой с полным напряжением сил строили новые броненосцы и не желали отвлекаться на оснащение многочисленных парусников машинами и котлами.

Российское морское ведомство, в общем и целом, двигалось в том же направлении. Несмотря на то, что имелось несколько более или менее удачных опытов по переоборудованию чисто парусных линкоров в парусно-винтовые бурное развитие брони и артиллерии ясно показывало, что будущего у этих боевых единиц нет. В связи с чем тратить деньги на подобный «апгрейд» не имеет никакого резона. Еще более бессмысленным было оставлять наши многочисленные парусные корабли и фрегаты в строю, поэтому их начали продавать всем желающим, предварительно, конечно, разоружив.

Обратной стороной этого в целом прогрессивного процесса стало большое количество моряков, оставшихся не у дел. И если нижних чинов можно было относительно безболезненно уволить в запас, то с офицерами, большинство из которых не имели никаких сторонних доходов и жили исключительно на жалованье, нужно было что-то делать.

К счастью, среди моих подчиненных оказалось немало предприимчивых людей старавшихся найти выход из сложившейся ситуации. Одним из таких офицеров оказался капитан первого ранга Николай Андреевич Аркас. Будучи греком по происхождению, он не имел больших связей в высших кругах Петербурга, тем не менее, сделал неплохую карьеру, получив еще в 1852 орден святого Георгия (за беспорочную службу в течении 18 морских кампаний), звание флигель-адъютанта и став членом учрежденного еще моим отцом «Пароходного комитета».

Во время войны занимал в основном административные должности, лишь недолго покомандовав отрядом базировавшихся в Ревеле канонерок. А теперь должен был получить под командование предназначенный к переоборудованию в парусно-винтовой линейный корабль «Ростислав», но… Сначала, проведенное перед постановкой в док освидетельствование показало, что корпус не старого еще корабля успел изрядно подгнить и нуждается в тимберовке. Стоимость которой делало модернизацию корабля нецелесообразной. В общем, когда мне доложили, что Аркас просит аудиенции, я подумал было, что он будет просить о новом месте, но ошибся.

— Здравствуй, Николай Андреевич, — поприветствовал я его, как старого знакомого. — Слышал о твоей беде, вот только…

— А какой беде, ваше императорское высочество? — немного картинно удивился капитан первого ранга. — Если вы о списании моего корабля, то никакой беды в том нет. Напротив, чем раньше мы избавимся от устаревшего и негодного хлама, лишь по недоразумению именуемого «боевым», тем лучше будет сначала для казны, а, в конечном счете, и для отечества.

— Вот как? — немного растерялся я, поскольку точно помнил, что Аркас был горячим сторонником оснащения деревянных линкоров паросиловыми установками. — Отчего же…

— Не отказался от назначения? — ничуть не смутился хитрый грек. — Вы же знаете мое правило, на службу не напрашиваться и от службы не отказываться.

— Похвально. Что же в таком случае привело тебя ко мне?

— Видите ли, ваше императорское…

— Говори без чинов, — разрешил я, явно обрадовав собеседника, хорошо знавшего, что по имени отчеству меня называют только близкие сотрудники и доверенные лица.

— Благодарю, Константин Николаевич. Все дело в том, что чем больше я думаю о наших делах на Черном море, тем больше прихожу к выводу, что помимо сильного военного флота в этих водах нам просто необходимо ничуть не меньше, а даже и большее количество коммерческих паровых судов под Российским флагом.

— Мысль здравая, — кивнул я. — Вопрос лишь в том, как этого достичь? Сам знаешь, купцы наши не желают вкладывать деньги в строительство торговых судов, считая это дело рискованным и ненадежным.

— Все так. Больше того, по здравому рассуждению, частным арматорам такое предприятие не под силу. Слишком уж сильна конкуренция в этом деле.

— И что же ты предлагаешь? Опять государству вкладываться?

— Ни боже мой! Как раз напротив полагаю необходимым создать коммерческое пароходное общество или если угодно компанию, причем непременно частное или с самым незначительным государственным участием.

— И зачем же это казне?

— Ну как же-с! Судите сами. Во-первых, Россия сможет зарабатывать не только на продаже наших товаров, но и на перевозке оных. Что непременно приведет к увеличению налогов и сборов. Во-вторых, в случае, упаси Бог, военных действий правительство всегда сможет мобилизовать для своих нужд пароходы нашего общества, которые в мирное время не будут стоить ему ни копейки. В-третьих, как вам и самому прекрасно известно, количество боевых кораблей в нашем флоте сейчас сокращается, в результате чего многие моряки рискуют остаться без средств к существованию. Но пароходной компании, коль скоро она будет создана, понадобятся и матросы, и механики, и капитаны, и офицеры рангом поменьше. Так отчего же не взять на службу наших отставников, чтобы они продолжали заниматься делом, которое хорошо им известно, а в случае надобности могли быстро вернуться на флот не тратя время на привыкание к морскому делу?

— Я смотрю, ты все обдумал.

— Старался в меру сил и разумения, Константин Николаевич.

— Остается один вопрос, где на всю эту красоту взять деньги?

— Выпустить акции! — не задумываясь ответил Аркас. — Желательно небольшим номиналом, чтобы приобрести их могли даже небогатые люди.

— И много ли они купят? — хмыкнул я.

— Как говорится, лиха беда начало! Стоит появиться первым пароходам, количество желающих сразу же увеличится. Надежных предприятий не так уж много, а капиталы, пусть и не у всех, но имеются. Взять хоть наших офицеров, которым повезло с призовыми. Многие, конечно, хотели бы приобрести или выкупить из залога имения. Однако грядущие реформы пугают их. Так отчего же не вложить их в торговые суда? Кроме того, я рассчитываю и на купцов. Как только будут получены первые дивиденды, а в прибыльности данного дела нет никаких сомнений, наши коммерсанты тут же начнут вкладываться. Рисков ведь будет гораздо меньше, чем при единоличном владении, а доходы за счет увеличения оборотов могут быть вполне сопоставимы или даже выше.

— Что ж, в первом приближении все звучит довольно разумно. Правда, хорошо бы еще подкрепить их цифрами.

— Все есть, — распахнул прихваченную с собой папку из красного сафьяна Аркас. — Извольте видеть, вот хлебная торговля, вот лен, кожи, сало…

— А это что, пассажиры⁈ Помилуй, но откуда такой оптимизм?

— Паломники, Константин Николаевич. Народ у нас, что ни говори, набожный и поклониться святым местам желает каждый. Так почему бы не дать людям возможность побывать в Палестине, Афоне и других святых местах? Да в том же Египте…

— К тому же скоро наши крестьяне станут свободны! — сообразил я, едва не стукнув себя по голове.

— Вот именно-с! Ни один полицейский не откажет вольному человеку в паспорте, если тот заявит что желает совершить паломничество! И пусть денег не много, на такое дело найдут. А если на каждом богомольце, прости меня Господи за меркантильность, заработать хотя бы по рублю…

— Как же мне это самому в голову не пришло? Браво, Николай Андреевич.

— Говоря по совести, — пояснил расцветший от похвалы грек, — проект задуман не мной одним, а совместно с коллежским советником Николаем Александровичем Новосельским. Он сейчас служит директором-распорядителем волжского пароходного общества «Меркурий» и весьма сведущ в делах коммерческих перевозок.

— Мы знакомы, продолжайте. С чего же вы намерены начать?

— По моей, точнее по нашей, оценке для начала понадобится никак не менее пяти пароходов. Ими можно будет обслуживать три линии из Одессы в Николаев, Херсон, порты Крыма и Кавказа, обеспечим перевозки по Азовскому морю и те самые рейсы в Святую Землю.

— Много ли вы сделаете с таким числом судов? — выразил я очевидные сомнения.

— Это ведь, Константин Николаевич, только для почина. В ближайшие год-два Обществу потребуется хот бы тридцать пароходов, а с расчетом лет на десять вперед, то и шестьдесят-семьдесят кораблей, которые смогут совершать рейсы по дюжине, а в перспективе и по двум десяткам маршрутов, включая Палестину, Османскую Порту, Египет и даже Францию. Не сомневаюсь, что уже очень скоро мы сможем выйти в прибыль, а через пару лет и показать доходность не меньше полумиллиона рублей. Перевезем десятки, а то и сотню тысяч пассажиров и миллионы пудов грузов, — с воодушевлением вещал Аркас.

— Твои слова, Николай Андреевич, как говорится, да Богу в уши.

— Кроме того, пароходы Общества можно использовать для перевозки правительственной почты, курьеров, войск и военных грузов.

— Да понял я, понял. Ты лучше скажи, от меня что требуется?

— Поддержать наше предложение об учреждении Русского Общества пароходства и Торговли, сокращенно РОПиТ, перед министром финансов и Государем.

— За этим дело не станет.

— Позволено ли мне будет пригласить ваше императорское высочество в состав правления?

— Позволено. Но, только не председателем, ибо лично заниматься вашими делами не смогу, совершенно нет времени. Приобрести большой пакет акций тоже не обещаю, свободных капиталов теперь нет. Кстати, где будет находиться Правление?

— Штаб-квартиру Общества мы планируем учредить в Одессе.

— Логично. Дальше.

— Кроме акций, которые мы эмитируем и начнем котировать на Петербургской бирже, нам для начала потребуется все же льготный заём на 20 лет, и ежегодно пособие на ремонт пароходов и хотя бы небольшую дотацию в виде помильной платы.

— Что ж, а ты не скромничаешь, ну да все верно. Просить надо больше, глядишь хоть что-нибудь да получишь. Руководить Обществом будешь ты сам?

— Если у вас нет возражений, Константин Николаевич, то да. Что касается остальных членов правления, полагаю в их число, кроме вас войдут самые крупные пайщики, а также лица, назначенные правительством для контроля полученных средств.

— Не торопись, — усмехнулся я. — Ты еще ни копейки не получил, а уж готов проверяющих в свой огород запустить.

— После того, как вы согласились принять участие, я ничего не боюсь, — расплылся в улыбке капитан первого ранга. — Как говорят матросы, где генерал-адмирал там победа!

— Не говори гоп, пока не перепрыгнешь. Впрочем, готовь документы на подпись, да не задерживай. Долго я здесь не пробуду….

Эта встреча стала достойным завершением моего пребывания в Севастополе. Нет, были и парад, и бал после него, и народные гуляния в честь объявления города особой системы местного территориального управления. Город с его окрестностями, то есть землями по левому берегу реки Альма на севере (как раз там, где проходила наша линия укреплений в 1854) и до Балаклавы на юге, выделялись из губернского управления Таврической губернии и образовали особое градоначальство. Решение это я сумел пробить у брата-императора незадолго до отъезда из северной столицы. Теперь власть в городе переходила напрямую к Морскому ведомству, а главой администрации становился командир Севастопольского порта. В отношении же к расположенным в Севастополе сухопутным войскам ему присваиваются права и обязанности коменданта.

Сделано это было для того, чтобы в лице севастопольского градоначальника власть гражданская, военная и морская соединялись и друг другу ни в чем не противоречили. При этом с кадровой точки зрения приоритет получала власть, связанная с флотом.

Город отметил свой новый статус салютом, оркестрами и танцами до утра. Вообще, после войны севастопольцы охотно и много веселились. Душа, что называется требовала. И это было прекрасно, я считаю. Уж кто-кто, а они заслужили без сомнений.

Глава 17

Еще ни разу в жизни подполковник Юджин Мэррин не чувствовал себя настолько глупо. Последняя его экспедиция (а дело шло к тому, что она действительно станет последней) с самого начала пошла не по плану, и чем дальше развивались события, тем яснее становилось, что все непременно закончится какой-нибудь катастрофой, которая, в конце концов, и случилась.

Сначала по какой-то нелепой случайности разбился на скалах зафрахтованный специально для его доставки барк, после чего он был вынужден связаться с контрабандистами. Затем эти идиоты имели глупость попасться русскому патрулю. Вследствие чего обескураженному разведчику пришлось предстать перед судом, на котором присутствовал, кто бы мог подумать, сам Черный принц!

Великий князь Константин недаром считался проклятием рода человеческого вообще и английской нации в частности. Дело сразу осложнилось, ибо для подозрительного паче всякой меры великого князя все жители Британских островов были безусловными врагами. Но и тогда все еще могло кончиться благополучно, ибо прямых улик у русского следствия не было, и максимум, что грозило иностранцу в таких условиях, была высылка…

Собственно говоря, именно такой приговор и был объявлен сидящему на скамье подсудимых Мэррину. Но как только облегченно вздохнувшего шпиона вывели из зала суда, кто-то ударил самозваного доктора под дых, после чего его накрыли кавказской буркой и куда-то потащили. Последним, кого успел заметить незадачливый англичанин, оказался какой-то мужчина в одинаковом с ним костюме, обладавший таким же телосложением, прической, бакенбардами и даже внешне похожий на него.

И вот теперь он в кандалах и арестантской форме оказался перед каким-то жандармским подполковником, внимательно изучавшим лежащие перед ним на столе бумаги.

— Простите, сэр, — решил придерживаться своей легенды Мэррин. — Но на каком основании меня подвергли аресту? Я британский подданный и…

— Разве? — высоко поднял брови жандарм. — А вот здесь написано, что ты, каналья, крестьянин Митавского уезда Ян Берзинс — бывший камердинер барона Буксгевдена, ограбивший своего барина и подавшийся в бега. Арестован в Минеральных Водах, где промышлял шулерством, выдавая себя за иностранца.

— Что за чушь! — возмутился англичанин. — Я бакалавр медицины Юджин Мэррин, подданный королевы Виктории и путешественник! И я буду жаловаться!

— Да сколько угодно, только фамилию другую подбери. Ибо Мэррин, за которого ты себя вздумал выдавать, был выслан по решению Севастопольского суда в Османскую империю, куда и отправился на… — заглянул в бумаги жандарм, — на бриге «Елена».

— Какая чудовищная провокация! — взвизгнул давно предполагавший что-то подобное англичанин. — Неужели вы думаете, что ваш ряженый сможет выдавать себя за меня перед британским консулом? Его разоблачат, арестуют и непременно повесят!

— А зачем ему встречаться с консулом? — усмехнулся русский офицер. — Его дело в порту сойти, так чтобы все видели, а потом… да мало ли, Константинополь город неспокойный.

— Кто вы такой? — с ненавистью посмотрел на своего мучителя Мэррин.

— Моя фамилия Беклемишев.

— Что вам от меня нужно?

— А вы, я смотрю, человек дела? — перешел на «вы» жандарм. — Что ж, прекрасно, ибо я тоже. Расскажите все, без купюр и утайки, подробности вашего задания на Кавказе, имена ваших сообщников, необходимые для связи с ними пароли и всю остальную информацию, которую только сможете мне сообщить.

— Но я обычный путешественник!

— Ну, разумеется. Просто немножечко состоявший во время последней войны при штабе лорда Раглана, а до этого неоднократно бывавший в русских владениях на Кавказе, подстрекавший черкесов к военным действиям против законной власти, а также организовавший убийство лояльно относящегося к русским князя Джеджокова…

— У вас нет доказательств!

— Что вы грабитель и мошенник Ян Берзинс? Да сколько угодно!

— Но это подло…

— Убивать людей за то, что не желают гибели своему народу, вот это — подло!

— Да с чего вы взяли, что я служил при штабе Раглана?

— Дежурный! — громко позвал Беклемишев.

— Слушаю, господин подполковник! — заглянул в допросную рослый вислоусый прапорщик.

— Приведи сюда еще парочку арестантов, а потом покличь нашего морячка. Устроим опознание…

Вскоре Прохор Кутейников уверенно ткнул пальцем в лицо мрачного как туча Мэррина.

— Он это, ваше высокоблагородие! Видел я его в английском лагере, и потом с татарами…

— Уверен?

— Перед иконами поклянусь!

— Вот и славно. Можешь идти.

— Да, я британский офицер, — холодно процедил даже внешне преобразившийся арестант, когда они с жандармом снова остались одни. — Но если вы думаете, что я изменю присяге, то вы просто сумасшедший! В отличие от русских жандармов у англичан есть честь! — последние слова он буквально выплюнул в лицо своему мучителю, но…

— Ты, Мэррин, никак не более, чем шпион и убийца, — пожал плечами сбросивший с себя напускную вежливость Беклемишев. — На мой взгляд, у последней проститутки в Лондонских доках чести больше, чем у такого негодяя как ты! Поэтому можешь передо мной не пыжиться. Не хочешь говорить? Да и черт с тобой! Я никуда не тороплюсь. Побудешь Берзинсом, помахаешь кайлом на каторге, глядишь и образумишься. А будешь артачиться и кричать всем встречным, что ты англичанин — тебя просто высекут.

— Потому что Берзинс крестьянин?

— Вот-вот.

— А языки знаю, потому что служил камердинером у остзейского барона?

— Совершенно справедливо.

— Должен признать, вы хорошо поработали… Как вы меня раскрыли?

— Тут стоит поблагодарить вашего не в меру ретивого и недалекого консула Кетлберна. Обычно он ограничивается письменными протестами, а сейчас лично примчался. Будто хотел встретить любимого дядюшку, наследство которого единственный способ спастись от долговой ямы. Тут уж поневоле задумаешься…

— Боже, какой идиот! — простонал схватившийся за голову Мэррин.

— Согласен, — кивнул Беклемишев, может быть впервые сочувственно посмотрев на своего подследственного. — Хотите курить?

Тем временем маленькая русская эскадра уверенно двигалась в сторону турецких берегов. Впереди разрезая волны острым форштевнем, шел изящный винтовой корвет «Пластун», служивший когда-то в британском флоте под именем «Васп». За ним попыхивая дымом двигалась громада «Цесаревича», а замыкал их колонну колесный пароход «Тамань», взятый в поход в качестве угольщика.

Планировавшийся изначально заход в Трапезунд, а затем и Зонгулдак, с целью ознакомления с ситуацией и ходом изыскательских работ отправленной туда геологической партии, пришлось отложить. Слишком уж много времени заняла дорога и прочие возникшие во время моего путешествия дела. Между тем до объявленной заранее свадьбы Макса осталось не так уж много времени. Только-только добраться до Венеции и то, если не случится непогоды или еще какого-нибудь форс-мажора.

Поэтому наш маленький отряд, попыхивая дымком из труб, двинулся прямиком к Босфору. Погода к счастью нам благоприятствовала. В спину нас подгонял крепкий Ост, позволивший всем кроме моего флагмана потушить котлы и идти под парусами в крутой бакштаг. Увы, «Цесаревич» с его двухвальной установкой сделать такой финт не мог. Поскольку еще на испытаниях выяснилось, что неподъемные винты не дают броненосцу управляться под одними парусами.

— Страдаете, господа? — усмехнулся я, глядя на хмурые физиономии офицеров. — Что поделаешь, плата за технический прогресс!

Ответом мне было насупленное молчание марсофлотов. Впрочем, неугомонный Ергомышев вскоре нашел выход из положения и все-таки приказал поднять паруса, одновременно немного уменьшив число оборотов. Прокручивавшиеся винты уже не создавали сопротивления, поэтому «Цесаревич» понемногу начал увеличивать скорость и потихоньку разогнался сначала до 10, а потом и до 12 узлов по лагу. И если для «Пластуна» это не составляло проблемы, «Тамань» все же вскоре начала отставать.

— Браво, Лев Андреевич, — сдержанно похвалил я командира корабля. — Но ход все-таки сбавь.

— Слушаюсь, — подкрутив усы, отозвался капитан первого ранга и приказал взять рифы.

Несмотря на то, что наш посланник при Османском дворе Аполлинарий Петрович Бутенев своевременно известил Диван о моем предстоящем визите, появление русской эскадры во главе с новейшим броненосцем вызвало у турок состояние, близкое к панике. По Константинополю поползли дикие слухи, будто русская эскадра послана взять в плен султана Абдул-Азиза вместе с его гаремом и совершенно уничтожить Османское владычество.

Услышав об этом, состоятельные жители вне зависимости от национальности и конфессии спешили покинуть город, прихватив с собой семьи и самое ценное имущество. В оставленные без присмотра дома нередко наведывались местные любители поживиться чужим добром, но, впрочем, об этом стало известно гораздо позже. А пока нам навстречу вышел маленький пароходик под флагом посланника.

— Рад видеть вас в добром здравии, Аполлинарий Петрович, — поприветствовал я дипломата. — Надеюсь, у вас все хорошо?

— Благодарю, ваше императорское высочество, — с достоинством поклонился тот. — Что же касается дел, то сегодня у меня не самая приятная миссия. За что прошу великодушно меня извинить.

— И что же случилось?

— Великий визирь Фуад-паша по поручению его султанского величества нижайше просит вас не сходить на берег и не посещать Османские земли! Я, со своей стороны, присоединяюсь к просьбе властей.

— Да я, в общем, и не собирался. А в чем дело?

— Неспокойно в Турции, — признался посол. — Поражение в войне и Копенгагенский мирный договор не самым лучшим образом сказались на авторитете верховной власти. Распущенные с окончанием войны солдаты частенько не расходятся по домам, а сбившись в банды, промышляют грабежами. То же касается и переселенцев из Крыма. В первую очередь, конечно, страдают христианские подданные султана, хотя, говоря по правде, бандитам все равно кого грабить.

— Печально. Представляю, что тут будет твориться, когда хлынет поток эмигрантов с Кавказа.

— Вы полагаете, это будет достаточно скоро? — внимательно посмотрел на меня Бутеев.

— Уверен, Аполлинарий Петрович. Барятинский получил подкрепление и беспрецедентные полномочия. В ближайшие несколько лет этот нарыв так или иначе будет вырезан.

— Но покинут ли тамошние жители свои земли?

— Ну кто-то, конечно, останется, но весьма значительное количество не пожелает переменить свой образ жизни и оставить разбойный промысел. Поэтому, да. Очень многие предпочтут перебраться под крыло правителя правоверных.

— Все что Господь ни делает, все к лучшему, — пожал плечами посол. — Если я правильно понял, ваше императорское высочество направляется теперь в Италию?

— В Венецию, если точнее. Кстати, ты ведь был послом в Ватикане?

— Точно так-с.

— И что можешь сказать о состоянии тамошних дел?

— За всю Италию не скажу, ибо Папская область и Тоскана это лишь небольшие части этой древней страны. Но вообще, общество бурлит. Итальянцы страстно желают объединения, но никак не могут решить, под чьим началом оно должно осуществиться. Одни выступают за Савойцев, другие за Папу. Третьим подавай Гарибальди.

— А как насчет Неаполитанских Бурбонов?

— Вот их не любит никто, — улыбнулся дипломат. — Потому я бы вам не советовал тратить на его величество Фердинанда Второго свое время.

— Приму к сведению. Но мне интереснее другое: кто же из них, на твой взгляд, одержит верх?

— А вот это одному Богу известно, — развел руками Бутеев. — Я же со своей стороны полагаю, что наилучшим было бы объединить Италию под властью понтифика.

— Вот как… и отчего же?

— По ряду причин, Константин Николаевич. Но главным образом потому, что такое объединение никогда не станет прочным. Папа всегда будет оставаться главой католического мира, а не только итальянцев. И в этом смысле австрийские Габсбурги ему всегда будут милее стремящихся к самостоятельности Савойцев. Про Манзини, Гарибальди со товарищи и говорить не приходится. С ними он точно не договорится…

— Любопытно. Но ведь Пий IX нам вовсе не друг.

— Так ведь и не враг. Поляки, конечно, вьются вокруг святого престола, понтифик прекрасно понимает, что потеряет куда больше, нежели приобретет, если будет напрямую поддерживать своих духовных чад. Больше того, после того как Россия поддержала ирландцев, его святейшество по меньшей мере трижды благосклонно отозвался о вашем императорском высочестве в своих энцикликах.

— Да неужели?

— Говоря откровенно, я сам тогда удивился. Поэтому, если вдруг вам придёт в голову мысль посетить вечный город…

— Ты просто так говоришь, или…

— Или. Понтифик осведомлен о том, что вы будете на свадьбе эрцгерцога, и пожелал лично встретиться с вами.

— Неожиданно. Надеюсь, он не потребует приложиться к его…

— О нет, — позволил себе улыбнуться посланник. — Встреча будет строго конфиденциальной. Возможно даже не в самом Риме, а где-нибудь на побережье.

— Что ж, я подумаю. Но после свадьбы, конечно.

— Как будет угодно вашему императорскому высочеству!

