СССР. Компиляция. Книги 1-12

Глава 1

Андрей Цуцаев

СССР

1. Я — Товарищ Сталин

Москва, март 2025 года

Сергей Иванов откинулся на спинку кресла, потирая глаза. Его кабинет в юридической фирме «Право и Справедливость» на Таганке был завален бумагами: договоры, исковые заявления, протоколы судебных заседаний. На экране ноутбука светился текст апелляционной жалобы, которую он дописывал уже третий час. Работа юриста требовала терпения, внимания к мелочам и умения находить лазейки в законах. Сергей был в этом хорош. За двенадцать лет практики он заработал репутацию человека, который может выиграть даже безнадежное дело. Его клиенты — от владельцев мелких кафе до крупных строительных компаний — ценили его за аналитический ум, уверенность и умение держать удар в зале суда.

Март 2025 года выдался холодным и сырым. За окном завывал ветер, бросая в стекло крупицы мокрого снега. Москва не спала, но активность была где-то вдалеке. Но здесь, в старом офисном здании на тихой улочке, было почти безлюдно. Часы показывали половину десятого вечера. Офис опустел: коллеги разошлись по домам, охранник на первом этаже, наверное, смотрел сериал на своем планшете. Сергей остался, чтобы закончить «жалобу». Завтра его ждала встреча с клиентом, владельцем строительной фирмы, которого пытались зажать конкуренты. Дело было сложным, но Сергей любил такие вызовы. Они заставляли его чувствовать себя живым.

Он потянулся, хрустнув суставами, и посмотрел на стол. Рядом с ноутбуком лежала старая книга — «История СССР: От революции к великой победе», которую он взял у друга на прошлой неделе. Сергей не был фанатом истории, но иногда его тянуло к таким книгам. Что-то в эпохе 1920-х и 1930-х годов — в ее суровости, в грандиозных стройках, в людях, которые верили в светлое будущее, несмотря на трудности, — цепляло его. Может, потому, что его собственная жизнь была такой… предсказуемой. Работа, дом, редкие встречи с друзьями. Он жил один в хрущевке на окраине Москвы, и единственным, кто всегда ждал его дома, был Барон — рыжий кот, которого он подобрал котенком на улице пять лет назад.

— Эй, Барон, — пробормотал Сергей, представляя, как кот встретил бы его у порога с укоризненным взглядом. Барон был ленивым, но требовательным: если миска с кормом пустовала, он начинал мяукать так, будто его не кормили неделю. Сергей улыбнулся. Он уже представлял, как вернется домой, нальет себе чай, кинет Барону пару кусочков корма и включит какой-нибудь старый фильм. Может, даже документальный — про революцию или Сталина. Последнее время его тянуло к таким темам.

Он встал, накинул пальто и взял портфель. В портфеле, кроме бумаг, лежала та самая книга по истории и пачка заметок для завтрашней встречи. Сергей жил один, и его жизнь была простой, но стабильной. Родители жили, на его родине, в Новосибирске, сестра жила в Санкт-Петербурге, а близких друзей у него было немного. Были коллеги — Лена, которая всегда напоминала про дедлайны, и Игорь Петрович, начальник, вечно хмурый и часто недовольный, но, сам по себе, человек справедливый. Была соседка, тетя Маша, которая любила угощать его пирожками и присматривала за Бароном, если Сергей задерживался на работе.

— Кто будет кормить Барона, если я пропаду? — подумал он, спускаясь в лифте. Мысль была нелепой, но почему-то зацепилась. Тетя Маша, конечно, заметит, если он не появится пару дней. Но что дальше? Коллеги решат, что он заболел. Игорь Петрович будет ворчать, но вряд ли забеспокоится. Друзья? Они давно не собирались вместе. Лена, может, позвонит, но не сразу. Сергей покачал головой. Странные мысли для позднего вечера.

Он вышел из офиса на темную улицу. Вдохнул холодный воздух и пошел к метро. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Лены: «Сергей, не забудь про завтрашнюю встречу. Клиент нервный, готовься к бою». Он ответил коротким «Ок» и убрал телефон. У метро он остановился у магазина, чтобы купить кофе. Небо было затянуто тучами, но в какой-то момент они разошлись, и над головой вспыхнула яркая звезда. Сергей замер, глядя на нее. Она была необычно яркой, почти ослепляющей, и, казалось, двигалась. Он прищурился, пытаясь понять, что это — самолет? Спутник? Но свет становился все ярче, пока не заполнил все вокруг. Сергей почувствовал, как ноги подкосились, а в ушах зашумело. Он попытался схватиться за перила, но руки не слушались. Мир закружился, и последней мыслью, прежде чем все погрузилось во тьму, было: «Барон…»

Сергей очнулся от ощущения, что падает. Он не видел ничего, кроме ослепительного света, который, казалось, лился из ниоткуда. Тело было невесомым, как во сне, но в то же время его сжимало, словно невидимая рука пыталась раздавить его. Он хотел закричать, но горло сдавило, и ни звука не вырвалось. В голове мелькали обрывки воспоминаний: стопка договоров на столе, Барон, мурлыкающий у миски, лицо тети Маши, протягивающей тарелку с пирожками, голос Лены, напоминающей про дедлайн. А потом — тишина.

Свет начал меркнуть, и Сергей почувствовал, как ноги коснулись твердой поверхности. Он стоял в комнате, но это была не его хрущевка. Высокий потолок с потрескавшейся лепниной, тяжелые шторы, запах старого дерева и табака. Он попытался вдохнуть, но грудь сжало. Сергей посмотрел на свои руки. Они были чужими: широкие ладони, мозолистые пальцы, короткие ногти, старый шрам на левом запястье. Это были не его руки.

— Что за черт… — начал он, но голос был низким, хриплым, с легким грузинским акцентом. Сергей замер. Он знал этот голос. Слышал его в документальных фильмах, в старых записях. Это был голос Иосифа Сталина.

Он сделал шаг к зеркалу, висевшему на стене. Из мутного стекла на него смотрел Сталин. Молодой, лет сорока с небольшим, с густыми черными волосами, едва тронутыми сединой, с резкими чертами лица и усталыми глазами. Сергей дотронулся до щеки — щетина уколола пальцы. Зеркало повторило движение. Это была реальность, а не сон.

Сергей отступил от зеркала, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он оглядел комнату. Тяжелый деревянный стол, заваленный бумагами, чернильница с перьевой ручкой, несколько книг с потрепанными обложками. На стене висела карта, на которой красными линиями были отмечены границы молодой Советской страны. За окном виднелась Москва — но не та, что он знал, с небоскребами и пробками, а старая, с низкими домами, дымящими трубами и редкими прохожими в кепках и пальто. Это была Москва марта 1924 года.

— Товарищ Сталин, вы проснулись? — раздался голос у двери.

Сергей обернулся. В проеме стоял невысокий человек в пенсне, с аккуратно зачесанными волосами и стопкой бумаг в руках. Лицо его было знакомым. Сергей напряг память. Это был Вячеслав Молотов, один из ближайших соратников Сталина. Его соратник.

— Да, — выдавил Сергей, стараясь говорить уверенно, хотя внутри все дрожало. — Я проснулся.

Молотов посмотрел на него с легким удивлением, но ничего не сказал.

— Доклады готовы, Иосиф Виссарионович, — продолжил он. — Зиновьев настаивает на встрече сегодня вечером. Говорит, что вопрос с Троцким не терпит отлагательств. Каменев тоже будет. И еще… — он замялся, — Надежда Сергеевна просила передать, что Яков и Василий спрашивали о вас.

Сергей кивнул, хотя каждое слово было как удар. Зиновьев. Троцкий. Каменев. Имена, которые он знал из учебников, теперь были реальными людьми, с которыми ему придется иметь дело. А Яков и Василий — дети Сталина. Его дети. Яков, старший, молчаливый и замкнутый, и Василий, еще совсем маленький. Как он будет с ними говорить? Как вообще быть Сталиным?

— Оставь меня, — сказал он, надеясь, что голос звучит достаточно властно. — Мне нужно… собраться.

Молотов кивнул, и вышел, тихо прикрыв дверь. Сергей остался один. Он сел на стул, пытаясь привести мысли в порядок. Как он здесь оказался? Та вспышка света, ощущение падения — это было не случайно. Но кто или что за этим стояло? И главное — зачем? Он был юристом, а не политиком. Он разбирался в законах, договорах, судебных спорах, а не в партийных интригах и управлении страной. Как он справится с этим?

Он закрыл глаза, и перед ним снова возник его кабинет. Стопка бумаг, ноутбук, привычный кофе. Барон, трущийся об ноги, тетя Маша, всегда готовая его накормить, Лена, напоминающая про клиентов. Что с ними будет? Заметят ли они, что он пропал? Тетя Маша, наверное, покормит Барона, но надолго ли ее хватит? А работа? Клиент завтра будет ждать, а Сергей не придет. Игорь Петрович разозлится, но сначала подумает, что он заболел, а дальше что⁈. Сергей почувствовал укол вины. Он всегда был ответственным, всегда доводил дела до конца. А теперь он здесь, в чужом теле, в чужом времени, с чужой судьбой.

— Я не справлюсь, — прошептал он, глядя на свои руки. — Я не Сталин.

Сергей вернулся к столу, взял одну из бумаг. Это был доклад о положении в партии. Имена, которые он знал из книг, смотрели на него с листа: Зиновьев, Каменев, Бухарин, Троцкий. Сергей знал, как закончится их борьба в реальной истории. Но он не хотел повторять этот путь слепо. Его юридический ум подсказывал: чтобы выиграть, нужно знать правила игры. А здесь правила были жесткими, и цена ошибки — жизни миллионов.

Он перелистал доклад. Сухие строки о распределении партийных постов, о спорах по экономической политике, о крестьянском вопросе. Сергей нахмурился. Он не был готов к этому. В 2025 году он разбирался в корпоративных спорах, а не в коллективизации. Но его знания о будущем — о том, что ждет СССР, о войне, о победах и ошибках — могли дать ему преимущество. Если он сумеет ими воспользоваться.

Он взял перо, чтобы сделать пометку, но рука дрогнула. Чужая рука. Он посмотрел на свои пальцы — мозолистые, с короткими ногтями. Это были руки человека, который прошел через революцию, ссылки, борьбу. Не его руки. Но теперь они были его инструментом.

Нужно начать с малого. Разобраться с делами, понять, кто друг, а кто враг. И, главное, не дать страху взять верх. Он посмотрел на карту на стене. Красные линии, границы, города. Это была его страна. Его ответственность.

— Я справлюсь, — сказал он тихо, глядя на карту. — Я должен.

Но где-то в глубине души он все еще думал о Бароне, о тете Маше, о своем кабинете на Таганке. Сможет ли он вернуться? Или это теперь его жизнь — жизнь Сталина, жизнь, от которой зависит судьба миллионов?

Он встряхнул головой. Сейчас не время для сомнений. Он должен действовать. И он начнет прямо сейчас.

Глава 2

Раздался стук в дверь. Сергей вздрогнул, но быстро взял себя в руки.

— Войдите, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно, с той хрипотцой, которую он ассоциировал со Сталиным.

В комнату вошел Вячеслав Молотов. Сергей уже запомнил его лицо: пенсне, аккуратно зачесанные волосы, сдержанная манера держаться. Молотов был из тех, кто не бросался в глаза, но всегда был рядом, выполняя поручения с точностью и пунктуальностью. Сергей знал из книг, что Молотов станет одним из самых верных соратников Сталина. Его соратником.

— Иосиф Виссарионович, — начал Молотов, держа в руках стопку бумаг. — Доклады готовы. Зиновьев и Каменев просят вас присутствовать на сегодняшнем заседании Политбюро. Они хотят обсудить вопросы партийного руководства и экономической политики.

Сергей кивнул, хотя внутри все сжалось. Политбюро. Он представлял себе комнату, полную людей, которые будут следить за каждым его словом, каждым жестом. Зиновьев, Каменев, Бухарин — они были не просто именами из учебников, а реальными людьми, с которыми ему предстояло столкнуться. И Троцкий, чья тень витала над всеми. Сергей знал, что в 1924 году Зиновьев, Каменев и Троцкий еще действовали сообща, формируя мощный блок в партии. Но он знал и то, что этот союз был хрупким, и его знания о будущем могли помочь ему использовать это в свою пользу.

— Хорошо, — сказал он, стараясь говорить медленно и веско. — Когда заседание?

— В пять вечера, в большом зале, — ответил Молотов. — Еще есть письма от местных парторганизаций. И… — он замялся, — Надежда Сергеевна просила передать, что Яков приедет сегодня. Он хочет с вами поговорить.

Сергей почувствовал, как сердце екнуло. Яков. Пятнадцатилетний сын Сталина, сын от первого брака. Сергей знал из книг, что Яков был молчаливым, замкнутым подростком, который часто чувствовал себя чужим в семье отца. И Василий, трехлетний малыш, сын Надежды, — ребенок, который, наверное, ждет от отца тепла и внимания. Как он будет с ними говорить? Он, Сергей, никогда не был отцом. Он умел вести переговоры с клиентами, но как быть отцом для детей, которых он знал только из исторических справок?

— Спасибо, Вячеслав Михайлович, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Оставь бумаги, я разберусь.

Раздался новый стук в дверь. Сергей поднял голову.

— Войдите, — сказал он, стараясь подражать тону, который, как он думал, должен быть у Сталина.

В комнату вошла Надежда Аллилуева. Она была моложе, чем на фотографиях, которые Сергей видел в книгах. Усталое, но живое лицо, темные волосы, убранные в аккуратный пучок, внимательные глаза. Она держала в руках несколько писем и смотрела на него с легкой тревогой. Сергей знал, что Надежда была не только женой Сталина, но и активным членом партии, женщиной с сильным характером и своими убеждениями. Он вспомнил, что ее жизнь оборвется в 1932 году, и эта мысль кольнула его. Он хотел сделать так, чтобы эта история закончилась иначе.

— Иосиф, — сказала она тихо. — Я не помешала?

Сергей заставил себя улыбнуться. Это было непросто — чужое лицо слушалось с трудом.

— Нет, Надя, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Проходи, присядь.

Она кивнула и села на стул напротив стола. Сергей заметил, как она нервно сжимает письма. Он чувствовал, что должен быть осторожен. Надежда была не просто женой — она была частью его новой жизни, и от того, как он выстроит с ней отношения, зависело многое.

— Это письма от Якова, — сказала Надежда, кладя их на стол. — Он пишет из Тифлиса. Говорит, что хочет приехать в Москву. И Василий… он опять капризничал сегодня утром. Хочет, чтобы ты поиграл с ним.

Сергей никогда не умел ладить с детьми. В 2025 году его жизнь была заполнена работой, а не семейными заботами. Но теперь он должен был стать отцом.

— Расскажи о них, — сказал он, повинуясь внезапному порыву. — Как они?

Надежда посмотрела на него с удивлением, но ее лицо смягчилось.

— Яков… он сложный, — начала она. — Все время молчит, но я вижу, что он скучает по тебе. Он пишет, что хочет учиться в Москве, но боится с тобой говорить. А Василий… он такой активный. А сегодня утром он рисовал для тебя картинку — домик и солнце. Сказал, что хочет показать тебе.

Сергей слушал, стараясь уловить каждое слово. Это была его новая жизнь. Его новая семья. Он должен был научиться быть для них не просто Сталиным, но родным человеком. Отцом. Мужем.

— Я поговорю с Яковом, когда он приедет, — сказал он. — И с Василием… я посмотрю его рисунок. Обещаю.

Надежда улыбнулась.

— Ты сегодня какой-то другой, — сказала она, глядя на него. — Более… внимательный.

Сергей чуть не рассмеялся. Конечно, он другой. Он — юрист из 2025 года, попавший в тело Сталина. Но он только кивнул.

— Много дел, Надя, — сказал он. — Но я постараюсь быть… лучше.

Она кивнула и встала, собираясь уйти. Сергей проводил ее взглядом. Он знал, что должен быть осторожен. Надежда была не только его женой, но и человеком, который мог заметить, что он не совсем тот, за кого себя выдает. Он должен был учиться быть Сталиным — не только для партии, но и для семьи.

После ухода Надежды Сергей вернулся к бумагам. Он понимал, что заседание Политбюро станет его первым настоящим испытанием. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Ворошилов — каждый из них будет оценивать его. Сергей знал, что в 1924 году Зиновьев и Каменев были сильным тандемом, поддерживаемым Троцким. Их влияние в партии было огромным, и Сталин — то есть он, Сергей — пока был лишь одним из игроков. Но он знал и то, что его позиция генерального секретаря давала ему рычаги: контроль над партийным аппаратом, назначениями, информацией. Его юридический ум подсказывал: нужно использовать эти рычаги, но осторожно, чтобы не вызвать подозрений.

Он взял доклад Ворошилова о Красной армии. Строчки о нехватке оружия, плохой дисциплине, необходимости реформ. Сергей знал, что армия станет ключом к выживанию страны в будущем. Он вспомнил, как читал о Великой Отечественной войне, о героизме советских солдат, о том, как страна выстояла. Но для этого нужно было начать подготовку уже сейчас. Укрепить армию, модернизировать заводы, вдохновить людей.

Он перелистал доклад о Ленинградском губкоме. Зиновьев, как председатель Коминтерна, имел сильное влияние в Ленинграде. Каменев, с его интеллигентной манерой, был популярен в Москве. Бухарин, с его идеями о крестьянстве, был любимцем интеллигенции. Сергей знал, что должен найти подход к каждому из них — или перехитрить их. Его знания о будущем могли стать его главным оружием. Он взял перо и начал делать заметки. Первое: собрать информацию о соратниках. Молотов, Ворошилов, Каганович — они могли стать его опорой. Второе: изучить настроения в партии. Зиновьев, Каменев и Троцкий были сильны, но их союз был нестабильным. Третье: экономика. Страна была в разрухе после гражданской войны. Голод, безработица, разбитые заводы. Сергей знал, что индустриализация станет рывком к развитию, но как начать ее, не вызвав сопротивления?

Раздался стук в дверь. Сергей поднял голову, глубоко вдохнув, чтобы успокоиться.

— Войдите, — сказал он.

В кабинет вошел Вячеслав Молотов. За ним следовал Лазарь Каганович, высокий, энергичный, с резкими чертами лица и цепким взглядом. Сергей знал, что Молотов, секретарь ЦК, был мастером организации, человеком, которому можно доверить любые организационные моменты. Каганович, работавший в аппарате ЦК, был энергичным исполнителем, готовым выполнять любые поручения. Оба были лояльны Сталину, но Сергей должен был заслужить их доверие.

— Иосиф Виссарионович, — начал Молотов, кладя бумаги на стол. — Доклады для Политбюро готовы. Троцкий прислал дополнения к своему отчету о Красной армии. Зиновьев и Каменев уже в Кремле, готовятся к заседанию. Бухарин прислал свои предложения по крестьянскому вопросу, хочет обсудить их сегодня.

Каганович добавил, его голос был громким, с легким акцентом:

— Григорий Орджоникидзе тоже здесь. Просит встречи. Говорит, в Закавказье проблемы с партийной дисциплиной, нужна ваша поддержка. Он ждет в приемной.

Сергей кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение. Политбюро, где будут Зиновьев, Каменев и Бухарин, станет его первым испытанием. Троцкий, хотя и не присутствовал лично, прислал доклад, и его влияние ощущалось даже на расстоянии. Орджоникидзе, лидер Закавказского крайкома, был еще одной фигурой, которую Сергей должен был сделать своим союзником. Его ум подсказывал: нужно выслушать, проанализировать, найти точки опоры.

— Хорошо, — сказал он. — Позови Орджоникидзе, обсудим Закавказье. И подготовьте материалы для Политбюро. Лазарь Моисеевич, останьтесь, мне нужно ваше мнение по кадрам.

Молотов кивнул и вышел, а Каганович остался. Через минуту в кабинет вошел Григорий Орджоникидзе — высокий, энергичный, с громким голосом и театральной манерой говорить. Сергей знал, что Орджоникидзе был человеком действия, чья энергия и преданность делу революции делали его ценным союзником.

— Иосиф Виссарионович, — начал Орджоникидзе — В Закавказье бардак. Местные парторганизации разболтались, нужны новые кадры. Но люди верят в партию, верят в революцию. Если укрепим дисциплину, все будет в порядке.

Сергей слушал, делая пометки. Орджоникидзе говорил о кадрах — это был шанс усилить контроль над регионами. Каганович, стоявший рядом, кивнул, добавив:

— Я могу подготовить список надежных людей, Иосиф Виссарионович. Дайте мне пару дней, и мы закроем пробелы в аппарате.

Сергей кивнул, чувствуя, как напряжение немного спадает. Эти люди были его опорой. Молотов с его организаторскими навыками, Каганович с его энергией, Орджоникидзе с его влиянием в Закавказье. Он должен был выстроить с ними отношения, как юрист выстраивает доверие с клиентом перед сложным делом.

— Хорошо, — сказал он. — Григорий Константинович, составьте подробный отчет по Закавказью. Лазарь Моисеевич, займитесь кадрами. Мы обсудим это на Политбюро.

Оба кивнули и вышли, оставив Сергея одного. Он посмотрел на стопку бумаг, потом на карту на стене. Красные линии, границы, города. Это была его страна. Его ответственность. Но в голове крутились другие мысли. Москва 2025 года. Его кабинет на Таганке, заваленный договорами. Барон, рыжий кот, ждущий его дома.

Сергей встал и направился в гостиную, где его ждал, приехавший в Москву, Яков. Он знал, что должен наладить контакт с сыном, прежде чем погрузиться в политические интриги. Это была его новая жизнь, и семья была ее частью. Он прошел по узкому коридору Кремля. Стены были украшены портретами Ленина и сценами революции, напоминая ему, что он в самом сердце Советской страны. Половицы скрипели под его сапогами, а в воздухе витал запах табака.

В гостиной Яков стоял у окна, глядя на двор. Худощавый, с темными волосами и карими глазами, он выглядел старше своих пятнадцати лет. Его гимнастерка была аккуратно застегнута, но в его позе чувствовалась напряженность, словно он ожидал чего-то неприятного. Сергей остановился в дверях, чувствуя, как сердце сжимается. Это был его сын. Не его, но Сталина. И теперь он должен был стать для него отцом.

— Яков, — сказал Сергей, стараясь, чтобы голос звучал тепло, но не слишком мягко. Он знал, что Сталин был строгим, и не хотел вызывать подозрений.

Яков обернулся, его взгляд был настороженным.

— Здравствуй, отец, — сказал он тихо, почти шепотом. — Я приехал из Тифлиса, как ты просил.

Сергей указал на стул, стараясь двигаться уверенно, как человек, привыкший командовать.

— Садись. Расскажи, как дела.

Яков сел, его руки нервно сжимали край стола. Сергей заметил, как подросток избегает его взгляда. Он вспомнил, что читал о Якове: сложные отношения с отцом, чувство одиночества, стремление доказать свою значимость. Сергей, как юрист, привыкший к переговорам, решил подойти к разговору осторожно, как к клиенту, которого нужно расположить.

— Как учеба? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал естественно. — Что хочешь делать дальше?

Яков пожал плечами, но его глаза слегка оживились.

— Учусь нормально, — сказал он, его голос был ровным, но с ноткой тоски. — В Тифлисе скучно. Хочу перевестись в московскую школу. Может, математику изучать. Или инженерное дело. Не знаю пока.

Сергей улыбнулся, вспомнив, как сам в 15 лет мечтал о чем-то большем, чем оставаться в Новосибирске. Он хотел уехать в Москву, доказать себе и другим, что он чего-то стоит. Может, Яков чувствовал то же самое?

— Хорошо, — сказал он. — Мы подумаем о школе в Москве. Математика — важная наука. Инженеры это будущее страны. Расскажи, что тебе интересно.

Яков посмотрел на него, и в его взгляде мелькнула тень удивления. Он явно не ожидал такого интереса.

— Я… люблю читать про машины, — сказал он, немного оживившись. — Про паровозы, заводы. Хочу понять, как они работают.

Сергей кивнул, чувствуя, как внутри растет тепло. Он вспомнил, как сам в детстве зачитывался книгами о технике, мечтая стать инженером, пока не выбрал юриспруденцию. Может, он мог помочь Якову найти свой путь?

— Это хороший выбор, — сказал он. — Мы найдем тебе школу, где учат таким вещам. И поговорим еще. Я рад, что ты приехал.

Яков кивнул, но ничего не сказал, только посмотрел на него с легким удивлением. Сергей понял, что Сталин, которого знал Яков, редко говорил так — открыто, с интересом. Это был маленький шаг, но шаг вперед.

— Нам нужно чаще видеться, — добавил Сергей, повинуясь порыву. — Ты мой сын, Яков. Я хочу знать, что у тебя на уме.

Яков кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке. Он встал и вышел, оставив Сергея с чувством, что он сделал что-то правильно, но работы впереди было еще много.

Вернувшись в кабинет, Сергей почувствовал усталость. Разговор с Яковом был коротким, но эмоционально тяжелым. Он не был готов к роли отца, но понимал, что семья — это тоже важная часть его новой жизни. Надежда, Яков, Василий — они были не просто историческими фигурами, а людьми, которые теперь зависели от него.

Раздался легкий стук в дверь, и вошла Надежда Аллилуева. В руках она держала маленький рисунок — цветные каракули, явно дело рук трехлетнего Василия.

— Иосиф, — сказала она, улыбаясь. — Василий просил передать тебе это. Он нарисовал дом и солнце. Говорит, это для тебя.

Сергей взял листок. Неровные линии, яркие пятна красного и желтого. Он улыбнулся, представив, как трехлетний малыш старательно выводил эти линии, думая об отце. Это было так далеко от его жизни в 2025 году, где единственным, кто ждал его дома, был Барон, его рыжий кот.

— Это замечательно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал тепло. — Передай ему, что я повешу это на стену.

Надежда рассмеялась, и этот смех был как глоток свежего воздуха. Сергей понял, что должен быть для нее не просто Сталиным, а мужем, который поддерживает, слушает, заботится. Он знал о ее трагической судьбе в 1932 году, и эта мысль не давала ему покоя. Он хотел изменить эту судьбу, сделать ее счастливой.

— Сядь, Надя, — сказал он. — Расскажи, как ты. Как Василий?

Она села, ее лицо смягчилось.

— Василий… он такой живой, — начала она, ее голос был полон тепла. — Сегодня утром он бегал по комнате, требовал, чтобы я рассказала ему про поезда. Хочет, чтобы ты взял его на вокзал, посмотреть на паровозы. А я… устала, Иосиф. Но партия, работа, дети — это держит меня.

Сергей кивнул, чувствуя тепло в груди. Трехлетний ребенок, полный любопытства. Он вспомнил, как сам в детстве мечтал о поездах, как смотрел на них с платформы в Новосибирске. И Надежда — женщина, которая несла на себе груз семьи и партийной работы. Он должен был поддержать ее.

— Я возьму его на вокзал, — сказал он. — На следующей неделе. И ты, Надя, если устала, говори. Мы найдем время, чтобы ты отдохнула.

Надежда посмотрела на него с удивлением, но улыбнулась.

— Ты сегодня какой-то другой, — сказала она.

— Много дел, Надя, — сказал он. — Мне надо подготовится к Политбюро.

После ухода Надежды Сергей вернулся к бумагам. Заседание Политбюро было через несколько часов, и он должен был быть готов. Он перечитал доклад Троцкого о Красной армии. Строчки о нехватке ресурсов, необходимости реформ и проблемах с дисциплиной были как вызов, который он должен был принять. Троцкий, с его военным авторитетом, после гражданской войны, был фигурой, которую нельзя было недооценивать. Сергей знал, что должен найти подход к нему — или хотя бы понять его планы.

Он взял предложения Бухарина по крестьянскому вопросу. Николай Бухарин, редактор «Правды» и любимец партийной интеллигенции, предлагал поддерживать крестьян, развивать кооперативы, избегать резких мер. Сергей видел в этом потенциал: крестьяне были основой страны, и их поддержка могла укрепить партию. Но он знал и о трудностях: послевоенная разруха, голод, нехватка техники. Зиновьев и Каменев, судя по их запискам, настаивали на укреплении партийного контроля и усилении Коминтерна. Сергей понимал, что их интересы пока совпадают, но их властные амбиции могут стать для него проблемой.

Его юридический ум работал на полную: анализировал, искал слабые места, выстраивал стратегию. Он начал делать заметки. Первое: заручиться поддержкой Молотова, Кагановича и Орджоникидзе. Они были лояльны, но их доверие нужно было укрепить. Второе: изучить предложения Бухарина, найти точки соприкосновения. Третье: быть готовым к вопросам Зиновьева и Каменева, которые наверняка будут проверять его. Четвертое: понять, как использовать доклад Троцкого, чтобы показать свою компетентность, не вступая в конфликт.

Он начал писать план для Политбюро. Нужно было показать, что он понимает проблемы страны, но не раскрывать своих знаний о будущем. Он должен был говорить уверенно, как Сталин, но думать, как юрист из 2025 года.

Глава 3

Сергей стоял перед зеркалом в кремлевском кабинете, поправляя ворот грубой шерстяной гимнастерки. Он провел рукой по щеке, ощутив жесткую щетину. Тело Сталина — с его мозолистыми ладонями, широкими плечами и легкой хромотой — все еще казалось чужим. Сергей Иванов, юрист из 2025 года, привыкший к залам суда, контрактам и переговорам с клиентами, чувствовал себя так, словно его бросили на арену с гладиаторами.

Воспоминания о 2025 годе нахлынули внезапно, как холодный ветер. Сергей закрыл глаза, и перед ним возник его кабинет на Таганке: стеклянный стол, заваленный договорами, ноутбук с открытым делом о корпоративном споре, чашка недопитого эспрессо. Барон, его рыжий кот, мурлыкал, сидя на подоконнике, лениво следя за голубями. Тетя Маша, соседка, стучала в дверь, принося тарелку пирожков с капустой «Сережа, ты опять не поел нормально!» Лена, коллега, сидела напротив, листая документы и ворча: «Если не сдадим иск до пятницы, Игорь Петрович нас съест». Это была его жизнь — простая, предсказуемая, но его. Кто теперь кормит Барона? Тетя Маша, наверное, заметит, что он не появляется, но надолго ли ее хватит? Раздался стук в дверь, вырвав его из воспоминаний. Сергей глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

— Войдите, — сказал он.

В кабинет вошел Вячеслав Молото. За ним следовал Лазарь Каганович.

— Иосиф Виссарионович, — начал Молотов, кладя на стол стопку бумаг. — Материалы для Политбюро готовы. Троцкий прислал уточнения к своему докладу о Красной армии. Зиновьев и Каменев уже в большом зале, обсуждают повестку с Бухариным. Они хотят начать с крестьянского вопроса, потом перейти к армии.

Сергей вошел в большой зал Кремля, где проходило заседание Политбюро. Тяжелые дубовые двери скрипнули, пропуская его в просторную комнату с высоким потолком, украшенным потрескавшейся лепниной. Длинный стол, покрытый зеленым сукном, был окружен массивными стульями. На стенах висели портреты Ленина и карты Советской страны, с красными линиями, обозначающими границы. Зиновьев, Каменев и Бухарин уже были здесь, сидели рядом, о чем-то тихо переговариваясь. Григорий Зиновьев, с его пышной шевелюрой и ораторской осанкой, выглядел как человек, готовый сейчас выступить перед толпой. Лев Каменев, в строгом костюме, с интеллигентной манерой, казался спокойным, но его глаза внимательно следили за всеми. Николай Бухарин, был худощавый, с растрепанными волосами и бегающими глазами, листал свои заметки, словно студент перед экзаменом. Молотов и Каганович заняли места ближе к Сергею, а Орджоникидзе вошел следом, неся свои бумаги, его громкий голос эхом отдавался в зале.

Сергей сел во главе стола, чувствуя, как сердце колотится. Он был юристом, привыкшим к залам суда, где каждое слово могло решить исход дела. Здесь ставки были выше — судьба страны. Он должен был выиграть этот «процесс».

— Товарищи, — начал он. — Начнем. Первый вопрос — крестьянский. Николай Иванович, ваше слово.

Бухарин встал, его голос был почти вдохновенным, как у проповедника.

— Товарищи, крестьянский вопрос — основа нашей революции, — начал он, размахивая руками. — Без деревни мы не удержим власть. Я предлагаю развивать кооперативы, дать крестьянам кредиты, семена, технику. Нельзя давить на них, как при продразверстке. Мы должны показать, что партия — их защитник.

Сергей слушал, делая пометки чернильным пером. Бухарин был прав: крестьяне были основой страны, и их поддержка была необходима. Но он знал из книг, что кооперативы — лишь часть решения. Без индустриализации, без заводов, страна останется слабой. Он должен был поддержать Бухарина, но направить его идеи в нужное русло.

Зиновьев поднял руку.

— Николай Иванович прав, но мы не должны забывать о партии, — сказал он. — Без партийного контроля над деревней мы потеряем там дисциплину. Нужно укреплять парторганизации на местах, посылать туда наших людей.

Каменев кивнул, добавив своим спокойным, интеллигентным тоном:

— Согласен с Григорием Евсеевичем. Но контроль должен быть разумным. Крестьяне устали от реквизиций, от голода. Нам нужно показать, что партия работает для них.

Сергей кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение. Зиновьев и Каменев были сильны, их речи звучали убедительно, как хорошо подготовленные аргументы в суде. Но он видел в их словах возможность: они делали ставку на партию, а он, как генсек, контролировал аппарат. Это был его козырь.

— Товарищи, — сказал он, выдерживая паузу. — Предложения Николая Ивановича дельные. Кооперативы — путь к укреплению деревни. Григорий Евсеевич и Лев Борисович правы: без партийного контроля мы не удержим единства. Я предлагаю создать комиссию: изучить, как дать крестьянам кредиты, технику, но под руководством партии. Лазарь Моисеевич, — он посмотрел на Кагановича, — подготовьте список кадров для этой комиссии.

Каганович кивнул, его лицо было сосредоточенным, словно он уже мысленно составлял список. Сергей почувствовал, что сделал правильный ход: он поддержал Бухарина, согласился с Зиновьевым и Каменевым, но оставил контроль за собой. Его юридический ум подсказывал: нужно держать баланс, не давая никому почувствовать угрозу.

Следующий вопрос был о Красной армии. Сергей взял доклад Троцкого, чувствуя, как напряжение в зале возрастает.

— Перейдем к армии, — сказал он. — Лев Давидович прислал доклад. Нехватка оружия, дисциплина, устаревшая техника. Это серьезно. Ваши предложения?

Зиновьев заговорил первым, его голос был резким, с ноткой раздражения.

— Армия — опора революции. Без нее мы не защитим страну. Но Троцкий слишком увлечен своими реформами. Нам нужно больше контроля партии над Реввоенсоветом.

Каменев добавил:

— Согласен. Армия должна быть подчинена партии. Но проблемы, которые поднял Лев Давидович, реальны. Нужно найти ресурсы, иначе мы останемся беззащитными.

Сергей слушал, анализируя, как адвокат на слушании. Зиновьев и Каменев хотели усилить контроль над армией, чтобы ограничить влияние Троцкого. Это был их ход против него, хотя они пока действовали заодно. Сергей знал, что не может открыто выступить против Троцкого — его авторитет был слишком велик. Но он мог использовать доклад, чтобы показать свою компетентность.

— Лев Давидович прав: армия нуждается в реформах, — сказал он, выдерживая паузу. — Но Григорий Евсеевич и Лев Борисович верно говорят: партия должна руководить и направлять. Я предлагаю поручить Вячеславу Михайловичу, — он посмотрел на Молотова, — собрать данные о ресурсах для армии. Григорий Константинович, — он повернулся к Орджоникидзе, — проверьте, что можно сделать с заводами в Закавказье для производства оружия.

Молотов кивнул, записывая что-то в блокнот. Орджоникидзе хлопнул ладонью по столу, его голос был полон энтузиазма:

— Сделаем, Иосиф Виссарионович! Заводы в Тифлисе можно поднять, если дать рабочих и сырье!

Зиновьев и Каменев переглянулись, но не возразили. Бухарин смотрел на Сергея с легким удивлением, словно пытаясь понять, что за этим стоит. Сергей почувствовал, что выиграл первый раунд. Он не сделал ничего революционного, но показал, что контролирует ситуацию. Его юридический подход — слушать, анализировать, предлагать компромиссы — сработал.

Заседание длилось еще два часа, обсуждая вопросы Коминтерна, партийной дисциплины и распределения ресурсов. Сергей говорил мало, но каждый раз, когда он открывал рот, старался быть точным, как в зале суда. Он чувствовал взгляды Зиновьева и Каменева, но держался уверенно. Молотов, Каганович и Орджоникидзе были рядом, их поддержка придавала ему силы. Когда заседание закончилось, он вышел из зала с чувством, что справился. Не идеально, но справился.

Глава 4

Сергей закрыл тяжелую дубовую дверь своего кремлевского кабинета и опустился в старое деревянное кресло, которое скрипнуло под его весом. Заседание Политбюро, его первое серьезное испытание, осталось позади, но напряжение не отпускало. Он справился лучше, чем ожидал, но понимал, что это лишь начало. Зиновьев, Каменев и Бухарин пока не видели в нем угрозы, но их цепкие взгляды, которыми они обменивались за столом, выдавали их настороженность. Они оценивали его, как шахматисты — соперника перед решающей партией. Сергей знал, что должен укрепить свои позиции, пока их союз, еще хрупкий, не стал для него непреодолимой преградой. Он был юристом из 2025 года, привыкшим к залам суда, где каждое слово могло переломить ход дела. Здесь, в Кремле, ставки были неизмеримо выше — судьба целой страны.

Кабинет был завален бумагами: стопки докладов, письма, списки, исписанные мелким почерком. На массивном деревянном столе, потемневшем от времени, лежал отчет Молотова о партийных кадрах, предложения Кагановича по Закавказью и заметки Орджоникидзе о состоянии заводов. Эти люди были его опорой, но их лояльность нужно было заслужить. Сергей, как юрист, привык выстраивать доверие с клиентами: выслушивать их, предлагать решения, демонстрировать компетентность. Здесь правила были жестче, но принципы оставались теми же.

Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и начал писать план. Его юридический ум требовал четкой структуры: конкретные шаги, анализ рисков, запасные варианты. Первое — укрепить контроль над партийным аппаратом. Как генеральный секретарь, он имел доступ к назначениям, и это был его главный козырь. Второе — найти подход к Бухарину. Его идеи о крестьянстве могли завоевать поддержку масс, но их нужно было направить в русло индустриализации, без которой страна останется слабой. Третье — ограничить влияние Зиновьева и Каменева, не вступая в открытый конфликт. Их тандем был силен, но Сергей знал из книг, что их амбиции сделают их союз нестабильным. И, наконец, разобраться с Троцким. Его авторитет в армии и партии был огромен, но его резкость и высокомерие отталкивали многих. Знания Сергея о будущем — о расколах в партии, о борьбе за власть, о грядущих вызовах, включая Великую Отечественную войну, — давали ему преимущество, но использовать его нужно было с ювелирной точностью, чтобы не вызвать подозрений.

Раздался стук в дверь. Сергей поднял голову, поправляя ворот грубой шерстяной гимнастерки, которая все еще казалась ему чужой.

— Войдите, — сказал он.

В кабинет вошел Лазарь Каганович

— Иосиф Виссарионович, — начал он, — вот список кадров для комиссии по крестьянскому вопросу, как вы просили. Надежные люди, проверенные. Я включил товарищей из Украины, Поволжья, Сибири и Центральной России. Они знают деревню, понимают, о чем говорят крестьяне.

Сергей кивнул, раскрывая папку и пробегая глазами аккуратно составленный список. Имена были незнакомыми, но он доверял чутью Кагановича. Этот человек был исполнителем, готовым брать на себя любую задачу, и его энергия могла стать мотором для многих начинаний. Сергей решил, что Каганович станет его правой рукой в организационных вопросах.

— Хорошо, Лазарь Моисеевич, — сказал он, постукивая пером по столу. — Добавьте к списку людей из Закавказья. Григорий Константинович упоминал проблемы с дисциплиной в местных парторганизациях. Нам нужны те, кто сможет навести там порядок. И еще — соберите данные о партийных организациях в Ленинграде. Кто там верен Зиновьеву, а кто может работать с нами. Действуйте тихо, без шума.

Каганович посмотрел на него с легким удивлением, его брови приподнялись, но он тут же кивнул, записывая указание в потрепанный блокнот. Сергей понял, что его просьба была необычной — Сталин, которого знал Каганович, редко вникал в такие детали так глубоко. Но Сергей не мог позволить себе быть просто Сталиным. Он должен был использовать свои знания из будущего, чтобы предвидеть ходы противников и выстраивать свою стратегию.

После ухода Кагановича Сергей вернулся к бумагам. Отчет Молотова о партийных кадрах был подробным: списки секретарей губкомов, их характеристики, связи, слабости. Сергей отметил несколько имен — людей, которые, судя по отчету, были лояльны ему или могли стать таковыми при правильном подходе. Он знал, что партийный аппарат — это машина, которая может работать на него, если он правильно расставит рычаги. Его юридический опыт подсказывал: в любой сложной системе есть точки давления, и их нужно найти. Он сделал пометку: встретиться с Молотовым завтра и обсудить, как усилить контроль над региональными парторганизациями, не вызывая подозрений у Зиновьева.

Вечером его ждала встреча с Орджоникидзе. Григорий Константинович ворвался в кабинет, как всегда, с шумом, хлопнув дверью так, что чернильница на столе дрогнула. Он бросил пальто на стул, едва не опрокинув его, и начал говорить, не давая Сергею вставить слово.

— Иосиф Виссарионович! В Тифлисе бардак, но я уже начал наводить порядок. Заводы работают на четверть мощности, рабочих не хватает, сырья тоже. Но если дать мне людей, деньги и немного времени, я подниму производство! Дайте мне три месяца, и мы запустим хотя бы два завода на полную!

Сергей улыбнулся, глядя на его пылающие энтузиазмом глаза. Орджоникидзе был как ураган — шумный, неудержимый, но способный сдвинуть горы, если направить его энергию в нужное русло. Сергей знал, что заводы в Закавказье не будут лишними в будущей индустриализации, и их нужно запустить как можно скорее.

— Григорий Константинович, — сказал он, постукивая пальцами по столу, — составьте подробный план. Какие заводы можно восстановить, сколько нужно рабочих, сырья, денег. Укажите сроки — я хочу видеть первые результаты к концу года. И главное — подумайте, как привлечь инженеров. Нам нужны не только рабочие руки, но и головы, которые смогут модернизировать производство.

Орджоникидзе кивнул, его лицо озарилось широкой улыбкой.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович! Я уже говорил с товарищами в Баку, они готовы помочь с сырьем. Дайте мне два месяца, и я покажу, на что способны наши товарищи! А инженеров я найду — в Тифлисе есть пара умных голов, их только нужно вытащить из контор и поставить к станкам.