В Константинопольский порт мы все-таки ненадолго зашли. Все-таки пароходы, в отличие от парусников былых времен, нуждаются в запасах воды и угля. Но задерживаться более необходимого и уж тем более сходить на берег тоже не стали. И уже на следующий день, отдав положенное число выстрелов салюта, наша маленькая эскадра продолжила свой путь.

Погода продолжала баловать на всем пути через Архипелаг. Затем задул теплый Зюйд, а нам как раз настало время делать поворот на запад, огибая Пелопоннес и заходя в воды Ионического моря, так что мы вновь оказались на ветре и продолжили на радость любителям парусов экономить уголь.

— Поздравляю, Лев Андреевич, — не удержался я от похвалы. — И корабль и команда выше всяких похвал!

— Благодарю, ваше императорское высочество.

— В Царьграде нам погулять не дали, но как придем в Венецию, дашь команде отдых. А сейчас можешь передать всем господам офицерам совершеннейшее мое удовольствие, да распорядись выдать всем нижним чинам по лишней чарке.

— Балуете вы нас, Константин Николаевич.

— Ничего, кого много хвалят, с того много и спросится, — с усмешкой посулил я Ергомышеву, заставив его нервно вздрогнуть под палящим южным солнцем.

Надо сказать, что здешние воды оказались довольно оживленными. То и дело с разных сторон появились паруса местных рыбаков и негоциантов, под флагами всех средиземноморских держав. Некоторые из них с чисто итальянской непосредственностью стремились подойти поближе, чтобы рассмотреть громадину нашего броненосца, так что когда одна из шхун оказалась совсем рядом, это никого не удивило. Однако настырное судно продолжало сближаться, причем с его палубы кто-то явно подавал сигналы.

Первым на это отреагировал командир «Пластуна» князь Иван Ширинский-Шихматов, круто обрезавший непонятной шхуне нос и загородивший ее от нас. Однако еще через несколько минут на корвете взвились сигнальные флаги — «имею на борту консула».

— Кого-кого они там имеют? — удивился я, вызвав короткий смешок вахтенного офицера.

Однако вскоре выяснилось, что консул самый настоящий, причем наш. Николай Александрович Кокошкин принадлежал к старинному российскому дворянскому роду. Родной брат дипломата до недавнего времени служил Харьковским генерал-губернатором, а сам он вот уже почти полвека провел на чужбине, представляя интересы нашего Отечества при различных иностранных дворах и став при этом кавалером почти всех Российских орденов. Известный щеголь, ценитель оперы, женившийся лет двадцать назад на красавице итальянке — дочери знаменитой певицы Анжелины Каталани.

Последнее обстоятельство важно, потому что уже через четверть часа на палубе нашего броненосца оказался не только сам консул, но и его супруга, а также их юная дочь — пятнадцатилетняя Мария.

— Ваше императорское высочество, — взволнованно проговорил он при виде меня. — Прошу защиты!

Вторя ему, что-то очень быстро залепетали по-итальянски дамы, из чего я смог разобрать только — «salvaci», «per favore» и «signor principe» [1]

— Что, черт возьми, вообще происходит? — позволил я себе крепкое выражение, справедливо полагая, что женщины не знают русского языка.

— В Неаполе революция! — простонал дипломат. — Весь город охвачен беспорядками. Местные лаццарони [2] нападают на солдат и строят баррикады.

— Вот значит, как… а где же король?

— На его величество было совершено покушение, и я, говоря по чести, не знаю, жив ли он сейчас.

— Что?

— Какой-то солдат во время парада ударил короля штыком. [3] Это злодеяние стало сигналом к всеобщему возмущению. Бунтовщики захватили весь город и осадили королевский замок. Наше посольство сожжено. Но и это еще не самое ужасное…

— Началось извержение Везувия? — скептически посмотрел я на взволнованного дипломата и его очаровательных жену и дочь.

— Гавань Неаполя заблокирована британским флотом, командующий которым контр-адмирал Томас Пэсли в ультимативной форме потребовал не допускать насилия к протестующим.

— Вот, значит, как?

— Между тем я сам видел, как с английских кораблей сошли вооруженные люди в красных рубашках, а среди распространяемых ими лозунгов были «долой договоры с московским царем!» [4]

— Наше посольство разграблено, король ранен или убит, и за всем этим стоят англичане… — на всякий случай уточнил я, — а где наследник?

— Не знаю, ваше императорское высочество. Но думаю, он либо в Кастель Нуово или в загородном дворце Казерта.

— Тогда еще один вопрос. Как вам с семьей удалось спастись?

— Полагаю, чудом. Анжелина и Мари были в эти дни на нашей вилле за городом. Мне же, как только начались беспорядки, пришлось переодеться и бежать. Затем с большим трудом удалось нанять экипаж до Бриндизи и уже совсем на последние деньги шхуну.

— Что ж, — кивнул я, после чего обернулся к внимательно следившему за нашим разговором Ергомышеву. — Боевая тревога! Идем в Неаполь!

[1] «salvaci», «per favore», «signor principe» — спасите нас, пожалуйста, синьор принц. (итал.)

[2] Лаццарони — презрительное обозначение представителей низшего класса в Неаполе и Южной Италии.

[3] В нашей истории покушение Агесилао случилось 8 декабря 1856 года во время праздника «Непорочного зачатия».

[4] Речь о соглашениях 1845 и 1847 годов отменивших ряд пошлин на русские товары.

Глава 18

Неаполитанский залив — настоящая жемчужина Западного побережья Италии. Защищенный от бурь глубоко выдающимся в Тирренское море мысом Баколи на Северо-Западе и Сорренто на Юго-Востоке он омывается водами Тирренского моря. Вокруг него нет болот, отравляющих жизнь жителям Центральной части Апеннинского полуострова, зато есть молчащий до поры Везувий, громада которого возвышается над окружающей территорией, напоминая много возомнившим о себе людишкам о бренности их бытия.

Здесь под слоем вулканического пепла находятся жертвы его гнева — древние города Помпеи и Геркуланум. Серьезных раскопок, впрочем, пока не велось. Итальянцам нет дела до своей великой истории, и только пришлые завоеватели, вроде испанца Алькубьерре [1] и француза Мюрата [2], занимались систематическими изысканиями. Впрочем, и того и другого больше интересовали древние произведения искусства и ценности, которые можно было легко превратить в звонкую монету.

Увы, как это не редко случалось в истории, благодатные земли постоянно становились предметом вожделения завоевателей. Римляне, готы, испанцы, французы и австрийцы стремились завоевать древнюю страну, которой сейчас правит изрядно одряхлевший, несмотря на то что ему шел всего лишь 46 год, король Фердинанд II Бурбон.

Легитимист и консерватор, много сделавший для развития своей страны, отличался крайне несговорчивым нравом, благодаря чему к концу своих дней поссорился практически со всеми ведущими державами Европы, кроме, может быть, Австрии и России. Причем с нами главным образом потому, что мы традиционно не лезли в итальянские дела. Чего никак нельзя было сказать о Великобритании и Франции. Первая имела в Южной Италии и в особенности на Сицилии серьезные экономические интересы, а глава второй желал видеть на Неаполитанском престоле своего дальнего родственника — принца Люсьена Мюрата.

Отношения с собственным населением тоже было трудно назвать безоблачными. Аристократы и, как ни странно, крестьяне его если не поддерживали, то сохраняли лояльность. Буржуазия не одобряла, но помалкивала. Городские низы и либералы искренне ненавидели, считая недалеким и жестоким правителем. Замечу, второе, в отличие от первого, было чистой правдой!

И вот теперь давно назревавший нарыв прорвался, выплеснув на улицы Неаполя всех недовольных правлением Фердинанда. И если местных люмпенов интересовали не столько грядущие Свобода и Объединение Италии, сколько возможность пограбить оставшиеся беззащитными особняки, то доставленные морем «краснорубашечники» быстро захватили государственные учреждения, арсеналы и доки, а также блокировали в казармах остававшиеся верными правительству войска. Последних, впрочем, было не так много, ибо значительное количество солдат быстро перешли на сторону восставших. За спинами которых маячила эскадра контр-адмирала Томаса Пэсли.

Основой ее был новейший 120-пушечник «Виктория» — первый в британском флоте деревянный и пока еще единственный трехдечный линейный корабль, изначально построенный винтовым, а не переоборудованный из парусника. Не успев из-за затянувшейся постройки принять участие в войне с Россией, он на недолгий срок стал самыми крупным (почти семь тысяч тонн водоизмещения) и сильным кораблем Королевского флота. Рядом с его громадой терялись два винтовых фрегата, корвет, колесный шлюп и четыре канонерки. Кроме них под британским флагом стояло несколько торговых парусных судов, доставивших в Неаполь «гарибальдийцев».

Собственно говоря, именно их прибытие и решило все дело. Оказавшись в охваченной восстанием столице самой организованной и боеспособной силой, они быстро взяли под контроль город и королевский дворец Палаццо Реалле, выбив из него швейцарскую гвардию. После чего в руках правительственных войск остался только Новый замок Кастель Нуово, где и укрылись раненый король с наследниками и немногие не успевшие разбежаться министры.

В принципе, выдержавшие за свой век немало осад старые стены Нового замка [3] могли служить достаточно надежным укрытием против имевших только стрелковое вооружение и легкие пушки повстанцев. Но сегодня утром британский адмирал послал его защитникам ультиматум — если они не сдадутся до полудня, в дело вступит артиллерия английской эскадры.

Однако примерно за час до окончания срока на рейд Неаполя, попыхивая дымом из высокой трубы, вошел угловатый и низкосидящий по сравнению высокобортным британским красавцем линкором броненосец.

— Это русские! — выкрикнул наблюдатель, первым разглядевший на его стеньгах белые флаги с синим Андреевским крестом.

— И не просто русские, — мрачно добавил второй лейтенант Кингсли, показывая на поднятый на грот-мачте кайзер-флаг. — Это Черный принц!

— После плена, Питер, вам везде мерещится князь Константин, — попробовал пошутить кто-то из молодых офицеров, но остальные его не поддержали. Ибо вскоре разглядели идущий за ним корвет, еще совсем недавно служивший в королевском флоте.

В этот момент раздались несколько выстрелов, заставивших британцев оцепенеть.

— Он что, стреляет? — пролепетал растерявший все свое веселье шутник.

— Это салют, черт бы вас взял! — прорычал подчиненным адмирал Пэсли, показывая на поднятый в их честь британский флаг, после чего и корабли Роял Нэви вынуждены были отдать своему вероятному противнику все положенные почести. Между тем броненосец подошёл уже достаточно близко и остановился напротив английского флагмана, оказавшись между ним и королевской резиденцией. И хотя порты его орудий были закрыты, всем было ясно, что их открытие не займет много времени. После чего с русского корабля начали сигналить.

— Великий князь Константин приглашает британского адмирала на свой корабль, — прочитал отличавшийся прекрасным зрением Кингсли.

— Что будем делать, сэр?

— Очевидно, кому-то из нас придется нанести русским визит, — скрипнул зубами Пэсли.

— Но ведь это они только что пришли на рейд, — возразил кэптен Джеймс Грэм Гуденаф.

— Принц Константин — брат русского императора. Разумеется, ему неприлично прибыть первым ко мне, — поморщился адмирал.

— Кроме того, он ведь целый генерал-адмирал, а стало быть, теперь старший на рейде! — с непонятным злорадством в голосе добавил Кингсли.

— Вот вы, лейтенант, и посетите русский флагман, — холодно приказал Пэсли, которого давно раздражал язвительный тон и независимый вид этого офицера.

— С вашего позволения, сэр, я не знаю русского языка, — хмыкнул прекрасно все понявший лейтенант.

— Разве? — скривился в усмешке адмирал. — А мне показалось, что вы стали экспертом во всем, что касается нашего недавнего врага. В любом случае это приказ!

Сразу скажу, британская эскадра меня не впечатлила. «Виктория» — мощный по меркам недавнего прошлого корабль, но хотя добрая половина его орудий 68-фунтового калибра, наша броня им не по зубам. Ответный же залп, буде дойдет до конфронтации, с большой долей вероятности отправит британца на дно. Максимум два. Про остальные корабли его эскадры и говорить нечего. Фрегаты, корвет, шлюп… интересно, на кой черт им здесь канонерка?

Судя по донесениям разведки, наши недавние противники построили немалое количество прибрежных кораблей, способных действовать на мелководье. После окончания войны, на которую большинство из них так и не успели, эти маленькие и немореходные корабли оказались не у дел. Ходили слухи, что сначала их хотели тут же списать, потом решили отправить в резерв и, наконец, что именно их будут использовать в качестве носителей нового оружия. То есть шестовых мин.

Вообще, англичане все эти взрывающиеся «адские машины», мягко говоря, недолюбливали, справедливо считая оружием слабого против сильного, и даже пытались запретить во время Копенгагенского конгресса, но, разумеется, никто их слушать не стал.

— Добрый день, — поприветствовал я прибывшего по моему вызову британского офицера, машинально отметив, что тот, судя по седине в висках и обветренному лицу, явно переходил в своем чине. — Не знал, что на флоте его величества сменили форму. Раньше с такими эполетами ходили лейтенанты.

— Сейчас тоже, милорд, — криво усмехнулся старый морской волк. — Его превосходительство контр-адмирал Пэсли не здоров и послал меня, чтобы выразить свое почтение вашему императорскому высочеству. Лейтенант Кингсли к вашим услугам, сэр!

— Вот значит, как… Надеюсь, на вашем корабле хороший врач и недомогание адмирала не затянется, и мы все-таки сможем познакомиться.

— Искренне на это рассчитываю, — криво усмехнулся британец, отчего-то вызвавший у меня нечто вроде симпатии. — Но пока его нет, будет ли мне позволено поинтересоваться вашими дальнейшими намерениями?

— Отчего же нет. Как мне стало известно, в порту Неаполя недавно начались беспорядки, угрожающие безопасности находящихся там иностранных подданных. Узнав об этом, я решил немедленно вмешаться и прибыл сюда, чтобы защитить мирных жителей. Полагаю, Пэсли пришел с той же целью?

— Боюсь, ваше высочество неверно проинформировали, — проигнорировал насмешку Кингсли. — Никаких беспорядков в Неаполе нет. Напротив, проходят исключительно мирные демонстрации, а мы здесь, чтобы не допустить расправы над ними со стороны местных властей, славящихся, хм, склонностью к неоправданной жестокости.

— Вот оно что… И как же, позвольте осведомиться, случилось, что «мирные демонстранты» разграбили посольство Российской империи и убили подданных ее императора?

— Мне об этом ничего не известно, — помрачнел лейтенант.

— А что вы скажете об этом? — показал я в порт, где на нескольких импровизированных виселицах еще качались трупы повешенных восставшими чиновников. — Кажется, на них форма таможенников?

Честно говоря, разглядеть форму убитых с такого расстояния не было никакой возможности, а то, что это убитые с подачи присоединившихся к бунту контрабандистов таможенники, я знал от Кокошкина.

— Боюсь, что вынужден повторить вам мой прежний ответ. Мне об этом ничего не известно!

— В таком случае, считайте, что я вас известил. И уж будьте покойны, правительство королевы Виктории, равно как и она сама, а также вся европейская пресса получат исчерпывающую информацию обо всем случившемся.

— Но откуда у вас такие сведения?

— От непосредственных свидетелей всех этих печальных событий, разумеется. Позвольте представить вам, господа, чрезвычайного посланника и полномочного министра Российского императора при Неаполитанском дворе тайного советника Кокошкина, который видел все своими глазами и едва не стал жертвой захвативших город бандитов.

Совершенно успокоившийся с того момента, как его семья оказалась в безопасности, Николай Александрович удостоил парламентера полным достоинства легким поклоном.

— Все так и было, — не зная английского языка, он говорил по-французски, однако англичанин прекрасно его понял.

— В связи с вышеизложенным, — продолжил я, — официально объявляю, что намерен оказать всю возможную помощь законному королю Неаполя.

— Вы откроете огонь по городу? — уточнил на всякий случай Кингсли.

— Если понадобится.

На самом деле, ни разрушать город, ни устраивать кровавые расправы мне, разумеется, не хотелось. Стоит прозвучать первому выстрелу, как продажные журналисты начнут стенать по всему миру о жестоком подавлении мирных демонстраций, начисто игнорируя все, что творили восставшие. И никакое РТА не сможет ничего противопоставить этому слаженному хору. К тому же, давайте будем откровенны, Фердинанд II и впрямь редкостный чудак (на другую букву), ухитрившийся настроить против себя может и не все королевство, но, по меньшей мере, весьма значительную и активную его часть.

Но… во-первых, никак невозможно оставить без ответа разгром русского посольства. Причем сделать это могу только я, поскольку стоящий у руля русской внешней политики Горчаков наверняка убедит моего августейшего брата ограничиться выражением глубокой озабоченности и призывом жить дружно. А во-вторых, причина еще и в англичанах. Очевидно же, что все эти беспорядки организованы именно ими, так что помешать им дело по любому богоугодное!

— Мистер Кингсли, могу я попросить вас об одолжении?

— Конечно, милорд.

— Доведите до вашего адмирала мысль, что первый же выстрел по моему кораблю или матросам, неважно, со стороны вашей эскадры или доставленных вами в Неаполь инсургентов, будет расценен мною как начало боевых действий. Со всеми следующими из этого неприятными последствиями. Мое почтение!

Пока обескураженный парламентер добирался до своего флагмана, я решал, что делать дальше. По-хорошему следовало высадить десант, но… малыми силами это не имело смысла, а большую партию мы выставить просто не могли. В отличие от многопушечных парусно-винтовых кораблей, имевших команды в тысячу моряков и более, на перестроенном в броненосец «Цесаревиче» служило всего шестьсот двадцать матросов и офицеров, плюс три десятка морских пехотинцев в моей охране. Так что вместе с «Пластуном» мы могли отправить на берег никак не более сотни штыков, что было явно недостаточно. А рядом с английской эскадрой просто опасно…

— Что вы натворили, Кингсли? — страдальчески смотрел на своего офицера Пэсли. — Почему не возражали против его намерений!

— Может потому, сэр, что вы не дали мне никаких инструкций на этот счет, — пожал плечами лейтенант.

— И что он готов начать войну?

— Могу сказать только одно, Черный принц настроен решительно.

— И он реально начнет стрелять?

— Насколько мне известно, еще никто не имел повода назвать его высочество пустомелей.

— Бог мой, что же делать?

— С вашего позволения, сэр, у нас всего два выхода. Либо, поджав хвост, уйти, сделав при этом вид, что мы никак не связаны ни с итальянцами, ни с этим дурацким мятежом.

— Революцией, мистер Кингсли! — рявкнул на своего подчиненного адмирал.

— Для того, чтобы именоваться революцией, — парировал лейтенант, — мятежу нужно закончиться удачей!

— Вы, кажется, говорили, что есть еще один выход. Надеюсь, вы не предлагаете открыть по ним огонь?

— Чтобы русские утопили нас как котят? Благодарю покорно, но меня однажды уже выловили из воды.

— Тогда что?

— Нанести удар, разумеется, но не сейчас, а когда принц Константин высадит десант. На броненосцах не так много людей. Поэтому хотя бы часть артиллеристов окажется не у своих пушек, а на берегу. Пусть сначала атакуют канонерки с шестовыми минами, а если у них ни черта не выйдет, навалимся мы и возьмем эту калошу на абордаж!

— Вы с ума сошли…

— Может и так, сэр. Решать в любом случае придется вам. Просто подумайте о том, как все это будет смотреться из Лондона. Скажут, что нас было семеро против двоих, а мы ничего не предприняли. И никто не вспомнит, что четверо из нас это просто канонерки.

— Я смотрю, вы почитываете творчество мсье Дюма? — зло посмотрел на нахального подчиненного Пэсли. — В таком случае давайте не будем уподобляться другому его персонажу, сказавшему — «я дерусь, потому что дерусь!» Никто не отдавал нам приказ воевать с русскими! Перед нами была поставлена задача доставить Гарибальди и его людей в Неаполь, после чего оказать давление на короля Фердинанда. И она уже выполнена! А вы, сэр, извольте вернуться к выполнению своих обязанностей, я вас более не задерживаю.

— Есть, сэр! — вытянулся Кингсли.

— Что вам сказал адмирал? — подозрительно глядя на подчиненного, поинтересовался на мостике кэптен Гуденаф.

— Что Черный принц в очередной раз одержал победу, сэр, — пожал плечами лейтенант. — Просто на этот раз не сделав ни единого выстрела.

— Господа, они уходят, — раздался звонкий крик забравшегося на мачту гардемарина Нелидова.

— А ведь и в самом деле ретируются, сучьи дети! — вытер носовым платком взмокший во время ожидания лоб Ергомышев.

— Что, правда? — постарался скрыть облегчение я. — Право, мне даже немного обидно. Хотелось проверить «Цесаревича» в деле, да видно, не судьба.

— Ничего страшного, — хмыкнул командир броненосца. — Другой раз постреляем…

— Боюсь тут, Лев Андреевич, — покачал я головой, — ты ошибаешься. Гарибальди, сколько я о нем слышал, человек серьезный и крови не боится. Так что пострелять нам все же придется. Ему, в отличие от Пэсли, деваться некуда…

[1] Роке Хоакин де Алькубьерре (1702–1780) — испанский военный инженер, руководивший раскопками в Помпеях, Геркулануме и Стабии.

[2] Иоахим Мюрат (1767–1815) — наполеоновский маршал, бывший в 1808–1815 году королем Неаполя.

[3] «Новый замок» или «Анжуйская башня» был возведен в 1279–1282 годах и неоднократно перестраивался.

Глава 19

В то же самое время, когда на рейде Неаполя одинокий русский броненосец бросил вызов Королевскому флоту, в одной из башен Нового замка умирал король Фердинанд, а вместе с ним испускала последний вздох целая эпоха. Когда ничего, по меткому замечанию Талейрана, не понявшие и ничему не научившиеся Бурбоны пытались повернуть время вспять и править так же самовластно, как это делали их славные предки.

Но когда укрывшийся вместе с ним от гнева восставших кардинал Риарио Сфорца изъявил желание лично принять последнюю исповедь умирающего монарха, к ним буквально ворвался один из немногих не успевших бежать членов правительства министр без портфеля Розарио Герардески и закричал:

— Ваше величество, русские пришли! Русские пришли к нам на помощь! Принц Константин выгнал англичан из Неаполя.

— Простите, ваше преосвященство, — пробормотал обескураженный камердинер Люка Тронцы, тщетно пытавшийся преградить путь юному придворному. — Я не смог удержать сеньора Герардески.

— Ничего страшного, сын мой, — с постным видом отозвался кардинал. — Его величество успел покаяться во всех своих грехах и отойти в лучший мир с чистой совестью…

В этот момент давно не подававший признаков жизни король внезапно дернулся и что-то неразборчиво прохрипел, после чего окончательно затих.

— Мой отец умер? — спросил пришедший на шум бледный как привидение принц Франциск.

— Король умер, да здравствует король! — с чувством ответил Герардески, заслужив очередной неприязненный взгляд его преосвященства.

— Мой бедный супруг скончался? — простонала появившаяся вслед за пасынком королева Мария-Терезия Тешенская, бывшая второй женой покойного и родившая ему одиннадцать детей, девять из которых выжило. [1]

— Увы, дочь моя, — вздохнул кардинал, — но перед смертью он поручил вас и ваших детей заботам его святейшества папы Пия.

— На самом деле, — шепнул только что ставшему королем Франциску министр, — его величество сказал, что всегда верил в мощь России, неоднократно спасавшей Европу от злобной химеры революции. И верил, что она придет к нам на помощь.

— То, что говорят про приход русского флота, правда? — оживился тот.

— Да, ваше величество! И тут же прогнал англичан.

— Значит, мы спасены?

— Безусловно! — торопливо закивал министр. — Осталось только подождать, пока их морская пехота перебьет проклятых краснорубашечников.

— Не надо ждать, — рявкнул полковник Зонненбург, командовавший швейцарской гвардией. — Как только русские высадятся на пристани, мы ударим по бунтовщикам и вместе очистим город!

— Вы с ума сошли? — испуганно зашипел на него Герардески.

Пока одни спорили, а другие приводили в чувство растерявшуюся от горя королеву, тело ставшего никому не нужным короля продолжало лежать на измятой кровати, и к запаху лекарств и аромату ладана постепенно примешивался смрад тлена.

— Папаша Люка, — поинтересовались у старого камердинера обступившие его слуги, — ты ведь был со старым королем перед смертью? Какие были его последние слова?

— Пошли в задницу, бездельники! — заорал на подчиненных старый слуга, даже не подозревая, что был очень близок к истине.