После ухода Орджоникидзе Сергей почувствовал усталость. День был долгим: разговоры, доклады, планы. Но он не мог расслабиться. Его ум, привыкший к юридическим баталиям, требовал движения вперед. Он знал, что каждый шаг должен быть выверенным, как ход в шахматах. Один неверный ход — и Зиновьев, Каменев или Троцкий могут использовать это против него. Он взял доклад Троцкого о Красной армии и начал перечитывать. Нужно больше оружия, больше техники, к тому нужна подготовка младшего и среднего командного состава — проблемы были серьезными. Реформы армии могли укрепить его авторитет, если он сумеет предложить решения, не вступая в конфликт с Троцким. Он сделал пометку: поручить Ворошилову собрать данные о военных заводах и их возможностях.

Решив сделать перерыв, Сергей решил отправиться на дачу в Зубалово. Он вызвал охрану — двух молчаливых мужчин в серых шинелях, с пистолетами на поясе. Один из них, с квадратной челюстью и шрамом на виске, молча кивнул, когда Сергей сообщил о поездке. Второй, молодой парень с серыми глазами, побежал сообщить водителю. Через несколько минут во дворе Кремля появился черный Rolls-Royce 40/50 Silver Ghost — элегантный автомобиль с полированным кузовом, хромированными деталями и мягкой кожаной обивкой сидений. Водитель, пожилой мужчина с густыми усами, в фуражке и выцветшем пальто, открыл заднюю дверцу. Сергей сел на сиденье, ощущая, как мягкая кожа прогибается под ним. Охранники заняли места впереди, рядом с водителем, и машина плавно тронулась, ее двигатель издавал низкий, ровный гул. Дорога до Зубалово заняла около часа. Москва осталась позади, сменившись узкими проселочными дорогами, окруженными густым сосновым лесом. Свет пробивался сквозь ветви, отбрасывая длинные тени на дорогу. Сергей смотрел в окно, наблюдая, как мелькают силуэты деревьев, и пытался привести мысли в порядок. Он чувствовал себя чужим в этом теле, в этой машине, в этом времени, но мысли о 2025 годе — о его кабинете на Таганке, о Бароне, его рыжем коте, о тете Маше с ее пирожками — отступали, вытесняемые текущими задачами.

Дача в Зубалово встретила его тишиной и теплым светом, льющимся из окон. Это был двухэтажный деревянный дом в дореволюционном стиле, с широкой верандой, украшенной резными перилами из темного дуба. Фасад был выкрашен в темно-зеленый цвет, местами облупившийся от времени и весенней сырости. Высокие сосны окружали дом, их ветви слегка покачивались от ветра, создавая тихий шорох. Во дворе стояла деревянная беседка, увитая засохшими лозами плюща, которые еще не ожили после зимы. Рядом раскинулся небольшой сад с яблонями и вишнями, чьи голые ветви ждали тепла, чтобы покрыться цветами. Слева от дома находилась конюшня, где держали двух лошадей — гнедую кобылу и старого жеребца, — а за ней виднелся сарай, сложенный из грубых бревен, с аккуратно сложенными дровами и хозяйственными инструментами. Гравийная дорожка, хрустящая под ногами, вела от кованых железных ворот к крыльцу, где стояли две скамейки, вырезанные из цельного дерева. Внутри дом был обставлен просто, но уютно: массивная дубовая мебель, потертые ковры с геометрическим узором, тяжелые льняные шторы на окнах, слегка пожелтевшие от времени. На первом этаже располагалась гостиная с камином, в котором потрескивали дрова, и столовая с длинным столом, покрытым вышитой скатертью, за которым могла собраться вся семья. На втором этаже находились спальни, отделанные деревянными панелями, и небольшой кабинет Сталина, где он продолжал работать, когда не был в Кремле. В углу гостиной стоял старый граммофон, на котором иногда крутили грампластинки с любимыми песнями.

Сергей вышел из машины. Охранники последовали за ним, держась на расстоянии. Он поднялся на крыльцо, и дверь открыла Надежда. Ее лицо было усталым, но в глазах светилась теплота. Темные волосы были убраны в аккуратный пучок, а на плечи накинута шерстяная шаль.

— Иосиф, — сказала она, — ты сегодня рано. Василий будет рад. Он опять рисовал тебе картинки, а Яков в своей комнате, читает.

Сергей улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественно. Ему казалось, что лицо не его, а чужое, все еще слушалось с трудом.

— Хорошо, — сказал он, входя в дом. — Пойду к ним.

В гостиной Василий, трехлетний малыш с яркими глазами и растрепанными волосами, сидел за столом, размахивая карандашом над листком бумаги. Увидев Сергея, он спрыгнул со стула и бросился к нему, протягивая рисунок — неровные линии, изображающие дом, солнце и что-то, похожее на поезд.

— Папа, это тебе! — сказал он звонким голосом, подпрыгивая от возбуждения.

Сергей взял листок, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Он никогда не был отцом, но этот ребенок смотрел на него с такой искренней радостью, что он не мог остаться равнодушным.

— Молодец, Василий, — сказал он, присаживаясь на деревянный стул с выцветшей обивкой. — Это поезд? Расскажи, какой он.

Малыш оживился, начав рассказывать про «большой поезд, который везет людей далеко». Сергей слушал, кивая, и заметил, как Надежда наблюдает за ним с веранды, где она разбирала письма. Она явно удивилась его вниманию к сыну — Сталин, которого она знала, редко находил время для таких разговоров. Сергей понимал, что должен быть осторожен: Надежда была не только женой, но и человеком, который мог почувствовать перемену в нем.

Закончив общаться с Василием, Сергей поднялся на второй этаж, где в одной из спален сидел Яков.

— Яков, — сказал Сергей.

Яков, читавший книгу, поднял глаза, его взгляд был настороженным.

— Здравствуй, отец, — сказал он тихо, почти шепотом, закрывая книгу.

— Как дела? — спросил он, стараясь, чтобы вопрос звучал естественно. — Не передумал учиться в Москве?

Яков пожал плечами, но его глаза слегка оживились.

— Нет, — сказал он, его голос был ровным, но с ноткой тоски. — В Тифлисе совсем скучно. Хочу перевестись в московскую школу.

— Хорошо, — сказал он. — Как я обещал, мы найдем тебе школу с нужным уклоном. И поговорим еще. Я рад, что ты здесь, с нами.

Яков кивнул, его губы дрогнули в слабой улыбке. Он вернулся к книге, а Сергей почувствовал, что сделал маленький шаг вперед. Вернувшись в гостиную, Сергей нашел Надежду, которая разбирала письма за столом. Она подняла взгляд и улыбнулась.

— Иосиф, — сказала она, — Василий просил передать, что хочет поехать на вокзал. Он опять все утро говорил про поезда.

— Я обещал ему, — сказал Сергей. — На следующей неделе съездим, посмотрим на паровозы.

Она улыбнулась и вернулась к письмам, а Сергей решил остаться на даче до утра. Он прошел в кабинет, где на полках стояли книги по марксизму, истории и экономике. Взяв одну из них, он устроился в кресле у камина, но мысли его были далеки от чтения. Он думал о Зубалово, о том, как этот дом стал для него островком спокойствия в вихре партийных интриг. Но даже здесь он не мог полностью расслабиться — его ум, привыкший к юридическим баталиям, уже анализировал следующий день.

На следующее утро он вернулся к бумагам, которые привез с собой. Доклад Бухарина о кооперативах лежал сверху. Идеи были хороши, но Сергей знал, что без индустриализации они не дадут стране рывка. Он начал писать заметки: направить ресурсы на восстановление заводов, привлечь инженеров, начать обучение рабочих. Его знания о будущем подсказывали: стране нужна сталь, машины, дороги. Но как убедить партию, не раскрывая себя?

Перед сном он прошел по даче, проверяя, все ли в порядке. В гостиной горел камин, отбрасывая тени на стены. Василий спал в своей комнате, сжимая деревянную лошадку. Яков читал в своей спальне, не поднимая глаз от книги. Надежда сидела за столом, разбирая бумаги. Сергей почувствовал тепло, но тут же вспомнил Барона, своего кота, оставшегося в 2025 году. Сергей покачал головой, прогоняя мысли. Сейчас он был здесь, в 1924 году, и должен был справиться с текущими задачами.

Глава 5

Сергей сидел в своем кремлевском кабинете, погруженный в полумрак, который создавала одинокая настольная лампа с зеленым абажуром. Ее тусклый свет отбрасывал длинные, зыбкие тени на стены, обшитые темными деревянными панелями, отполированными до блеска, но хранившими следы времени — мелкие царапины и потемневшие пятна. За окном Москва растворялась в вечерних сумерках: Красная площадь опустела, лишь редкие фигуры в серых шинелях мелькали под фонарями, их шаги гулко отдавались в тишине. Сергей чувствовал, как усталость накатывает волнами, но его ум, закаленный ночными бдениями перед судебными заседаниями в своем времени, отказывался поддаваться. Он должен был разобраться в прошлом Сталина, чтобы выжить в настоящем — и не только выжить, но и изменить ход истории, о которой знал с одной стороны слишком много, а с другой, оказавшись здесь, сомневался, сможет ли он глобально повлиять на нее.

На массивном столе, покрытом зеленым сукном, лежала потрепанная кожаная папка, найденная в архиве Кремля. Она была перевязана грубой бечевкой, словно кто-то пытался защитить ее содержимое от посторонних глаз. Сергей осторожно развязал узел, ощущая, как шершавый шнур царапает пальцы. Внутри были личные записи Сталина: письма, заметки, черновики речей, написанные мелким, аккуратным почерком с легким наклоном вправо. Некоторые листы пожелтели, края их истрепались, но текст оставался четким.

Он начал с письма, датированного 1918 годом, адресованного Ленину из Царицына. Сталин — настоящий Сталин — писал о проблемах с поставками хлеба, о саботаже местных командиров и просил больше полномочий для их наказания. Тон был резким, почти требовательным, но между строк проглядывала искренняя вера в революцию, фанатичная преданность делу. Сергей отложил письмо, задумавшись. Этот человек был не просто политиком — он был одержим идеей, готовый идти на крайности ради нее. Сергей же, как юрист, привык взвешивать каждое слово, каждое решение, зная, что ошибка в зале суда могла стоить клиенту свободы или потере крупной суммы. Здесь ставки были неизмеримо выше — судьба миллионов людей, целой страны, которую он знал из книг и которая теперь лежала перед ним, и зависела от его действий.

Он взял блокнот, лежавший рядом, и записал: «Царицын, 1918. Проверить конфликты с командирами. Возможные враги среди старых большевиков». Его знания из 2025 года подсказывали, что многие обиды Сталина уходили корнями в Гражданскую войну. Троцкий, Зиновьев, Каменев — все они могли помнить старые счеты, и Сергей должен был понять, кто из них представляет угрозу. Но были и другие имена, мелькавшие в исторических книгах, но оставшиеся для него менее понятными: старые большевики, чьи мотивы и лояльность он не мог предугадать. Он должен был быть осторожнее, чем когда-либо.

Среди бумаг он нашел любопытный предмет — небольшой серебряный медальон, спрятанный в картонной папке, словно кто-то забыл его там. Медальон был старым, с выгравированным орнаментом в виде виноградных лоз, потемневшим от времени. Сергей осторожно открыл его: внутри была выцветшая фотография молодой женщины с темными волосами и серьезным взглядом. На обороте фотографии было написано от руки: «Екатерина, 1901». Сергей замер. Он знал, что Екатерина Сванидзе была первой женой Сталина, матерью Якова, умершей в 1907 году. Этот медальон был личной реликвией, чем-то, что настоящий Сталин, вероятно, хранил втайне. Сергей почувствовал укол вины — он вторгался в чужую жизнь, в чужие воспоминания. Но вместе с тем он понял, что этот медальон мог стать ключом к пониманию Сталина как человека, а не только как политика. Он решил сохранить находку в тайне, спрятав медальон в карман гимнастерки.

Размышления прервал резкий стук в дверь. Сергей вздрогнул, поправил грубую шерстяную гимнастерку, которая все еще казалась ему чужой, и откашлялся.

— Войдите, — сказал он, отложив перо в чернильницу, чья медная крышка тускло блестела в свете лампы.

В кабинет вошел Климент Ворошилов. Лицо, обветренное и с небольшими морщинами, выражало смесь усталости и решимости. Он положил на стол папку, аккуратно перевязанную красной лентой, и сел на деревянный стул, который скрипнул под его весом. Ворошилов был одним из тех, на кого Сергей решил сделать ставку: преданный, прямолинейный, но не слишком амбициозный, считающийся с его авторитетом, он мог стать надежным союзником в реформах армии.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ворошилов, его голос был низким, с легкой хрипотцой. — Принес доклад о Красной армии, как вы просили. Положение тяжелое. Винтовок не хватает, артиллерия устарела, дисциплина на местах хромает. Солдаты ропщут, командиры жалуются на нехватку всего — от патронов до сапог. Троцкий давит, требует больше контроля, но его планы… — он замялся, подбирая слова, — слишком громкие. Хочет реформировать все за год и на свой лад, но без ресурсов это пустая болтовня.

Сергей кивнул, внимательно слушая. Его знания из 2025 года подсказывали, что Красная армия в 1924 году была в плачевном состоянии: разрозненные части, устаревшая техника, слабая подготовка. Но он также знал, что к 1941 году она должна стать силой, способной противостоять нацистской Германии. Он не мог позволить Троцкому взять армию под полный контроль, но и открыто конфликтовать было рано — это вызвало бы слишком много подозрений.

— Климент Ефремович, — сказал он, постукивая пальцами по столу, — нам нужна армия, которая сможет защитить страну не завтра, а через… скажем, пятнадцать лет. Какие шаги вы предлагаете? Заводы, командиры, дисциплина — с чего начать?

Ворошилов посмотрел на него с легким удивлением. Пятнадцать лет — необычный срок для таких разговоров. Сергей понял, что зашел слишком далеко, и поспешил исправиться.

— Я имею в виду долгосрочный план, — добавил он. — Мы строим социализм, но без сильной армии он не устоит. Нам нужны заводы для оружия, школы для командиров, порядок в частях. Что скажете?

Ворошилов кивнул, его лицо стало серьезнее. Он раскрыл папку, вытащив лист с аккуратно составленным списком.

— Заводы — это главное, — сказал он, указывая на записи. — Урал, Донбасс, Харьков — там есть предприятия, которые можно поднять. Но нужны деньги, инженеры, сырье. В Царицыне, помните, мы с вами… — он осекся, словно наткнулся на неприятное воспоминание, — в общем, там были проблемы с местными, но мы справились. И еще командиры. Надо отправить молодых в академии, учить их по-новому. Но Троцкий… он хочет, чтобы все шло через него.

Сергей сделал мысленную пометку: Царицын. Он знал из книг, что Сталин и Ворошилов работали там вместе в 1918 году, и их сотрудничество было отмечено конфликтами с местными командирами. Эти старые обиды могли всплыть, если он не будет осторожен. Он решил использовать доверие Ворошилова, но не торопиться с выводами.

— Хорошо, Климент Ефремович, — сказал он, слегка наклонившись вперед, чтобы подчеркнуть важность слов. — Составьте подробный список предприятий, которые можно восстановить, и командиров разного ранга, которых стоит продвинуть. И подумайте, как нам обойти Троцкого, не вступая в открытый конфликт. Нам нужна армия, а не его личная игрушка.

Ворошилов улыбнулся, его глаза загорелись энтузиазмом. Он явно был доволен, что его идеи находят отклик.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он, поднимаясь. — Начну с Урала. Там есть пара заводов, которые можно запустить за год, если найти деньги. И командующих подберу — есть толковые ребята, не из тех, что слушают Троцкого.

Сергей кивнул, провожая его взглядом, пока тот выходил из кабинета. Дверь закрылась с тяжелым стуком, и тишина снова накрыла комнату. Он чувствовал, что сделал еще один шаг к укреплению своей позиции, но упоминание Царицына не давало покоя. Он вернулся к папке и нашел письмо от Ворошилова, датированное 1919 годом. В нем упоминались конфликты с местными командирами, которых Сталин обвинял в саботаже. Одно имя выделялось — некий полковник Миронов, которого Сталин требовал арестовать. Сергей знал, что такие конфликты могли оставить след, и кто-то из старых соратников мог затаить обиду. Он записал в блокнот: «Проверить Миронова и других командиров из Царицына. Возможные угрозы».

Усталость навалилась сильнее. Сергей взглянул на часы — старые, с потертым кожаным ремешком, которые он нашел в ящике стола. Было уже за полночь. Он решил вернуться на дачу в Зубалово, где его ждали Надежда, Яков и Василий. Вызвав он спустился во двор Кремля. Там его ждал черный Mercedes-Benz 15/70/100, массивный автомобиль с хромированными деталями и глубоким, низким гулом двигателя. Сергей остановился, глядя на машину. Он ожидал увидеть привычный Rolls-Royce 40/50 Silver Ghost, но водитель, объяснил, что Rolls-Royce отправлен на ремонт, а этот Mercedes-Benz прислали из гаража ЦК как временную замену. Сергей кивнул, скрывая удивление, и сел на заднее сиденье, ощущая холодную кожу под пальцами. Охранники заняли места, и машина плавно тронулась, ее фары выхватывали из темноты узкие московские улицы.

Дорога до Зубалова заняла около часа. Москва осталась позади, сменившись темными силуэтами соснового леса. Фары Mercedes-Benz освещали проселочную дорогу, усыпанную гравием, который хрустел под колесами. Сергей смотрел в окно, наблюдая, как мелькают деревья, и пытался привести мысли в порядок. Медальон в кармане казался тяжелее, чем был на самом деле. Он думал о Екатерине, о Якове, о том, как Сталин — настоящий Сталин — держал этот медальон, возможно, в моменты ностальгии. Это делало его более человечным, но и усложняло задачу Сергея. Он не просто играл роль — он жил чужой жизнью, и каждая деталь, вроде этого медальона, напоминала ему об этом.

Дача в Зубалово встретила его тишиной.

Дверь открыла Надежда.

— Иосиф, — сказала она тихо, — ты поздно. Василий ждал тебя, но уже спит. Яков в своей комнате, читает.

Сергей кивнул, стараясь улыбнуться.

— Пойду взгляну на них, — сказал он, входя в дом.

Гостиная встретила его теплом камина, где потрескивали дрова, отбрасывая тени на потертые ковры с узором. Массивная дубовая мебель, слегка потрепанная, но крепкая, создавала ощущение уюта.

Сергей поднялся на второй этаж, где в одной из спален спал Василий. Трехлетний мальчик свернулся калачиком, сжимая деревянную лошадку, его светлые волосы растрепались на подушке. Сергей остановился в дверях, чувствуя, как что-то сжимается в груди. Он никогда не был отцом, но этот ребенок, с его невинной верой в отца, вызывал в нем тепло, смешанное с чувством вины. Он поправил одеяло и тихо вышел.

В соседней комнате Яков сидел за небольшим столом, освещенным лампой. Он листал книгу о паровозах, его худое лицо было сосредоточенным, а гимнастерка аккуратно застегнута. Увидев Сергея, он напрягся, но не закрыл книгу.

— Здравствуй, Яков, — сказал Сергей, стараясь говорить тепло, но с привычной для Сталина сдержанностью. Он знал, что настоящий Сталин был строг с сыном, и не хотел вызывать подозрений. — Все еще читаешь про машины?

Яков кивнул, его взгляд был настороженным.

— Да, отец, — сказал он тихо, почти шепотом. — Хочу понять, как они устроены. Чтобы стать инженером, надо много читать.

Сергей сел на стул, напротив.

— Это хороший выбор, — сказал он, слегка улыбнувшись. — Технари — будущее страны. Ты должен хорошо учится, Яков. Ты мой сын и другие не должны думать, что к тебе особое отношение.

Яков посмотрел на него, и в его глазах мелькнула искра интереса, но тут же сменилась настороженностью.

— Отец, я очень хочу учится. Я не подведу тебя. Меня действительно интересует техника.

Сергей кивнул, понимая, что давить нельзя. Яков был замкнутым, и доверие нужно было завоевать. Он поднялся, пожелал сыну спокойной ночи и вышел, чувствуя, что сделал маленький, но важный шаг. Медальон в кармане словно напоминал ему о Якове — сыне, которого Сталин потерял в будущем, и которого Сергей теперь должен был защитить.

В гостиной Надежда разбирала письма партийцев за длинным столом. Она подняла взгляд, и ее лицо смягчилось.

— Иосиф, — сказала она, — ты сегодня какой-то задумчивый. Все в порядке?

Сергей улыбнулся, стараясь скрыть напряжение. Он чувствовал тяжесть медальона в кармане, но решил не упоминать о нем.

— Дела, Надя, — сказал он, садясь рядом. — Много дел. Но я справлюсь.

Она кивнула, но в ее глазах мелькнула тень сомнения. Сергей понял, что Надежда слишком наблюдательна, и любая ошибка в его поведении может вызвать вопросы. Он прошел в свой кабинет, где была обширная библиотека. Взяв одну из книг — томик Ленина с немного потрепанной обложкой, — он устроился в кресле у камина, но мысли его были далеки от чтения. Он думал о Ворошилове, о Царицыне, о медальоне. Его знания из 2025 года были преимуществом, но и то же время и бременем. Он должен был использовать их так, чтобы не выдать себя.

Перед сном он достал медальон и еще раз посмотрел на фотографию Екатерины. Ее взгляд, строгий и печальный, словно спрашивал: «Кто ты? И что ты делаешь в его жизни?» Сергей закрыл медальон и спрятал его в ящик стола, решив, что никому не расскажет о находке. Это было его личное открытие, кусочек прошлого Сталина, который мог помочь ему понять, кем был этот человек.