Появление русского броненосца заметили не только в замке. Впрочем, по началу приход неказистого на фоне великолепной британской «Виктории» «Цесаревича» не слишком обеспокоил инсургентов. Гарибальдийцы готовились к штурму Нового замка, крикуны и ораторы призывали умереть за объединение Италии и свободу, а местные лаццарони грабили под шумок дома богатеев. В общем, все были при деле, но тут корабли адмирала Пэсли начали сниматься с якоря и спешно покинули рейд, оставив своих союзников в явном недоумении.

Первыми дрогнули, как ни странно, краснорубашечники. Несмотря на то, что большинство людей Гарибальди были обстрелянными бойцами с изрядным боевым опытом, их командиры прекрасно понимали, на что способен огонь корабельных орудий. Гарибальдийцы готовы были драться с кем угодно, с австрийцами, швейцарцами, неаполитанцами, но вот русские морские пехотинцы, слава о которых гремела по всей Европе, вызывали у них нечто вроде суеверного ужаса.

Свою роль сыграла примитивная пропаганда, изображавшая русских военных как жестоких исчадий ада. Стремясь оправдать собственные поражения, европейские журналисты не жалели красок и достигли-таки своей цели. Одно дело воевать за свободу с людьми, а совсем другое бросить вызов сверхъестественной и кровожадной силе.

Заметив колебание своих людей, Гарибальди решил временно отступить, чтобы перегруппировать силы и разобраться в сложившейся обстановке. Однако заметивший его маневр Зонненбург решил больше не ждать указаний от растерянного юного короля и трусливых министров и повел своих подчиненных в атаку. С легкостью сбив немногочисленные заслоны, швейцарцы перекололи штыками всех не успевших бежать и заняли пристань.

— Прикажете высадить десант? — пытливо посмотрел на меня Ергомышев.

— Не торопись, Лев Андреевич, — покачал я головой. — Сначала надобно понять, что тут происходит. Успеем еще кровь пролить…

На лицах окружавших меня молодых офицеров появилось нечто вроде разочарования. Многие из них явно желали подраться, и дело было даже не в чаянии щедрых наград от неаполитанского короля, а в свойственном молодости задоре и желании показать свою удаль. Ну и заодно выставить себя в лучшем виде перед здешними дамами, о красоте и очаровании которых они могли судить по виду супруги и дочери Кокошкина. А вот ненадолго покинувший машинное отделение младший механик «Цесаревича» инженер-поручик Василий Дреер, узнав, что мы пока не собираемся драться с гарибальдийцами, кажется, облегченно вздохнул, после чего вернулся в трюм.

Между тем к нашему кораблю потянулись первые шлюпки не то с беженцами, не то с представителями властей. Во всяком случае, первыми из них оказались одетая в траур дама и довольно-таки плюгавый юноша в мундире полковника швейцарской гвардии.

— Королева Мария-Терезия и ее сын принц Луиджи, — тихонько пояснил мне стоявший рядом Кокошкин.

Вообще наш посланник оказался просто кладезем всяческой информации от откровенных сплетен в стиле, кто с кем спит и против кого дружит, до политических раскладов в элите Южной Италии. По его словам, при дворе существовали две крупные партии. Одна группировалась вокруг наследника престола Франциска, другая вокруг его мачехи, страстно желавшей пропихнуть на трон своего сына Луиджи.

— Шустрая женщина, — хмыкнул я. — А почему она в черном?

— Мой царственный супруг умер, — без обиняков заявила мне по-немецки Мария-Терезия. — И только вы, принц Константин, можете спасти королевство и всех нас.

— Примите мои искренние соболезнования, мадам. Значит, королем теперь стал Франциск?

— Увы, — всплеснула руками вдовствующая королева. — Мой пасынок неспособен править. Для этого он слишком глуп и нерешителен, чтобы не сказать — труслив. Если он взойдет на трон, то непременно погубит и нас, и себя, и все королевство!

— И как это понимать? — повернулся я к Кокошкину. — Тут земля под ногами горит, а они свару затеяли…

— Увы, Константин Николаевич, — развел тот руками. — Это Южная Италия, здесь всегда бушуют страсти.

— Прошу ваше величество меня простить, — постаравшись быть как можно любезнее, ответил я королеве, — но не в моей власти решать, кто станет следующим королем. Все что я могу, это обеспечить безопасность мирных жителей и иностранных подданных. Если вы нуждаетесь в защите, я готов ее предоставить. Но не более…

Еще одним следствием нашего вмешательства стало то, что генералы и офицеры Неаполитанской армии внезапно вспомнили о присяге и навели порядок среди своих подчиненных. К этому времени какое-то количество солдат и даже офицеров успели не только покинуть части, но даже принять участие в восстании. Однако основная часть военных, несмотря ни на что, оставалась лояльной к законному правительству.

Поэтому, когда швейцарцы Зонненбурга сумели отогнать краснорубашечников от Нового замка, к ним неожиданно присоединились еще несколько разрозненных отрядов из других полков. После чего местные лаццарони потеряли всякий интерес к восстанию и начали разбегаться.

Гарибальди и его люди оказались в сложной ситуации. Еще каких-нибудь несколько часов назад они чувствовали себя победителями. Под их контролем находилась большая часть города, их поддерживали пушки английских кораблей и городская беднота. Теперь же бросившие своих незадачливых союзников британцы ушли. Неаполитанцы разбегались, а они остались одни.

Можно было, конечно, попытаться укрепиться в городе, начать строить баррикады, но все эти действия могли лишь затянуть агонию, но не привести к победе. Поэтому Гарибальди приказал покинуть вражескую столицу. Здраво рассудив, что русские гоняться за ним по всему югу Италии не станут. А когда они уберутся восвояси, он вернется и закончит начатое. Оставалось только решить, куда уходить?

На Север пробиваться через Папскую область, чтобы, в конце концов, сдаться властям Пьемонта, на снисходительность которых они всегда могли рассчитывать? Или на Юг, чтобы выйти на носок Апеннинского полуострова и попытаться переправиться через Мессинский пролив в неоднократно восстававшую против Неаполя Сицилию? Последнее было более предпочтительно, но, если проклятый принц Константин на своем бронированном чудовище преградит им путь, дело кончится катастрофой.

Сам Гарибальди хоть и не боялся смерти, но не желал зря губить себя и своих людей. Поэтому он не стал спешить, остановившись лагерем в пяти милях от столицы королевства и выжидая дальнейшего развития событий. И его расчет полностью оправдался. Не прошло и пары часов, как стало известно о смерти короля Фердинанда. Это многое меняло в планах. А когда прискакавший на исходе дня гонец прокричал, что русские корабли покинули порт Неаполя, Джузеппе решил рискнуть…

Новый монарх Королевства Обеих Сицилий оказался худощавым двадцатилетним молодым человеком с немного растерянным выражением на усталом лице. Увы, не слишком лестно охарактеризовавшая его королева была совершенно права. Молодой король не мог похвастаться ни умом, ни решительностью.

И увидев его, я сразу понял, что объединения Италии избежать не удастся. Вокруг него уже толпятся служившие еще его деду старики в блестящих мундирах, практически оттеснив в сторону бравого вояку Зонненбурга и проныру Герардески. Нет, они тоже получили свое, первый уже примеряет генеральские эполеты, а второй по всей видимости возглавит какое-нибудь министерство, но определять политику чудом устоявшего королевства будут совсем другие люди, на полном серьезе решившие, что опасность миновала и время можно повернуть вспять…

Впрочем, мне изначально не было никакого дела до благополучия неаполитанских Бурбонов, поскольку все, что меня интересует, это Россия и ее флот!

— Как все-таки хрупок этот мир, ваше величество, — покачал я головой, с сочувствием глядя на все еще не отошедшего от испуга Франциска. — Один выстрел или предательский удар, и все катится в тартар! И особенно печально, когда в такой ситуации не на кого положиться. Хотите кофе? Или быть может коньяк?

— Благодарю, — вежливо отозвался король. — Для крепких напитков еще рано, поэтому пусть будет кофе. Что же касается прочего, полагаю, мне нужно больше швейцарцев. Синьор Зонненбург обещал набрать необходимое количество.

— Разумно, — хмыкнул я. — Швейцарцы прекрасные солдаты, хотя они не так уж сильно помогли вашему отцу. Помнится, когда я появился на рейде, ваши наемники с трудом удерживали Новый замок.

— Но ваши солдаты вообще не сделали ни одного выстрела, — парировал Франциск, обиженный моим отказом высадить десант.

— Вот именно! — ничуть не смутился я. — Одного их появления хватило, чтобы вышвырнуть наглых островитян, без покровительства которых этот несчастный бунт никогда бы не случился. И уж поверьте, если бы мы начали стрелять, от вашей прекрасной столицы мало что осталось!

— Я всегда буду благодарен вам, Константин, за столь своевременно оказанную помощь, — спохватился Франциск, то ли из-за молодости, то ли из-за пережитых эмоций оказавшийся нечуждым благодарности.

— Не за что, друг мой. В конце концов, то, что я оказался рядом, в известной степени случайность. Русские корабли достаточно редко заходят в здешние воды. Чего, к сожалению, никак нельзя сказать про английские…

— И что же делать? — в глазах короля появилась искра здравомыслия.

— Ну не знаю, — сделал вид, что задумался я. — Если бы у нас была стоянка, скажем, где-нибудь на Сицилии… Это наверняка охладило бы некоторые излишне горячие головы!

— Э… вы хотите завести военно-морскую базу?

— Я⁈ Помилуйте, Франциск, зачем мне это? Кораблей у нас немного, а океан большой. К тому же здешний климат слишком жарок для русских людей. Не говоря уж о том, что базу надо охранять. А вы знаете, сколько стоит содержание хотя бы одного батальона морской пехоты вдали от Родины? Вот если бы ваше правительство взяло на себя расходы по содержанию базы, тогда дело другое.

— Даже не знаю, что вам сказать, — промямлил незадачливый потомок Генриха IV. — Его святейшество Папа будет против. Вы ведь схизматики…

— Да, наши матросы и солдаты православные, что помимо всего прочего гарантирует, что они никогда не присоединятся к мятежникам. Впрочем, вам ведь все равно это не интересно?

— Нет, отчего же, — прикусил губу король.

— Хорошо, давайте пока отложим этот разговор. И вернемся к нему после разгрома мятежников.

— Помогите мне, Константин, — взмолился Франциск. — Смерть отца и этот несчастный бунт случились так не вовремя. Я еще молод и не готов царствовать. Вы уже избавили нас всех от верной погибели, но стоит вам покинуть Неаполь, бандиты вернутся, и тогда нас уже ничего не спасет! Останьтесь с нами, возглавьте мою армию!

— Но я чужак в вашей стране и не могу отдавать приказы вашим солдатам.

— Это ничего, я немедленно издам указ, наделяющий ваше высочество всей полнотой власти в Неаполе и его окрестностях!

— Но…

— Не отказывайтесь, умоляю вас! Взамен можете выбрать на свое усмотрение любой порт в моем королевстве, разместите там свою базу, постройте дворец, делайте что хотите, только не бросайте меня!

Судя по всему, «Король-Лазанья» [2] находился в отчаянии и воспринимал меня кем-то вроде новоявленного мессии. Пророком, от звука труб которого падут стены Иерихона и разбегутся враги. Наверное, мне все-таки не следовало слишком глубоко влезать в местные дела, но…

Ближе к вечеру «Цесаревич» покинул порт Неаполя, после чего по все еще взбудораженному городу поползли слухи, один другого нелепее. Одни говорили, что русский броненосец собирается догнать ушедшую утром английскую эскадру и совершенно ее уничтожить. Другие уверяли, что принц Константин принял на борт две тысячи неаполитанских егерей и собирается доставить их в Паолу [3], чтобы преградить «краснорубашечникам» путь на Юг. Третьи вообще считали, что русские устали от жары и решили вернуться в свою заснеженную даже летом страну. Все сходились только в одном, принц Константин и его страшные морские пехотинцы больше никому не угрожают. И именно это доложили Гарибальди.

Утро следующего дня как будто подтвердило информацию соглядатаев. Из Неаполя выступил довольно крупный отряд правительственных сил и отправился на поиски инсургентов. Если шпионы не ошиблись, значит вскоре в тылу сторонников Рисорджименто высадятся враги, и патриоты окажутся между двух огней. Своевременно извещенный о случившемся Гарибальди не сомневался ни минуты. Раз его противники были так безрассудны, что решили разделить свои силы, надо этим воспользоваться и разбить их по частям!

Отправившись лично на рекогносцировку, глава карбонариев вскоре своими глазами увидел двигающиеся по пыльной дороге колонны неаполитанских солдат в синих мундирах. Несколько рот швейцарцев в красных и егерей в зеленых куртках. В арьергарде двигался небольшой обоз. Ни артиллерии, ни моряков, ни вообще русских среди них не было. По крайней мере, так утверждали воевавшие в его отряде поляки и венгры.

— Сегодня мы либо победим, либо погибнем! — решительно заявил своим соратникам Гарибальди и приказал готовиться к бою.

Нельзя не отметить, что на фоне единообразно обмундированных и вооруженных правительственных войск «краснорубашечники» выглядели сбродом. Они плохо умели маршировать, не слишком хорошо держали строй и вообще не отличались дисциплиной. С другой стороны, гарибальдийцы бесспорно обладали высоким боевым духом, отвагой и предприимчивостью. А также умели хорошо стрелять и воевать в рассыпном строю.

Заняв позицию у деревушки под названием Ночера, расположенной в проходе между возвышенностями, карбонарии попытались устроить засаду, но были своевременно обнаружены передовыми дозорами егерей. Командовавший войсками свежеиспеченный генерал Зонненбург быстро развернул свой небольшой отряд и повел его в атаку.

Ощетинившиеся штыками ротные колонны решительно двинулись на врага, но стоило им приблизиться, как на них обрушился плотный огонь неприятельских стрелков. Егеря пытались отвечать, но пули летели все гуще, и в конце концов неаполитанцы были вынуждены отступить. Воодушевленные первым успехом «краснорубашечники» тут же ринулись преследовать своих противников, атакуя в штыки, и вскоре отступление правительственных войск стало походить на бегство. Казалось, еще немного и Гарибальди одержит еще одну победу, но тут на флангах практически разгромленных неаполитанцев появились незамеченные разведкой легкие пушки.

— Кажется, этот швейцарский ублюдок сумел нас перехитрить, — хмуро заметил главарь карбонариев.

— Не беспокойся, Джузеппе, — хмыкнул его давний соратник Филиппе Тоска, — наши ребята так разогнались, что их сейчас сам дьявол не остановит.

К несчастью для патриотов единой Италии, Вельзевулу не было никакого дела до творящегося на земле ада. В противном случае у них, возможно, имелся бы шанс. Но сейчас против них выступили совсем другие силы. Среди правительственных солдат оказались почти две сотни русских морских пехотинцев, предусмотрительно переодетых в форму неаполитанцев. А главным их оружием, помимо карабинов Шарпса, были четыре митральезы на десантных станках, до поры искусно укрытые под пологами обозных повозок.

Среди гарибальдийцев было немало отличных стрелков. Особенно славились своим умением поражать врага на дальней дистанции хорошо вооруженные добровольцы из Генуи. Однако сегодня им попалась слишком зубастая дичь.

Раздались непривычные уху итальянских военных очереди, и на наступающих карбонариев обрушился настоящий шквал свинца. Тяжелые пули буквально выкашивали стрелков, не оставляя растерявшимся патриотам никаких шансов на спасение.

Несмотря на это, краснорубашечники проявили поистине чудеса мужества и самопожертвования, продолжая невзирая на потери рваться вперед. Некоторым из них даже удавалось достичь вражеского строя. Но оправившиеся после первой неудачи неаполитанцы сумели устоять, а затем снова перешли в атаку.

Обескураженные огромными потерями гарибальдийцы попятились и попытались укрыться от губительного огня за холмами, но тут Зонненбург пустил в бой свой последний резерв — два эскадрона конных егерей, шедших на солидном удалении от основных сил и сумевших остаться незамеченными.

При виде преследующих их кавалеристов «краснорубашечники» окончательно пали духом и отступление немедленно превратилось в бегство. Лишь немногим из них удалось спастись в тот день, и среди них не было предводителя. В какой-то мере, Джузеппе Гарибальди повезло. Он пал благородной смертью в бою, став навсегда легендой. Да, с одной стороны, он не дожил до создания единой Италии, за которую боролся большую часть своей короткой, но яркой жизни. С другой, он не увидел, как Кавур отдаст его родную Ниццу Наполеону III, и не превратится в иностранца в городе своей юности.

Когда его тело было опознано и помещено в анатомический театр, мы снова встретились с Франциском. На сей раз молодой король выглядел гораздо уверенней. С губ окруженного блестящей свитой короля не сходила радостная улыбка.

— Благодарю вас, Константин, — картинно положив руку на эфес сабли, с пафосом заявил он. — Вы оказали неоценимую услугу нашему королевству, которая не останется без награды.

— Благодарю, ваше величество.

— Все ваши офицеры станут кавалерами ордена Священного Военного Константиновского ордена святого Георгия.[4] А поскольку у вас такая награда уже есть, вы станете кавалером ордена Святого Януария — покровителя Неаполя. [5]

— Это большая честь для нас всех.

— Вы как будто чем-то опечалены?

— Нет, просто немного устал.

— Неудивительно после таких-то трудов. Но как я уже говорил, Ваш подвиг не останется неизвестным. Скоро весь мир узнает…

— Простите, Франц, но я предпочел бы в этом деле остаться инкогнито. Это ваша и только ваша победа, мне же будет довольно, если ваше величество как можно скорее ратифицирует наш тайный договор.

— Конечно. Я скрупулезно исполню все, о чем мы условились.

— Вот и славно. Кстати, что вы собираетесь сделать с телом?

— Даже не знаю. Кардинал Сфорца советует сжечь его, а пепел развеять из пушки…

— Франц, вы с ума сошли?

— Что, простите?

— Вы слышали. Надругаться над телом поверженного противника это худшее, что можно сделать в такой ситуации.

— И что же вы предлагаете?

— Отдайте его бальзамировщикам, а потом со всеми приличествующими почестями отправьте для захоронения в Ниццу.

— Но в таком случае его тело станет знаменем. Практически мощами… это богохульство!

— Боитесь, что его объявят святым? — усмехнулся я. — Пустяки. Как сказал Каракалла — пусть будет богом, лишь бы не был живым!

— Но я не понимаю… Каракалла убил своего брата, а Гарибальди просто бандит!

— Ты ошибаешься, Гарибальди — герой! — незаметно для себя перешел я на «ты». — И пусть в его смерти будем виновны не мы с тобой, а бросившие его на произвол судьбы англичане.

— Ты уверен? — тоже перешел на «ты» король.

— На самом деле нет, но стоит попробовать.

— В этом что-то есть. Возможно, ты и прав. Что-нибудь еще?

— Ты правда хочешь услышать совет?

— Конечно.

— Тогда так. Завтра же отправь в отставку всех министров твоего отца и назначь главой кабинета верного человека.

— Герардески?

— Почему бы и нет? Затем объяви широкую амнистию и помилуй всех своих подданных, участвовавших в мятеже.

— Это невозможно! Может быть еще и гарибальдийцев отпустить?

— Они здесь чужаки, с ними можешь делать, что хочешь. А вот своих стоит пожалеть. Этим ты купишь лояльность их близких. Семья для вас, южан, это святое!

— Убийцу моего отца тоже помиловать?

— Нет, конечно. Но и судилище тоже не устраивай. Лучше прикажи удавить по-тихому.

— Это все?

— Скажи, ты хочешь удержать власть и сохранить свою монархию?

— Что за вопрос? Разумеется!

— В таком случае, как можно скорее отправь посольство в Пьемонт и начни переговоры об объединении.

— Что⁈ Но это невозможно…

— Еще как возможно. Сейчас ты сможешь сделать это на самых выгодных условиях. Сохранить свой трон, добиться автономии для Сицилии и Неаполя. При таких условиях ты станешь гарантом прав и свобод своих подданных в созданной вами конфедерации. Не сделаешь это сейчас, через несколько лет станет поздно, и тебя просто выгонят из Неаполя.

— А как же Папа?

— Господи Боже, а тебе не все ли равно? В конце концов, если Всевышнему будет угодно защитить святой престол, он найдет способ это сделать и без твоего участия. Пусть Пий IX сам о себе позаботится.

Похоже, последние слова были лишними. Для такого истово верующего католика, как Франциск Бурбон, это было ересью. И больше мы с ним так откровенно не говорили. Тем не менее, он послушал моего совета и отправил тело Гарибальди на родину. Что же до остального, пусть сам думает. Я ему не нянька.

Еще через несколько дней был заключен предварительный договор между Королевством Обеих Сицилий и Российской империей, заключавший несколько основополагающих пунктов:

Россия получает бессрочное и безвозмездное право якорной стоянки в порту Аугусты. Защита этой стоянки, а также находящихся на ней кораблей и судов, а равно и находящегося на берегу имущества будет возложена на отдельный батальон Морской пехоты ЧФ.Весь район размещения наших войск и кораблей получает экстерриториальный статус Российских зарубежных владений.В случае необходимости русские экспедиционные силы могут оказывать помощь законному правительству Королевства Обеих Сицилий.Содержание базы и охраняющего ее батальона берет на себя глава вышеупомянутого королевства.Для российских торговых судов выделялись отдельные причалы и склады, а также устанавливался беспошлинный режим транзита и льготные условия таможенных пошлин при закупке товаров в королевстве и поставках из России.Расчет мог производиться не только деньгами, но и необходимыми русскому правительству товарами, по согласованным отдельным соглашением ценам.

— Боюсь даже представить, как на это отреагируют на Певческом мосту! — тяжело вздохнул после окончания согласований Кокошкин. — Чует мое сердце, получу по первое число за самоуправство!

— Не стоит так переживать, Николай Александрович, — отмахнулся я. — Если что, вали все на меня. Мне не привыкать!

— Зря вы так, Константин Николаевич. Оно понятно, вы человек большой. Можно даже сказать — гигант! Да только не любят у нас на Руси-матушке тех, кто сильно высовывается.

— А где любят?

— Нигде, — не стал спорить посланник. — А только у нас особенно!

— В конце концов, договор действительно выгодный. Не думаю, чтобы Горчаков от него отказался из-за таких пустяков.

— Не знаете вы нашей кухни, ваше высочество. Ну да, как говорят в народе, Бог не выдаст, свинья не съест.

Из уст прожженного дипломата, проведшего большую часть жизни на чужбине и говорившего на родном языке с акцентом, это прозвучало даже забавно.

— Вы сейчас куда отправитесь?

— В Венецию. Надо перед Максимилианом извиниться, на свадьбу-то я его так и не попал.

[1] В нашей истории был еще двенадцатый — родившийся в 1857 году принц Дженаро.

[2] «Король-Лазанья» — прозвище Франциска, данное ему подданными за пристрастие к этому блюду и вялость в политике.

[3] Паола — город на юге западного побережья Италии в провинции Калабрия.

[4] Священный Военный Константиновский орден святого Георгия — один из древнейших европейских орденов основанный по преданию еще императором Константином Великим. Константин Николаевич стал его кавалером в 1847 году.

[5] Орден святого Януария — высшая награда Королевства обеих Сицилий.

Глава 20

Венеция встретила нас… по-разному. Австрийские власти и местные аристократы находились под впечатлением быстрого разгрома гарибальдийцев и всеми силами демонстрировали дружеское расположение. И хотя по официальной версии никто из команды «Цесаревича» в боевых действиях участия не принимал, все понимали, что без нашей поддержки Неаполитанская монархия скорее всего бы рухнула в одночасье.

Простонародье и, скажем так, образованные слои населения, напротив, были настроены резко негативно и нередко пытались выкрикнуть в адрес наших моряков что-нибудь обидное или написать на стенах, прилегающих к порту зданий, но поскольку никто из русских матросов итальянского языка не знал, затея эта провалилась. Что же касается господ офицеров, то после того, как они своими глазами увидели разграбленные примкнувшими к революционерам лаццарони дома, убитых и подвергшихся всяческим насилиям мирных жителей, их было трудно распропагандировать и обвинить в том, что они выступили душителями народной свободы.

А мой добрый приятель эрцгерцог Максимилиан был просто рад меня видеть.

— Очень жаль, Константин, что вы не смогли разделить мою радость, — заявил он. — Но признаю, что причина тому была более чем уважительной! Страшно подумать, что случилось бы с королевской семьей, если бы вы не пришли к ним на помощь!