Ложась в кровать, он посмотрел на темный потолок, где плясали тени от камина. Сон не шел. Он уже анализировал следующий день: разговор с Молотовым, доклад Орджоникидзе, возможные ходы Троцкого. Медальон, спрятанный в ящике, казался символом его миссии — сохранить человечность в мире, где власть искушала жестокостью. Он должен был быть готов к испытаниям. И он будет готов.

Глава 6

Кремль был пропитан напряжением, как небо перед грозой. Сергей сидел за массивным столом в своем кабинете, освещенном настольной лампой с зеленым абажуром. Его пальцы перебирали листы, это было письмо от Григория Зиновьева, доставленным вчера вечером. Бумага, слегка желтоватая, пахла табаком и чернилами. Текст был сухим, официозным, но за формальными фразами скрывалась угроза: Зиновьев предлагал обсудить на заседании ЦК вопрос о «партийных кадрах», явно нацеливаясь на ограничение влияния Сергея на назначения. Каменев, как всегда, оставался в тени, но его поддержка делала Зиновьева опаснее. Сергей понимал, что это не просто спор о должностях — это был вызов его власти как генерального секретаря, попытка оттеснить его на обочину, пока он не укрепил свои позиции.

Его ум, привыкший к юридическим баталиям, работал с холодной четкостью. Он знал из исторических книг, что должность генсека, которую многие считали бюрократической, станет ключом к абсолютной власти Сталина. Отдавать этот рычаг он не собирался. Его план был прост, но требовал точности: продвинуть лояльных людей на второстепенные, но стратегические посты в регионах, создавая сеть поддержки, не провоцируя при этом открытого конфликта. Зиновьев опирался на ленинградскую организацию, Каменев контролировал часть московских делегатов, а Троцкий, пока молчавший, был игроком, готовой нанести удар в любой момент. Сергей должен был действовать быстро, но осторожно.

Он вызвал Вячеслава Молотова. Молотов был идеальным союзником: дисциплинированный, внимательный к деталям, он не искал славы, но умел выполнять задачи с хирургической точностью. Сергей указал на стул, стоявший у стола, и начал без предисловий.

— Вячеслав Михайлович, — сказал он. — Зиновьев и Каменев готовят удар на ЦК. Они хотят забрать контроль над кадрами. Если мы это допустим, нас вытеснят. Нужно перехватить инициативу.

Молотов кивнул, его пальцы слегка постукивали по блокноту, который он держал на коленях.

— Я знаю, Коба, — ответил он тихо, но уверенно. Сергей вспомнил, что Коба это прозвище Сталина с молодости, и так его называли только очень близкие соратники.

— Зиновьев встречался с делегатами из Ленинграда, Ростова и Нижнего Новгорода. Они подготовили список из двенадцати человек для назначений. Семь — его, три — Каменева, двое — нейтральные. Он рассчитывает, что мы согласимся, чтобы избежать открытого конфликта.

Сергей усмехнулся, скрывая внутреннее напряжение. Зиновьев был мастером манипуляций, умевшим прятать свои амбиции за ленинской риторикой. Каменев, менее напористый, но расчетливый, усиливал его позицию. Сергей знал, что прямое противостояние сейчас было бы ошибкой — Троцкий мог использовать раскол, чтобы нанести решающий удар. Его знания из будущего подсказывали, что такие конфликты решались не громкими речами, а тихими договоренностями в кулуарах.

— Мы не будем спорить, — сказал он, наклоняясь к Молотову. — Пусть Зиновьев думает, что побеждает. Мы согласимся на двух его кандидатов — самых слабых, на малозначительные посты в Ленинграде. Но ключевые должности в Поволжье, на Урале, на Кавказе — наши. Я подготовил список: Каганович для Украины, Ежов для Поволжья, Шверник для Урала, Андреев для Сибири. Они лояльны, но не бросаются в глаза. Сможете убедить делегатов?

Молотов кивнул, быстро записывая имена. Его рука двигалась с механической точностью, словно он уже мысленно выстраивал план.

— Сделаем, — сказал он. — Я поговорю с делегатами из Киева, Самары и Тифлиса. Они поддержат, если пообещать финансирование для них. Но Зиновьев уже распространяет слухи, что вы «слишком много берете на себя». Он говорил об этом на закрытой встрече в Ленинграде. Каменев пока молчит, но, думаю, он готовит что-то свое.

Сергей почувствовал, как внутри закипает раздражение, но подавил его. Зиновьев играл на публику, используя образ «верного ленинца», чтобы выставить его выскочкой. Но Сергей знал, что партия ценит стабильность, а не громкие обвинения. Он должен был переиграть Зиновьева на его же поле.

— Пусть болтает, — ответил он, его голос стал жестче. — Главное — голоса делегатов. Убедите их, что наши люди укрепят партию, а не разделят ее на части. И следите за Каменевым. Его молчание и нарочитая нейтральность — это только маска. Если он начнет действовать, я хочу узнать это первым.

Молотов кивнул, закрыл блокнот и вышел. Сергей остался один, глядя на портрет Ленина над столом. Его строгие глаза, казалось, следили за каждым движением. Он достал из кармана серебряный медальон с фотографией Екатерины Сванидзе. Ее взгляд, строгий и печальный, напоминал ему о человеческой стороне Сталина — стороне, которую он должен был понять, чтобы не стать тем, кем боялся стать. Он спрятал медальон и вернулся к бумагам, перечитывая список делегатов.

Заседание ЦК началось в десять утра в Большом Кремлевском дворце. Зал с высокими потолками, украшенными лепниной, и массивными хрустальными люстрами, слегка позвякивающими от сквозняка, был заполнен делегатами — около ста человек, в основном мужчины в строгих костюмах, гимнастерках или военных шинелях. Сергей занял место в президиуме, между Молотовым и Григорием Орджоникидзе. Зиновьев сидел напротив. Каменев, как всегда, держался чуть в стороне, перебирая бумаги с деланным равнодушием.

Зиновьев взял слово первым. Его голос, громкий и слегка театральный, заполнил зал.

— Товарищи, — начал он, обводя делегатов взглядом, — партия стоит перед сложным выбором. Нам нужно единство, но оно невозможно без правильной кадровой политики. Мы должны назначать людей, верных ленинским принципам, а не тех, кто ставит личные амбиции выше дела революции. Я предлагаю список кандидатов, проверенных временем и делом.

Сергей почувствовал, как взгляды делегатов скользнули в его сторону. Это был явный выпад, замаскированный под общие слова. Он заметил, как Молотов слегка напрягся, а Орджоникидзе, сидевший рядом, тихо хмыкнул, явно не впечатленный. Сергей ждал своей очереди, постукивая пальцами по столу, чтобы скрыть внутреннее напряжение. Он знал, что должен говорить убедительно, но без агрессии, чтобы не спровоцировать раскол.

Когда Зиновьев закончил, Сергей поднялся. Его голос, хрипловатый и размеренный, разнесся по залу.

— Товарищи, — сказал он, глядя на делегатов. — Кадры — это основа нашей партийной работы. Без сильных руководителей в регионах мы не построим социализм. Товарищ Зиновьев прав: нам нужны люди, верные делу Ленина. Но эти люди должны быть не только идейными, но и способными работать на местах. Я предлагаю компромисс: утвердим часть кандидатов из списка товарища Зиновьева, но добавим наших товарищей, которые доказали свою преданность. Товарищ Каганович для Украины, товарищ Ежов для Поволжья, товарищ Шверник для Урала, товарищ Андреев для Сибири. Они знают нужды регионов и готовы служить партии.

Зал загудел. Имена были неожиданными, но Сергей выбрал их не случайно. Каганович был энергичным и лояльным, Ежов — пока незаметной фигурой, готовой исполнять приказы, Шверник и Андреев — надежными организаторами, не связанными с Зиновьевым. Делегаты начали перешептываться, и Сергей заметил, как Зиновьев нахмурился, а Каменев склонился к своему блокноту, избегая его взгляда.

Молотов взял слово, поддержав Сергея. Его речь была сухой, официальной, но убедительной, с акцентом на необходимость укрепления регионов. Орджоникидзе добавил несколько громких фраз о «партийной дисциплине» и «будущем социализма», что вызвало одобрительный гул среди делегатов с Кавказа и Украины. Зиновьев попытался возразить, настаивая на своем списке, но его аргументы звучали все менее уверенно. Сергей заметил, как делегаты из Поволжья и Сибири переглянулись — работа Молотова и Орджоникидзе дала свои плоды.

Заседание растянулось на шесть часов. Споры чередовались с перерывами, во время которых делегаты собирались в кулуарах, обсуждая предложения. Сергей использовал эти паузы, чтобы через Молотова и Орджоникидзе убедить ключевых делегатов. Он обещал финансирование для заводов в Самаре, кооперативов в Киеве, школ в Тбилиси. Это были не просто слова — он знал, что регионы нуждаются в ресурсах, и его предложения находили отклик. Зиновьев, напротив, делал ставку на идеологию, но его риторика начинала утомлять делегатов, ждавших конкретных решений.

В итоге компромисс был достигнут. Из двенадцати кандидатов Зиновьева утвердили только двух — на малозначительные посты в Ленинграде, где их влияние было минимальным. Остальные должности заняли люди Сергея: Каганович, Ежов, Шверник, Андреев и несколько менее известных фигур. Это была победа, пусть и не полная, но она укрепила его контроль над партийным аппаратом. Зиновьев покинул зал с кислым выражением лица, а Каменев, как всегда, молча собрал бумаги и ушел, не сказав ни слова.

Сергей вернулся в кабинет, чувствуя, как адреналин все еще бурлит в крови. Он сел за стол, достал блокнот и записал: «Зиновьев ослаблен, но не сломлен. Каменев выжидает. Троцкий молчал — это тревожный знак». Он знал, что Троцкий, наблюдавший за заседанием с холодной улыбкой, готовил свой ход. Его молчание было опаснее любых речей Зиновьева.

Он откинулся в кресле, глядя на портрет Ленина. Его строгие глаза, казалось, спрашивали: «Ты понимаешь, что делаешь?» Сергей достал из кармана медальон Екатерины Сванидзе и сжал его в руке. Ее взгляд напоминал ему о цене его действий. Он не был настоящим Сталиным, но с каждым решением он чувствовал, как грань между ним и этой ролью становится тоньше. Он спрятал медальон и вернулся к бумагам, перечитывая доклад Орджоникидзе о кадрах на Кавказе. Завтра будет новый день — новые интриги, новые решения. Он должен был быть готов.

Сергей вызвал секретаря и попросил подготовить письма для Кагановича и Ежова с инструкциями по новым назначениям. Он также поручил Молотову собрать информацию о настроениях в Лениграде — Зиновьев наверняка попытается контратаковать. Затем он перечитал заметки о Царицыне, вспоминая разговор с Ворошиловым. Конфликты Гражданской войны могли всплыть, и он должен был знать, кто из старых командиров может затаить обиду. Он добавил в блокнот: «Проверить связи Зиновьева с военными. Возможные союзники Троцкого».

Свет лампы стал тусклее, и Сергей почувствовал, как усталость накатывает волнами. Он встал, прошелся по кабинету, разминая затекшие плечи. Окно выходило на Красную площадь, где фонари отбрасывали желтые круги света на брусчатку. Он подумал о будущем — о 1937 годе, о войне, о миллионах жизней, которые он хотел спасти. Но каждый шаг в этой игре требовал компромиссов, и он боялся, что эти компромиссы могут сделать его тем, кем он не совсем хотел становиться.

Он вернулся к столу, взял перо и написал еще одну заметку: «Следить за собой. Не стать клоном Сталина». Затем закрыл блокнот, выключил лампу и вышел из кабинета. В коридоре его ждали охранники, тихо переговариваясь. Они проводили его до Мерседеса, стоявшего во дворе. Водитель молча открыл дверцу. Сергей сел сзади, чувствуя холодную кожу сидений. Машина тронулась, и он закрыл глаза, позволяя гулу двигателя заглушить мысли. Завтра будет уже новый бой. И он должен быть готов.

Глава 7

Зубалово, июль 1924 года

Сергей проснулся в своей спальне на даче в Зубалово, разбуженный мягким светом июльского утра, пробивавшимся сквозь тонкие льняные шторы. Половицы слегка поскрипывали под ногами прислуги, а из кухни доносился звон посуды и аромат свежесваренного кофе. После вчерашнего напряженного заседания ЦК, где он переиграл Зиновьева, укрепив свой контроль над партийным аппаратом, Сергей чувствовал усталость. Победа была важной, но хрупкой — Троцкий подозрительно молчал, он был не тот человек, который легко откажется от власти. Каменев чего-то выжидал, а Зиновьев наверняка готовил ответный удар, подговаривая своих сторонников. Сегодня Сергей решил отложить политику и посвятить день семье. Ему нужно было выстроить с ними связь, не только чтобы убедительно играть роль Сталина, но, и чтобы сохранить в себе человечность, которая, как он боялся, могла утонуть в паутине интриг и власти.

Он встал, надел простую серую гимнастерку, слегка потрепанную на локтях, с едва заметным пятном от чернил на рукаве, и спустился в столовую. Там уже сидела Надежда за длинным деревянным столом, покрытым белой скатертью с вышитыми красными ромашками. На столе стояли глиняные миски с гречневой кашей, нарезанный ржаной хлеб, масло в фарфоровой масленке с потрескавшейся глазурью, кувшин с квасом и медный чайник, от которого поднимался ароматный пар. Надежда, в строгом сером платье с высоким воротом, выглядела усталой, но ее глаза потеплели, когда она заметила Сергея. Она аккуратно складывала салфетки, ее движения были размеренными, но в них чувствовалась привычная энергия.

— Иосиф, ты редко встаешь так рано, — сказала она, наливая чай в чашку с тонким золотым ободком, слегка потускневшим от времени. — Обычно ты до ночи с бумагами. Что-то изменилось? Или это из-за вчерашнего заседания? Слышала, там было жарко.

Сергей сел напротив, стараясь улыбнуться. Он все еще учился быть Сталиным в семейной жизни — сдержанным, но не холодным, внимательным, но не слишком мягким. Его опыт подсказывал, что любая неосторожность могла вызвать подозрения, особенно у Надежды, чья наблюдательность была почти пугающей. Он взял чашку, чувствуя тепло фарфора под пальцами, и вдохнул аромат травяного чая.

— Хочу провести день с вами, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Василий вчера болтал о жуках и своей «крепости» в саду. Яков говорил о технике. Пора и их послушать, а не только доклады товарищей.

Надежда посмотрела на него с легким удивлением, ее рука замерла на ручке чайника. Она привыкла, что Сталин — настоящий Сталин — редко находил время для семьи, поглощенный партийными делами. Ее взгляд задержался на нем, словно она пыталась разгадать, что скрывается за его словами.

— Это непривычно, — сказала она, слегка улыбнувшись. — Ты всегда был занят — дела, встречи, бумаги. Василий будет в восторге, он вчера весь вечер строил что-то в саду. Но Яков… он стал таким замкнутым. Ты заметил? Иногда я не знаю, как к нему подступиться.

Сергей кивнул, чувствуя укол вины. Яков, сын Сталина от Екатерины Сванидзе, был для него загадкой. Шестнадцатилетний подросток, худой и молчаливый, казался отстраненным, словно не доверял отцу. Сергей знал из исторических книг, что отношения Сталина с Яковом были полны недопонимания, и он хотел изменить это, хотя бы ради того, чтобы защитить мальчика от трагической судьбы, о которой знал из будущего. Он отрезал кусок хлеба, намазал его тонким слоем масла и сказал:

— Я поговорю с ним. Он в том возрасте, когда нужно найти себя. Может, его интерес к технике — это начало его жизненного пути. Помогу, если он захочет.

Надежда посмотрела на него внимательно, ее глаза сузились, словно она искала подвох.

— Ты стал мягче, Иосиф, — сказала она, ее голос был тихим, но теплым. — Раньше ты редко говорил о детях. Это из-за Ленина? Его смерть тебя так тронула?

Сергей почувствовал, как ее слова задели его. Он знал, что должен быть осторожнее — Надежда замечала малейшие изменения в его поведении, и любое отклонение от привычного Сталина могло вызвать вопросы.

— Может быть, — ответил он, глядя в чашку, где чай слегка дрожал от его движений. — Смерть Владимира Ильича заставила задуматься. О том, что важно. О семье, о будущем. Дела в Кремле никуда не денутся, но дети… они не должны чувствовать себя забытыми.

Надежда кивнула, но ее взгляд остался настороженным.

— Будь осторожен, — сказала она, ставя чайник на подставку. — Яков все чувствует, а Василий смотрит на тебя, как на героя. Они верят в тебя, Иосиф. Не подведи их.

Сергей почувствовал, как ее слова бьют в цель. Он допил чай, стараясь скрыть напряжение, и сказал:

— Где они сейчас? Хочу их увидеть.

— Василий в саду, строит свою «крепость», — ответила Надежда, указывая на окно, за которым виднелась лужайка, усыпанная гравием. — Яков в своей комнате, читает. Попробуй с ним поговорить, но не дави. Он не любит, когда его заставляют.

Сергей кивнул и вышел на веранду, где утренний воздух был пропитан запахом свежескошенной травы, сосновой хвои и легкой сырости от пруда. Сад окружал двухэтажный деревянный дом с темно-зеленым фасадом, слегка облупившимся от июльской жары. Яблони и вишни покрылись молодой листвой, их ветви слегка покачивались на ветру. У пруда, окруженного ивами, блестела вода, отражая голубое небо. Василий копошился у беседки, увитой засохшим плющом, складывая ветки и камни в «крепость». Его светлые волосы растрепались, а лицо светилось энтузиазмом.

— Папа! — крикнул он, заметив Сергея, и помахал рукой, держа в другой блестящего черного жука. — Смотри, я строю замок! Он будет как в сказке, с башней! А этот жук — мой генерал! Поможешь?

Сергей улыбнулся, чувствуя, как душевное тепло Василия контрастирует с холодной расчетливостью Кремля. Он присел рядом, взяв толстую ветку и вбивая ее в землю, чтобы укрепить «стену».

— Хороший замок, — сказал он, подмигнув. — Но знаешь, настоящие крепости строят из стали. Хочешь, расскажу, как делают танки? Они сильнее твоего жука.

Василий кивнул, его глаза загорелись, как маленькие фонари.

— А танки быстрее поезда? — спросил он, теребя жука, который пытался уползти. — И могут стрелять? Расскажи!

Сергей рассмеялся, его смех был искренним, что удивило его самого. Он начал рассказывать о танках, стараясь объяснить просто: как работает двигатель, как гусеницы позволяют ехать по грязи, как пушка пробивает стены. Василий слушал, открыв рот, задавая вопросы быстрее, чем Сергей успевал отвечать.

— А можно мне увидеть танк? — спросил он, когда Сергей закончил. — Настоящий, не в книжке!

— Может, и увидишь, — ответил Сергей, вбивая еще одну ветку. — Но сначала построй свою крепость так, чтобы ни один танк не пробил. Давай сделаем башню.

Они провели почти час, складывая камни и ветки, пока «крепость» не стала напоминать небольшой форт с неровными стенами. Василий болтал без умолку, рассказывая о жуках, которые, по его словам, были «как солдаты», и о том, как он хочет стать «командиром танков». Сергей слушал, чувствуя, как тепло мальчика согревает его, но его мысли возвращались к Якову. Он знал, что должен поговорить с ним, пока момент не упущен.

Оставив Василия с его «крепостью», Сергей поднялся на второй этаж, где Яков сидел в своей комнате за небольшим столом, освещенным керосиновой лампой. Книга о паровозах была открыта, но Яков смотрел в окно, его худое лицо было задумчивым, а глаза — усталыми. Увидев Сергея, он напрягся, но не закрыл книгу, лишь слегка сжал пальцы на переплете.

— Яков, — сказал Сергей, садясь на стул напротив, стараясь двигаться медленно, чтобы не спугнуть. — Не помешаю?

Яков пожал плечами, его взгляд скользнул по книге, словно он искал в ней убежище.

— Нет, — ответил он тихо, почти шепотом. — Просто читаю.

Сергей кивнул, стараясь говорить мягко, но с привычной для Сталина сдержанностью.

— Ты говорил про учебу, — начал он, глядя на книгу, чья обложка была потрепанной, с загнутыми углами. — Про школу на Пречистенке. Это серьезный выбор. Паровозы — это интересно. Почему они тебя привлекают?

Яков посмотрел на него, его глаза были настороженными, но в них мелькнула искра интереса, словно он не ожидал, что отец спросит.

— Они… полезные, — сказал он, подбирая слова. — Паровоз может тянуть тонны полезных грузов. Они помогают людям и делают экономику страны сильнее. Хочу понять, как они устроены, как их делают.

Сергей улыбнулся, вспоминая себя в юности, когда зачитывался книгами о технике, мечтая о чем-то большем, чем родной Новосибирск.

— Хорошо сказано, — ответил он, наклоняясь чуть ближе. — Паровозы — это наше настоящее и будущее. Они соединяют города, страны. Но дело ведь не только в учебе, скажи, Яков, что тебя тревожит? Ты стал молчаливее. Что-то не так?

Яков отвернулся, глядя в окно, где ветви ив слегка дрожали на ветру. Его худые плечи напряглись, словно он решал, говорить или нет.

— Я не знаю, отец, — сказал он наконец, его голос был едва слышен. — Иногда кажется, что я здесь чужой. Ты всегда занят, Надежда… она старается, но я не ее сын. Я не знаю, чего ты от меня ждешь. Быть как ты? Или просто не мешать?

Сергей почувствовал, как сердце сжалось. Он хотел обнять сына, сказать, что все будет иначе, но сдержался, понимая, что это было бы слишком неестественно.

— Яков, — сказал он, глядя ему в глаза, — ты не чужой. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты нашел свое место. Не быть как я, а быть собой. Если техника — это твое, я сделаю все, чтобы ты учился. Но ты должен сам выбрать свой путь. Я верю в тебя. Ты целеустремленный.

Яков посмотрел на него с удивлением, его глаза расширились, но он быстро отвернулся, словно стесняясь своей реакции.

— Спасибо, — пробормотал он, его пальцы расслабились на книге. — Я подумаю… отец.

Сергей кивнул, чувствуя, что сделал маленький, но важный шаг. Он вышел из комнаты, оставив Якова с его мыслями, но слова сына эхом звучали в голове. Он спустился на веранду, где Надежда накрывала стол для обеда: холодное мясо, картошка, соленые огурцы, квас в глиняном кувшине, свежий хлеб, испеченный утром. Она посмотрела на него, ее глаза были полны вопросов.

— Поговорил с Яковом? — спросила она, ставя тарелку с огурцами.

— Да, — ответил Сергей, садясь и глядя на сад, где Василий продолжал строить «крепость». — Он хочет учится. Техника его увлекает, постоянно читает свои книжки. Но ему с нами тяжело. Чувствует себя чужим.

Надежда вздохнула, ее пальцы теребили край скатерти, вышитый красными нитками.

— Он всегда был таким, — сказала она. — Но зато ты сегодня другой, Иосиф. Раньше ты почти не говорил с ним, а теперь… стараешься.

Сергей почувствовал, как ее наблюдательность заставляет его сердце биться быстрее. Он сжал в кармане медальон Екатерины Сванидзе, но не показал его. Этот маленький предмет был его тайной, напоминанием о человеческой стороне Сталина, о Якове, о том, что он должен защитить эту семью от будущего, которое знал слишком хорошо.

— Может быть, — ответил он, глядя на сад, где Василий размахивал палкой, как саблей. — Смерть Ильича нас всех заставила задуматься. О том, что важно. О семье, о том, что мы оставим после себя.

Надежда кивнула, но ее глаза были полны сомнений.

— Ты изменился, Иосиф, — сказала она тихо. — Раньше ты был твердый как камень. Теперь ты с детьми, с нами. Это хорошо, но… почему? Что тобой движет?

Сергей посмотрел на нее, чувствуя, как ее вопросы бьют в цель. Он не мог рассказать правду, но должен был ответить.

— Хочу, чтобы они выросли сильными, — сказал он, его голос стал тверже. — Чтобы у них было будущее. Стране важна не только партия, но и семья — ради этого мы работаем.

Надежда кивнула, но ее взгляд остался настороженным. Она встала, чтобы позвать Василия к столу, а Сергей остался сидеть, глядя на пруд. После обеда он вернулся к Василию, помогая ему укрепить «крепость». Мальчик болтал о жуках и танках, а Сергей рассказывал ему о паровозах, стараясь говорить просто, но с энтузиазмом. Он заметил, как Яков, сидевший на веранде, иногда бросает взгляд на них, хотя и делает вид, что читает.

К вечеру, когда солнце окрасило небо багрянцем, Сергей сел на веранде, глядя на сад. Надежда присоединилась к нему, держа чашку чая, от которой поднимался легкий пар.

— Ты сегодня был с ними, как настоящий отец, — сказала она, ее голос был мягким, но с ноткой удивления. — Яков даже улыбнулся, когда ты ушел. Это редкость.

Сергей сжал медальон в кармане, чувствуя его тяжесть. Он думал о Якове, о Василии, о будущем, которое знал слишком хорошо — о репрессиях, войне, о судьбе этой семьи. Он должен был защитить их, но каждый шаг в этой роли заставлял его чувствовать, как грань между ним и Сталиным становится тоньше.

— Хочу, чтобы они были счастливы, — сказал он наконец, глядя на пруд, где отражение ив дрожало на воде. — Чтобы у них было то, чего не было у нас. Это важнее любых заседаний.

Надежда посмотрела на него с нежностью. Она положила руку на его ладонь, и этот жест, редкий для нее, заставил Сергея почувствовать тепло, смешанное с тревогой. Завтра его ждал Кремль — разговор с Орджоникидзе о кадрах, доклад Молотова о настроениях в крупных городах, возможные ходы Зиновьева и молчание Троцкого, которое тревожило больше всего. Он должен был балансировать между семьей и властью, между человечностью и ролью, которую играл.

Глава 8

Москва, январь 1925 года

Метель за окнами Кремля завывала, засыпая Красную площадь снежной пеленой. Сергей вошел в свой кабинет, стряхивая снег с тяжелой шинели, и бросил взгляд на портрет Ленина, чьи глаза, казалось, следили за каждым движением. Заседание Политбюро, назначенное на полдень, обещало стать ареной для решающей битвы: вопрос о снятии Льва Троцкого с поста председателя Реввоенсовета и Наркомвоенмора обсуждался уже недели, и Сергей знал, что это его шанс укрепить власть, но и опасный момент, который мог обернуться против него. Троцкий был не просто политиком — он был символом революции и гражданской войны, и его падение могло всколыхнуть партию, армию и всю страну.

На столе перед ним громоздились бумаги: доклад Молотова о настроениях в среди партийцев среднего звена, заметки про Ленинград, где Зиновьев все еще удерживал влияние; записка Орджоникидзе о поддержке делегатов с Кавказа; письмо Кагановича с Украины, где тот жаловался на сопротивление местных партийцев новым назначениям. Но главное — тонкий лист бумаги, переданный вчера Зиновьевым, с сухим, официозным текстом, предлагавшим обсудить «роль товарища Троцкого в военном руководстве». Сергей понимал: Зиновьев и Каменев, несмотря на недавнее поражение в борьбе за кадры, видели в этом возможность вернуть утраченные позиции. Они хотели использовать его как инструмент, чтобы свалить Троцкого, но не собирались делиться властью. Его знания из будущего подсказывали, что снятие Троцкого в январе 1925 года стало поворотным моментом в борьбе за власть, и он должен был сыграть свою роль безупречно.

Он открыл блокнот, где аккуратным почерком вел записи: имена делегатов, их связи, слабости, возможные компромиссы. Его взгляд остановился на строке: «Троцкий. Его влияние на армию. Тухачевский, Уборевич. Проверить». Он знал, что Троцкий, с его харизмой и военным авторитетом, все еще контролировал часть командиров Красной армии, особенно молодых и амбициозных, вроде Михаила Тухачевского. Снятие Троцкого требовало не только голосов в Политбюро, но и гарантий, что армия останется лояльной. Сергей подчеркнул имя Михаила Фрунзе — героя Гражданской войны, чья репутация и лояльность делали его идеальным кандидатом на замену. Фрунзе был его человеком, и он уже заручился поддержкой Ворошилова и Орджоникидзе, которые обещали убедить ключевых делегатов.

Его мысли прервал стук в дверь. В кабинет вошел Вячеслав Молотов, его серый костюм был слегка помят. Он положил на стол тонкую папку, перевязанную лентой, и сел. Его лицо, как всегда, оставалось бесстрастным, но глаза выдавали напряжение.

— Иосиф Виссарионович, — начал он. — Зиновьев и Каменев готовы поддержать снятие Троцкого. Но они хотят гарантий, что Фрунзе будет и под их контролем тоже. Зиновьев уже встречался с делегатами из Ленинграда — со Смирновым, Залуцким, Бакаевым. Они за него, но сомневаются в Фрунзе. Говорят, он слишком близок к вам.

Сергей постучал пальцами по столу, обдумывая слова. Зиновьев играл в свою игру, рассчитывая, что снятие Троцкого ослабит не только его, но и Сергея, если Фрунзе окажется под их влиянием. Он знал, что Зиновьев мастер публичных выступлений, но его слабость — это отсутствие реальной поддержки на местах.

— Кто еще с ними? — спросил Сергей. — И что с армией, с командирами?

Молотов открыл папку, вытащив лист с аккуратно написанным списком имен и заметок.

— Делегаты из Москвы — Евдокимов и еще пара человек, — ответил он, поправляя пенсне. — Они колеблются, но могут поддержать Зиновьева, если он пообещает им посты. Что до армии, Троцкий встречался с Тухачевским и Уборевичем. Мои люди видели их вместе. Тухачевский уважает Троцкого, считает его великим стратегом. Если мы снимем Троцкого, нужно убедить армию, что Фрунзе — их человек, не чужой. Ворошилов уже говорил с командирами в Харькове, они за нас, но Тухачевский… он может стать проблемой.

Сергей кивнул, его взгляд стал жестче. Он знал из истории, что Тухачевский был амбициозен, но лоялен партии, пока не чувствовал угрозы. Фрунзе, с его репутацией и опытом, был идеальной заменой — достаточно авторитетным, чтобы успокоить армию, и достаточно предсказуемым, чтобы не угрожать Сергею.

— Фрунзе знает, что армия должна служить партии, а не одному человеку, — сказал он, наклоняясь к Молотову. — Подготовьте Ворошилова, пусть встретится с Тухачевским. Напомнит ему, что финансирование армии идет через нас. И дайте Зиновьеву понять, что мы согласны на снятие Троцкого, но Фрунзе — наш кандидат. Если он хочет играть, пусть знает: что диктуем правила мы.

Молотов кивнул, записывая в свой блокнот.

— Сделаем, — сказал он. — Но Зиновьев может поднять вопрос о вашем влиянии. Каменев его тоже поддерживает, но молчит. Думаю, он ждет, чтобы вы сделали первый неосторожный шаг.

Сергей усмехнулся, скрывая раздражение. Зиновьев повторял старую тактику, обвиняя его в амбициях, но теперь его влияние на аппарат слабело. Каменев, однако, был опаснее.

— Пусть говорят, — ответил он. — Главное — голоса на съезде. Убедите делегатов, что Фрунзе укрепит армию, а Троцкий ее раскалывает.

Молотов кивнул, закрыл папку и вышел, оставив Сергея одного. Он откинулся в кресле, его мысли были в зале Политбюро, где скоро начнется решающая битва.

Заседание Политбюро началось в полдень в Большом Кремлевском дворце.

Зиновьев взял слово первым, его голос звучал громко, с театральной интонацией. Он был прекрасный оратор и рассчитывал своей речью повлиять на делегатов.

— Товарищи, — начал он, обводя зал взглядом, — партия стоит перед важным выбором. Реввоенсовет — это сердце нашей красной армии, но оно должно служить делу революции, а не личным амбициям. Товарищ Троцкий на своем посту сделал многое, но его методы руководства вызывают раскол. Он спорит с командирами по любым вопросам, не прислушиваясь к их чаяниям, игнорирует партийное руководство, ставит себя выше коллектива. Нам нужен новый лидер, который прекратит раскалывать армию и укрепит единство.

Сергей почувствовал, как взгляды делегатов скользнули к Троцкому, чье лицо осталось неподвижным, но глаза сверкнули гневом. Он знал, что Зиновьев играет на публику, используя риторику Ленина о личных амбициях, чтобы выставить Троцкого угрозой. Троцкий вскочил с места.

— Товарищи! — выкрикнул он, указывая на Зиновьева. — Это клевета! Я создавал Красную армию, когда вы прятались по кабинетам! Мои методы победили белых, защитили революцию! А теперь вы обвиняете меня в расколе? Это вы раскалываете партию своими интригами, чтобы захватить власть!

Зал загудел, делегаты начали перешептываться, некоторые с одобрением, другие с сомнением. Орджоникидзе, сидевший рядом с Сергеем, тихо хмыкнул, явно наслаждаясь атакой Троцкого. Зиновьев побагровел, но быстро взял себя в руки.

— Товарищ Троцкий, — сказал он, повышая голос, — никто не отрицает ваших заслуг. Но партия требует единства! Ваши конфликты с командирами, ваши статьи, где вы ставите себя выше партии, — это угроза единству! Мы должны защитить армию от раскола!

Сергей заметил, как Каменев слегка кивнул, поддерживая Зиновьева, но не вмешиваясь. Он понял, что настал его момент. Он поднялся, его голос заполнил зал, заставив делегатов замолчать.

— Товарищи, — сказал он, глядя на каждого, словно оценивая их лояльность. — Партия выше любых личностей. Красная армия — наша сила в борьбе за торжество социализма, но она должна служить партии и стране, а не одному человеку. Товарищ Троцкий сделал для армии очень многое, но его методы вызывают недовольство. Командиры жалуются, поставки срываются, а партия теряет единство. Я предлагаю товарища Фрунзе на пост председателя Реввоенсовета. Он доказал свою преданность в Гражданской войне, он знает армию и понимает, что единство армии и партии — наша сила.

Зал снова загудел, но теперь тон был иным — делегаты из регионов, начали кивать. Орджоникидзе взял слово, его громкий голос разнесся по залу, заглушая шепот делегатов.

— Товарищ Сталин прав! — сказал он, ударяя кулаком по столу, от чего стаканы с водой дрогнули. — Фрунзе — наш человек, не чуждый армии и партии! Он не будет ставить себя выше коллектива, как Троцкий! Нам нужна дисциплина, а не герои, которые раскалывают партию и страну!

Троцкий вскочил, его лицо побледнело от гнева, а очки сверкнули в свете люстр.

— Это заговор! — выкрикнул он, указывая на Сергея и Зиновьева. — Вы хотите убрать меня, чтобы захватить армию! Фрунзе — всего лишь ваш инструмент для борьбы за власть, а не лидер! Товарищи, подумайте, кому вы верите — тем, кто вел вас к победе, или тем, кто плетет интриги за закрытыми дверями?

Сергей почувствовал, как напряжение в зале достигло предела. Слова Троцкого могли перетянуть колеблющихся, и он решил нанести удар.

— Товарищ Троцкий, — сказал он, его голос стал холоднее. — Партия не нуждается в героях, она нуждается в дисциплине. Ваши речи красивы, но армия требует порядка. Фрунзе даст этот порядок. А ваши обвинения лишь доказывают, что вы ставите себя выше остальных.

Зал замолчал, делегаты смотрели то на Троцкого, то на Сергея. Молотов взял слово, его речь была полна фактов: жалобы командиров на Троцкого, срывы в поставках оружия, его конфликты с региональными партийцами, постоянные статьи в газетах, где он подчеркивает свою значимость. Ворошилов добавил, что Фрунзе уже заручился поддержкой ключевых командиров, включая Буденного и самого Ворошилова, и что армия нуждается в «спокойном руководстве». Зиновьев, почувствовав перевес, снова заговорил, призывая к голосованию.

Троцкий попытался возразить, его голос дрожал от гнева.

— Вы совершаете ошибку! — сказал он, обводя зал взглядом. — Армия — это не игрушка для ваших интриг! Фрунзе не справится с тем, что я построил! Вы предаете революцию!

Но его слова утонули в гуле. Делегаты, поддавшись давлению Зиновьева, Сергея и Орджоникидзе, проголосовали за снятие Троцкого и назначение Фрунзе. Троцкий встал, его лицо было бледным, глаза горели яростью. Он бросил последний взгляд на Сергея и вышел, его шаги эхом отдавались в тишине зала.

После заседания Сергей вернулся в кабинет, чувствуя, как адреналин все еще бурлит в крови. Он сел за стол, достал блокнот и записал: «Троцкий снят. Фрунзе на месте. Следить за Тухачевским и Уборевичем. Каменев пока выжидает». Он знал, что победа укрепила его позиции, но и сделала его мишенью конкурентов. Зиновьев и Каменев получили, что хотели, но теперь могли повернуться против него.

Он достал из кармана медальон Екатерины Сванидзе и сжал его в руке. Ее взгляд напоминал ему о цене его действий — о Якове, Василии, Надежде, о будущем, которое он хотел изменить. Он не был Сталиным, но каждый шаг приближал его к той грани, которую он боялся переступить. На столе лежал небольшой деревянный ящик с грузинскими орнаментами, найденный в шкафу. Он открыл его, обнаружив старые письма, написанные на грузинском, и фотографию молодой женщины, похожей на Екатерину, но с другим выражением лица. Он отложил ящик, решив разобраться с ним позже. Завтра его ждали уже новые доклады, новые интриги, новые решения. Он должен был подготовиться.

Глава 9

Зубалово, июль 1925 года

Летнее солнце заливало сад в Зубалово золотистым светом, отражаясь в спокойной глади пруда, где ивы лениво покачивались под легким ветром. Яблони и вишни, усыпанные молодой листвой, отбрасывали тени на гравийную дорожку, а воздух был пропитан ароматом фруктов и цветов. Сергей сидел на веранде, держа в руках письмо от Кагановича, в котором тот описывал положение на Украине.

Но мысли о политике отступали перед семейной тревогой. Вчера Надежда сообщила, что Яков, которому только исполнилось семнадцать, закончил школу, но отказался поступать в техническое училище на Пречистенке, о котором мечтал. Вместо этого он объявил, что женится на своей однокласснице, Зое Гуниной, и скоро уезжает с ней в Ленинград. Эта новость ударила Сергея, как молния, — не только из-за внезапности, но и потому, что он видел в этом первую трещину в семейном фундаменте, который он так старался укрепить.

Кремль тоже не давал покоя. Зиновьев и Каменев, объединившиеся в «новую оппозицию», набирали силу. Их резолюции на партийных собраниях в Ленинграде и Москве обвиняли Сергея в «бюрократизации партии» и «отходе от ленинских принципов». Он знал из истории, что их союз был хрупким, но опасным, особенно с учетом того, что остатки сторонников Троцкого могли к ним примкнуть. Его сеть лояльных людей — Каганович на Украине, Ежов в Поволжье, Шверник на Урале, Фрунзе в армии — работала, но каждый шаг, тут, в Москве, требовал ювелирной точности.

Он сложил письмо Кагановича и спустился в сад, где Василий, в легкой рубашке и кепочке, наброшенной набекрень, строил очередную «крепость» из веток и камней у беседки, увитой засохшим плющом. Его светлые волосы блестели на солнце, а лицо светилось энтузиазмом, как у ребенка, который верит, что весь мир принадлежит ему.

— Папа! — крикнул Василий, заметив Сергея, и помахал рукой, держа в другой блестящего черного жука, которых он обожал ловить. — Смотри, я сделал ров! Теперь никакой танк не пройдет! Хочешь помочь?

Сергей улыбнулся, чувствуя тепло, которое Василий всегда в нем вызывал. Он присел рядом, взяв толстую ветку и вбивая ее в землю, чтобы укрепить «стену».

— Хороший ров, — сказал он, подмигнув. — Но крепости без солдат не держатся. Расскажи, кто твой генерал?

Василий засмеялся, показывая жука, который пытался уползти из его ладони.

— Вот он! Генерал Жук! — сказал он. — Он самый смелый! А еще я хочу башню, как в Кремле!

Сергей рассмеялся, его смех был искренним, что удивило его самого. Он начал рассказывать Василию о настоящих крепостях, о том, как они строились из камня и стали, но его мысли были с Яковом. Он знал, что должен поговорить с ним, пока ситуация не вышла из-под контроля. Надежда, появившаяся на веранде с корзиной спелых яблок, посмотрела на него с тревогой, ее серое платье слегка колыхалось на ветру.

— Иосиф, — сказала она, ставя корзину на деревянный стол, покрытый белой скатертью с вышитыми ромашками. — Яков в своей комнате. Зоя с ним. Они говорят о свадьбе и Ленинграде. Я пыталась его отговорить, но он… он упрямый, как ты. Поговори с ним, но, пожалуйста, не дави. Он и так на грани.

Сергей кивнул, чувствуя, как внутри закипает смесь тревоги и раздражения. Он поднялся на второй этаж, где Яков сидел за небольшим столом. Рядом стояла Зоя Гунина — худенькая девушка с длинной темной косой, одетая в простое голубое платье. Книга о паровозах, которую Яков так любил, лежала закрытой, а на столе были разбросаны листы бумаги с записями — судя по всему, планы их отъезда. Яков посмотрел на Сергея, его худое лицо было напряженным, глаза горели упрямством, но в них мелькала тень неуверенности.

— Яков, — начал Сергей, садясь на стул напротив и стараясь говорить спокойно, с привычной для Сталина сдержанностью. — Надежда рассказала мне. Ты закончил школу, но не идешь в училище. И… свадьба? Это серьезный шаг. Почему ты так спешишь?

Яков сжал кулаки, его взгляд скользнул по Зое, которая стояла рядом, слегка теребя край платья. Он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами.

— Я решил, отец, — сказал он, его голос был тихим, но твердым. — Я люблю Зою. Мы хотим жить своей жизнью, не здесь, не под твоим диктатом. В Ленинграде я найду работу, может, на заводе. Училище… это не для меня сейчас.

Сергей почувствовал, как раздражение нарастает, но подавил его, стараясь говорить мягче, чем привык настоящий Сталин.

— Яков, ты мечтал о паровозах, — сказал он, указывая на книгу, чья потрепанная обложка лежала на столе. — Ты хотел быть инженером, строить будущее страны. А теперь бросаешь все ради свадьбы? Женитьба не должна быть необдуманной. Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты думал о своем будущем.

Яков нахмурился, его глаза вспыхнули гневом, и он встал, его худые плечи задрожали.

— Ты всегда говоришь о будущем! — выкрикнул он, его голос сорвался. — О партии, о стране, о том, что я должен! Но ты никогда не спрашивал, чего хочу я! Зоя — это мое счастье. Я не хочу быть как ты, сидеть в кабинетах, играть в эти игры! Я хочу жить своей жизнью!

Зоя шагнула вперед, ее голос был мягким, но решительным, как у человека, который знает, за что борется.

— Иосиф Виссарионович, — сказала она, глядя Сергею в глаза, ее коса слегка качнулась. — Мы с Яковом любим друг друга. Мы не хотим ссориться с вами. Но мы решили. В Ленинграде я могу работать учительницей, а Яков найдет место на заводе. Мы справимся, мы уже не дети.