— Вы настоящий рыцарь, ваше императорское высочество, — вторила ему новоиспеченная эрцгерцогиня.

— Полно, друзья, я не сделал ничего больше, чем полагается в такой ситуации всякому порядочному человеку. И вы правы, мне ужасно жаль, что не увидел твой праздник и только сейчас познакомился с очаровательной Шарлоттой.

— Она прелесть, не правда ли? — расплылся в улыбке Макс.

— Отдаю должное твоему вкусу, дружище.

— Кстати, какие у тебя планы? Раз уж ты не сумел попасть на нашу свадьбу, возможно, согласишься составить нам компанию во время свадебного путешествия?

— Весьма заманчивое предложение. Однако ты ведь знаешь, что я себе не принадлежу. Обстоятельства в любой момент могут потребовать моего возвращения на Родину, а мне не хотелось бы портить вам отдых.

— Тобой недовольны в Петербурге? — сообразил эрцгерцог. — Но почему?

— Все просто. Я отдавил слишком много мозолей в Пьемонте, Лондоне и Париже, и теперь наш милый канцлер не знает, что со всем этим сделать.

— В Париже? Мне казалось, император Наполеон III весьма доволен твоими действиями…

— Беда лишь в том, что последний Бонапарт частенько и сам не знает, что ему нужно. Сегодня он поддерживает Папу, завтра сардинцев, а что взбредет в его венценосную голову послезавтра, знает лишь его левая пятка!

— Ха-ха-ха! — расхохотался Макс. — Клянусь честью, это самая оригинальная, но вместе с тем точная характеристика!

— Не забудь об этом, когда он попытается увлечь тебя в какую-нибудь авантюру.

— О чем ты?

— Да так. Мысли вслух.

— Даже если какое-нибудь предложение последует, не думаю, что у меня будет время. Брат предложил мне место вице-короля Ломбардии и Венеции, так что я тоже теперь не принадлежу себе.

— В таком случае я спокоен. Остается лишь пожелать тебе успеха.

Увы, я лукавил. Несмотря на то, что мы с Максом друзья, Австрия и Россия враги. Поскольку поражения в Крымской войне не было, это пока плохо понимают в Петербурге, но зато очень хорошо знают в Вене. Правда, сейчас у них есть, скажем так, куда более очевидные противники: Франция и Пруссия, а также куча внутренних проблем. Но пройдет совсем немного времени и Австрийская империя будет преобразована в дуалистическую Австро-Венгрию, которой суждено стать верным сателлитом объединенной Германии. И как ни печально, этот союз всегда будет направлен против нас. Поэтому в ближайшее десятилетие мне нужно сделать все, чтобы огромная Габсбургская империя прекратила свое существование, распавшись на несколько мелких государств, которые будут постоянно грызться между собой.

— Это будет непросто, — вздохнул не подозревавший о моих мыслях эрцгерцог. — Итальянцы нас не любят, и, боюсь, у них есть к тому все основания. Подзуживаемый Наполеоном III Виктор-Эммануил спит и видит, как отберет у нас мое вице-королевство. В Северной Германии ширятся анти-австрийские настроения, искусно подогреваемые пруссаками. Если на нас обрушатся со всех сторон, мы не устоим.

В голосе Максимилиана послышалась искренняя горечь. Ведь несмотря на весь свой либерализм и широту взглядов он всегда оставался Габсбургом.

— Как думаешь, можем мы рассчитывать на поддержку России? — неожиданно выпалил он и устремил на меня пытливый взгляд.

— Извини, Макс, но ты задал вопрос не тому человеку. Внешняя политика интересует меня лишь в связи с флотом, а в том, что выходит за рамки этого, я полный профан.

— Не увиливай, Костья, — произнес он мое имя по-русски. — Именно ты был главой русской делегации в Копенгагене, а сейчас провалил британскую комбинацию в Неаполе. Мы оба знаем, как весомо твое слово в Петербурге.

— Ты хочешь прямого и честного ответа?

— Да.

— Хорошо, пусть будет по-твоему. Скажи, Австрия сильно помогла нам во время недавней войны?

— Но…

— Вот ты сам и ответил на этот вопрос!

— Подожди, Константин, — помотал головой не ожидавший ничего подобного Максимилиан. — Да, мы не встали с вами плечом к плечу, как во времена прошлого Наполеона, это верно, но наша империя строго соблюдала дружественный к России нейтралитет, а войска заняли Валахию, не позволив туркам и их союзникам вторгнуться в ваши пределы посуху…

— Мы тоже можем соблюдать нейтралитет, — пожал я плечами. — Очень и очень дружественный.

— И это все? — разочарованно вздохнул Макс.

— Не думал же ты, что мы очертя голову бросимся воевать за Дунайскую монархию? Да еще и против дружественной нам Пруссии…

— А почему нет? Позволь напомнить, что Россия и Австрия были союзниками в Семилетней войне.

— Вот именно, в ХVIII веке мы были союзниками во всех войнах против Турции. Сейчас-то с какой стати?

— Ну, хорошо. В конце концов нейтралитет тоже неплохо. Но можем ли мы надеяться, что вы не присоединитесь к нашим врагам?

— Господи, а нам это зачем?

— Вам могут пообещать Галицию.

— Избави нас Боже от такого приобретения! — хмыкнул я.

— Только не говори мне, что вы не мечтаете объединить всех славян под скипетром русского царя? — скептически посмотрел на меня эрцгерцог.

— А на гербе вашей военной академии написано — «Австрия должна править миром», и что с того? Давай не будем путать реальную политику с политической клоунадой!

— Ну, хорошо, — примиряюще поднял руки Макс. — Но что, по-твоему, мы австрийцы могли бы предпринять в данной ситуации?

— Могу сказать только то, что неоднократно говорил членам нашего правительства — «Давайте сначала наведем порядок у нас дома, а уж потом будем заниматься расширением империи»!

— Вот как… — иронически приподнял бровь эрцгерцог, — Позволь спросить, а в Неаполь ты отправился до или после того, как сказал эту фразу?

— Во-первых, — ничуть не смутился я. — Гарибальдийцам не надо было громить наше посольство. Во-вторых, ни пяди земли я у молодого короля Франциска не отнял!

— Ну хорошо, — не стал спорить тот. — Но все это общие слова. Можешь посоветовать что-нибудь конкретное?

— Давай так, я скажу, что вы сделаете в ближайшем будущем, а потом объясню, почему это глупо.

— Даже так? Внимательно тебя слушаю…

— Сначала вы проиграете несколько войн. После чего даже твоему брату станет очевидно, что с венграми придется договариваться. Затем вы предоставите им значительную автономию и на какое-то время сможете дышать посвободнее.

— Да, — тихо сказал Макс. — Такие проекты действительно существуют, однако я не понимаю, откуда ты мог о них узнать?

— Не бог весть какая шарада.

— А почему ты считаешь это глупостью?

— Скажи, а кто воевал вместе с вами против венгров в 1848 году?

— Вы…

— Нет, я про народы вашей империи.

— Ах вот ты о чем… Тогда все было очень запутано. Чехи и хорваты по большей части поддерживали корону, а поляки воевали в армии Кошута.

— Вот. И именно венграм с поляками вы дадите больше всего прав. Отчего поддерживавшие поначалу Габсбургов славяне придут к выводу, что выбрали не ту сторону.

— В твоих словах есть смысл, — хмыкнул Макс. — Во всяком случае, об этом следует поразмыслить.

Не знаю, на что он реально рассчитывал, но, как я уже говорил, в мои планы не входило спасение Габсбургов. Поэтому никаких обещаний и уж тем более гарантий из моих уст не прозвучало. А когда Дунайскую монархию начнут рвать на части, я первый со спокойной совестью выскажусь за ее ликвидацию!

Ну а пока это время не наступило, я вместе со своими офицерами весело проводил время. Балы, приемы и званые ужины следовали один за другим. В Сплите офицеры Австрийского флота устроили банкет в нашу честь, на который мы ответили своим, накрыв столы прямо на верхней палубе броненосца. Среди посетившей наш корабль публики наверняка были инженеры и кораблестроители, но поскольку ничего принципиально нового на «Цесаревиче» не было, я приказал ничего от них не скрывать. Пусть перестраивают свои деревянные линкоры, на море нам с ними не воевать!

Нельзя, впрочем, сказать, чтобы я совсем забыл о делах. Новая база на Сицилии требовала скорейшего устройства, поэтому первым отправленным в Кронштадт распоряжением стал приказ о скорейшем формировании специального отряда из одного парусно-винтового линейного корабля, двух фрегатов, такого же количества корветов для демонстрации всем заинтересованным сторонам наших самых серьезных намерений. Уверен, что служащим на замерзающей Балтике морякам будет полезно провести зиму в плавании, а не в тесных казармах флотских экипажей.

Для охраны базы предполагалось перебросить сюда хотя бы с полдюжины канонерских лодок и сводный батальон морской пехоты. По одной роте Аландцев, черноморцев и… голштинцев. Ну а что, пусть погреются под жарким солнышком. Должна же быть от этих немецких дармоедов хоть какая-нибудь польза! Заодно хоть немного привыкнут к жаре.

Еще одной заботой стало написание подробных всеподданнейших отчетов о проделанных мероприятиях с красочным описанием открывающихся перспектив и искренними уверениями, что ничего подобного не планировалось. Оно само все так получилось, а я лишь воспользовался… Ну и представления к награждениям и производствам в новые чины для отличившихся. Это святое…

Кроме всего прочего пришлось обменяться несколькими телеграммами с министерством иностранных дел. Судя по их растерянному тону, никто в нашем внешнеполитическом ведомстве не знал, что делать в данных обстоятельствах. Даже подписи под депешами стояли не Горчакова, а товарища министра графа Ивана Матвеевича Толстого — приятеля юных лет моего брата императора, весьма недурного певца и никуда не годного дипломата.

Признаюсь, мне все это казалось странным, но вскоре в Венецию прибыл никто иной, как глава нашего МИДа князь Горчаков.

— Александр Михайлович? — искренне удивился я. — Какой приятный сюрприз! Но позвольте узнать, какими судьбами?

— Как говорят у вас на флоте, — благодушно улыбнулся министр, — попутным ветром надуло.

— Только не говорите, что вы примчались прямиком из Петербурга, чтобы приструнить меня!

— Господь с вами, Константин Николаевич. Петербургско-Варшавская дорога еще не достроена, а трястись на перекладных в моем возрасте, благодарю покорно! Вовсе нет, я, грешным делом, хотел немного подлечиться на водах в Баден-Бадене и Вормсе, пил себе зельтерскую, а тут такое… так что, приструнить, пожалуй, очень подходящее слово.

— В таком случае, я весь внимание.

— Ваше императорское высочество, — укоризненно посмотрел на меня дипломат. — Голубчик! Ну разве так можно? Ведь вы же малым делом не начали очередную войну с Англией, к коей мы сейчас совсем не готовы. И ладно бы из-за чего доброго, а то из-за Неаполя!

— Думаете, не стоило?

— Ну конечно! Уж простите меня, старика, но кто нам этот, прости Господи, Франциск? Брат, сват? Чтобы ради него влезали во весь этот итальянский гадюшник и ссорились не только с Британией, с ней мы толком еще не помирились, но и Сардинией?

— С которой, смею напомнить, мы тоже совсем недавно воевали.

— Да и черт бы с ними! Кавур, конечно, та еще каналья, но ума потянуть время и так ни одного солдата в бой не послать у него хватило. А теперь что ж?

— Извините, но на самом деле мне плевать и на Неаполь, и на его нового короля. Все, что меня заботило, это честь России, которую явно пятнал разгром нашего консульства.

— Константин Николаевич! — всплеснул руками будущий канцлер. — Благодетель! В ноги готов поклониться за то, что вы за дипломатов наших вступились. Да только разве же это так делается? Порядочные люди сначала претензиями обмениваются, ноты дипломатические посылают, а уж потом… а вы что же, сразу на рейд, пушками угрожать, да еще и нейтралам!

— Это англичане-то нейтралы?

— Знаю! Все знаю, а только посмотрите, как все в газетах обернулось? Нам ведь еще до сей поры поминают помощь Францу-Иосифу, жандармами Европы называют. А вы теперь другому Францу, чтоб ему ни дна, ни покрышки, в смысле дай Бог здоровья, помогли. Еще этого Гарибальди так некстати прибили… Слава Богу, неаполитанцы хоть догадались с телом достойно обойтись. Признайтесь, вы молодого короля надоумили?

— Не могу ни подтвердить, ни опровергнуть данную информацию, — улыбнулся я.

— Как вы сказали? — восхитился дипломат. — Надо будет запомнить, до чего толковая фраза… о чем бишь это я?

— О том, что я вас со всей Европой поссорил.

— Ну не со всей, конечно. Однако парочку прелюбопытных комбинаций с Виктором-Эммануилом вы мне испортили…

— Это вряд ли. Не думаю, что при Савойском дворе сильно любили Гарибальди.

— Это правда, — вынужден был согласиться Горчаков.

— И во Франции с Австрией.

— И тут спорить не стану.

— А Папа Пий IX наверняка от радости запил.

— Шутник вы, ваше высочество!

— Тогда в чем претензия?

— Да как бы вам объяснить — с заговорщицким видом придвинулся ко мне дипломат. — Рано этот самый Гарибальди Богу или еще там кому душу отдал. Вот если бы он напоследок успел австрийцам соли на хвост насыпать, было бы совсем хорошо. Мы ведь думали, что они Неаполю помощь окажут, а тут вы… И что теперь делать прикажете?

— То есть вы знали о готовящемся перевороте?

— Ну не то, чтобы прямо знал, — заюлил князь. — Я, грешным делом, думал, они года через два соберутся, не раньше. А тут вон значит, как…

— Н-да, чудны дела твои, Господи. Вот что я вам, Александр Михайлович, на все это скажу. Если ждете извинений или оправданий, то не по адресу…

— Да куда уж, — буркнул министр.

— Что касается дипломатических раскладов, имею сказать следующее. Чрезмерное усиление Сардинии нам хоть напрямую не угрожает, но все же не выгодно. Ее будущая война с Веной тоже никуда не денется. Разве что Наполеон возьмет с нее немного больше за помощь. Итальянцам без него в любом случае не справиться. Неаполь же нам теперь не просто благодарен, но готов предоставить порт для стоянки флота и значительные торговые преференции.

— И чем там торговать? — скептически хмыкнул князь. — Пшеницы у них и своей хватает.

— Ну не скажите. Во-первых, на Сицилии изрядные запасы серы, отчего собственно англичане так и возбудились. Во-вторых, не хлебом единым жив человек. По опыту дальних плаваний скажу, что ему еще и противоцинготные средства нужны. В качестве коих весьма хороши цитрусовые. А еще там производят весьма недурное вино. Оливковое масло, которое у нас разве что попы в лампады льют, а оно весьма питательно. Сыры превосходные…

— И много там тех цитрусовых вашим морякам надо?

— Цинга у нас не только на флоте. В общем, зря вы, Александр Михайлович, так. Найдем, чем торговать.

— После открытия пароходного общества я, в общем, и не сомневаюсь, — сварливо отозвался князь. — Одного прошу, не сейчас, так хоть на будущее, умерьте свою активность. Не стану спорить, теперь все обошлось достаточно хорошо. А если бы наоборот? Либералы по всей Европе по Гарибальди слезы льют и требуют от своих правительств оказать на нас давление. А нам этого совсем не надобно!

— Больше поплачут — меньше помочатся. Сплошная польза для здоровья!

— Ох, Константин Николаевич, вы неисправимы. Ладно, чего уж там. Скажите хоть, что за человек новый король Неаполя?

— Да как вам сказать. Молод, не сказать, чтобы умен. Волевым его тоже не назвать, скорее упрям. Религиозен, как по мне, несколько чрезмерно. Впрочем, этим в Италии никого не удивишь. Подвержен чужому влиянию. Из хорошего могу сказать, что из двоих самых влиятельных людей при его дворе один — наш посланник Кокошкин. Чем нам непременно нужно воспользоваться.

— Это если успеем! А что, если продолжит политику своего покойного батюшки? Долго ли он тогда на престоле просидит? Кстати, как там Николай Александрович? Говорят, семью едва спас.

— Супруга и дочь его теперь здесь. Свежеиспеченная эрцгерцогиня София близко к сердцу приняла историю их злоключений и окружила обеих трогательной заботой. Кстати, хотите я вам их представлю? И та, и другая в высшей степени очаровательны.

— Староват я уже для таких знакомств, — захихикал развеселившийся Горчаков. — Ладно, о феминах после поговорим. А теперь давайте вернемся к нашим баранам. Дела внешнеполитические мы обсудили и, хотя я не во всем согласен с вашими доводами, политической изоляции, коей я, признаюсь, ожидал, теперь, полагаю, не случится. Но вот внутри России ваша эскапада принята, я бы сказал, неоднозначно.

— Мною недовольны?

— Смотря кто. Государь и высшая аристократия считает ваш поступок хоть и безрассудным, но благородным. А вот либеральная общественность, относившаяся к вам прежде с большим пиететом, смертью Гарибальди возмущена. Да-с!

— Вы так говорите, как будто я его лично пристрелил.

— А вы этого не делали? — хитренько посмотрел на меня сквозь стекла пенсне князь. — Ну и ладно, коли так… на чем мы остановились?

— На том, что общественность возмущена.

— Да-да. Особенно, извольте видеть, в Привисленском крае. В отряде краснорубашечников, как выяснилось, было немало поляков. Да и вождь их воспринимался… в общем, возможны волнения. В связи с чем я еще раз призываю ваше высочество соблюдать известную осторожность.

— Вы все еще о Польше?

— И об австрийской части Италии тоже. Меня тут некоторым образом предупредили, совершенно приватно, разумеется, что сообщники погибшего Гарибальди намерены за него отомстить. Причем отнюдь не королю Франциску или, по крайней мере, не только ему. Поэтому я бы нижайше просил ваше высочество не затягивать свой визит, а скорее отбыть… куда вы собирались, в Иерусалим по святым местам?

— Вообще-то в Египет.

— Вот и поезжайте!

Глава 21

Несмотря на то, что правитель Египта Мухаммед-Саид-паша был старше меня всего лишь на пять лет, выглядел он на все пятьдесят. Тучный, заросший густой бородой и пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. Однако при личной беседе выяснилось, что младший сын великого Мухаммеда-Али, едва не уничтожившего в свое время пусть и изрядно одряхлевшую, но все еще мощную Османскую империю, человек остроумный, хорошо образованный и весьма легкий в общении.

Стоило «Цесаревичу» появиться на рейде Александрии, как прибывший к нам на борт муссаид [1] паши Афиз-ага привез для меня и моих офицеров приглашение навестить его во дворце.

— Передайте его высокопревосходительству, что мы будем, — громко, чтобы все меня слышали, ответил я посланцу.

— Посмотрите, господа, — насмешливо заметил лейтенант Федя Нарбут [2], успевший, несмотря на молодость, отличиться при Синопе, Альме и во всех последующих битвах в Крыму и на Черном море, показывая на корабли под британским флагом, — а это, случайно, не наши старые знакомые?

— Они самые, — подтвердил командир броненосца Ергомышев. — Вон она «Виктория».

— А еще говорят — «у королевы много», — усмехнулся я. — Куда не придешь, на манеже все те же!

Принимали нас, что называется, по высшему разряду. Мухаммед-Саид всячески старался показать себя просвещенным правителем, а потому при его дворе были приняты европейские обычаи, кухня и даже вина, которые я и мои спутники с удовольствием продегустировали.

— Боже мой, настоящий Романе-Конти, там же всего виноградника меньше двух десятин, — простонал командир «Пластуна» капитан-лейтенант князь Иван Ширинский-Шихматов, — это без сомнения лучший и самый дорогой бургундский пино-нуар! Никогда бы не подумал, что встречу его здесь!

— А ты гурман, князь. Ну что ж, господа, выпьем за здоровье паши Мухаммед-Саида!

Пока мои офицеры наслаждались гремучей смесью восточной роскоши и гостеприимства с французской легкостью и непосредственностью, мы с пашой вели беседу о куда более важных вещах. То есть, сначала, конечно, сказали друг другу много приятных слов, выпили, закусили, но затем все же перешли к делу.

— Я очень тронут вашим гостеприимством, дорогой паша, — без обиняков начал я, — но меня крайне беспокоят задержки, о которых мне регулярно сообщает месье Лессепс. Граф Морни уверял меня, что вы наш друг и сторонник. Тем горше мне слышать о препятствиях, которые устраивают ему ваши чиновники.

— Увы, мон шер ами, — грустно вздохнул Мухаммед-Саид. — Я отнюдь не такой полновластный хозяин на своей земле, как обо мне пишут глупые европейские журналисты. Османы с инглизами любят совать свои длинные носы в дела Египта и не собираются отказываться от этой мерзкой привычки.

— Разве французы вас не поддерживают?

— Поддерживают. Но посмотрите на рейд Александрии. Там стоит почти два десятка английский боевых кораблей и только четыре француза. А русских и того меньше.

— Поверьте, мой «Цесаревич» один стоит всей британской эскадры.

— О, нисколько не сомневаюсь в этом и искренне надеюсь, что ваше появление поможет сбить спесь с британских матросов.

— Матросов?

— Представьте себе, принц. Каждый вечер с кораблей английской эскадры сходит верная тысяча инглизов и устремляется на улицы нашего мирного города. Сначала они пьют, а когда напиваются — начинают буйствовать. Дерутся, крушат мебель в кафанах, пристают к женщинам и задирают прохожих. И пусть бы они творили это все в порту, где много заведений для подобного времяпрепровождения, но нет, их так и тянет в приличные районы. Все это, разумеется, вызывает протест у обывателей, а их недовольством умело пользуются религиозные фанатики.

— Неужели ваша полиция не способна призвать негодяев к порядку?

— Увы, Константин, стоит нам проявить хоть немного твердости, как инглизы открывают на своих кораблях пушечные порты и наводят их на город. Что нам остается делать? Наши береговые батареи слишком слабы, чтобы противостоять им в случае угрозы.

— А армия?

— К несчастью, мой друг, как ни прискорбно в этом признаваться, лучшие полки нашего войска сгинули в вашем Крыму. Лишь немногим солдатам довелось вернуться домой из заснеженных полей под Севастополем. Я уже говорил, что мы не хозяева на своей земле и вынуждены терпеть деспотизм османов. Платить им дань золотом и кровью наших людей…

— Почему же вы не скинете их иго?

— Мой отец верховный вали Египта Мухаммед-Али, да будет славно его имя в веках, пытался. Наши храбрые воины одержали тогда множество громких побед, но великие державы вступились за турок и лишили нас всех завоеваний. Да вы, верно, и сами все это прекрасно знаете. Ведь это ваши войска защитили Константинополь в 1833 году.

— Мы с вами, сиятельный паша, были в ту пору еще детьми, — примирительным тоном заметил я. — Но, слава Всевышнему, успели с той поры вырасти и набраться мудрости, чтобы иметь мужество исправить былые ошибки и не позволять прошлым обидам лишать нас будущего.

— Да будет так, — изобразил легкий поклон Мухаммед-Саид. — Но чем кроме добрых слов вы сможете мне помочь?

— Ну есть у меня одна мысль. В Крыму ведь сгинула не вся ваша гвардия?

— Нет, конечно. Но что вы задумали?

— Прикажите вашим солдатам переодеться в партикулярное платье и отправьте ближайшим вечером в порт. И если англичане рискнут устроить очередное непотребство, пусть дадут им отпор.

— Вы предлагаете мне устроить резню?

— Упаси вас Бог от такого безрассудства, паша! Нет, все должно быть в рамках закона. Пусть буянов схватят и отправят в тюрьму, где им самое место. В крайнем случае немного помнут бока.

— А их эскадра?

— Даю вам слово чести русского офицера, что пока на рейде стоит «Цесаревич», ни один английский корабль не посмеет выстрелить в сторону Александрии! Так что британцам волей неволей придется ограничиться дипломатическими нотами, на что вы сможете ответить своими. Заявите, что официальные власти непричастны к инциденту, а мордобой подданным её величества устраивали исключительно частные лица, возмущенные их хамским поведением. После чего вы со спокойной душой освободите арестованных. И будьте уверены, этот урок они запомнят!

— Ха-ха-ха, — засмеялся правитель Египта. — Представляю физиономию этого напыщенного индюка Пэсли! — Но затем резко оборвал смех и пристально посмотрел мне в глаза. — Но что будет, когда ваш броненосец уйдет? Английская королева не забудет подобной обиды!