Сергей посмотрел на нее, чувствуя, как ее решимость контрастирует с его собственными сомнениями. Он знал из истории, что Яков действительно женился на Зое Гуниной в 1925 году, и их брак стал первым шагом к его отчуждению от семьи, к трагедии, о которой Сергей читал в книгах. Он хотел изменить эту судьбу, спасти Якова от боли, но понимал, что давление может только усугубить раскол.

— Зоя, — сказал он, стараясь говорить мягче, — я не сомневаюсь в ваших чувствах. Но Яков — мой сын, и я хочу, чтобы он получил образование, стал кем-то. Ты понимаешь, что вас ждет? Жизнь у вас будет тяжелой.

Яков шагнул вперед, его лицо покраснело от гнева, голос дрожал от эмоций.

— Ты не понимаешь! — выкрикнул он. — Ты думаешь, что можешь все контролировать — меня, Зою, партию! Но я не твоя пешка! Мы уедем, и ты не остановишь нас! Я не хочу твоей помощи, твоих училищ, быть твоей тенью!

Сергей почувствовал, как сердце сжалось. Он хотел крикнуть, приказать, как сделал бы настоящий Сталин, но знал, что это только оттолкнет Якова. Он встал, его голос стал тише, но тверже, с ноткой боли, которую он не смог скрыть.

— Яков, ты мой сын, — сказал он, глядя ему в глаза. — Я не хочу, чтобы ты потом жалел. Если ты уедешь, я не смогу тебя защитить. Не ради меня, ради себя. Подумай еще раз. Не спеши.

Яков отвернулся, его плечи дрожали, словно он боролся с собой. Зоя взяла его за руку, ее взгляд был полон решимости, но в нем мелькнула тень сочувствия.

— Мы подумаем, Иосиф Виссарионович, — сказала она тихо. — Но мы уже решили. Мы хотим быть вместе.

Сергей кивнул, понимая, что дальнейший спор бесполезен. Он вышел из комнаты, чувствуя, как внутри растет пустота, как будто часть его мира рушится. На веранде его ждала Надежда, ее лицо было бледным, глаза полны тревоги. Она сидела за столом, накрытым для обеда. Она смотрела на него, теребя край скатерти.

— Иосиф, что он сказал? — спросила она, ее голос дрожал. — Ты смог его переубедить?

Сергей сел, глядя на сад, где Василий продолжал строить «крепость», размахивая палкой, как саблей.

— Он уезжает, — ответил он. — С Зоей. В Ленинград. Я пытался, Надя, но он… он не слушает. Он хочет своей жизни.

Надежда вздохнула, ее пальцы сжали его руку, и этот редкий жест заставил Сергея почувствовать тепло, смешанное с болью.

— Ты сделал, что мог, — сказала она тихо. — Но он взрослый. Он хочет быть собой, а не твоим сыном, не тенью Сталина. И… Иосиф, ты сам его оттолкнул. Ты всегда весь в делах, в Кремле. Он чувствует себя чужим.

Сергей сжал медальон Екатерины Сванидзе в кармане. Он знал, что Надежда права. Его попытки быть отцом, несмотря на все усилия, тонули в занятости, в бесконечных интригах Кремля. Он хотел защитить Якова, изменить его судьбу, но вместо этого подтолкнул его к уходу.

— Я не хотел этого, — сказал он, его голос был едва слышен. — Я хотел, чтобы он был счастлив. Чтобы у него было хорошее будущее.

Надежда посмотрела на него, в глазах мелькнула тень сомнения.

— Ты изменился, Иосиф, — сказала она. — Раньше ты не говорил так. Но работа… она забирает тебя у нас. Будь осторожен, чтобы она не забрала все.

Сергей кивнул, чувствуя, как ее слова бьют точно в цель. Он встал и спустился в сад, чтобы отвлечься с Василием. Мальчик радостно рассказывал о своем «генерале Жуке» и новой башне, но мысли Сергея были далеко. Он думал о Якове, о его упрямстве, о Зое, о Ленинграде, где Зиновьев все еще держал власть. Он знал, что должен был подготовиться к новым вызовам в партии.

Вечером, вернувшись в свой кабинет, он получил срочное письмо от Молотова. Зиновьев и Каменев готовили резолюцию к предстоящему съезду, обвиняя Сергея в «чрезмерной централизации власти». Молотов сообщал, что они встречались с делегатами из Ленинграда — Смирновым и Залуцким — и пытались перетянуть профсоюзы Москвы через Каменева. Сергей открыл блокнот, записав: «Зиновьев — Ленинград, Смирнов, Залуцкий. Каменев — профсоюзы. Ускорить финансирование регионов». Он знал, что должен действовать быстро, чтобы расколоть их союз, пока они не объединились с остатками сторонников Троцкого.

Он вызвал Орджоникидзе, который вошел с привычной энергией.

— Григорий Константинович, — начал Сергей. — Зиновьев и Каменев готовят удар. Они хотят резолюцию на съезде. Нужно перетянуть делегатов. Обещайте регионам деньги — заводы, школы, что угодно. Орджоникидзе кивнул, его глаза загорелись энтузиазмом.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он, хлопнув ладонью по столу. — Я поговорю через Кагановича с Киевом и разберусь в Тбилиси. Они за нас, если будут ресурсы.

Сергей кивнул, но его мысли вернулись к Якову. Он знал, что не может остановить его отъезд, но должен был защитить его, даже на расстоянии. Он добавил в блокнот: «Яков. Ленинград. Проверить, чтобы его не тронули». Он сжал медальон, думая о будущем, которое знал слишком хорошо — о репрессиях, войне, о трагедии Якова. Завтра его ждали новые доклады, новые интриги, новые решения. Но сегодня он чувствовал, как семья ускользает из его рук, и это было тяжелее любой партийной битвы. Он должен был изменить будущее, предотвратив трагедии, но справится ли он или предначертанное неумолимо⁈

Глава 10

Москва, конец октября 1925 года

Осенний холод пробирался через Москву, засыпая Красную площадь опавшими листьями, смешанными с первым снегом. Сергей сидел за столом, перебирая бумаги, которые громоздились перед ним и ежедневно увеличивались в объеме. XIV съезд партии, назначенный на декабрь, был уже на горизонте, и Зиновьев с Каменевым, объединившиеся в «новую оппозицию», готовили атаку. Их резолюции, обвиняющие Сергея в «бюрократизации» и «отходе от ленинских принципов», находили отклик у делегатов из Ленинграда, где Зиновьев все еще удерживал влияние через Смирнова и Залуцкого. Сергей знал из истории, что этот съезд станет поворотным в его борьбе за власть, но находясь на месте Сталина, он боялся, что не сможет обыграть опытных бюрократов, как это сделал настоящий Сталин.

Среди бумаг выделялись ключевые документы: доклад Молотова о настроениях в Ленинграде, где Зиновьев активно собирал сторонников; отчет Кагановича с Украины, описывающий крестьянские волнения из-за недовольства политикой большевиков; письмо Ворошилова о поддержке военных, но с оговоркой о симпатиях Тухачевского и некоторых других командиров к Троцкому. Самым важным был рапорт Михаила Фрунзе, председателя Реввоенсовета, о реформах в Красной армии.

Сергей возлагал на Фрунзе большие надежды: его лояльность и опыт Гражданской войны делали его идеальной фигурой для нейтрализации влияния Троцкого среди командиров. Но тревожные слухи о здоровье Фрунзе — боли в желудке, рекомендации врачей об операции — заставляли Сергея чувствовать холодок. Он знал из истории, что Фрунзе умер 31 октября 1925 года после неудачной операции, и подозревал, что это могло быть не случайностью, а частью заговора, возможно, организованного Зиновьевым или Каменевым, чтобы подорвать его позиции.

Он открыл блокнот, где аккуратным почерком вел записи: имена, связи, слабости. Его взгляд остановился на строке: «Фрунзе. Здоровье. Проверить врачей. Тухачевский — следить. Каменев — профсоюзы». Он трижды подчеркнул слово «врачи», чувствуя, как тревога перерастает в предчувствие. Потеря Фрунзе могла бы оставить армию без лидера, усилив позиции оппозиции. Сергей сжал в кармане серебряный медальон Екатерины Сванидзе, ее строгий взгляд напоминал о Якове, который уехал в Ленинград с Зоей и перестал писать. Семейный раскол, начавшийся летом, был как рана, которая не заживала, и каждый день без письма от сына усиливал чувство вины. Он знал, что Яков жил в бедности, работая на заводе, и его брак с Зоей был первым шагом к трагедии. Сергей хотел изменить эту судьбу, но не знал, как достучаться до сына, где найти время, не теряя контроля над партией.

Вошел Михаил Фрунзе, его военная гимнастерка была застегнута на все пуговицы, но лицо было бледным, с темными тенями под глазами. Он положил на стол папку с отчетом и сел, слегка поморщившись, словно сдерживая боль.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, его голос был спокойным, но усталым, как у человека, который несет слишком тяжелый груз. — Реформы в армии идут. Мы сокращаем ненужные подразделения, усиливаем дисциплину, перестраиваем склады. Но есть проблемы. Тухачевский все еще говорит о Троцком, особенно с молодыми командирами. Он считает, что без его стратегии армия слабеет. Уборевич его поддерживает, но осторожнее.

Сергей кивнул, его пальцы постукивали по столу, скрывая напряжение. Тухачевский, с его идеями о механизации армии, был прогрессивен и талантлив, но его симпатия к Троцкому делала его потенциальной угрозой. Сергей знал, что должен удержать армию под контролем, особенно после снятия Троцкого.

— Тухачевский молод, Михаил Васильевич, — сказал он. — Он талантлив, но импульсивен. Его идеи хороши, но армия должна служить партии, а не воспоминаниям о прошлом. Убедите его. Напомните, что финансирование идет через нас. И… что с вашим здоровьем? Ворошилов сказал, вы нездоровы.

Фрунзе нахмурился, его рука невольно коснулась живота.

— Врачи настаивают на операции, — ответил он, его голос понизился, словно он не хотел признавать слабость. — Язва, говорят. Я не хочу, но они уверяют, что без этого хуже будет. Операция завтра. Не волнуйтесь, Иосиф Виссарионович, я вернусь к работе скоро.

Сергей почувствовал, как тревога перерастает в страх. Он знал, что операция Фрунзе в реальной истории закончилась смертью, и его инстинкт подсказывал, что за этим могли стоять враги — возможно, Зиновьев, или Каменев.

— Михаил Васильевич, — сказал он, наклоняясь ближе, его голос стал жестким, почти угрожающим. — Слушайте врачей, но будьте осторожны. Вы нужны партии, нужны мне. Проверьте, кто эти врачи. Кто их рекомендовал, откуда они. Усильте охрану в больнице. Если что-то пойдет не так, я хочу знать первым. И… держите Тухачевского на коротком поводке. Он не должен стать проблемой.

Фрунзе посмотрел на него с удивлением, его брови слегка приподнялись, но он кивнул, словно понимая серьезность слов.

— Хорошо, — сказал он, его голос был твердым, несмотря на усталость. — Я проверю врачей. Охрану усилю. А что с Зиновьевым? Слухи ходят, он готовит атаку на съезде. Говорит, вы узурпировали власть, отходите от Ленина. Каменев молчит, но мои люди видели, как он встречался с профсоюзными лидерами в Москве.

Сергей усмехнулся, скрывая раздражение. Зиновьев был мастером риторики, его речи о «ленинском наследии» могли перетянуть колеблющихся делегатов. Каменев, с его связями в профсоюзах, был менее заметен, но опаснее — его молчание было как затишье перед бурей.

— Зиновьев много кричит об идеологии, но люди хотят хлеба, заводов, школ, — ответил Сергей. — Мы дадим делегатам возможность заняться делом. После того, как поправитесь, подготовьте доклад для съезда, Михаил Васильевич. Покажите, что армия с нами, что реформы работают. Я займусь регионами. Ворошилов и Каганович убедят делегатов, что именно мы — их будущее. А Каменева… за ним нужно следить. Его молчание — это подготовка перед броском, он вовсе не нейтрален, как хочет казаться.

Фрунзе кивнул и вышел, его шаги отдавались эхом в коридоре.

Сергей вернулся к бумагам, перечитывая доклад Молотова. Зиновьев встречался с делегатами в Ленинграде, обещая больше автономии, а Каменев работал с профсоюзами Москвы, подогревая недовольство. Сергей записал в блокнот: «Зиновьев — Ленинград, Смирнов, Залуцкий. Каменев — профсоюзы, проверить связи. Фрунзе — охрана, врачи. Ворошилов — подготовить к Реввоенсовету». Он знал, что должен перетянуть делегатов, пообещав финансирование регионам, но смерть Фрунзе могла подорвать его авторитет.

Через некоторое время его мысли прервал телефонный звонок. Вячеслав Молотов, его голос дрожал от напряжения, сообщил, что Фрунзе срочно госпитализирован в Боткинскую больницу. Операция назначена на утро. Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он знал, что Фрунзе умрет, и его подозрения о заговоре стали почти осязаемыми. Он вызвал Ворошилова, который вошел к нему через час.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ворошилов, его голос был низким, с ноткой тревоги. — Фрунзе в больнице. Врачи говорят, осложнение язвы. Я слышал — один из хирургов, Абрикосов, связан с людьми Зиновьева. Но доказательств нет. Что делать?

Сергей встал, его кулак сжался, но голос остался спокойным.

— Усильте охрану, — сказал он. — Никто, кроме проверенных, не должен приближаться к Фрунзе. Вместе с Дзержинским, проверьте всех врачей, медсестер, даже уборщиков. Если это заговор, я хочу знать, кто за ним стоит. И подготовьтесь, Климент Ефремович. Если Фрунзе не выживет, вы возьмете все на себя. Армия не должна остаться без лидера.

Ворошилов кивнул, его глаза сузились, словно он уже просчитывал шаги.

— Сделаю, — сказал он. — А что с Тухачевским? Он в Харькове, но мои люди слышали, как он говорил о Троцком. Если Фрунзе умрет, он может стать проблемой.

— Поговорите с ним, — ответил Сергей, его голос стал жестче. — Напомните, что армия служит партии, а не героям прошлого.

Ворошилов вышел, а Сергей вернулся к столу. Он начал писать письмо Якову, пытаясь найти слова, чтобы достучаться до сына: «Яков, ты мой сын, и я хочу, чтобы ты был счастлив…» Но перо замерло. Он не знал, как объяснить свою тревогу, не раскрыв правду о своем происхождении из будущего. Он сжал медальон Екатерины, чувствуя его холод. Воспоминания о Якове — его упрямство, его гнев — смешивались с историческими фактами о его трагической судьбе. Сергей хотел изменить это, но каждый шаг в Кремле отдалял его от семьи.

К утру пришло известие: Фрунзе умер во время операции. Врачи сообщили, что это «осложнения от анестезии», но Сергей не верил. Он сидел за столом, глядя на портрет Ленина, чьи глаза, казалось, обвиняли его в слабости. Он достал блокнот и сделал наброски: «Фрунзе мертв. Зиновьев — проверить связи с врачами. Ворошилов — Армия. Тухачевский — следить. Каменев — профсоюзы». Он знал, что смерть Фрунзе ослабит его позиции перед съездом, а Зиновьев и Каменев воспользуются этим, чтобы усилить атаку. Но его мысли возвращались к Якову, к его молчанию, к письму, которое он так и не дописал.

Глава 11

Москва, декабрь 1925 года

Зал Большого Кремлевского дворца пылал, как раскаленная кузница, под высокими сводами, где хрустальные люстры дрожали, отбрасывая рваные блики на алые знамена с золотыми серпом и молотом. Воздух был густым от табачного дыма, и напряжения, которое нарастало с каждым днем XIV съезда ВКП(б), начавшегося 18 декабря 1925 года. Тысяча триста шесть делегатов — 665 с решающим голосом и 641 с совещательным — заполнили зал, представляя 643 000 членов партии и 445 000 кандидатов. Рабочие, служащие и крестьяне сидели вперемешку, но Сергей, стоя у трибуны, знал, что 70 % из них — его партработники, чья лояльность была его главным оружием.

Этот съезд, вошедший в историю, стал ареной яростной битвы, где Зиновьев и Каменев, объединившиеся в «новую оппозицию», бросили вызов его власти. Сергей, с его знаниями из будущего, был готов переиграть их.

Съезд открылся под председательством Алексея Рыкова, чья фигура в черном костюме излучала уверенность. Его голос, резкий и четкий, разрезал гул зала, когда он объявил минуту молчания в память о Михаиле Фрунзе, чья смерть 31 октября все еще жгла Сергея, подпитывая подозрения о заговоре, возможно, организованном Зиновьевым. Зал почтил память и других коммунистов, умерших в этом году: Мясникова, Нариманова, Склянского, Могилевского, но его мысли были заняты предстоящей войной. Зиновьев, с его ленинградской делегацией, и Каменев, опирающийся на профсоюзы, готовили удар, а Троцкий, лишенного решающего голоса, маячил в задних рядах, готовя атаку на позиции Сергея.

На третьем заседании, 19 декабря, Зиновьев взошел на трибуну.

— Товарищи! — прогремел он, его руки взметнулись, словно призывая бурю. — Партия гибнет под гнетом НЭПа! Госкапитализм, который восхваляет товарищ Бухарин, кормит кулаков, а не рабочих! Его лозунг «Обогащайтесь!» — это предательство Ленина! Мы должны остановить НЭП в деревне, раздавить кулачество! И партия… партия не должна быть рабыней одного человека! Секретариат ЦК, возглавляемый Сталиным, душит все Политбюро! Мы требуем коллективного руководства, а не диктатуры!

Зал взорвался, ленинградская делегация — Смирнов, Залуцкий, Бакаев — вскочила, их аплодисменты гремели, как канонада. Крики «Правильно! Долой бюрократию!» раздавались из их рядов, а Смирнов, размахивая кулаком, выкрикнул:

— Сталин узурпировал власть! Ленинград за Ленина, а не за вашу тиранию!

Сергей, сидя в президиуме рядом с Молотовым и Ворошиловым, чувствовал, как гнев закипает в груди, но его лицо оставалось каменным. Зиновьев метил не только в Бухарина, но и в него, обвиняя в «бюрократизации».

Следующим выступил Лев Каменев. Он говорил о единстве, о ленинских принципах, но затем «бросил бомбу», от которой зал замер.

— Товарищи, — сказал он, поправляя очки, его взгляд скользнул по Сергею, словно прицел. — Партия сильна коллективным руководством, но один человек сосредоточил слишком много власти. Я предлагаю освободить товарища Сталина от должности генерального секретаря и вернуть Политбюро полновластие!

Зал взорвался криками. Ленинградцы аплодировали, их лица пылали триумфом, а Бакаев выкрикнул: «Долой диктатуру Сталина!» Делегаты из профсоюзов зашумели в поддержку, но регионы — Поволжье, Урал, Кавказ — загудели в протест, их голоса сливались в гул: «Сталин — наш вождь! Партия с товарищем Сталиным!» Сергей почувствовал, как кровь прилила к лицу, но он заставил себя сидеть неподвижно, его пальцы сжали медальон так сильно, что края впились в ладонь. Он знал из истории, что предложение Каменева обречено, но этот момент был проверкой его контроля. В задних рядах Троцкий, с совещательным голосом, молчал, его глаза сверкали, как у хищника, ждущего ошибки своей жертвы. Сергей заметил его взгляд и почувствовал холодок: Троцкий не выступал, но его молчание было подозрительно.

Сергей встал, его голос заставил делегатов замолчать. Он говорил медленно, с паузами, но внутри его сердце колотилось от напряжения.

— Товарищи, — начал он, обводя зал взглядом, словно приковывая каждого к месту. — Зиновьев говорит о НЭПе, о кулаках, о партии. Но что он предлагает? Хаос! НЭП дал нам хлеб, люди стали сыты и обуты! Мы не идеализируем его — мы строим социализм в одной стране! Зиновьев хочет споров, которые раскалывают партию. Каменев говорит о коллективном руководстве, но его слова — это удар по единству! Они требуют крови товарища Бухарина? Не дадим вам его крови, так и знайте! — Зал разразился аплодисментами, крики «Правильно!» заглушили протесты ленинградцев. — Партия не нуждается в героях, она нуждается в дисциплине. И я, товарищи, служу партии, а не себе!

Зал взорвался овацией, делегаты из регионов вскочили, их крики «Сталин! Сталин!» заглушили протесты ленинградцев. Ворошилов, сидящий рядом, вскочил:

— Товарищ Сталин прав! Мы строим будущее, а Зиновьев и Каменев сеют раздор! Армия со Сталиным, регионы со Сталиным! Долой оппозицию!

Молотов взяв слово, стал перечислять успехи ЦК: рост производства на 15 %, открытие 200 новых школ, кооперативы для крестьян, финансирование заводов. Он обвинил Зиновьева и Каменева в предательстве ленинских идей, подчеркнув, что их атаки угрожают партии. Делегаты из регионов, подогретые обещаниями Сергея, кричали: «Правильно! Сталин — вождь!» Ленинградцы, однако, не сдавались. Смирнов, вскочив, выкрикнул:

— Вы душите партию, товарищ Сталин! Ленинград не сдастся! Мы за Ленина, а не за вашу тиранию!

Зал снова взорвался, бумаги летели в воздух, делегаты топали ногами, некоторые вскочили на стулья. Залуцкий, размахивая кулаком, кричал: «Сталин предал революцию!» Но Каганович, с его громовым голосом, перекричал его:

— Зиновьев хочет хаоса! Сталин ведет нас к социализму!

Рыков объявил перерыв, и кулуары превратились в поле битвы. Ленинградцы собирались группами, шептались с профсоюзниками, а Каганович, Молотов и Ворошилов ходили среди делегатов, обещая новые заводы, школы, больницы. Сергей, стоя в стороне, наблюдал, как его люди — Шверник, Ежов, Андреев — давили на местных лидеров, напоминая о финансировании. Он чувствовал себя хозяином, но тревога не отпускала: Яков, живущий в Ленинграде, не писал, и Зоя, приславшая письмо в ноябре, описывала их жизнь в тесной комнате, где Яков гнет спину на заводе, а она учит детей. Она умоляла Сергея не вмешиваться, но он боялся, что сын попадет в неприятности без его присмотра.

На следующем заседании Сергей нанес решающий удар. Он предложил резолюцию, осуждающую «совершенно неправильное поведение» ленинградской делегации, которое «создает опасность подрыва единства партии». Он также настоял на изменении состава редакции «Ленинградской правды», чтобы вырвать пропагандистский рупор из рук Зиновьева. Зал разделился: ленинградцы кричали в протест, Бакаев выкрикнул: «Это предательство Ленина!» Но делегаты из регионов, поддавшись давлению Кагановича, Молотова и Ворошилова, проголосовали за. Доклад Сергея был одобрен 588 голосами против 65, а доклад Зиновьева по Коминтерну — лишь 424 голосами при 101 воздержавшемся. Предложение Каменева о смещении Сергея провалилось, и зал разразился овацией, когда Рыков, переполняемый эмоциями, объявил:

— Товарищи, партия выбрала своего главного вождя — товарища Сталина!

Зал взорвался криками, аплодисментами, топотом ног. Делегаты скандировали: «Сталин! Вождь! Партия!» Сергей стоял, его грудь распирало от триумфа, он чувствовал себя хозяином этого зала, этой партии, этой страны. Его взгляд скользнул по делегатам: рабочие, служащие, крестьяне — все они кричали его имя, и он ощущал, как власть течет по его венам, как кровь. Но внутри, за этим фасадом, его сердце сжималось от страха. Медальон Екатерины в его руке был как предупреждение: он знал, что стал ближе к Сталину, чем хотел. Он заметил Троцкого в задних рядах, чья холодная усмешка, словно кинжал, напоминала, что борьба не окончена.

Баталии продолжались. Зиновьев, не сдаваясь, выступил снова, его голос дрожал от ярости:

— Сталин душит партию Ленина! Мы не дадим партии стать его игрушкой!

Сергей, не выдержав, взял слово.

— Чего хочет товарищ Зиновьев? — сказал он, заставив зал замереть. — Крови товарищей по партии? Не дадим вам крови, так и знайте! — Зал разразился аплодисментами, крики «Правильно!» заглушили протесты ленинградцев. — Партия строит социализм, а вы сеете раскол! Мы дадим стране заводы, школы, армию, а не ваши пустые споры!

На одном из заседаний Георгий Чичерин, выступил с докладом о международном положении, предупреждая о капиталистическом окружении и необходимости укрепления армии. Сергей, используя знания из 2025 года, поддержал его, предложив курс на индустриализацию: превращение СССР из аграрной страны в индустриальную, развитие социалистической промышленности, кооперирование крестьянства, снижение цен, усиление товарооборота. Он знал, что эти решения спасут страну, но приведут к голоду, о котором он читал в книгах, и эта мысль терзала его. Зал аплодировал, но Сергей чувствовал, как его знания из 2025 года борются с настоящим, заставляя его искать способы смягчить последствия.

31 декабря Рыков закрыл съезд, объявив переименование РКП(б) в ВКП(б) и объявив курс на социализм в одной стране. Съезд также ввел новые правила приема в партию: рабочим — две рекомендации, крестьянам — три, интеллигенции — три с трехлетним стажем. Сергей настоял на усилении контроля ЦК над бюро и редакциями газет, чтобы вырвать рычаги у оппозиции. Зал взорвался овацией, делегаты скандировали его имя, и он чувствовал себя хозяином.

Вечером он вернулся в кабинет, где его ждал Вячеслав Молотов.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, положив папку на стол. — Съезд был нашем триумфом. Ленинградская оппозиция разбита, Зиновьев ослаблен. Но… есть слухи, что Яков в Ленинграде встретился с людьми Зиновьева.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Яков, его сын, под влиянием Зиновьева? Эта мысль была острее любого ножа. Он сжал медальон.

— Каменев — змея, — сказал он. — Следите за ним. Его молчание — это заговор, возможно не только с профсоюзами. Тухачевского убедите, что армия с нами. Обещайте ему танки, деньги, все, что хочет, он пока нужен нам. Подготовьте регионы к индустриализации. Мы обещали заводы — дайте их. И… найдите, с кем встретился Яков. Если он с Зиновьевым, я хочу знать все.

Молотов кивнул и вышел. Сергей достал медальон Екатерины, ее взгляд, казалось, спрашивал: «Что ты наделал?» Он начал писать письмо Якову: «Сын, я твой отец, и я хочу, чтобы ты был в безопасности…» Но перо замерло. Он знал, что Яков все равно не ответит, и это было больнее всего. Его мысли вернулись к оппозиции, к индустриализации, которая спасет страну, но сломает миллионы жизней. Он чувствовал себя хозяином партии, но страх стать тем самым Сталиным сжигал его изнутри.

Глава 12

Зубалово, февраль 1926 года

Снег мягко падал на крышу дачи в Зубалово, укрывая сад пушистым покрывалом, а в доме царила теплая суета, наполненная смехом, запахом яблочных пирогов и мятного чая. Надежда лежала в спальне, ее лицо, бледное после родов, светилось радостью, когда она держала новорожденную Светлану, чьи крошечные пальцы цеплялись за край шерстяного одеяла. Сергей стоял у кровати, его хрипловатый смех, смешивался с восторженным голосом Василия, который вбегал в комнату, оставляя за собой следы снега на деревянном полу. Рождение Светланы Аллилуевой, 28 февраля 1926 года, было как луч солнца в холодной зиме, редкий момент счастья в бурной жизни Сергея.

Утро в Зубалово было пропитано радостью. Прислуга накрывала стол в столовой, где пахло свежими пирогами, медом и горячим чаем с мятой. На столе стояли глиняные кувшины с квасом, тарелки с нарезанным хлебом и солеными огурцами, а в центре красовался самовар, пыхтящий паром. Василий, в шубе и валенках, ворвался в дом, его щеки пылали от мороза, а глаза сияли от радости.

— Папа! — крикнул он, размахивая рукавицами, с которых сыпался снег. — Я сделал снеговика! Он выше меня! Пойдем, покажу! Светлане потом расскажем, когда она вырастет!

Сергей рассмеялся.

— Молодец, Вася! — сказал он, потрепав сына по голове. — Снеговик — как богатырь крепкий и высокий! А Светлана… видишь, как крепко спит? Давай построим ей крепость, чтобы она нами гордилась!

Василий хихикнул, подбежал к Надежде и заглянул в колыбель, где Светлана тихо сопела.

— Она такая маленькая! — воскликнул он, его голос был полон удивления. — Мама, она будет играть со мной? Я построю ей самую большую крепость!

Надежда улыбнулась, ее глаза блестели от счастья, несмотря на усталость. Она поправила одеяло Светланы.

— Конечно, Вася, — сказала она, ее голос был теплым, как летнее утро. — Светлана будет твоей помощницей. Но пока она спит, помогай папе. Иосиф, — она повернулась к Сергею, — ты сегодня с нами. Оставь свои бумаги, свои интриги. Светлана — это наше маленькое чудо, и мы сегодня все вместе.

Сергей кивнул. Он сел рядом с Надеждой, взял Светлану на руки, чувствуя ее крошечный вес. Он поцеловал ее в лоб, шепнув:

— Светочка, наш лучик. Расти сильной, как твоя мама.

Василий, стоя рядом, потянул отца за рукав.

— Папа, ну пойдем в сад! — сказал он, его голос звенел от нетерпения. — Мы сделаем крепость, как в сказке! И назовем ее в честь Светланы!

Сергей рассмеялся, его смех был искренним, он почти забыл о работе.

— Хорошо, Вася, — сказал он, вставая. — Крепость Светланы! Но держись, генерал, я буду строить быстрее тебя!

Они вышли в сад, где снег искрился под утренним солнцем. Василий, смеясь, кидал снежки, а Сергей, отбросив на миг свои тревоги, лепил снежные стены, помогая сыну. Их смех разносился по саду, смешиваясь с криками ворон, круживших над соснами. Сергей, присев рядом с Василием, показал, как утрамбовать снег, чтобы стена была крепкой.

— Вот так, Вася, — сказал он. — Крепость должна стоять крепко. Никто не пробьет!

Василий, с сияющими глазами, кивнул.

— Как ты в Кремле, папа? — спросил он, его голос был полон детского восхищения. — Ты всех победил на съезде, да? Мама сказала, ты теперь вождь!

Сергей замер, его улыбка дрогнула.

— Да, Вася, — сказал он, его голос стал тише. — Но вождь — это не только победы. Это… ответственность. За партию, за страну, за вас со Светланой.

Василий хихикнул и бросил снежок, попав Сергею в плечо. Тот рассмеялся, бросив в ответ, и сад наполнился их смехом и криками.

Вернувшись в дом, Сергей нашел Надежду в спальне, где она напевала Светлане колыбельную. Ее голос, мягкий и мелодичный, наполнял комнату теплом. Она посмотрела на Сергея, ее глаза были полны любви, но и тревоги.

— Иосиф, — сказала она, качая Светлану, — ты был с Васей, но твои мысли где-то далеко. Я вижу. Что опять? Зиновьев? Троцкий? Или Яков?

Сергей сел рядом, его рука невольно сжала медальон. Он хотел рассказать о своих страхах об их будущем, но, вместо этого он сказал:

— Надя, сегодня день Светланы. Я здесь, с вами. Но… слухи из Ленинграда. Зиновьев встретился с Троцким. Они готовят что-то против меня. И Яков… Зоя пишет, что он работает на заводе, но он сам молчит.

Надежда нахмурилась.

— Яков — твой сын, — сказала она. Ты обещал написать ему, поехать в Ленинград! Ты вождь партии, но не можешь достучаться до него! А теперь Светлана… ты будешь с ней, или работа опять заберет тебя у нас?

— Я напишу ему, Надя, — сказал он. — И пошлю людей, чтобы проверили, с кем он встречается. Но я не могу ехать в Ленинград сейчас. Если Зиновьев и Троцкий объединятся, это будет война. Я должен защитить партию, вас, Светлану, Василия.

Надежда посмотрела на него.

— Защити нас, Иосиф, — сказала она тихо. — Но не забывай, что семья — это не партия. Светлана родилась, Василий радуется, а ты… будь с нами. Хотя бы сегодня.

Сергей кивнул, его рука коснулась крошечной ладони Светланы. Он улыбнулся, чувствуя тепло, которое почти заглушило тревогу.

— Светочка, — сказал он, его голос был мягким. — Ты наша радость. Я сделаю все, чтобы ты росла в сильной стране.

Василий вбежал в комнату, держа в руках снежок, который начал таять.

— Папа, мама, смотрите! — крикнул он. — Я принес снег для Светланы! Когда она вырастет, мы будем играть вместе!

Надежда рассмеялась.

— Вася, неси снег обратно! — сказала она, притворно строго. — Светлане пока рано играть, но ты молодец.

Василий, сияя, выбежал, а Сергей посмотрел на Надежду, его глаза смягчились.

— Он растет, Надя, — сказал он. — И Светлана… она будет сильной, как ты.

Но момент был прерван стуком в дверь. Вошел Григорий Орджоникидзе, его массивная фигура заполнила комнату, шинель была припорошена снегом, а лицо выражало тревогу.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, его грузинский акцент стал заметнее от волнения. — Плохие новости. Мои люди в Ленинграде доложили: Зиновьев встречался с Троцким четыре дня назад в квартире Смирнова. Секретно. Они говорили о «новом курсе», о борьбе с тобой. Ленинградская делегация все еще с Зиновьевым, а профсоюзы Каменева агитируют в Москве. И… есть слухи, что Яков был на собрании, где говорил Залуцкий.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Яков с людьми Зиновьева? Это было хуже, чем он ожидал.

— Подробности, Григорий, — сказал он. — Кто был на встрече? Что говорили? И Яков… что он делал?

Орджоникидзе покачал головой, его лицо было мрачным.

— Точно не знаю, — сказал он. — Мои люди видели Якова у дома Смирнова, но он не заходил. Зиновьев и Троцкий обсуждали съезд, обвиняли тебя в диктатуре. Они хотят объединить ленинградцев и профсоюзы, чтобы ударить на следующем пленуме. Каменев молчит, но его люди подогревают рабочих в Москве. Мы должны действовать быстро.

Сергей кивнул, его мысли работали с лихорадочной скоростью. Он знал из истории, что «объединенная оппозиция» станет реальностью к лету 1926 года, но слухи о Якове добавляли личную боль к политической угрозе.

— Усильте давление на профсоюзы, — сказал он, его голос был жестким. — Пошлите Шверника и Ежова в Москву, пусть говорят с рабочими. Обещайте им зарплаты, жилье, школы. Каменев не должен их перетянуть. В Ленинграде найдите, кто был на встрече — все имена, планы, даты. И Яков… следите за ним, но не трогайте. Он мой сын, с кем бы он не встречался.

Орджоникидзе кивнул.

— Сделаем, — сказал он. — Но будь осторожен, Иосиф Виссарионович. Троцкий не зря молчал на съезде, ты знаешь, он обычно говорливый, так что его молчание — это затишье перед бурей. И Яков… если он всерьез спелся с Зиновьевым, это может стать проблемой.

Сергей проводил Орджоникидзе до двери, но его взгляд вернулся к саду, где Василий строил новую снежную крепость. Он вернулся в спальню, где Надежда качала Светлану, напевая колыбельную. Сергей сел рядом, его рука коснулась крошечной ладони дочери.

— Надя, — сказал он тихо. Я сделаю все, чтобы вы были в безопасности. Но партия… она не ждет. Я должен остановить Зиновьева и Троцкого.

Надежда посмотрела на него.

— Иосиф, — сказала она, — сегодня день Светланы. Останься с нами. Василий ждет, чтобы ты показал ему, как строить башню. А Яков… напиши ему. Он твой сын, и он еще не потерян.

Сергей кивнул, его сердце сжалось от беспокойства. Он вышел в сад, где Василий, смеясь, кидал снежки.

— Папа, давай строить башню! — крикнул он. — Как в Кремле, только лучше!

Сергей рассмеялся, его смех был искренним, как в редкие моменты без политики.

— Башня? — сказал он, присев рядом с сыном. — Мы построим такую, что все обзавидуются! Держи, Вася, лепи крепче!

Глава 13

Москва, апрель 1926 года

Весна 1926 года робко вступала в Москву, принося с собой запах талого снега и цветущих садов, но в кремлевских коридорах воздух был тяжелым от интриг и напряжения. Сергей сидел за массивным дубовым столом в своем кабинете, перебирая списки назначенцев для регионов. После триумфа на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года, где его провозгласили «главным вождем партии», он укреплял власть, рассылая лояльных людей в ключевые точки страны. Лазарь Каганович, с его железной хваткой, был отправлен на Украину, чтобы подавить крестьянское недовольство; Григорий Орджоникидзе взял под контроль Закавказье, раздавливая остатки меньшевиков; Вячеслав Молотов следил за Москвой, где профсоюзы Каменева шептались о забастовках. Но даже в вихре этой политической шахматной партии мысли Сергея неизменно возвращались к Ленинграду, где его сын Яков и Зоя жили в бедности, отвергая его помощь. Слухи, что Зиновьев пытается использовать Якова против него, были как яд, отравляющий организм.

Утро началось с доклада Молотова. — Иосиф Виссарионович, — начал он, поправляя очки, — назначения идут по плану. Каганович в Харькове, укрепляет парторганизации, уже провел чистку среди местных. Орджоникидзе в Тифлисе раздавил меньшевиков, теперь работает с местными кадрами. Шверник и Ежов в Москве давят на профсоюзы, но Каменев все еще имеет влияние. Рабочие жалуются на низкие зарплаты, его люди подогревают недовольство, говорят о забастовках.

Сергей кивнул, его пальцы постукивали по столу, скрывая тревогу, которая росла с каждым словом.

— Усильте давление на профсоюзы, — сказал он. — Шверник и Ежов должны объехать все заводы, пусть обещают рабочим все — зарплаты, жилье, школы, больницы. Пусть интересуются у них чего не хватает, довольны ли директорами. Каменев не должен их перетянуть. А что с Ленинградом? Зиновьев и Троцкий? Что нового?

Молотов нахмурился, его голос понизился, словно он боялся, что стены слушают.

— Зиновьев активен, — сказал он. — Мои люди доложили, что он встречался с Троцким неделю назад в Ленинграде, в квартире Смирнова. Секретно. Они говорили о «ленинском курсе», обвиняют тебя в диктатуре. Планируют выступить на июльском пленуме. И… есть слухи, что Яков был замечен у дома Смирнова. Неясно, что он там делал, но Зиновьев, похоже, пытается настроить его против тебя. Это опасно.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Яков, его сын, в тени Зиновьева? Он знал из истории, что «объединенная оппозиция» Зиновьева и Троцкого набирала силу, но мысль, что они могут использовать Якова, была как удар кинжалом. Он вспомнил письмо от Зои, полученное десять дней назад: она писала, что они живут в тесной комнате на окраине Ленинграда, Яков работает на заводе за копейки, а она учит детей в школе, едва сводя концы с концами. Сергей отправил им деньги через доверенного человека, но вчера конверт вернулся с запиской от Якова, написанной резким, угловатым почерком: «Не нужно твоих денег. Я сам справлюсь».

— Проверьте, с кем Яков встречается, — сказал Сергей, его голос стал жестче, но в нем чувствовалась боль. — Но не вызывайте его подозрения. Узнайте, что задумал Зиновьев. Если он тянет Якова в свои политические игры, я хочу знать все — имена соучастников, даты, планы. И не упустите профсоюзы. Если Каменев подогревает рабочих, мы должны перехватить их. Проследите за ним.

Молотов кивнул, его глаза сузились, словно он уже прикидывал, кого отправить в Ленинград.

— Сделаем, — сказал он. — Но Зиновьев хитер. Он использует твое имя, чтобы поднять ленинградцев против. И Яков… если он с ними, он может выступить, и тогда это будет сильный удар для всех.

Молотов вышел, оставив Сергея одного. Сергей знал, что должен поговорить с Яковом, но письма не имели толка. Он решил позвонить — рискованный шаг, учитывая, что телефонные линии могли прослушиваться людьми Зиновьева. Он подошел к аппарату, стоявшему на углу стола, и набрал номер квартиры в Ленинграде, который Зоя указала в письме. После долгих гудков трубку снял Яков.

— Да? — сказал Яков, и в его тоне чувствовалась настороженность.

— Яков, это я, — сказал Сергей, стараясь говорить мягко. — Как ты? Как Зоя? Я получил твое письмо… почему ты вернул деньги?

На другом конце линии повисла тишина, тяжелая, как свинец. Затем Яков ответил, его голос дрожал от гнева.

— Отец, зачем звонишь? — сказал он. — Думаешь, твои деньги все исправят? Мы с Зоей сами справляемся. Я работаю, она работает. Нам не нужны твои деньги, твой контроль!

Сергей сжал трубку, его пальцы побелели. Он чувствовал боль в каждом слове сына, но старался держать себя в руках.

— Яков, я твой отец, — сказал он, его голос стал тише, но тверже. — Я хочу, чтобы ты жил лучше. Ты в Ленинграде, работаешь за гроши, живешь в нищете. Я слышал, ты был у дома Смирнова. Что ты делаешь, сын? Зиновьев… он опасен. Он может использовать тебя против меня.

Яков рассмеялся.

— Зиновьев? — сказал он, его голос стал громче. — Ты видишь врагов везде, отец! Я был там, потому что Зоя учила детей в школе рядом. Я не с Зиновьевым, не с твоими врагами! Но я не хочу быть твоей пешкой! Ты вождь партии, но ты не можешь контролировать меня!

Сергей почувствовал, как сердце сжалось, но он не отступил.

— Яков, — сказал он, его голос стал почти умоляющим. — Я не хочу тебя контролировать. Я хочу, чтобы ты был в безопасности. Зиновьев знает, кто ты. Если ты был у Смирнова, это не случайность. Скажи мне, с кем ты говорил? Я могу помочь.

— Помочь? — Яков почти кричал, его голос дрожал от ярости. — Ты посылаешь шпионов следить за мной! Зоя видела твоих людей у нашего дома! Ты человек, который хочет командовать всеми! Оставь нас в покое! Я не вернусь в Москву и не буду принимать твои подачки!

Линия оборвалась, Яков бросил трубку. Сергей стоял, глядя на телефон, его сердце колотилось от боли и гнева. Он знал, что Яков прав — он послал людей следить за ним, но только чтобы защитить. Слухи, что Зиновьев пытается использовать Якова, были слишком серьезными. Он вспомнил записку Зои: «Яков гордый, он не примет ваши деньги. Не давите на него, Иосиф». Но как не давить, если сын в шаге от лап оппозиции?

Сергей вернулся к столу, его взгляд упал на списки назначенцев. Он записал в блокнот: «Шверник, Ежов, Андреев — профсоюзы, не снижать давление. Каганович — подавление троцкистов на Украине, Орджоникидзе — Тифлис. Ленинград — проверить связи Зиновьева среди партийного аппарата. Яков — следить, но осторожно». Он знал, что должен укрепить регионы, чтобы задавить оппозицию, но Яков был его слабостью, его болью. Он достал медальон, чувствуя холод металла. Екатерина, казалось, смотрела на него с укором: «Ты вождь, Сосо, но ты теряешь нашего сына».