— Все в ваших руках, достопочтенный паша. К примеру, вы можете прекратить выплачивать туркам дань и потратить эти деньги на новую артиллерию. Заключить договор с нами и с императором Наполеоном о союзе и взаимопомощи. И, наконец, дать нам построить канал. Как только он откроет краткий путь из Европы в Индию и Китай, на древнюю землю Египта прольется золотой дождь! По новому каналу ежедневно будут проходить сотни судов, и владелец каждого из них заплатит вам портовые и лоцманские сборы. Будет покупать у вас воду и продовольствие, брать в аренду склады под товары, топливо и другое имущество.

— От ваших бы уст, да к вратам рая [2], — покачал головой Мухаммед-Саид.

— Скажу вам больше, через несколько лет начнется Гражданская война между Южными и Северными штатами Америки. А Индия полыхает прямо сейчас. Так что именно Египет останется единственным крупным поставщиком хлопка для Европейской промышленности! Если вы воспользуетесь этим случаем, Египет станет самой развитой и богатой страной на всем Ближнем Востоке.

— Это точные сведения? — устремил на меня пытливый взор разом утративший свою вальяжность паша.

— Скоро вы сами во всем убедитесь.

— Ну, хорошо. Положим, вы правы. Но ведь через несколько лет у британцев тоже будут броненосцы, причем гораздо больше, чем у вас. И какие бы большие пушки я ни купил, они не смогут пробить их броню.

— Только в том случае, если вы будете покупать их у англичан или французов. Они действительно пока еще не умеют делать нарезные орудия, а когда научатся, вряд ли будут поставлять их вероятному противнику. А вот мы умеем, в чем наши враги уже имели возможность убедиться.

— И вы готовы нам их продать?

— Пока вы часть Османской империи, точно нет. Но дружественному Египту, с которым у нас нет никаких разногласий, почему бы и нет?

— Помоги мне Аллах! — покачал головой осознавший открывающиеся перед ним перспективы Мухаммед-Саид. — Вы настоящий искуситель, Константин, и сумели смутить мой дух своими сладкими речами.

Говорят, что на флоте ее величества служат самые лучшее моряки в мире. Скорее всего так оно и есть, но верно и то, что британские матросы — несчастнейшие люди на всем белом свете. Большая часть их жизни проходит на открытых всем ветрам палубах и мачтах, а отдыхать они могут лишь по очереди на подвешенных в трюме гамаках. Офицеры не считают их за людей, а потому за всякую даже не слишком большую провинность подвергают жестокой порке. Жалованье невелико, а кормежка столь отвратна, что на суше на нее не позарилась бы иная свинья.

Единственное развлечение, доступное для этих просоленных морем людей –это сойти на берег в порту и добраться до ближайшего кабака, где для них всегда найдется выпивка, доступные женщины, азартные игры и… возможность подраться.

Надо сказать, обычно командиры кораблей не поощряют буйства своих подчиненных, хотя и не слишком сильно наказывают, если на тех жалуются портовые власти. Однако летом 1856 года в Александрии все почему-то резко переменилось. Офицеры, еще вчера готовые сутками держать нарушителей дисциплины в канатных ящиках, вдруг сняли с них все взыскания и разрешили сходить на берег. Более того, поступило негласное распоряжение вести себя как можно более развязно и агрессивно по отношению к местным жителям. Чем они с удовольствием и занимались.

— Будь я проклят, — оскалив до коричневы прокуренные зубы, заметил своим товарищам помощник констапеля по имени Сэнди Кейн — лондонский кокни с повадками мелкого жулика, — если сегодня я не пощупаю какую-нибудь местную красотку.

— Неужели тебе мало шлюх? — флегматично заметил рослый шотландец, матрос 1-го класса Конор Мак-Кинли.

— На них нужны деньги, а я в прошлый раз вчистую проигрался этому шулеру Гарри. К тому же мне надоела продажная любовь, хочется большого и светлого чувства. В конце концов, мы ведь на Востоке. Я хочу пробраться в гарем какого-нибудь паши и лично убедиться, так ли хороши собой египтянки, как об этом рассказывает Джеймс.

— Я говорил о Клеопатре, а она была гречанкой, — возразил бывший студент Джеймс Саттон, вынужденный в свое время бросить университет после одной некрасивой истории.

— Плевать! Пусть будет гречанка, — отмахнулся кокни, спускаясь по трапу в шлюпку.

— Кто-нибудь может мне объяснить, зачем мы поощряем свинство наших подчиненных? — вздохнул наблюдавший за посадкой и потому прекрасно все слышавший мичман Роберт Лоури.

— Это придумка наших политиканов, Роб, — отозвался его приятель вахтенный начальник лейтенант Элвин Корри. — Здешний паша стал слишком много о себе думать и вздумал дружить с лягушатниками. А те хотят построить канал, чтобы добраться до наших владений в Индии.

— Но разве нам самим не пригодится короткий путь?

— Если бы по этому каналу могли ходить только корабли под британским флагом, я бы с тобой согласился. Но поскольку им будут пользоваться все, включая русских, нам это совершенно не нужно. И вообще, лучше не забивай себе голову ерундой, а готовься к экзамену, иначе так навсегда и останешься мичманом!

Тем временем в казармах на окраине Александрии присланный пашой муссаид Махмуд Сами аль-Баруди лично проверял переодетых для встречи с британцами гвардейцев. Маскарад, надо сказать, вышел не особенно убедительным, ибо своей «гражданки» у солдат не было, а того, что смогли разыскать каптенармусы, на всех не хватало. Но поскольку для инглизов все правоверные на одно лицо, риск был сочтен приемлемым.

— Что это у тебя? — насторожился аль-Баруди, заметив торчащую из-под широкого пояса рукоять ножа.

— Простите, господин, — попытался спрятаться тот за спинами товарищей.

— Ах ты отпрыск верблюда с ослицей! — разозлился муссаид. — Кому я говорил, чтобы не брали с собой оружия? Можете бить неверных кулаками, плетями или палками, но не смейте их резать!

— Конечно, господин, это я так, случайно…

— Отдай нож своему командиру, тупица, и моли Аллаха, чтобы я про тебя больше ничего не слышал, иначе пожалеешь!

— Как скажете, господин, — угодливо кланялся солдат,

Каждый вечер сотни, если не тысячи моряков британской эскадры заполняли шлюпки, чтобы отправиться на берег и хоть на несколько часов позабыть о тяготах и лишениях своей службы. В порту их ждали десятки самых разных заведений, где они могли получить выпивку и продажную любовь.

Поначалу все шло как обычно, то есть более или менее в рамках приличий. Разошедшиеся по припортовым кабакам громко смеющиеся матросы выпивали и закусывали, иногда пели песни или играли в карты, но чем темнее становилось на улицах Александрии, тем разнузданней вели себя подданные королевы Виктории.

В какой-то момент трезвый, несмотря на количество выпитого, Сэнди заявил разносчику, что тот принес ему несвежее пиво, а когда араб попытался возразить, без долгих разговоров ударил того по лицу. Прибежавший на шум хозяин попытался защитить своего работника и призвать к ответу буяна, но Кейн тут же сбил его с ног и принялся месить ногами, а когда понял, что тот уже не может сопротивляться, крикнул на весь зал.

— Эй, ребята, вы слышали, что сказала эта обезьяна? Для храбрых моряков флота его величества выпивка сегодня бесплатно!

Изрядно накачавшиеся к тому времени товарищи Сэнди встретили это заявление восторженными криками, но поскольку никто не торопился принести им спиртное, принялись громить заведение. А когда вся мебель в нем оказалась разбитой, озверевшая от спиртного и пролившейся крови толпа выплеснулась наружу.

Почувствовавшие, что пахнет жареным, торговцы бросились закрывать свои лавки, но было уже поздно. Расходившиеся матросы врывались в их дома и хватали все, что попадалось под руку, даже не думая при этом расплачиваться. Пытавшихся сопротивляться избивали и выкидывали из окон прямо на мостовую. Кое-где даже занялись пожары. Казалось, что погром уже не остановить, но…

В дело неожиданно вступили переодетые в гражданское платье солдаты. Лишенные по приказу высокого начальства ножей и кинжалов и вооруженные вместо них палками, они решительно бросились в схватку. Конечно, большинство англичан были крупней и сильнее среднего египтянина, но последних оказалось гораздо больше. Не обладая, в отличие от островитян, особыми навыками кулачного боя, они тем не менее ловко орудовали врученными им дубинками.

То тут, то там, навалившись иной раз даже впятером на одного, они облепляли своих противников, как муравьи, затем связывали и, не забывая награждать по пути тумаками, тащили в полицию.

Пока остальные матросы громили ближайшие к порту лавки и кабаки, Сэнди Кейн и его приятели сумели пробраться в закрытый двор какого-то приличного дома. К счастью для женской части его обитателей, британцы не знали, как устроены дома мусульман, и сначала полезли на мужскую половину, где встретили отпор. Однако силы оказались слишком неравны и вскоре британцы одержали верх.

— Что за черт? — сплюнул сквозь выбитый в потасовке зуб Сэнди. — Где бабы?

— Проклятье, — пожал плечами Мак-Кинли. — Может, их и вовсе тут нет?

— Нет, я чую их запах! — заявил не желающий останавливаться на полпути Кейн. — Нужно лишь хорошенько поискать…

— Не нравится мне эта затея, — внезапно проявил не слишком свойственное ему здравомыслие Саттон. — Может вернемся на корабль!

— Заткни свою пасть, студент! — рявкнул на него Сэнди. — Лучше пойди к калитке и последи, чтобы нам никто не помешал.

Не решившись возразить способному на любую пакость кокни, Джеймс занял указанное ему место и, чтобы хоть немного успокоиться, закурил. Это и стало его ошибкой, ибо тлеющий в темноте огонек его сигары привлек внимание солдат. Подобравшись поближе, они вскоре убедились, что дом захвачен англичанами, а затем до их ушей донесся женский визг.

— Вот черт, — пробормотал обернувшийся на него Саттон. — Кейн все-таки нашел себе бабу! Надо будет потом…

В этот момент на голову замечтавшегося моряка обрушилась палка, и все вокруг погрузилось в темноту.

Покончив с часовым, гвардейцы, не раздумывая, бросились внутрь дома, но замешкались на ведущей наверх лестнице. Услышав топот их сапог, обладавший острым слухом и врожденной интуицией Сэнди тут же оторвался от своего дела и принялся застегивать штаны.

— Ты уже все? — осклабился Мак-Кинли.

— Сдается мне, и ты тоже, — буркнул в ответ Кейн и, видя недоумение товарища, пояснил, — кажется, у нас гости!

— Вот черт! — огорченно вздохнул шотландец, хватаясь за стоящую у стены лавку.

Это оказалось правильной стратегией. Как только идущие на помощь хозяевам солдаты ворвались в комнату, здоровый, как настоящий медведь, Мак-Кинли одним ударом своего оружия сбил добрую половину из них, заставив остальных отступить.

— Кажется, нам пора, — переглянувшись, решили они с Кейном, после чего ринулись наружу, прокладывая себе путь сквозь не ожидавших такого отпора египтян.

Остальные моряки последовали за своими товарищами, и вскоре они все снова оказались во дворе. Там было гораздо свободнее. Мигом добежав до ворот, они нашли лежащего на земле Саттона.

— Кажется, его убили, — хмуро заметил Сэнди.

— Ты тоже в крови, — пробурчал Конор.

— Это не моя, — осклабился кокни, отчего даже видавшего всякие виды шотландца пробрала дрожь.

— Что будем делать?

— Вот что, ребята, — принял решение Кейн. — Кажется, египтяне взялись за нас всерьез. Поэтому хватайте арабские тряпки и заматывайте свои лица. Попробуем пробиться к пристани, а там как бог даст.

— А ведь это все твоя затея! — сплюнул Мак-Кинли. — Клянусь святым Патриком, Сэнди, если мусульмане оставят нас сегодня в живых, я сам тебя убью!

— Договорились, здоровяк, — отозвался неоднократно слышавший такие угрозы Кейн, одновременно заматывая свое лицо куфией.

Придуманная хитроумным кокни уловка себя оправдала. Рыщущие в поисках инглизов арабы принимали их за своих, а потому небольшой группке матросов вскоре удалось вернуться в порт, где их едва не подняли на штыки охранявшие шлюпки морские пехотинцы.

— Полегче, черт вас возьми! — успел крикнуть в последний момент Сэнди, разматывая сослуживший ему службу арабский платок. — Мы такие же англичане, как и вы!

— Кейн? Мак-Кинли? — изумился узнавший их Лоури.

— Да, сэр, это мы! Вы представить себе не можете, как я рад вас видеть!

— Не могу сказать того же от созерцания твоей физиономии, но все же хорошо, что ты выбрался. Будет, кому драить палубу.

— Благослови вас Бог, сэр! — скроил постную рожу Кейн. — Но скажите, почему вы стоите здесь вместо того, чтобы прийти на помощь остальным?

— Потому что Черный принц пообещал нашему адмиралу, что если мы сделаем хоть один выстрел по Александрии, он нас тут же потопит.

— Вот проклятье!

— И снова согласен с тобой, Кейн. Однако я почему-то не вижу с вами Саттона?

— Ах да, вы же ничего не знаете. Представляете, эти мерзкие арабы его убили.

— Как это случилось?

— Даже не знаю, что вам сказать, сэр. Мы сидели в таверне, немножко выпивали, конечно, но в меру, вы же меня знаете. Как вдруг к нам ворвалась целая толпа арабов и принялась колотить нас своими палками. Бедняга Джеймс дрался как лев, но их оказалось слишком много… А ведь мы ничего им не сделали!

Всего за тот вечер было захвачено и отведено в тюрьму полсотни английских моряков. Несмотря на все предпринятые меры, троих британцев забили в свалке до смерти, но к счастью для Саттона его в списке погибших не оказалось. Спустя час он очнулся и был оттащен патрулем в участок, где его разбитую голову даже перевязали и дали воды, стребовав за это всю имеющуюся у бывшего студента наличность.

Скандал вышел просто эпический. Мировая пресса смаковала подробности. Мы не поленились задокументировать происходившее, сделав после бойни ряд фотографий арестованных матросов. Больше всего возмущались англичане тому, что их великий и непобедимый до недавних пор флот ничего не смог сделать с бунтом каких-то варваров-египтян. И всякий раз разговоры заканчивались одинаково.

«Этот клятый Черный принц! Эти клятые русские броненосцы!»

[1] Муссаид — адъютант (араб.)

[2] Нарбут Федор Федорович — герой Крымской и Кавказской войн, будущий контр-адмирал, служил на «Цесаревиче» в чине лейтенанта в 1858 по 1859 годы.

[3] Арабский аналог русской поговорки — «Твои бы слова, да Богу в уши»

Глава 22

Петербург встретил меня сухо. На сей раз не было ни манифестаций, ни восторженных толп, ни экзальтированных дам с букетами. Не было даже обычного в таких случаях почетного караула с оркестром от гвардейского флотского экипажа. Впрочем, тут я сам виноват, поскольку запретил сообщать о моем приезде телеграммой. Все дело было в том, что я несколько устал от всеобщего внимания и приключений. Хотелось тишины, спокойствия и… хоть немного времени на устройство личной жизни!

Мраморный дворец за время моего отсутствия почти не изменился. Почти — потому что слуги после кончины Александры Иосифовны и отъезда хозяина немного расслабились и… я впервые с момента появления увидел здесь пыль.

— Ваше императорское высочество? — изумленно посмотрел на меня старый камердинер. — А мы вас не ждали.

— Да уж вижу.

— Не угодно ли отобедать с дороги?

— Угодно! А еще мне угодно принять ванну и переодеться.

— Сию секунду будет устроено, — кивнул Кузьмич и отправился раздавать распоряжения.

Впрочем, во дворце уже и так царила суета, наведенная вернувшимися вместе со мной приближенными и охраной. Так что уже через час с небольшим мое пристанище перестало напоминать заброшенный музей, а его хозяин был чист, побрит и переодет во все свежее.

— Минутку внимания, господа, — обратился я к разделившим со мной трапезу офицерам. — Вояж наш благополучно окончен, с чем вас всех и поздравляю! Если кому-то требуется время для устройства личных дел, считайте, оно у вас появилось. Две недели отпуска всем желающим. Понимаю, что не так много, как хотелось бы, но… как говорится, с паршивой… то есть я хотел сказать, чем богаты!

Переждав смешки товарищей, я кивнул слуге, в руках которого тут же появился серебряный поднос со стопкой конвертов.

— Это тоже вам. Нечто вроде наградных за отличную службу. Я знаю, что так не принято, но прошу не отказываться.

— Такое впечатление, что ваше императорское высочество желает попрощаться? — настороженно посмотрел на меня адъютант.

— Черта с два, мон шер. Так просто вы все от меня не отделаетесь. Но все мы люди-человеки и нуждаемся в личном времени и пространстве, а также возможности все это организовать. Поэтому берите деньги и отправляйтесь по своим делам. Расплатитесь с долгами, если у кого есть, сделайте подарки близким, в конце концов, прокутите в обществе прекрасных женщин, почему бы и нет?

— А вы как же? — осторожно держа в мозолистых ладонях конверт из веленевой бумаги, спросил Воробьев.

— Я, дорогой мой, собираюсь заняться делами, в которых совершенно точно обойдусь без твоей помощи.

— Да я не об этом, — смутился прапорщик. — Просто как же без охраны…

— Не переживай, братец. Мы ведь теперь дома, так что ничего со мной не случится. Да и я тебя не навсегда отпускаю… или ты задумал в отставку подать?

— Никак нет!

— Ну и ладно. А теперь давайте выпьем за успех нашего, как оказалось, вовсе не безнадежного дела!

Дожидавшийся своего часа мундшенк подал охлажденного шампанского, которое мы все с удовольствием выпили. Ну, кроме может быть Воробьева, который будучи человеком простых нравов всем напиткам предпочитал полугар. [1]

Распрощавшись с товарищами, я хотел было уже отправиться дальше, как вдруг доложили, что в приемной меня ожидает министр просвещения Головнин.

— Здравствуй, Александр Васильевич, — радушно встретил я его, не без любопытства разглядывая его худощавую фигуру, затянутую в придворный полукафтан с лентой и звездой святого Станислава на груди. — Какими судьбами?

— Говоря по чести, Константин Николаевич, — случайно. Заезжал по одному делу в Адмиралтейство и узнал, что вы сделали нам всем сюрприз своим неожиданным появлением.

— Надеюсь, сюрприз не слишком неприятный?

— За всех говорить не буду, — дипломатично отозвался мой бывший секретарь, — но я очень рад вас видеть!

— Что нового в столице?

— Да, собственно, ничего. Большая часть общества все еще на дачах или курортах. Государь с двором в Царском селе.

— Погоди-ка, — насторожился я. — Это значит…

— Графиня Стенбок-Фермор с семьей в отъезде, — правильно понял так и не заданный вопрос Головнин. — В городе только мы, несчастные чиновники, вынужденные тянуть государеву лямку.

— Полно прибедняться, — засмеялся я, чтобы скрыть досаду. — Лямку он тянет… Геракл.

— На его подвиги моя незаметная работа, пожалуй, не тянет, — согласился мой бывший секретарь, — но…

— Но что-то героическое в ней есть?

— Точно так-с.

— А у тебя в министерстве как?

— Готовим новый Университетский устав.

— Хорошее дело! И как продвигается?

— Трудно-с. Студенты и наиболее прогрессивно мыслящие профессора желают большей независимости…

— И финансирования, — ухмыльнулся я.

— А как же иначе?

— Не обращай внимания, это я так, о своем. И до чего договорились?

— Да пока ни до чего. Барон Корф в одну сторону тянет, фон Брадке в другую, князь Щербатов с Кавелиным хотят вообще чего-то невероятного.

— А ты?

— Я со своей стороны полагаю, было бы правильным послать проект будущего устава ведущим европейским профессорам для ознакомления и, если таковая воспоследует, критики. Но для этого его сначала надобно утвердить, а тут…

— Понятно.

— Вы, впрочем, не извольте беспокоиться. С этим мы справимся…

— А насчет чего беспокоиться стоит? — правильно понял я его.

— Знаете, — помялся министр. — Это очень хорошо, что вы вернулись без лишнего шума.

— Объяснись.

— Как бы это помягче все выразить-то… Все дело в том, что ваши внешнеполитические успехи немного утомили высшее общество. Да-с. Многие опасаются, что ваша чрезмерная, по их словам, разумеется, активность может привести к новой большой войне, которая никому не нужна.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что нам нужно сосредоточиться на внутренних проблемах. То, что у Российского флота появилась стоянка на Сицилии, безусловно, хорошо. Но вот то, что вы оставили, хоть и на время, председательство в Крестьянском комитете, плохо-с! Консерваторы всячески затягивают обсуждения. Собственно говоря, с момента вашего отъезда так ни одного и не случилось. Все постоянно заняты, а государь… я опасаюсь, что он мог потерять интерес к реформе.

— Вот значит, как… Благодарю за откровенность.

Расставшись с Головниным, я отправился в Царское Село. Можно было, конечно, вызвать экипаж из дворцовой конюшни, но я предпочел нанять лихача. Не узнавший меня извозчик запросил всего два рубля и мигом доставил меня к вокзалу, успев к вечернему поезду.

— Добавить бы, ваше благородие? — больше по привычке попросил он, очевидно не ожидая особой щедрости от обычного офицера в скромном белом полотнянике без эполет с единственным орденом святого Георгия на груди.

— Бог подаст, — хмыкнул я, залезая в портмоне.

Увы, самыми малыми купюрами в моем кошельке оказались несколько 100 рублевых кредитных билетов образца 1843 года с личной подписью тогдашнего директора Халчиского. Кстати, никакого портрета Екатерины на них нет, очевидно, эта традиция появится позже. [2] К счастью, в маленьком отделении лежало несколько лобанчиков [3], которыми выплачивалось жалованье и неведомо как застрявший в отделении для мелочи платиновый трехрублевик. Вот им и расплатился.

— Держи, любезный.

— Благодарствую, ваше превосходительство! — обрадованно выкрикнул водитель кобылы и поспешил убраться, пока я не начал требовать сдачу.

Дальнейшее путешествие проходило без приключений. Вечерний поезд был практически пуст, и я неузнанным добрался до Царского села. Там еще один извозчик…

— Костя? — изумился брат, увидев меня мирно идущим по лужайке.

— Ваше императорское высочество⁈ — едва уронил челюсть исправляющий должность министра генерал-адъютант граф Баранов.

— Всем добрый вечер, — улыбнулся я в ответ.

— Но как ты здесь оказался?

— Пришел, — пожал я плечами и, видя, что недоумение Александра не проходит, добавил. — Сквозь столь небрежную охрану это нетрудно.

— Не думали же вы, что кто-нибудь из часовых осмелится задержать великого князя? — покраснел от злости генерал, приходившийся двоюродным братом прежнему министру.

— А следовало, если бы заметили…

— Полно вам, — поспешил вмешаться царь. — В правду сказать, после несчастья, случившегося с Адлербергом, порядка и впрямь стало меньше. Это я не в укор тебе говорю, Эдуард. Поскольку у тебя не было времени все хорошенько устроить.

— Недавние события в Неаполе показывают, что легкомысленное отношение к охране преступно!

— Да, мы слышали. Ты очень вовремя пришел на помощь молодому королю Франциску, — перевел разговор на другую тему Александр. — Кстати, как он тебе?

— На престоле сидеть годен, царствовать не способен! — хмыкнул я, припомнив фразу, приписываемую Драгомирову.

— И что же делать?

— Ну, если он согласится на давно назревшие и перезревшие реформы, власть, возможно, и удержит. Если нет… Кто ему доктор?

— Ты уверен, что сейчас подходящее время?

— Festina lente [4] — непонятно зачем блеснул латынью Баранов.

— Мы еще можем успеть, — проигнорировал я графа. — На счет Королевства обеих Сицилий не уверен. Впрочем, мне до него весьма мало дела.

— А что в Египте?

— Более или менее. Во всяком случае, возведение канала начнется в самом скором времени, а это главное.

— Ты ведь был рядом с Палестиной. Посетил святые места?

Вопрос оказался неожиданным. Прежний Константин был истово верующим человеком и ни за что не упустил возможности пройти по тем же камням, что и Спаситель, помолиться у его Гроба и совершить бдение в Гефсиманском саду. Я же несмотря на то, что оставшаяся от моего предшественника часть души всеми силами стремилась к этому, просто оказался не готов, внутренне. Может, когда-нибудь потом. А сейчас мне просто хотелось домой…

К счастью, в этот момент прибежали узнавшие о моем появлении дети и облепили меня со всех сторон.

— Папа, ты привез нам подарки? — требовательно поинтересовался Николка.

— Разумеется, — улыбнулся я, после чего повернулся к племянникам. — И вам тоже.

— Ура! А что там?

— Масса всего. Египетские статуэтки и папирусы, арабские кинжалы и сабли, несколько бочек хорошего вина для вашего папы, наилучшие восточные сладости с запасом, чтобы надолго хватило. А еще целый короб игрушек: от новейших механических из Европы до затейливых поделок азиатских мастеров. Правда, доставят все это еще не скоро. Железной дороги, к сожалению, пока еще нет.

— Можно было прислать их с оказией на Балтику, — благодушно усмехнулся император.

— Так мы и сделали, — тайком прошептал я ему. — Только тихо! Иначе эти разбойники разорвут меня на части.

— Дети, отпустите дядю Константина! — попытался придать строгое выражение своему лицу император, но не сумел никого испугать.

— Саша, у меня есть просьба, — попросил я, когда возня немного стихла. — Хотелось побыть хоть немного с детьми. Как думаешь, Мари не станет возражать, если я заберу их на пару дней в Стрельну?

— Полагаю, что нет. Если ты, конечно, не сорвешься вместе с ними в очередную авантюру.

— На этот счет можешь быть совершенно спокоен.

Константиновский дворец в Стрельне достался мне по наследству от моего дяди Константина Павловича, в честь которого, собственно говоря, и назван. Строить его начали еще во времена Петра Великого, продолжили при его дочери Елизавете, потом несколько раз перестраивали, но, поверьте, результат того стоил. Великолепные интерьеры, большой парк, близость моря с собственной пристанью, удобные подъездные пути, — вот далеко не полный перечень достоинств этой, если так можно выразиться, загородной великокняжеской дачи.

Изначально я думал приехать сюда только вместе со своими детьми, то есть с Николкой, Ольгой и Верочкой, но Мари категорически воспротивилась отъезду маленьких, по ее словам, девочек. Сложившейся ситуацией тут же воспользовались ее собственные сыновья Никса, Сашка и Вовка с Алексеем. Последний, если помните, был ровесником моего Николая. Августейший брат, очевидно утомленный их шалостями, не возражал, и императрице, скрепя сердце, пришлось согласиться.

Оказавшись наедине с целой оравой вырвавшихся из-под опеки воспитателей и гувернанток мальчишек, я неожиданно для самого себя вдруг превратился в такого же, как и они, пацана. Жарко пригревало августовское солнце, и мы сполна воспользовались не по-питерски жаркой погодой. Бегали всей гурьбой взапуски по берегу моря, купались, катались на лодке. Не ограничившись взятыми с собой закусками, жарили шашлыки, причем сучья для костра юные царевичи собирали в ближайшей роще сами, а потом пекли картошку в золе. Обжигаясь и дуя со смехом на опаленные пальцы, ели все это, а потом снова бросались в море.

Затем уже во дворце я с самым серьезным видом рассказывал им о своих морских приключениях и путешествиях, безбожно привирая при этом. Восхищенные мальчишки ахали, смеялись и просили еще, пока мы все, наконец, не утомились и не заснули. Цесаревич на стоящей в углу софе, Сашка на расстеленной на полу медвежьей шкуре, а малышню разнесли по кроватям неодобрительно зыркавшие на меня слуги.

Утро следующего дня оказалось по-настоящему добрым и солнечным. Бриз нес прохладу, а прекрасно выспавшиеся мальчишки жаждали новых приключений

— Дядя, ты обещал устроить нам рыбалку! — безапелляционно заявил Сашка, с аппетитом уминая огромный бутерброд с сыром и ветчиной, сделанный, как легко можно догадаться, по моему рецепту. Разрезанная пополам французская булка, которая, к слову, ни при каких обстоятельствах не должна хрустеть, внутри коей, опять же по моему выражению, «сиротские куски» всего, что нашлось на столе. В общем, гимн никому пока еще неизвестному холестерину.

— Для полноценной рыбалки нужно вставать пораньше, — усмехнулся я. — Это не говоря уж об удочках и прочих принадлежностях. Так что сегодня мы ограничимся конной прогулкой по окрестным местам, а вот завтра, если кое-кто не проспит, можно будет организовать и ловлю рыбы.

Для запланированного путешествия были запряжены три двуколки, одной из которых должен был править я, второй служивший смотрителем при дворце отставной штурман Михаил Пашинников, а третьей кто-то из служителей фамилии, которого к стыду своему я так и не запомнил. Мы уже собирались рассаживаться по экипажам, как вдруг…

— Кто это? — немного испуганно спросил обычно никого не боявшийся Николка.

Обернувшись, я увидел довольно колоритную группу крестьян. В длинных рубахах и портах из домотканого холста. Каких-то невообразимых поддевках и картузах. Последние они, впрочем, тут же сдернули с давно нечесаных голов и дружно поклонились.

— Прощение просим, ваше благородие, — заговорил один из них, выглядевший немного попригляднее остальных. В относительно новых лаптях и меньшим количеством заплат на армяке. — Здесь ли князь и царевич Константин проживает?

К своему стыду, должен признаться, что первая моя мысль была о револьвере, который я нарочно оставил дома, чтобы он, не дай Бог, не попал в руки кого-нибудь из моих подопечных. Но приглядевшись внимательнее, я сразу же понял, что несмотря на свой не слишком презентабельный вид пришедшие совершенно неопасны.

— Шли бы вы отсюда, убогие! — гаркнул Пашинников, хватаясь за хлыст. — Нынче не подаем, чай не праздник…

— Молчать! — коротко приказал я, после чего вышел вперед.

— А вы, добрые люди, вообще кто?

— Ходоки мы, ваше благородие. Заступничества ищем от лиходейства.

— Если у вас прошение, так подайте его по всей форме! — снова выкрикнул управляющий, но, наткнувшись на мой строгий взгляд, сконфуженно замолчал.

Ходоки. Практически забытое в будущем слово, которым назывались столкнувшиеся с несправедливостью люди, решившие поведать о ней высокому начальству и в чаянии добиться заступничества. Они часто встречались при царях, генсеках, но совершенно исчезли во времена демократии. Возможно, жалобы переместились в интернет, а быть может, люди просто перестали верить в справедливость.

При других обстоятельствах я, возможно, поступил бы, как предлагал Пашинников, то есть велел им подать прошение установленным порядком и даже пообещал лично проследить за разбирательством, но сейчас рядом со мной стояли юные великие князья, по крайней мере одному из которых суждено было стать царем.

— И что у вас приключилось?

— Мочи терпеть нет, барин! — загудели приободрившиеся моим заступничеством мужики. Совсем злодеи откупщики распоясались. Никому житья от них нет, проклятых…

— Что-то я не пойму, о чем вы?

— Да понять-то, Константин Николаевич, немудрено, — неожиданно подал голос помалкивавший до сих пор слуга с третьей двуколки. — Откупщики и впрямь всякую совесть потеряли. Силком народ спаивают!

— В горло что ли заливают? — разозлился я. — Не хотят пить, так пусть не пьют…

— Эх, барин! — с надрывом выкрикнул высокий и худой мужик с пронзительным взглядом из-под кустистых бровей. — Не пить-то можно, вот только платить за нее проклятущую все одно надоть!

— Как это?

— А вот так! Запродал нас помещик со всеми потрохами откупщикам. Царевы чиновники так недоимки не спрашивают, как это крапивное семя…

— А когда мы всем миром, — оттирая в сторону высокого мужика, продолжил его благообразный товарищ, — в церкви присягнули, что к хлебному вину не прикоснемся, пригрозил войска вызвать, потому как мы, де, бунтовщики!

— Что за бред, — помотал я головой, но вдруг картинка в моей голове сложилась. Вспомнились личные встречи с рабочими на железных дорогах и слухи о злоупотреблениях откупщиков. Газетные статьи, живописавшие об антиалкогольном движении в русской глубинке, в содержание которых я обычно не вникал.

— Получается, — вдруг спросил вышедший к нам цесаревич, — вы не желаете пить, а вас за это…

— Гляди, барчук! — выпалил высокий и, развернувшись, задрал на себе рубаху, обнажив при этом покрытую зажившими уже, но от этого не менее страшными шрамами. — Таперича веришь⁈

— Но как это возможно? — отшатнулся непривычный к таким зрелищам Николай.

— Боюсь, в нашем отечестве и не такое возможно, — глухо отозвался я. После чего повернулся к управляющему.

— Пашинников!

— Да, ваше императорское высочество!

— Распорядись отправить людей на кухню и накормить. Затем лично выслушаешь каждого и на основании их слов составишь прошение. На гербовой бумаге, все как положено. Я лично прослежу и завизирую. Слышишь?

— Так точно!

— Погоди-ка? — неверяще посмотрел на меня высокий ходок. — Это ты что ль князь Константин?

— Не похоже, — прогудели остальные мужики, по всей видимости, судившие о моей внешности по лубкам, на которых я со зверским оскалом под густыми бакенбардами рублю саблей горящие вражеские корабли!

Но затем, видя подобострастное отношение слуг, переменили свое мнение и дружно бухнулись на колени. Но я к тому времени уже увел детей прочь.

— Дядя, — немного позже спросил меня цесаревич, недаром слывший самым умным из детей моего брата. — Эти люди и есть наш народ?

— Да. Не весь, конечно, но да. Они ужасающе бедны, темны и голодны. Но благодаря их труду и построены все наши великолепные дворцы и величественные храмы. Именно они сеют хлеб, который мы едим, строят дома, служат в армии. Не забывай об этом, пожалуйста, когда станешь… и вы все тоже не забывайте!

— Но разве хорошо, что они пришли сюда и испортили нам отдых? — воскликнул внимательно прислушивающийся к моим словам Вовка.

— Как ни странно, да. Потому что они еще верят нам и надеются на справедливость. Но как только перестанут…

[1] Полугар ­– сорт водки или как тогда говорили «хлебного вина» крепостью порядка 38°. Название происходит от способа проверки. При отжиге проба должна была выгорать не менее чем наполовину.

[2] Портреты глав государств появятся на кредитных билетах образца 1866. Дмитрий Донской на 5 рублевой. Михаил Федорович Романов на десятке. Алексей Михайлович на 25 рублевой. Петр I на 50 и Екатерина II на сотенной.

[3] Лобанчик — простонародное название Наполеондора — золотой французской монеты в 20 франков, а также нелегально чеканившегося на наших монетных дворах голландского дуката. Примерно соответствовал русскому золотому империалу, то есть 10 рублям.

Глава 23

Судя по выражению на лицах Александра и Мари, им кто-то уже успел сообщить о нашей встрече с ходоками. Но если государь выглядел немного смущенным, то императрица пылала праведным гневом. И хотя безупречное воспитание невестки не позволило ей учинить скандал, я нисколько не сомневался, при первой же возможности она выскажет мне все, что думает.

Выручили меня, как ни странно, дети. Увидев родителей, они со всех ног бросились к ним обниматься, попутно рассказывая о своих впечатлениях о проведенном со мной времени.

— Маман, — вопил на чудной смеси французского с нижегородским Лешка, стараясь как можно шире развести свои руки, — я поймал вот такую рыбу!

— Ври больше! — возмутился Сашка. — Самую большую рыбу поймал я!

— Нет, я! — пискнул Вовка и тут же спрятался от брата за кринолином матери.

Лишь Никса, как самый старший, вел себя более или менее спокойно, на что немедленно обратил внимание Александр.

— Все в порядке, сын?

— Да, папа́, — почтительно отозвался он.

— Ты выглядишь уставшим.

— Вовсе нет, мы прекрасно провели время.

— И ничего не случилось? — со значением в голосе поинтересовался отец.

— Это была очень познавательная поездка, — дипломатично отозвался цесаревич, недаром слывший самым умным среди юных великих князей.

— Дядя рассказывал нам о будущем! — пискнул из-за материнской спины Вовка.

— О чем? — изумилась Мари.

— О подводных лодках, — тут же принялся перечислять Сашка, — больших броненосцах и летающих кораблях!

— А еще, что пруссаки победят французов, — добавил Лешка.

— Что за вздор? — удивленно посмотрел на меня брат.

— Поживем, увидим, — улыбнулся я.

— Да-да, дядя так и сказал! — хором подтвердили мальчишки.

— Так, — решительно заявила обескураженная свалившейся на нее информацией Мари. — Дети, немедленно отправляйтесь к себе!

— Да, маман, — почтительно приложился к ее руке Никса.

— Если ты пообещаешь, что будешь отпускать нас гостить к дяде Косте, — состроил умильную рожицу Сашка.

— Об этом мы позже поговорим, — поджала губы императрица.

— Ну, пожалуйста! — хором заканючили мальчишки.

— Если вы, ­– в голосе матери появился металл, — сию же секунду не отправитесь по комнатам и не приведете себя в порядок…

— Я думаю, тебе лучше лично за всем этим проследить, — мягко улыбнулся Александр, — а мы с Костей пока все обсудим.

— Но я…

— Мари!

Оставшись одни, мы с братом отправились в курительную комнату, где он с удовольствием раскурил сигару.

— Будешь?

— Нет, спасибо.

— Тогда, быть может, Мартеля?

— Для него, пожалуй, еще рановато, хотя… давай!

Возникший из ниоткуда слуга тут же принес нам графинчик с ароматным напитком и две хрустальные рюмки.

— Любезный, — остановил я его. — Найдется в этом доме лимон?

— Как не быть-с? — недоуменно посмотрел на меня тафельдекер.

— В таком случае порежь его на мелкие дольки и присыпь мелко растолчённым сахаром и кофе.

— Сию секунду-с!

Приготовление закуски не заняло много времени, после чего мы с братом выпили и…

— Какой необычный вкус! — восхитился Александр. — Сам придумал?

— Можно считать, что это изобрели в нашей семье, — решил напустить я тумана. [1]

— Не замечал за тобой раньше такой тонкости вкусов.

— Времена меняются, меняемся и мы вместе с ними. Ты, кажется, хотел о чем-то спросить?

— Эм… да. В прошлый раз ты упрекнул графа Баранова в недостаточном рвении при охране дворца. А потом наши дети оказываются…

— Лицом к лицу с собственным народом. Соглашусь, вид у посетивших нас крестьян был не слишком пасторальный, но… рано или поздно это все равно случилось бы. В любом случае я был рядом и, как мне кажется, сумел им все правильно объяснить.

— У этих, э… крестьян что-то случилось?

— Нет, не у них. У нас с тобой!

— У нас⁈

— В особенности у тебя. Ты больше не правишь своей страной, за тебя это делают другие. И речь сейчас вовсе не о десяти тысячах чиновников, о которых говорил отец. Нет, брат, речь об откупщиках…

— Ты не преувеличиваешь?

— Скорее преуменьшаю! — горько усмехнулся я, после чего вытащил из-за пазухи предусмотрительно прихваченное с собой прошение.

Разговор вышел долгим. Про моего брата говорят всякое, что он мягок, слабоволен, иногда подозрителен, а также охотно поддается чужому влиянию. И все это правда. Единственное, в чем его нельзя упрекнуть, это в глупости.

— Ты сможешь повторить эти аргументы на ближайшем заседании кабинета?

— И добавлю много новых. Единственное, но…

— Что?

— Начав, мы уже не сможем остановиться. Иначе ничего не выйдет. Действовать нужно будет быстро и максимально жестко. И самое главное, любой, кто попробует противодействовать, должен немедленно вылететь в отставку, вне зависимости от чина, занимаемого положения и былых заслуг!

— Представляю, какой будет вой…

— Волков бояться, в лес не ходить!

— Хорошо. Я с тобой!

Расширенное заседание кабинета министров, на котором помимо меня с братом и собственно членов правительства присутствовали председатель Государственного совета князь Алексей Орлов, генерал-прокурор правительствующего Сената граф Виктор Панин и еще несколько специально приглашенных лиц, вроде непременного члена практически всех комитетов по обсуждению реформ графа Дмитрия Блудова, запомнилось его участникам надолго.

— Господа, — начал свою речь я. — Мы все тут, некоторым образом, люди свои и потому можем вести речь совершенно свободно, не допуская околичностей. Поэтому позвольте спросить прямо — кто теперь в России власть? Мы с вами, государь или же… жадное племя забывших Христовы заповеди негодяев, почему-то решивших, что они выше закона, царя и самого Господа? Нет, господа, я нисколько сейчас не шучу! Все вы хорошо знаете, что ни один губернатор не сможет должным образом исполнять свои обязанности, если не заручится расположением откупщиков — этого истинного зла в человеческом обличии!

После этих слов в зале наступила полная тишина. Сидящий несколько в стороне Александр отвернулся, чтобы не выдавать своих истинных чувств, а растерянные министры переглядывались между собой, не зная, как реагировать на мою речь. Не первый год находясь в высшем эшелоне власти, они прекрасно осознавали их справедливость, но никогда бы не решились произнести это в слух.

— Я бы зачитал вам челобитные от наших крестьян, доведенных их алчностью до такого отчаяния, что выходом из него вполне может стать новая «пугачевщина», но думаю, вы и сами прекрасно осведомлены о том, что творится в нашем многострадальном государстве! Поэтому у меня остается только один вопрос — доколе⁈

— В словах вашего императорского высочества, — мрачно отозвался Орлов, — много горькой истины. Откупщики — истинная язва нашего отечества, но… они же, как ни печально это осознавать, один из столпов, на котором держится все наше устройство. Вы, верно, не знаете, но лет десять тому назад ваш покойный отец Николай Павлович решился было уничтожить эту позорную практику, однако чуть более глубокое ознакомление с вопросом выявило, что почти сорок процентов поступлений в казну приносят именно эти люди. И если их разорить, в тот же миг разорится и государство!

— Отчего же. История того, как ничтожные купчишки менее чем за день сумели сломать волю прежнего государя и отменить его указ, мне хорошо известна. Осведомлен я и о размерах поступлений в казну, составивших в прошлом году, если не ошибаюсь, порядка 130 миллионов рублей серебром, если не учитывать, конечно, многомиллионных недоимок, регулярно возникающих то в одной, то в другой губерниях, а то и во всех сразу. Но знаете ли вы, каков реальный годовой доход винной отрасли в России? Что, нет? Так я вам скажу, господа. По самым скромным подсчетам, ежегодная валовая прибыль откупщиков оценивается в 600–700 миллионов рублей. Представьте себе, какие-то мутные господа ежегодно кладут в свои карманы совершенно невообразимые суммы!

Не ожидавшие такой цифры министры ошарашенно переглянулись.

— Ежели от этих семи сотен миллионов отнять выплачиваемые в казну сто тридцать, — вслух прикинул Орлов, остается более полумиллиарда…

— Как-то многовато, — выразил всеобщее мнение Блудов.

— Именно так, господа, — развел я руками. — Каждый день мы с вами говорим о необходимости модернизации нашего отечества. Просим ассигнования на строительство новых железных дорог и заводов, открытие новых больниц и учебных заведений и слышим в ответ — казна пуста! А между тем, деньги вот они. И потому, господа, я задам вам вопрос, должны ли мы двигаться вперед или обречены повторять допущенные прежде ошибки?

— Но может быть есть какие-то не вполне очевидные обстоятельства, — попробовал осторожно возразить Блудов, — заставившие предшествующее правительство проявить мудрость и…

— Вздор! — решительно встал на мою сторону Княжевич. — Нет никакой мудрости в том, чтобы позволять хищникам наживаться, разоряя тем самым государство. Эта порочная система держит на откупу местную администрацию, сделав через то бессильными все меры к водворению в ней честности и правоты. Что же касается озвученных его императорским высочеством цифр, могу с уверенностью заявить, что они не так уж далеки от действительности.

— Вы всерьез думаете, что каждый год в карманах этих купчишек оседает полмиллиарда? — не скрывая скепсиса, поинтересовался граф.

— А где, по-вашему, они берут деньги на взятки? — едко отозвался министр. — В том-то и дело, что поток этих грязных денег пачкает всех оказавшихся на его пути и размывает государственные устои. Но если мы, пусть не сразу и не в полной мере, сможем перенаправить эти средства в казну…

В головах внимательно прислушивающихся к их спору министров как будто начали щелкать цепляющиеся друг за друга шестеренки арифмометра. Любой дурак, а среди членов кабинета министров таковых не водилось, прекрасно понимал, чем выше доходы государства, тем больше ассигнования могут быть выделены государственным учреждениям. А рулить этими потоками в случае успеха будут именно они!

— Эдак у нас половина бюджета будет от продажи водки, — поджал губы замещавший отсутствующего Горчакова товарищ министра иностранных дел граф Иван Матвеевич Толстой. — Воображаю, что о нас скажут заграницей…

— Тьфу на них! — коротко отозвался я. — Как говорил император Веспасиан — Pecunia non olet! Деньги не пахнут!

— Вашему императорскому высочеству легко говорить, а между тем…

— Иван Матвеевич, если тебе на каком конгрессе вздумают хамить — зови меня, я разберусь. А что в газетах полоскать станут, так в первый раз, что ли? Тьфу на них еще раз!

— Совершенно с вами согласен, — решительно махнул рукой Орлов. — Будут рот разевать, найдем, чем ответить! Вот только, простите старика, никак в толк не возьму, как мы будем обходиться без откупов?

— Не велика сложность, — усмехнулся Княжевич. — Введем акцизы, будем следить за сбором. А то что же это получается, мы тут с трудом сводим концы с концами, выкраиваем сотню другую тысяч, а какой-нибудь Гарфункель просто сбегает с миллионом казенных денег, принимает французское подданство и живет припеваючи! Нет, господа, так быть не должно. Неужели власть настолько беспомощна, что не может обеспечить сбор налогов с алкоголя своими силами, а не прибегать к откровенно устаревшей и до предела коррумпированной схеме откупов?

— Терпеть сложившееся положение более решительно невозможно! — высказал наконец свою точку зрения помалкивавший до сих пор государь, чем, можно сказать, подвел итог нашему заседанию.

Прилюдно возражать царю, после того как тот высказался, не просто не принято, а это верный способ угробить любую карьеру. К счастью, Александр трезво оценивает свои знания и способности, а потому почти никогда не озвучивает свою точку зрения первым.

— Кто согласен с мнением его величества? — тонко улыбнувшись, поинтересовался я.

Разумеется, все присутствующие дружно в самых верноподданнических выражениях сообщили, что так больше жить нельзя!

— Я так понимаю, возражений не будет, но быть может, кто-то желает выразить особое мнение по данному вопросу? Быть может вы, Дмитрий Николаевич…

— Да что вы такое говорите, ваше императорское высочество, — испугался Блудов. — Если вам угодно знать, я всегда был горячим противником откупной системы!

— Рад, что ваши сокровенные чаяния наконец-то свершились. В таком случае, — снова открыл я папку, — прошу всех присутствующих ознакомиться с проектом правительственного постановления. Не делайте такие испуганные взгляды, господа. Ничего революционного в нем нет. Отмена откупной системы и переход к акцизам будут происходить постепенно. Сначала в Западных губерниях и обеих столицах, затем в Центральных и Южных, после чего придет черед Восточных.

Проведение реформы будут контролировать губернаторы и особые межведомственные комиссии из числа наиболее доверенных чиновников министерств финансов и внутренних дел. Они же будут осуществлять надзор за надлежащим качеством производимой продукции. Всякая попытка противодействия и оказания давления на участников нынешнего заседания комитета, а также лиц, коим будет поручено исполнение данного постановления, станет расцениваться как государственная измена, со всеми вытекающими из этого печального обстоятельства последствиями.

— Круто размахнулись, — буркнул Блудов.

— По мелочам бить только кулак отшибешь, — невозмутимо отозвался я. — Да, едва не запамятовал, завтра же во всех крупных газетах начнется информационная кампания в поддержку принятого нами решения. Для чего будут приданы гласности все известные случаи лихоимства откупщиков и… покровительствующих им чиновников. Невзирая ни на какие лица!

— Но это… — охнул кто-то из министров, но потом, видимо, вспомнил о только что озвученных наказаниях и поспешил прикусить язык.

Забегая вперед, хочу сказать, что эта реформа хоть и не сразу, но увенчалась полным успехом. В первый год доходы казны даже немного упали, но затем начали неуклонно возрастать, дав возможность нашим недоброжелателям называть бюджет страны — «пьяным», а нам финансировать развитие промышленности и транспорта.

Еще одним любопытным феноменом стала безоговорочная поддержка реформы простым народом, обычно весьма скептически воспринимавшим любые нововведения, исходящие от правительства. Дошло даже до того, что крестьяне отказывались покупать спиртное в тех губерниях, где еще не начали действовать акцизы. Не успевшие осознать неотвратимость перемен откупщики пробовали сопротивляться и оказывать давление на сельские общества, но неожиданно для себя наткнулись на жесткий ответ правительства.

Начавшиеся практически одновременно по всей стране ревизии обнаружили массу злоупотреблений, в результате чего самые невменяемые и жадные отправились валить лес и добывать полезные ископаемые. Немалое количество вчерашних откупщиков разорились, но большинство все же последовало примеру таких купцов как Кокорев, Губонин и Бенардаки и вложили свои капиталы в железные дороги и промышленность, в результате чего разбогатели еще больше.

Но это все случилось уже позже, а пока…

— Должен признать, что ты очень ловко провернул это дело, — не то хваля, не то осуждая, заметил мне Александр. — В Крестьянском вопросе полагаешь действовать так же?

— Увы, но эта задача гораздо сложнее, — развел я руками. — Тем не менее, ее тоже нужно решать и как можно скорее.

— Да-да, а еще суды, армия… — утомленно вздохнул император. — Кстати, до меня дошли слухи, что ты намерен участвовать в конкурсе на новую винтовку. Неужели это правда?

— А почему нет? — вопросом на вопрос ответил я. — Перевооружение давно назрело и, даже я бы сказал, перезрело.

— У тебя нет иных дел?

— Скажем так, я не доверяю нашим генералам.

— И?

— И хочу немного заработать, — добавил я то, что он хотел услышать.

— Ты неисправим, — даже с каким-то торжеством в голосе хмыкнул брат.

— Один Господь без греха!

На самом деле, возможная прибыль интересовала меня лишь постольку, поскольку, ибо главной задумкой было, ни много ни мало, избежать печально знаменитой «несчастной ружейной драмы», берущей свое начало как раз в 1856 году. Именно тогда в нашей истории была принята на вооружение первая нарезная дульнозарядная винтовка, калибром в 6 линий или 15.2 миллиметра. Которую потом будут упорно переделывать в казнозарядную, по сменяющим друг друга проектам Жилле-Трумера, Тьери-Нормана, Карле, Крнка, пока наконец всем им на смену не пришла знаменитая Берданка.

Нет, сразу делать винтовку под металлический патрон у нас не получится. Но вот перейти на малый калибр в 4,2 линии, полагаю, все-таки возможно. Для начала это будет дуплекс: пехотная дульнозарядная винтовка и кавалерийский казнозарядный карабин под бумажный патрон. Затем и то и другое можно будет переделать под металлический патрон и скользящий затвор, а затем, глядишь, приладим ко всей этой красоте срединный магазин. Попутно сэкономив казне поистине астрономические суммы, поскольку потребуется меньше железа, пороха и свинца. Не говоря уж о том, что все это будет делаться на одном оборудовании.

К сожалению, ни министры, ни генералы, ни даже мой брат меня сейчас не поймут. Но если решат, что дело в деньгах, возражать не посмеют. То, что будут трепать мое имя, намекая на материальную заинтересованность, мне плевать. Переживу как-нибудь. Зато у русского солдата будет новое оружие с прекрасной баллистикой.

— Ну, хорошо, — благодушно кивнул император. — Пусть будет по-твоему. Я мешать не стану. Скажи лучше, когда твоя свадьба?

— Свадьба?

— Хорош жених, нечего сказать. Разве ты не слышал, что семья графини Стенбок-Фермор вернулась в столицу?

— Нет. Как-то в последнее время не до того…

— Слушай, — с видом заговорщика посмотрел на меня брат. — Если ты передумал связывать свою жизнь с девицей низкого рода, я первый тебя поддержу. В конце концов, ты сын и брат императора, а она… дадим ее мамаше отступного, найдем другого жениха и дело в шляпе!

— Нет, Саша, — мягко прервал я его. — Ты меня не так понял. Мои намеренья, равно как и чувства по отношению к Анастасии Александровне нисколько не переменились.

— Ну как знаешь, — помолчал и неожиданно добавил, — Знаешь, Костя, я иногда так завидую твоей свободе и смелости…

[1] Авторство этого рецепта приписывают внуку Александра ­– Николаю II.

Глава 24

Несмотря на то, что современники называли девятнадцатый век — веком новаций и прогресса, нравы в нем оставались весьма патриархальными. Место женщины оставалось зажатым в треугольнике между посещением церкви, ведением домашнего хозяйства и воспитанием детей. А всякая попытка выйти за отведенные Богом и людьми рамки воспринималась в лучшем случае как блажь избалованной барыньки.

Одним из немногих исключений из этого правила, без сомнений, была графиня Надежда Алексеевна Стенбок-Фермор, возглавившая после смерти отца — известного миллионера и промышленника Алексея Яковлева — семейные предприятия и правившая ими твердой рукой, и так же в строгости воспитывавшая своих же детей.

— Анастасия, подойди ко мне, — необычно низким голосом для дамы такого хрупкого телосложения велела она своей старшей дочери.

— Да, матушка.

— Прошло три дня, как мы вернулись в Петербург…

— Я знаю…

— Не перебивай меня, дерзкая девчонка! Вот уже три дня, как мы в городе. А твой так называемый жених ни разу не удосужился навестить нас.

— Вероятно, у его императорского высочества много дел.

— Настолько занят, что не смог найти минутки для своей невесты?

— Матушка, что вы от меня хотите?

— Настенька, дитя мое, — смягчилась мать. — Все что я хочу, это чтобы ты была счастлива.

— И почему же вы ему противитесь?

— Я⁈ Вот уж ничуть. Поверь, у этой связи есть куда более могущественные противники, чем бедная вдова, одна воспитывающая восьмерых детей. И в первую очередь это никто иной как государь! Ты представляешь, что будет с твоей репутацией, если он прикажет расторгнуть помолвку?

— Константин Николаевич — благородный человек и не откажется от своего слова!

— Боже, дай мне сил! Ты ошибаешься, девочка. Великий князь Константин — это не человек. Это символ. Звезда на небе, которую все видят, но не могут дотянуться. Такие люди, как он, себе не принадлежат. Они вершат судьбы мира и им нет дела до простых смертных! К тому же он относится к тому типу деятелей, от которых никогда не знаешь, чего ожидать. Ну как, скажи на милость, можно было плыть в Венецию, а оказаться в Неаполе? Да еще и убить там этого разбойника, о котором мне все уши прожужжал твой несносный кузен Саша, как его там…

— Джузеппе Гарибальди. Но матушка, Константин Николаевич не участвовал в боях и никак не может быть причастным к гибели итальянских карбонариев.

— Тебе-то откуда знать?

— А вам?

— Не дерзи матери! Я жизнь прожила и всякого насмотрелась. А князюшка еще в прошлую войну отличился так, что иному на три века хватит! И на абордаж ходил, и в поле дрался, даром что генерал-адмирал. Он, конечно, герой, за то слова не скажу, но….

— Ваше сиятельство! — ворвался в кабинет графини юный казачок Антипка. — Тама его высочество пришедши. Жених, который… желают, значится…

— Ты заставил его высочество ждать? — изумилась Стася, не забыв кинуть победный взгляд на мать. — Вот уж дурак, прости Господи! Пригласи его скорее в…

— В зеленую гостиную, — подсказала Надежда Алексеевна. — А ты, голубушка, не вздумай бежать туда одна. И вообще, неужели ты хочешь предстать перед великим князем в таком виде? Немедля иди и переоденься!

— Но матушка…

— Немедля, я сказала!

Хорошо знавшая, что перечить матери бесполезно, дочь поспешила в свою комнату, пока графиня, вдовий статус которой позволял ей ходить в неизменном черном платье, готовилась встречать высокопоставленного гостя.

— Коли князь пришел подтвердить помолвку, так лучше предстать в лучшем виде, — пробормотала она про себя. — А коли откажется, так пусть видит, что потерял…

Не знаю почему, но всякий раз встречаясь с Надеждой Алексеевной я чувствую себя героем романа Ильфа и Петрова, точнее его Гайдаевской экранизации. Помните сцену с Воробьяниновым и его тещей? Густой бас в таком тщедушном теле: «Как же было дать вам брильянты, когда вы пустили по ветру имение моей дочери»? Нет, голос у нее хоть и низкий, но далеко не такой карикатурный, а вот интонация та!

— Добрый день, графиня! — постаравшись придать максимум любезности своему голосу, поприветствовал я будущую тёщу.

— Ваше императорское высочество, — с видом почтенной римской матроны перед гладиатором ответила она.

— Вы прекрасно выглядите, мадам. Надеюсь, и остальные ваши домашние находятся в добром здравии?

— А вот вы переменились. Какой, однако, загар…

— Вам нравится?

— Не уверена. В юности я, признаться, имела слабость к юношам романтического вида. Томным и бледным…

— Как Чайльд Гарольд?

— Что-то в этом роде. А вы, молодой человек, больше похожи на пирата!

— По крайней мере дамы мне такого еще не говорили, — улыбнулся я.

— И мне любопытно, — не обращая внимания на мои слова, продолжила графиня, — что ждет мою дочь рядом с таким человеком? Будет ли у нее титул и положение в обществе? Кем станут ее дети?

— Решили сразу расставить точки над i? Что же, прямые вопросы заслуживают откровенного ответа. Тем более что мы с братом успели все подробнейшим образом обсудить и пришли к решению, которое, как мне кажется, устроит всех.

— Я вас слушаю.

— Итак, моя законная супруга станет великой княгиней, а наши с ней дети будут считаться членами императорской фамилии. Единственное ограничение — титул. Они станут не великими князьями, а князьями императорской крови, что автоматически отодвинет их в очереди на престолонаследие. Впрочем, у моего августейшего брата столько сыновей, что говорить о чьих-либо еще правах на престол можно лишь чисто теоритически. Так что да, у вашей дочери будет положение, о котором вы прежде не могли и мечтать. Кем она могла стать ранее, фрейлиной или статс-дамой? Теперь у нее будут свои…

Убеждая мать, я постепенно разгорячился и не заметил, как позади меня тихонько отворилась дверь.

— То же можно сказать и о положении всей вашей семьи. Ваши сыновья станут флигель-адъютантами, дочери фрейлинами…

— Константин Николаевич, — перебил меня звонкий голос. — Прошу вас сию же секунду прекратить этот торг или… я буду вынуждена вам отказать!

— Что? ­– растерялся я.

— Вы меня слышали. Я…я люблю вас, это верно, но беда в том, что меня вовсе не прельщает жизнь, которую вы мне предлагаете. Двор, титул и положение в обществе это все, конечно, прекрасно, но… это вовсе не то, чего я хочу!

— Хм, — озадаченно посмотрел я на свою невесту. — Сдается мне, этот разговор случился очень вовремя. В таком случае прошу поделиться, чего вы желаете?

— Константин Николаевич, все дело в том, что я с детских лет восхищалась своей матерью. Ее умению отстаивать свою свободу, вести дела, каждый день доказывая окружающим, что она не только не хуже, но лучше многих мужчин! Вы спрашиваете, чего я желаю? Свободы. Возможности заниматься чем-то кроме глупых церемоний и выслушивания сплетен. Мне казалось, что вы человек не чуждый прогрессу и поддержите мои устремления. Но если нет — клетка, пусть даже и золотая, это вовсе не то, к чему я стремлюсь.

На лице старой графини появилось нечто вроде досады. «Кто ж говорит такое до свадьбы?»

— Что скажете, Надежда Алексеевна? — посмотрел я на потенциальную тещу.

— Скажу, что молодец девка! — по-простонародному ответила та, как будто вспомнив о своих купеческих корнях. — Будет кому дела передать, коли помру!

— На счет этого не беспокойтесь, сдается мне, вы нас всех переживете.

— Ты, князь, мне зубы-то не заговаривай. Скажи, чего решил?

— Похоже, я искал жемчуг, а нашел бриллиант, — усмехнулся я, откровенно любуясь Стасей. — При моём образе жизни, сударыня, мне просто необходим верный человек, который будет заниматься делами.

— Ну вот и славно коли так! — облегченно вздохнула графиня, после чего позвала греющего уши за дверью казачка. — Антипка! Неси икону, курицын сын, благословлять молодых буду!

Говоря старой графине, что все обсудил с братом, я немного лукавил. Мы и впрямь много с ним говорили в последнее время, но только не об условиях, на которых мне будет позволено заключить этот брак. У нас с Александром были более важные темы…

— Пойми, Саша, — убеждал я его. — Речь сейчас не о реформе как таковой, не об отношениях барина и мужика и даже не о восстановлении исторической справедливости, о коей любят толковать люди, не имеющие ни малейшего понятия ни об истории, ни о справедливости. Речь о нашем будущем, о самом существовании России. Которое закладывается здесь и сейчас. Либо мы сможем совершить теперь рывок и преодолеть накопившее отставание от самых передовых стран Европы и мира, либо нас сомнут. Расчленят на куски, натравят одну часть народа на другую и будут с упоением наблюдать за гибелью.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Хотел бы я, чтобы так и было, но нет. У нас очень мало времени. Еще немного и революция станет неизбежной, а тогда нас, наших детей и внуков уже ничего не спасет…

— Но то, что ты предлагаешь, ненамного лучше! Дворянство издавна было опорой трону, а ты стремишься его уничтожить.

— Не уничтожить, а лишить незаслуженных привилегий!

— Они заслужены поколениями предков…

— Вот именно, были заслужены. А нынешние потомки гордых бояр служить не желают вовсе. Поэтому все просто, нет службы — нет привилегий! И, заметь, я вовсе не предлагаю упразднять титулы или сжигать родословные книги, как это сделал Федор Алексеевич. Но права и обязанности у всех твоих подданных должны быть равными.

— Только если на бумаге, — фыркнул царь. — И ты сам это прекрасно понимаешь.

— Понимаю. Но, тем не менее, сделать это необходимо.

— Ну хорошо. Тем более что многие дворяне сейчас ничем не отличаются от разночинцев и городских обывателей. Пусть так. Но твои предложения по освободительной реформе… они хуже всякой революции!

— Почему?

— Ты еще спрашиваешь⁈ Да они уничтожат помещичье хозяйство. Если ты не забыл, хлеб наш главный экспортный товар!

— И выращивают его как раз крестьяне.

— Ты ошибаешься! — в голосе брата появились торжествующие нотки. — То, что выращивают крестьяне, хватает разве что на пропитание, да и то не всегда! Основную массу товарной пшеницы дают помещичьи хозяйства! А знаешь почему? Да потому что у них есть агрономы, применяются удобрения, трехполье, новейшие плуги с отвалами и многое другое…

Судя по обилию новых терминов, накануне у его величества побывал какой-то продвинутый противник реформ, снабдивший его аргументами.

— Позволь спросить, — воспользовался я паузой. — Сколько помещиков в действительности применяет все эти, не стану спорить, весьма полезные новшества?

— Э… — завис не ожидавший такого вопроса Александр.

— Поверь мне, брат, очень и очень немногие. Большинство же продолжает как во времена нашей великой прабабушки блаженной памяти Екатерины Алексеевны гонять крестьян на барщину с собственным инвентарем. Или же сдавать тем же крестьянам эту землю в аренду, довольствуясь оброком. Ни про агрономию, ни про минеральные удобрения они и слыхом не слыхивали, а вместо новейших плугов выписывают из-за границы, в лучшем случае, наряды и мебель.

— А в худшем?

— В худшем вообще ничего не выписывают, лишая казну даже таможенных пошлин, а прогуливают полученные от эксплуатации крестьян деньги в Баден-Бадене и Эмсе!

— Но…

— Послушай, Саша! Во-первых, те продвинутые хозяйства, о которых тебе напели делегаты от Императорского Московского общества сельского Хозяйства, коих ты, как я слышал, принимал на днях, от реформы ничего не потеряют. Напротив, их владельцы даже выиграют, лишившись необходимости отвечать за своих крестьян. Во-вторых, лишившиеся дармовой рабочей силы помещики будут вынуждены заниматься своим хозяйством на новых началах, покупать удобрения и технику, нанимать агрономов и в самом скором времени присоединятся к первой группе…

— Или окончательно разорятся!

— Ни минуты не стану горевать об этом.

— А что с теми, кто сдает землю в аренду? — поинтересовался император.

— Продолжат делать то же самое. Ну или займутся хозяйством самостоятельно и…

— И присоединятся к первой группе! — передразнил меня брат.

— Вот именно.

— Ну, хорошо. Положим, ты опять прав. Но ведь мы должны позаботиться и о крестьянах. Прежде они не считались дееспособными, а теперь останутся вовсе без защиты.

— Бедные наши мужики! Как же они будут жить без мелочной опеки своих бар, чиновников, исправников… Поверь мне, Саша. Как раз наши крестьяне без нас прекрасно проживут! Больше того, как только они заживут хоть немного по-человечески, им сразу захочется большего. Учить детей, купить своим бабам новые платки, причем, заметь, не из лионского шелка, доходы от продажи которого попадают в казну Наполеона, а из московского ситчика. Завести новую корову…

— Скажи еще, новый плуг захотят купить!

— Отчего нет, если мы сможем наладить их производство?

— У тебя на все есть ответ. Хотя на самом деле, они, скорее всего, все это пропьют!

— Даже если так, пить они будут не Мартель с бургундским, а русское хлебное вино!

— А казна увеличит акцизные сборы?

— Совершенно справедливо!

— А если они разорятся?

— Непременно разорятся. Причем очень многие. Но у них будет выход. Одни смогут переселиться на окраины империи, позволив нам таким образом их заселить. Другие бросятся в поисках заработка в города.

— Где для них нет ни жилья, ни работы!

— Ну вот ты сам и указал места, на которые нужно обратить особое внимание. Строить заводы и фабрики, открывать ремесленные школы.

— И кто этим всем должен заниматься? — поморщился брат. — Чиновники только воровать умеют, а на купцов у меня, признаться, надежды мало.

— И совершенно напрасно. Русские ничуть не глупее немцев или англичан с французами. Надо только немного им помочь. Обеспечить условиями для развития. Дешевым кредитом, заказами, защитой от государственного произвола и недобросовестной конкуренции. Но если сидеть и ничего не делать, то ничего и не появится.

— А потом мы получим сильную буржуазию, которая потребует конституцию?

— Бог мой, а сейчас ее разве не требуют? Причем те самые люди, интересы которых ты пытаешься защищать! Декабристы, если помнишь, были дворянами. Да и что дурного в конституции? Признайся, ты ведь и сам в глубине души являешься ее сторонником!

— Оставь это! Да, я с удовольствием прямо сейчас на этом столе подписал бы какую угодно конституцию, если был уверен, что это пойдет на благо России. Да только боюсь, после этого все и посыплется к чертовой матери!

— Хорошо-хорошо, — поспешил я его успокоить. — В конце концов, не все сразу. Но кое в чем придётся все-таки уступить прямо сейчас. И лучше всего в вопросе местного самоуправления. Либералы хотят получить доступ к управлению государством? Пусть начнут в своих собственных уездах и губерниях. Справятся — мы получим новых управленцев, нет — отсеем тех, кто умеет только болтать.

— Ты думаешь, получится? — заинтересованно посмотрел на меня государь.

— Конечно! Пусть не во всем и не сразу, но непременно получится! Не стоит доверять власть тем, кто не способен вымести сор в своем собственном дворе. Надо отделить болтунов от тех, кто действительно способен работать.

— Козлищ от агнцев?

— Именно. Пусть открывают школы и больницы, строят дороги и водопроводы. Если люди увидят, что их жизнь улучшается, они не станут слушать подстрекателей. Не будут участвовать в бунтах. Напротив, власть сможет на их опереться. Если же окажется, что все эти сторонники конституции могут только болтать, то и виноваты во всем будут именно они. А ты со спокойной душой сможешь сказать, что сделал все, что мог.

— Это совсем другое дело, — покивал брат. — На такое я, пожалуй, соглашусь.

В какой-то момент мне все-таки удалось убедить императора. В сущности, он всегда понимал необходимость перемен и был готов зайти в них куда дальше, чем большинство тех, кто именовал себя либералами. Однако будучи человеком реально мыслящим, Александр понимал, с каким противодействием может столкнуться, и не желал конфронтации. Поэтому он был согласен объехать всю страну, переговорить со всеми чиновниками и дворянами, готов убеждать, просить и… идти на компромиссы.

— Ты, Костя, слишком привык смотреть на людей сквозь прорезь прицела, — нередко говаривал он мне. — Но ведь противники реформ вовсе не враги нам. Это такие же русские люди, как и мы с тобой. Так что, пожалуйста, умерь свой пыл.

Со своей колокольни он, скорее всего, был прав. Но я-то знал, чем опасны недоведенные до конца реформы. Ему они будут стоить жизни, а России революции. Поэтому не собирался ни в чем уступать!

Глава 25

Свадьба великого князя — мероприятие не простое и требующее самой тщательной подготовки. Мелочей в этом деле нет, ибо, с одной стороны, надо, чтобы церемония получилась не такой пышной, как во время первой женитьбы Кости, ибо покойная Александра Иосифовна, как ни крути, принадлежала к пусть и довольно захудалому, но все же правящему европейскому роду. С другой, совсем упрощать тоже нельзя, все-таки не извозчик женится, а родной брат императора!

Мнения семьи по поводу этого брака разделились. Моя мать — вдовствующая императрица, а соответственно и будущая свекровь Александра Федоровна — проявила свой прусский характер и высказалась категорически против. Младшая из моих сестер — принцесса Вюртембергская Ольга Николаевна — ее поддержала.

А вот тетка — великая княгиня Елена Павловна, напротив, сказала, что будет только рада, если хоть кто-нибудь в нашей семье женится по любви. Также на мою сторону встала и старшая из сестер вдовствующая герцогиня Лейхтенбергская Мария Николаевна. После ее тайного венчания с графом Григорием Александровичем Строгановым в 1853 году было бы странно ожидать иного.

С братьями было немного проще. Александр не только согласился присутствовать на свадьбе, но и уговорил прийти с собой Мари. А это оказалось совсем не просто, ибо императрица хоть и не возражала против нашего союза как такового, вовсе не желала, чтобы Стася получила титул великой княгини. Что, принимая во внимание ее собственное происхождение, было несколько странно.[1] Мишка, напротив, полностью меня поддержал и высказал непременное желание стать нашим шафером на венчании.

Я же, пока дворцовое ведомство готовилось к свадьбе, разрывался между крестьянским комитетом и собственным министерством. Поскольку дел накопилось множество, а часов в сутках оставалось по-прежнему двадцать четыре. А ведь есть еще и светская жизнь, которую тоже никак нельзя отменять.

— Константин, — мягко улыбнулась Елена Павловна, протягивая руку для поцелуя. — Вы меня совсем забыли!

— Простите, ma tante [2], но всякий, кто видел вас хоть раз, забыть уже никогда не сможет…

— Бог мой, такой герой и такой неуклюжий льстец, — легонько ударила меня по руке веером тетка. — Оставь комплименты для своей будущей жены. Я же хотела видеть тебя совсем для другого.

Вдова горячо любимого дяди Михаила Павловича была не просто членом семьи. В ее салоне частенько собирались представители интеллектуальной элиты империи. Профессора и ученые, писатели и поэты, артисты и музыканты, а вместе с ними сановные персоны: генералы, сенаторы и министры. Здесь совершенно свободно обсуждались проекты реформ, необходимость освобождения крестьян, отмены цензуры и других преобразований. В общем, если мы с Александром были, если можно так выразиться, мозгом предстоящей модернизации страны, то Елена Павловна без сомнения была её душой! Поэтому мы ее очень ценили.

— Почтительно внимаю.

— Костя, брось дурачиться! Мне нужно тебя предостеречь.

— От чего же?

— Тебе угрожает опасность!

— Елена Павловна, вы говорите загадками…

— Хорошо, я скажу прямо. Всем известно, что ты самый главный сторонник освобождения крестьян.

— Только если после вас…

— Вот уж ничуть! Наше с тобой значение просто невозможно сравнивать. Если меня воспринимают как чудаковатую барыню, занимающуюся от скуки благотворительностью, то ты глава партии реформаторов. Сторонник самого либерального проекта из возможных. Поэтому именно тебя ненавидят и боятся!

— Ну это, положим, не новость…

— Костя, ты просто не представляешь, что о тебе говорят в великосветских салонах.

— И что же?

— Что ты тянешь благородное сословие на плаху, что окружил себя моряками, которые ничем не лучше турецких башибузуков, что желаешь погибели России.

— Детей хоть не ем?

— Пока нет, но дай срок, дойдет и до этого.

— Пусть болтают!

— А вот тут ты ошибаешься. Они не только болтают, но готовы действовать.

— Простите, а вам это откуда известно?

— Мой салон, — один из самых модных в столице! — пожала плечами великая княгиня. — Здесь бывают самые разные люди, которые не всегда умеет держать язык за зубами, а я умею слушать.

— Какое прекрасное качество.

— Перестань насмехаться, несносный мальчишка! Ты не понимаешь, как могут быть опасны эти люди.

— Полно, тетя, видел я карликов и покрупнее.

— Не будь самонадеян. Тебя уже пытались убить, причем разными способами. Значит, в следующий раз они придумают что-то другое.

— Например?

— Ты помнишь князя Петра Владимировича Долгорукого? Он был еще замешан в…

— В истории с дуэлью? Конечно, помню. Пустой и мерзкий человечишка!

— Мерзкий, да. Пустой… боюсь, ты его недооцениваешь.

— Да что он может, разве что распустить какую-нибудь сплетню…

— О, нет. Если бы он принялся злословить на твой счет, я бы нисколько не удивилась, но в том-то и дело, что он на все лады расхваливает тебя.

— Ты, верно, шутишь?

— И не думала. До меня дошли слухи, что он часто бывает в компаниях молодых офицеров и на все лады повторяет, что ты был бы куда лучшим царем, нежели твой брат! И тогда я подумала, с чего бы ему быть твоим поклонником?

— Он с ума сошел?

— О нет. Боюсь, что он в своем уме.

— Но зачем?

— Затем, что многие безусые юнцы бросились это повторять! А теперь подумай, каково это будет услышать Александру?

— Он никогда не поверит!

— Саша прекрасный и добрый человек, но если ему будут напоминать об этом десять раз на дню, а ты можешь мне поверить, что все так и будет…

— Ладно, тетя. Обещаю, что займусь этим.

— Вот и хорошо, а сейчас извини. Вечер только начался, и мне самое время уделить немного внимания остальным гостям.

Но как только я покинул Михайловский дворец, ко мне явился другой старый знакомый — светлейший князь Меншиков.

— Ваше императорское высочество, — изобразил он легкий поклон.

— Какими судьбами, князь?

— Дела потребовали моего присутствия в столице, — неопределенно пожал тот плечами. — И я счел своим долгом нанести вам визит.

— Спасибо, что не забываешь, — усмехнулся я, после чего внимательно посмотрел на старого прохиндея. — Что-нибудь случилось?

— Пока нет, но вполне может произойти.

— Ты в первопрестольной взял привычку изъясняться загадками?

— Константин Николаевич, — попытался изобразить доверительный тон светлейший. — Вы верно помните, что московское дворянство составляет одну из самых консервативных партий в России?

— Еще бы.

— И как, вы думаете, оно реагирует на слухи о предстоящих реформах?

— Александр Сергеевич, ты если хочешь что-то сказать, то говори прямо, а не виляй, как маркитантская лодка в Неаполе.

— Как вам будет угодно, — поджал губы бывший морской министр. — Эти господа недовольны и готовы на крайние меры. Пока что мне с большим трудом удается удерживать их от опрометчивых поступков, но…

— Они составили заговор?

— Пока нет, но ситуация может измениться. Они ждут визита государя в Москву, чтобы выразить ему свои чувства. В самых верноподданнических выражениях, разумеется. Но если он не прислушается…

— Конкретное что-нибудь есть?

— Позвольте презентовать вам один документ. Это, некоторым образом, расшифровка стенограммы одного приватного разговора между весьма влиятельными людьми. Поверьте, раздобыть ее было совсем не просто…

— Ну, давай…

— Хочу сразу предупредить, — заторопился князь, — что в целях сохранения тайны имена участников разговора скрыты буквами.

— Конспигация? — сграссировал я на манер еще не родившегося политического деятеля, но мой собеседник, разумеется, не смог оценить иронии.

— Она самая, ваше высочество. А потому прошу сохранить нашу встречу в тайне.

В отличие от обычных документов, с коими мне постоянно приходилось иметь дело, эти листы были написаны на обычной (не гербовой) бумаге, убористым почерком без излишних завитушек, которыми любят украшать свою работу переписчики в присутствиях.

N: — Господа, да неужто мы стерпим такое надругательство над освященными столетиями вольностями и правами благородного сословия? Нашим родам тысяча лет, мы ведем происхождение от Рюрика, Гедемина и великих бояр времен Даниила Александровича Московского. Кто такие Романовы-Гольштейны перед нами?

— Даже так? — иронически посмотрел я на князя, ведущего свой род от торговавшего в юности пирогами денщика моего прапрадеда.

— Мериться родовой честью — давняя традиция московских бояр, — презрительно усмехнулся тот. — Вы читайте дальше, там не менее любопытно!

М: — Давно ли лучшие сыны России остановили тиранию Павла Петровича? Сейчас самое время о том вспомнить, благо и Европа с нами безраздельно. Английский посол на днях очень тонко заметил, что у нас готовится мужицкая революция и главным ее зачинателем является Черный Принц.

К: — Каков бы ни был наш Коко, а все же решение принимает сам император. Александр излишне увлекся преобразованиями, отвернулся от лучших и вернейших престолу людей. Нет, если и пытаться все разом покончить, то следует избавиться от царя…

М: — Опомнитесь, граф. Надобно или разом от обоих избавляться, или вы своими руками приведете Константина к власти. Он ведь официальный регент. И что он будет делать, получив власть? Вам о судьбе генерала Кирьякова рассказать?

К: — Нет нужды, я прекрасно осведомлен о сем анекдоте. Это просто пугалка, придуманная самим великим князем для устрашения аристократии.

N: — Не могу согласиться с вами, граф. Дело самое настоящее. И убил Константин Николаевич его лично из револьвера. С одного выстрела отправил к праотцам… Рука у него верная…

М: — И что же вы предлагаете, просто смотреть на то, как нас грабят и лишают всякой будущности? Вы хоть понимаете, какова интрига? У нас разом отнимут и крепостных, и половину земли, и лишат всяких выкупных платежей! Каково?

К: — Знаю, я читал проект манифеста. Но что же делать? Повторюсь, устранить государя — худшее решение. А обоих разом не выйдет. Да и учтите. В Зимний дворец и в Петергоф проникнуть нетрудно. Есть и верные люди из гвардии, но вот с Константином все много сложнее. Он усилил охрану. В Мраморный дворец не пройти. Всюду посты из морских пехотинцев, по большей части — ветеранов, награжденных Георгиями и Аландскими крестами. И их верность великому князю сродни религиозному чувству. Они и без приказа будут стрелять при любой угрозе своему кумиру.

К: — Если путь заговорщиков для нас недоступен, что остается?

N: — Нужно договариваться с Александром. Выторговать условия, добиться отмены большей части долгов и закладных на землю, вытребовать гарантий и льготных кредитов, а того лучше добиться от царя создания железнодорожных концессий под гарантии правительства для нас. Получим доступ к миллионам. Чем плохо?

М: — Желаете уподобиться графу де Морни?

N: — Чем же плох этот пример? Помилуйте, но Морни купается в золоте.

— Что ж, — задумчиво проговорил я, покончив с чтением. — Ты знаешь, чьи имена скрыты под буквами?

— Разумеется. Но прошу пока вашего дозволения оставить их в тайне.

— Хитришь, князь, — поморщился я. — Ну да будь по-твоему.

Если честно, по отдельности ни этот старый интриган, ни дражайшая тетушка меня не убедили. Но вот то, что столь разные люди практически одновременно предупредили меня о грядущих неприятностях… Вспомнились предки, несчастные Петр III и его сын Павел, которых тоже предупреждали о заговоре, но они не прислушались.

— Беклемишева ко мне! — приказал я.

Дождавшись жандарма, я молча сунул ему полученные от князя листки и подождал, пока он их не прочтет.

— Что скажешь?

— Весьма странный документ, — осторожно ответил тот.

— Думаешь, подделка?

— Нет. Скорее компиляция из нескольких источников, не слишком искусно собранная в одном тексте.

— Что ты имеешь в виду?

— Очевидно, Московский губернатор действительно знает о заговоре, а возможно и участвует в нем. И кое-какие разговоры записывает, а здесь собраны наиболее компрометирующие участников фразы.

— Откуда ты знаешь, что это от Меншикова?… Ах, да, увидел в журнале посещений его имя.

— Точно так-с, — бесстрастно отозвался жандарм. — А еще потому, что разговоры в Петербурге куда более радикальны. Здесь уже никто не поминает Кирьякова, зато…

— Что?

— Боюсь, что есть люди, которые связали отъезд вашего высочества с известными вам несчастными случаями.

— И кто же у нас такой умный?

— В первую очередь лорд Кимберли. Не знаю, сам ли он сопоставил факты, или ему подсказали из Лондона, но именно он сообщил об этом графу фон Баранову.

— Хреново. И что же они собираются делать?

— Уже делают. На вас готовится новое покушение.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Пока ситуация под контролем. Но дело очень деликатное.

— Это еще почему?

— Константин Николаевич, — тщательно подбирая слова начал Беклемишев. — Вы хорошо знаете окружение вашей невесты?

— Что⁈

— Дайте мне минуту, и я все объясню.

— Уж постарайся!

— Вам ведь известна девичья фамилия вашей будущей тещи?

— Яковлева.

— А каких еще Яковлевых вы знаете?

— Перестать говорить загадками! Яковлевых в России может чуть меньше, чем Ивановых, откуда мне знать, о ком ты?

— А ведь есть еще побочные роды…

— Погоди-ка, — мелькнула в моей голове смутная догадка. — Ты сейчас случайно не о Герцене? [3]

— Именно-с!

— Что за вздор? Это совсем другие Яковлевы. Графиня Стенбок-Фермор по отцу из рода заслуживших герб промышленников, а лондонский писака, как это ни прискорбно, один из многочисленных потомков Андрея Кобылы, отчего вполне может считаться мне очень дальним родственником.

— К сожалению, в наше время мало кто так хорошо знает свои родословные. Помните, я спрашивал вас об окружении Анастасии Александровны? Так вот, в доме Стенбок-Ферморов принимают некоего Петра Яковлева. Молодого человека из провинции с весьма средним образованием и такими же манерами. Хозяйка дома считает его своим племянником, а ваша будущая невеста кузеном. Нет-нет, не подумайте плохого, ничего порочащего не выявлено! Просто дальний родственник, которого принимают из милости и оказывают кое-какую протекцию.

— Куда ты клонишь?

— Беда в том, что этот юноша вращается не только в аристократических кругах, но и среди разночинной публики. И вот там он выдает себя за… родного сына вышеупомянутого господина Герцена!

— Он что, мошенник?

— Поначалу я так и думал, но недавно узнал, что он, помимо всего прочего, ведет революционную пропаганду и призывает к мести, прошу прощения, «Убийце Гарибальди».

— То есть мне?

— А еще он неоднократно замечен в обществе Петра Долгорукого.

— Тьфу, гадость какая. Не хочу даже знать, чем они там занимались!

— А князь Долгоруков, — ничуть не смутившись, продолжил гнуть свою линию жандарм, — известен не только безнравственным поведением, но и близостью к вашим врагам.

— И где сейчас этот юноша бледный со взором горящим?

— Точно сказать не могу, но полагаю, что у своих родственников.

— Знаешь, что. Давай прокатимся на Английскую набережную. Могу же я навестить свою невесту?

— Взять с собой охрану?

— Ты хочешь, чтобы я заявился к Насте в окружении своих головорезов? — выразительно посмотрел я на жандарма, а когда тот достаточно проникся, добавил. — Прикажи Воробьеву взять с собой пару человек порасторопней и пусть едут в коляске следом. С оружием, но в партикулярном платье!

— Слушаюсь!

Кажется, сегодня в доме Стенбок-Ферморов меня не ждали. Во всяком случае, швейцар очень сильно удивился и порывался бежать докладывать, но я оттер его в сторону и прошел в дом будущей невесты.

Стася нашлась в большой гостиной, за роялем. На расставленных вокруг стульях с комфортом расположились старая графиня, ее дочери, сын Алексей и еще несколько гостей, а также совершенно чужеродно выглядевший на их фоне молодой человек в сюртуке.

— Ваше императорское высочество, — подскочил недавно получивший флигель-адъютантский аксельбант Алексей, вслед за которым поднялись еще несколько лейб-гусар, очевидно, его товарищей по полку.

— Не стоит так тянуться, господа. Вы же не на плацу. Всем добрый вечер, и прошу прощения, что прервал.

— Костя, — расплылась в улыбке Стася. — Никак не ожидала увидеть тебя сегодня. Ты же говорил, что будешь занят.

— Еще раз прости. Очень хотел тебя увидеть…

— Господа, неугодно ли чаю? — воскликнула своим бесподобным басом Надежда Алексеевна, сообразившая, что нас лучше оставить одних. — Я прикажу подать в столовую! Петя, идите с нами, чего вы ждете?

Последняя фраза, по всей видимости, относилась к нескладному молодому человеку, прожигавшему меня яростным взглядом.

— Кто это? — тихонько поинтересовался я у Стаси.

— Кузен, — тихонько шепнула она в ответ. — Если честно, понятия не имею, откуда он взялся. Родом вроде бы из Перми, но сейчас приехал из Бельгии или Голландии, я, право, не запомнила. Кажется, студент тамошнего университета. Страстно желает быть тебе представленным.

— Думаю, очень скоро мы с ним познакомимся, — улыбнулся я, делая незаметный жест изображавшему мебель Беклемишеву.

[1] Несмотря на то, что великий герцог Людвиг Гессенский официально признал будущую императрицу Марию Александровну и ее брата Александра, все знали, что они родились от связи их матери с бароном де Граси.

[2] Ma tante — тетушка (фр.)

[3] Александр Иванович Герцен был побочным сыном богатого помещика Ивана Алексеевича Яковлева.

Эпилог

Это было недавно, в царствование Александра II. В наше время — время цивилизации, прогресса, вопросов, возрождения России и т.д., и т.д.; в то время, когда победоносное русское войско возвращалось из покрытого неувядаемой славой Севастополя. Когда вся Россия славила небывалые успехи нашего флота, а белокаменная разухабистая Москва и гранитный чопорный Петербург встречали и поздравляли с этим счастливым событием своих славных воинов, подносили им добрую русскую чарку водки и, по доброму русскому обычаю, хлеб-соль и кланялись в ноги.

Это было в то время, когда одна часть России трепетно ждала освобождения от уз векового рабства, а другая стенала от невозможности этому противостоять. Когда и в крестьянских избах и в царском дворце поминали павших за отечество героев. В то время, когда со всех сторон, во всех отраслях человеческой деятельности, в России, как грибы, вырастали великие люди — полководцы, администраторы, экономисты, писатели, ораторы и просто великие люди без особого призвания и цели.

Это было время, когда великий князь Константин — истинный герой прошедшей войны — произнес в Государственном совете блистательную речь, обессмертившую его имя более чем все предыдущие победы и изобретения.

«Свобода, — сказал он, — естественное состояние для всякого человека вне зависимости от происхождения, так что всякий, кто смеет выступать против, является изменником не только своей Вере, Государю и Отечеству, но и всему человеческому роду!»

Состояние, два раза повторившееся для России в XIX столетии: в первый раз, когда в двенадцатом году мы вышвырнули из своей страны Наполеона I, и во второй раз, когда в пятьдесят пятом году сделали то же самое с Наполеоном III. Великое, незабвенное время возрождения русского народа! Как тот француз, который говорил, что тот не жил вовсе, кто не жил в Великую французскую революцию, так и я смею сказать, что, кто не жил в пятьдесят шестом году в России, тот не знает, что такое жизнь.

Граф Л. Н. Толстой.

Первое расширенное заседание Государственного совета осенью 1856 года надолго запомнилось его участникам. Съехавшиеся со всей страны представители дворянства, духовенства и купечества обеспечили ему небывалое доселе представительство, позволив впоследствии называть его первым русским парламентом или возрожденным Земским собором.

Правда, мало кто знал, что еще накануне несколько наиболее влиятельных депутатов от Москвы и Санкт-Петербурга оказались в доме министра двора графа Баранова. Сиятельные господа, элита Российской империи и цвет ее дворянства собрались, чтобы окончательно согласовать позиции и договориться о выступлении единым фронтом против диктатуры совершенно распоясавшегося великого князя Константина.

Никто из них, разумеется, ничего не опасался, однако на всякий случай на первом этаже особняка на набережной Мойки дежурили несколько офицеров и солдат лейб-гвардии Преображенского полка.

— Отчего я не вижу князя Меншикова? — спохватился один из приглашенных — крупнейший в Российской Империи землевладелец, хозяин 150 тысяч крепостных и одновременно известный филантроп граф Дмитрий Николаевич Шереметев.

— Как всегда задерживается, — развел руками хозяин дома.

— Или затаился и выжидает!

— Не верю я этому острослову, — пробурчал граф Закревский, бывший прежде московским губернатором. — Предаст он нас!

— Мотивы вашей неприязни, Арсений Андреевич, хорошо понятны, но давайте не будем ставить частные выше общего, — желчно усмехнулся хозяин дома. — Меншиков, конечно, та еще лиса, но деваться ему некуда. Государь не слишком им доволен. Однако, время идет, а мы еще ничего не решили…

— Погодите, — прервал его выглянувший в окно Шереметев, — Кажется, это карета князя. Думаю, стоит немного подожда…

— Что с вами, Дмитрий Николаевич? — удивился Баранов, видя, что граф прервался на полуслове.

— Там Аландцы, — дрожащим голосом проблеял тот.

— Э… Простите?

— Морские пехотинцы, черт бы их побрал! Нас предали…

— Но кто?

— Вы еще спрашиваете!

Аландцы, Морская гвардия, Константиновские башибузуки. Как их только не называли в народе и обществе. Одни считали их безусловными героями, другие упрекали в излишней жестокости, третьи завидовали высокому жалованью. Правдой было лишь то, что бригады морской пехоты были самыми боеспособными и хорошо вооруженными соединениями российских вооруженных сил. Да к тому же еще и безусловно преданными своему создателю и главному командиру — великому князю Константину Николаевичу.

Быстро прорвавшись в дом, они уложили на пол никак не ожидавших подобного удара судьбы гвардейцев. После чего на сцене появились новые действующие лица.

Поначалу я хотел сделать все сам, но потом в дело решил вмешаться мой августейший брат. И вот сейчас взбешенный император ходил вдоль неровного строя вытянувшихся по-солдатски во фрунт заговорщиков, буквально выплевывая в их растерянные лица полные желчи слова.

— Что, потомки Рюрика с Гедемином, хозяевами земли русской себя почувствовали? Романовы вам худородны? Ну, ничего, я вам рога-то пообломаю… мать вашу… — дополнил свои слова отборной матерщиной государь.

— Но, ваше величество, — попробовал пискнуть Закревский.

— Молчать! Всех в Сибирь отправлю! Пешком в кандалах! Завидовать декабристам будете, сучьи дети!

Кажется, тут Саша немного перестарался. Несмотря на то, что известия о заговоре чрезвычайно разозлили его, крови он все-таки не хотел. И даже в дом Баранова поехал лишь для того, чтобы предотвратить возможную расправу над высокопоставленными мятежниками. Главным образом потому, что нисколько не заблуждался на мой счет. Однако суровый вид и совершенно несвойственное самодержцу поведение так испугало некоторых заговорщиков, что в воздухе появился явственный запах аммиака. А потом они дружно ринулись на колени и хором заголосили, моля о снисхождении…

В общем, компромисс все-таки был достигнут. Консерваторы согласились со всеми пунктами реформы, после чего государь их торжественно простил. Я со своей стороны тоже пошел на уступки, пообещав никого не убивать. Не обошлось и без пряника, ибо помещики, как ни крути, самое влиятельное и хорошо организованное сословие в империи, и окончательно ссориться с ним нельзя.

В конечном итоге, помещики все же получили своего рода выкуп за отданную крестьянам землю. С учетом того, что две трети всех поместий были заложены и перезаложены Московскому и Петербургскому Дворянским банкам и прочим государственным ссудным организациям, мы определили, что долги будут списаны в зачет передаваемых крестьянам без выкупа наделов. Расчет делался по твердому тарифу, установленному для каждой губернии.

По тем же кредитам, которые выдавались под залог крепостных, пришлось и вовсе провести чистое списание долга. Так сказать, в связи с утратой предмета соглашения. Покрывать расходы планировалось постепенно за счет продажи казенных земель и косвенных налогов. Эта часть нашей сделки с благородным сословием касалась по большей части мелких и средних помещиков.

— При первом взгляде может показаться, что эти выплаты лягут на казну тяжким бременем, — пояснил предложивший этот пункт Рейтерн. — И поначалу так оно и будет, но в последствии ситуация станет неуклонно улучшаться.

— Откуда такой оптимизм?

— Помилуйте, ваше императорское высочество, но вы сами неоднократно говорили, что после отмены крепостного права, устройства начальных школ и больниц население начнет расти. Немного поразмыслив над этим и сопоставив с имеющимися у нас статистическими данными из Европы, стало очевидно, что Вы совершенно правы. Нас ожидает взрывной прирост населения.

— И что с того? — фыркнул Александр. — Подати от них начнут поступать лет через двадцать-тридцать…

— Именно поэтому, — ничуть не смутился финансист, — мы и выступаем за постепенную замену прямого налогообложения косвенным. Увеличившееся население будет больше потреблять, соразмерно увеличивая доходы казны!

— Продолжай, — заинтересовался император, внутренне уже смирившийся с необходимостью финансовых потерь.

— Таким образом, доля, приходящаяся на выплаты, будет постепенно уменьшаться. Грубо говоря, если сейчас сумма, необходимая для выкупа всех крестьянских наделов, сопоставима с годовым бюджетом империи, то лет через двадцать она будет составлять менее половины оного. А с учетом того, что выплаты будут производиться малыми долями в течение куда более долгого срока, можно надеяться, что они станут совершенно необременительными для бюджета. [1]

— Дай-то Бог! — перекрестился заметно повеселевший брат.

— К счастью, — поспешил добавить я, — казна будет выкупать далеко не всю землю. Весьма значительная часть достанется крестьянам бесплатно.

— Ладно тебе, эконом, — отмахнулся государь, не слишком понимавший мою заботу о крестьянах. — Скажи лучше, что делать с теми помещиками, у кого долгов пред казной не так много или вовсе нет?

— Предложить выбор. Либо компенсацию землей на окраинах империи, либо облигации со сроком погашения в тридцать лет и гарантированным доходом.

— На каких окраинах?

— Неосвоенных земель у нас много. Сибирь, Кавказ, теперь вот еще Приморье. Было бы желание…

— Ты сам в это веришь?

— Вольному воля, спасенному рай. Не хотят хозяйствовать, пусть становятся рантье.

Еще одной значимой уступкой стало обещание смилостивившегося к своим верным слугам императора предоставить всем нуждающимся владельцам поместий кредиты на крайне льготных условиях для развития хозяйства, приобретения породистого скота, элитных семян, удобрений, сельхозтехники, найма агрономов и, Бог знает, на что еще. Эта кость была брошена как раз крупнейшим землевладельцам, счастливым обладателям десятков и сотен тысяч десятин полей, лугов и лесов, в расчете, что они смогут перестроить свои хозяйства на новый лад.

Напрасно я убеждал брата, что большая часть этих средств будет бездарно растрачена на курортах Баден-Бадена и в парижских борделях. В ответ он лишь вздыхал и разводил руками.

— Ну не все же таковы? Найдутся и рачительные хозяева.

— Может, и найдутся, но почему бы этим «рачительным хозяевам» не взять обычный коммерческий кредит в банке под залог земли?

— Поверь, я знаю, что делаю!

Возможно, в чем-то он и был прав, поскольку за все, в том числе стабильность государства, нужно было платить. И платить, как всегда, должен был русский мужик. Хотя, когда у нас было иначе?

[1] Так оно и случилось. Бюджет России в 1858 году составлял порядка 400 миллионов рублей серебром. В 1880 — 900 миллионов. Стоимостьвсейвыделенной земли по рыночным ценам того времени — 544 миллиона. Есть разделить выплаты на 30 лет, в 1858 они составят 4.5% бюджета, а в 1880 только 2%. А поскольку в данной альтернативе значительная часть земли оплате не подлежит, выплаты будут значительно меньше.

Следующая книга https://author.today/reader/554063/5248518