Вечером приехал Орджоникидзе. Он положил на стол тонкую папку.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, — новости из Ленинграда. Зиновьев и Троцкий встречались снова, на этот раз с Залуцким и Бакаевым. Они всем говорят о «ленинском наследии», обвиняют тебя в диктатуре, подначивают рабочих. И… Яков был замечен у школы, где работает Зоя. Он говорил с человеком Зиновьева, неким Ивановым, агитатором. Неясно, о чем, но это не случайность.

Сергей почувствовал, как гнев закипает, но он заставил себя говорить спокойно.

— Подробности, Григорий, — сказал он. — Кто этот Иванов? Что Яков делал? И что Зиновьев задумал?

Орджоникидзе покачал головой.

— Иванов — из окружения Смирнова, работает на Зиновьева, агитирует рабочих, — сказал он. — Яков говорил с ним на улице, недолго. Может, случайность, но Зиновьев знает, что Яков твой сын. Он может использовать его, чтобы ударить по тебе. А профсоюзы… Каменев подогревает рабочих в Москве. Они требуют повышения зарплат, угрожают крупными забастовками в скором времени. Если мы не перехватим их, будет плохо.

Сергей кивнул, его мысли работали с лихорадочной скоростью. Он знал из истории, что Зиновьев и Троцкий готовят «объединенную оппозицию», но Яков добавлял личную боль к политической угрозе.

— Усильте давление на профсоюзы, — сказал он, его голос стал жестким, как сталь. — Каменев не должен их перетянуть. И Яков… следите за ним, но аккуратно, он заметит, если что-то не так. Орджоникидзе кивнул, его глаза загорелись решимостью.

— Сделаем, — сказал он. — Но будь осторожен, Коба. Зиновьев не остановится сам, а Яков… я знаю, он твой сын, но он упрям. Если он с ними, это будет сильно подрывать наши позиции в глазах людей.

Орджоникидзе вышел, оставив Сергея одного. Он вернулся к окну, глядя на московские крыши, где таял последний снег. Весна, после затяжной зимы, была как обновление мира, но для Сергея она несла только новые битвы.

Глава 14

Москва, октябрь 1926 года

Осень 1926 года окутала Москву золотом листвы и холодным ветром, который гнал по улицам сухие листья, словно предвестники грядущих бурь. В кремлевском кабинете Сергея, заваленном докладами, списками и картами, чувствовалось напряжение. Он сидел за столом, его пальцы постукивали по краю медальона Екатерины Сванидзе, спрятанного в кармане гимнастерки. После триумфа на XIV съезде ВКП(б) в декабре 1925 года, где его провозгласили «главным вождем партии», Сергей укрепил власть, рассылая лояльных людей в регионы. Но «объединенная оппозиция» — Зиновьев, Каменев и Троцкий — подняла голову, как кобра, готовая ужалить. Их выступления на пленумах, в подпольной прессе и на собраниях рабочих, обвиняющие Сергея в «бюрократизации» и «предательстве ленинского курса», угрожали расколоть партию.

Дома, Надежда замечала его усталость, умоляя уделять время семье — Василию и маленькой Светлане, — но Сергей чувствовал, как связь с ней истончается, словно нить, готовая порваться. Яков, живущий в бедности в Ленинграде, был для него как незаживающая рана, особенно после их последнего телефонного разговора. Слухи, что Зиновьев пытается использовать Якова, жгли сильнее любых партийных баталий.

Утро началось с доклада Орджоникидзе.

— Иосиф Виссарионович, — начал он. Зиновьев и Троцкий выступили на пленуме ЦК 23 октября. Они обвиняют тебя в узурпации власти, требуют «свободы фракций». Каменев поддержал их, но осторожно, говорит о «коллективном руководстве». Их люди агитируют в Ленинграде, Москве, даже на Урале. Рабочие их слушают, особенно в профсоюзах. Если мы не задавим их сейчас, партия расколется.

Сергей кивнул. Он знал из истории, что «объединенная оппозиция» достигла пика осенью 1926 года, но их поражение на XV съезде в декабре 1927 года было неизбежным. Однако это было в истории, а сейчас, в октябре 1926, угроза раскола была реальной.

— Что с профсоюзами? — спросил он. — Каменев все еще держит их?

Орджоникидзе нахмурился.

— Шверник и Ежов общаются с рабочими, — сказал он. — Но Каменев пока силен. Его люди подогревают недовольство, говорят, что НЭП кормит кулаков, а не рабочих. В Ленинграде Зиновьев и Троцкий так же активны. Мои люди видели, как их агитатор, Иванов, снова встречался с Яковом у школы, где работает Зоя. Встречи повторяются, это уже не случайность.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Яков снова. После их последнего разговора, когда сын бросил трубку, обвиняя его в контроле, Сергей не находил покоя.

— Профсоюзы… удвойте усилия. Каменева надо прижать. Пошлите Андреева в подмогу, пусть работает с заводами. Обещайте рабочим все, что хотят, но держите их с нами, по крайней мере до съезда.

Орджоникидзе кивнул, его глаза загорелись, словно он уже видел победу.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Я сам поеду, проверю профсоюзы. А Яков… будь осторожен. Зиновьев знает, как бить по слабым местам.

Вечером, Сергей встретился с Вячеславом Молотовым и Климентом Ворошиловым. Тяжелые шторы скрывали окна от посторонних глаз, а деревянные стены поглощали звуки, создавая ощущение тайны. Молотов начал первым, раскладывая на столе документы, испещренные заметками.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, оппозиция перешла границы. Зиновьев и Троцкий опубликовали «Заявление 13-ти» в подпольной типографии. Они требуют свободы фракций, обвиняют тебя в диктатуре, в отходе от ленинского курса. Каменев поддержал их на пленуме, хотя и осторожно, говорит о «коллективном руководстве». Их люди агитируют рабочих в крупных городах, особенно в Ленинграде. Мы должны исключить их из Политбюро, пока они не подорвали партию.

Ворошилов, ударил кулаком по столу, отчего лампа дрогнула.

— Они предатели! — прогремел он. — Зиновьев и Троцкий сеют раскол ради собственной выгоды, а Каменев их прикрывает! Им плевать на партию! Армия с нами, регионы с нами, Коба! Назови день, и я приведу людей, чтобы раздавить их! Мы не можем ждать, пока они соберут силы!

Сергей поднял руку, его взгляд был холодным, но внутри он чувствовал бурю. Он знал, что исключение оппозиционеров — это шаг к безраздельной власти, но также шаг к диктатуре, где он мог потерять себя как личность.

— Спокойно, Клим, — сказал он. — Мы исключим их, но не сразу. Сначала укрепим регионы. Мы также должны перетянуть рабочих на свою сторону, показать, что партия — это мы, с делами, а не Зиновьев с его пустыми речами. Подготовьте резолюцию для пленума: осудить «фракционную деятельность» оппозиции.

Молотов кивнул, его пальцы быстро записали заметки в блокнот.

— Резолюцию подготовим, — сказал он. — Мы можем обвинить их в нарушении партийной дисциплины. Доказательства есть — их подпольная типография, собрания в Ленинграде.

Ворошилов улыбнулся, его глаза загорелись.

— Так и сделаем, Иосиф Виссарионович! — сказал он. — Оппозиция падет, как в гражданскую войну! Дай мне только приказ, и я займусь их агитаторами!

Сергей кивнул, но его мысли были далеко. Он чувствовал, как партия и семья тянут его в разные стороны, и медальон Екатерины в его руке был как напоминание о том, кем он не хотел стать. Встреча закончилась, и он вернулся домой, где его ждала Надежда.

Дома было тихо, только тикали часы да посапывала Светлана в колыбели. Василий, утомленный играми, спал в своей комнате, а Надежда сидела за столом, читая книгу. Она подняла глаза, ее взгляд был полон тревоги и усталости.

— Иосиф, — сказала она, ее голос был мягким, но в нем чувствовалась тревога. — Ты выглядишь таким вымотанным. Что с тобой? Опять Зиновьев? Троцкий? Ты не спал всю ночь, я слышала, как ты ходил по комнате.

Сергей сел рядом, его рука невольно сжала медальон. Он хотел рассказать о плане исключить оппозиционеров, о Якове, о страхе потерять партию, но слова застревали в горле.

— Надя, — сказал он, — партия на распутье. Зиновьев, Каменев, Троцкий… они хотят расколоть нас. Я должен остановить их. Но сейчас я здесь, с тобой, с детьми.

Надежда покачала головой, ее глаза блестели от слез.

— Ты здесь, но твои мысли в Кремле, — сказала она, ее голос дрожал. — Я вижу, как ты устаешь, Иосиф. Светлана растет, Василий спрашивает о тебе, а ты… ты растворяешься в партии. А Яков? Почему ты не поедешь в Ленинград? Он ведь твой сын!

Сергей почувствовал укол вины. Он вспомнил записку Якова: «Не нужно твоих денег. Я сам справлюсь». Слухи о его контактах с людьми Зиновьева были как нож в сердце.

— Я пытался, Надя, — сказал он, его голос стал тише. — Я послал деньги, он их вернул. Я звонил, он обвинил меня в контроле. Зиновьев… он может использовать его против меня. Я не могу поехать сейчас, работа не ждет отлагательств.

Надежда встала, ее руки дрожали, когда она положила книгу на стол.

— Партия, только партия, но как же семья? — сказала она, ее голос был полон боли. — Светлана, Василий, я… мы тоже хотим видеть тебя, Иосиф. Ты вождь, но ты теряешь нас. Подумай, кем ты становишься.

Она ушла в спальню, оставив Сергея одного. Он чувствовал, как трещины в его семье углубляются, как партия и долг вождя отбирают его у близких. Но в этот момент он принял решение — он не позволит потерять себе семью, как уже начал терять Якова. Он подошел к колыбели Светланы, ее крошечное лицо было спокойным, как ночное небо. Он коснулся ее щеки, шепнув:

— Светочка, я не потеряю вас. Я найду способ.

Он сел за стол, взял лист бумаги и начал писать записку Надежде: «Надя, ты права. Я теряю вас, но я не хочу этого. Завтра я проведу день с тобой и детьми. Я обещаю». Он знал, что это не исправит все, но это был первый шаг. Его мысли вернулись к Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, к плану их исключения, к индустриализации, которая спасет страну, но сломает миллионы жизней. Он чувствовал себя хозяином партии, но страх стать клоном Сталина сжигал его изнутри. Завтра его ждали новые доклады, новые интриги, новые решения, но сегодня он решил бороться за семью, так же активно, как боролся за власть.

Глава 15

Москва, апрель 1927 года

Весна 1927 года ворвалась в Москву с теплым ветром, запахом цветущих яблонь и робким солнцем, которое золотило шпили Кремля. Сергей стоял у окна своего кабинета, глядя на Красную площадь.

Сергей готовился к решающему удару — исключить Зиновьева и Каменева из Политбюро, а затем полностью отстранить их и Троцкого от дел, отправив их в политическое небытие.

На следующий день, на пленуме ЦК в Большом Кремлевском дворце, зал гудел, как пчелиный улей. Делегаты — рабочие в засаленных кепках, партработники в строгих костюмах, крестьяне с обветренными лицами — заполнили ряды, их голоса сливались в гул. Стены зала, украшенные красными знаменами и портретом Ленина, дрожали от накала страстей. Сергей стоял у трибуны.

— Товарищи! — начал он, обводя зал взглядом, словно приковывая каждого к месту. — Партия на распутье! Зиновьев, Каменев, Троцкий сеют раскол! Их заявления — это предательство дела Ленина! Они ведут к разделу партии на фракции, но партия сильна единством! Мы строим социализм — новые заводы, школы, армию и новую жизнь! А они хотят хаоса, разрушения, возврата к буржуазной анархии! Я предлагаю исключить Зиновьева и Каменева из Политбюро за фракционную деятельность, за предательство партии!

Зал взорвался криками. Делегаты из регионов вскочили, их аплодисменты заполонили зал. Каганович, стоя в президиуме, выкрикнул, его голос перекрыл шум:

— Правильно! Долой предателей! Партия с товарищем Сталиным!

Но ленинградская делегация, во главе с Залуцким, взорвалась протестом. Залуцкий, размахивая кулаком, вскочил, его лицо покраснело от ярости.

— Это диктатура! — кричал он. — Сталин предал дело Ленина! Зиновьев и Каменев борются за правду, за свободу слова! Вы не можете их исключить! Это предательство революции!

Зиновьев, стоя в задних рядах, взял слово.

— Товарищи! — выкрикнул он, его слова эхом отдавались в зале. — Сталин узурпировал власть! Он предает дело Ленина, низводит роль Политбюро! Его политика НЭПа обогащает кулаков, а не рабочих! Мы требуем свободы слова, свободы партии! Вы не можете задушить правду! Ленин бы не простил вас!

Зал снова взорвался, бумаги летели в воздух, делегаты кричали, перебивая друг друга. Каменев, сидящий рядом с Зиновьевым, встал, его голос был спокойнее, он старался не срываться на эмоции.

— Товарищи, — сказал он, — партия Ленина строилась на коллективном руководстве. Даже Владимир Ильич никогда не принимал единоличных решений, он не хотел повторения царизма. Сталин же хочет единоличной власти, его политическая машина давит всех, кто думает иначе. Мы не предатели, мы защищаем заветы Ильича! Исключение нас — это конец демократии в партии и начало конца самой партии!

Шум в зале стал оглушительным. Делегаты из Москвы, подогретые Шверником, кричали: «Долой фракционеров!» Ленинградцы отвечали: «Свободу Зиновьеву!» Ворошилов, стоя в президиуме, вскочил, его командный голос перекрыл гул.

— Хватит! — прогремел он. — Зиновьев и Каменев раскалывают партию! Они предатели, как меньшевики! Товарищ Сталин ведет нас к социализму, а они хотят хаоса в стране, лишь бы быть на тепленьком местечке! Голосуйте за исключение!

Сергей, не терял самообладания, в его голосе чувствовалась сила, которая заставила зал замолчать.

— Товарищ Зиновьев хочет свободы? — сказал он. — Свободы для чего, для раскола? Для произвола? Товарищ Каменев говорит о Ленине, но забывает, что Ленин требовал единства от всех! Вы сеете раздор в то время, когда вся страна, после тяжелой войны, строит заводы, школы, армию! Ваши листовки — это нож в спину рабочего класса! Партия не даст вам похоронить все наши достижения, выстраданные потом и кровью! Товарищи, голосуйте за исключение предателей!

Делегаты из регионов, подогретые Кагановичем, Молотовым и Ворошиловым, кричали: «Сталин! Сталин!» Залуцкий попытался возразить, но его голос утонул в реве делегатов. Троцкий, сидя в углу зала, молчал, его глаза горели ненавистью, но он не взял слово — Сергей знал, что он будет еще много выступать против него.

Голосование прошло успешно: 618 голосов за исключение Зиновьева и Каменева, против — лишь 49. Зал разразился овацией, делегаты скандировали имя Сталина, и он почувствовал, как триумф окрыляет его. Но внутри, за фасадом победы, страх сжимал его сердце — он становился Сталиным, тем самым, которым не хотел становится.

После пленума Сергей встретился с Николаем Ежовым в своем кабинете. Сергей был доволен деятельностью Ежова в Поволжье и в работе с профсоюзами и назначил его инструктором ЦК.

Ежов, невысокий, с холодными глазами хищника, вошел, держа тонкую папку.

— Иосиф Виссарионович, — начал он. — Зиновьев и Каменев исключены, но Троцкий не сдается. Мои люди в доложили: он проводит подпольные собрания в подвалах, агитирует рабочих за «мировую революцию». Его люди до сих пор раздают листовки, называют тебя «диктатором», «предателем Ленина и партии». Они собираются в квартирах, на заводах, даже в театрах. Мы можем взять их всех, если дадите приказ.

Сергей кивнул, его мысли работали с лихорадочной скоростью. Он знал, что Троцкий был самым опасным из оппозиционеров — его харизма и ораторский талант могли поднять рабочих, если не остановить его вовремя.

— Следите за Троцким, — сказал он. — Мне нужны имена, конспиративные квартиры, даты их встреч. Узнайте все, пока не надо никого арестовывать. Я хочу знать все — кто с ним, где собираются, что говорят и много ли у них сторонников. Если он подстрекает рабочих, найдите его агитаторов, он ведь не один выступает везде. И… Яков. Есть новости?

Ежов покачал головой, его глаза сузились.

— Он в Ленинграде, работает на заводе, — сказал он. — Мои люди видели его у школы Зои, но он больше не встречался с Ивановым. Я слежу, как вы велели.

— Хорошо, — сказал Сергей. Продолжайте следить. Ежов кивнул и вышел, оставив Сергея наедине со своими мыслями.

Глава 16

Урал, июль 1927 года

Лето 1927 года накрыло Урал знойным маревом, пропитанным запахом раскаленного металла, угольной пыли и пота рабочих. Солнце палило нещадно, заставляя воздух дрожать над трубами Нижнетагильского металлургического завода, где дым поднимался высоко в небо. Сергей стоял на платформе железнодорожной станции, его гимнастерка липла к телу от жары, а медальон Екатерины Сванидзе, спрятанный в кармане, холодил кожу, напоминая о человечности, которую он боялся потерять. Сергей знал, что Сталин не очень часто ездил по регионам, и он давно решил, что если позволит время, он будет ездить по стране, чтобы своими глаза видеть, как строится молодая советская страна. Самому контролировать и видеть то, что происходит на местах.

Утреннее солнце раскаляло землю, когда Сергей, в сопровождении Николая Шверника и местных партийных работников, вошел на территорию Нижнетагильского завода. Грохот молотов, лязг металла и шипение пара создавали оглушительную симфонию, от которой звенело в ушах. Рабочие, с лицами, покрытыми сажей, бросали на него настороженные, а порой и удивленные взгляды, их кепки были пропитаны потом, а руки — мозолями от бесконечной работы. Шверник шел рядом, его голос был хриплым от бесконечных митингов, на которых он громил троцкистов, еще остававшихся среди рабочих.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, перекрикивая шум доменных печей, — ситуация на заводе как на пороховой бочке. Мы обещали рабочим прибавки зарплаты, жилье, школы, больницы, но они недовольны. НЭП душит их — цены на хлеб поднимают всякие дельцы, а зарплаты стоят на месте. Троцкисты подливают масла в огонь. Их листовки везде, агитаторы работают по ночам, проводят подпольно собрания, шепчут рабочим, что ты «душишь революцию». Вчера на смене чуть не началась забастовка. Рабочие кричали: «Где обещанное жилье?» Мы еле успокоили. Так не может долго продолжаться, ведь если рабочие начнут бастовать, то заводы станут. А если мы грубо подавим выступления, то это только прибавит популярность оппозиции, ведь говорить всегда легче, чем делать.

Сергей остановился у доменной печи, ее жар обжигал лицо

— Покажи листовку, — сказал Сергей. — И расскажи поподробнее про агитаторов. Кто они? Где работают?

Шверник достал из кармана мятый листок, испещренный мелким шрифтом, и протянул его Сергею. Листовка гласила: «Сталин предатель дела Ленина! НЭП обогащает кулаков, а рабочих душит! Долой диктатуру Сталина! За мировую революцию! — Левый фронт». Все указывало на Троцкого, хотя его имя не упоминалось прямо. Сергей сжал листок, костяшки пальцев побелели.

В своем времени, Сергей считал, что Сталин очень жестко обошелся с оппозицией, но сегодня он был на его месте. Он пытался быть мягче, он строил страну, но ему вставляли палки в колеса. Он чувствовал, что ради власти оппозиция готова пожертвовать развитием страны и это выводило его из себя.

— Их раздают по ночам, — сказал Шверник. — Рабочие читают, шепчутся, передают их друзьям, родственникам. Смирнов — бывший профсоюзный лидер, Залуцкий — из Ленинграда, вы его знаете, а Соколов — молодой, но харизматичный, говорят, он был красноармейцем, и Троцкий его кумир. Они собирают рабочих в подвалах, на чердаках, даже в заброшенных сараях.

— Усильте работу с рабочими, — сказал Сергей. — Обещайте им все — повышение зарплаты, жилье, школы, больницы, детские сады. Назначайте митинги, пусть наши люди говорят о социализме, о будущем. С агитаторов не спускайте глаз. Шверник кивнул.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он.

К полудню Сергей решил сам обратиться к рабочим, но пришел Шверник и сообщил, что неподалеку, в заброшенном складе у реки, проходит подпольный митинг троцкистов. Сергей, несмотря на риск, решил сделать шаг несвойственный Сталину и увидеть все своими глазами. В сопровождении Шверника и двух доверенных охранников он направился к складу, скрытому за ржавыми железнодорожными путями. Может, если рабочие увидят его, главу партии лично, они изменят свое мнение. К тому же слухи об этом разнесутся по всему городу.

У входа в склад толпились рабочие — человек пятьдесят, их внешний вид выдавал усталость, но глаза горели гневом. Внутри, на импровизированной трибуне из ящиков, стоял Соколов — молодой, с резкими чертами лица и громким голосом, который эхом отдавался под низким потолком.

— Товарищи! — кричал Соколов, размахивая листком. — Сталин предает революцию! Его НЭП кормит кулаков, а рабочих оставляет в нищете! Ленин призывал к мировой революции, к правам рабочих, а Сталин думает только о себе, он строит личную диктатуру! Присоединяйтесь к нам, к левому фронту! Мы свергнем его тиранию!

Толпа загудела, некоторые кричали: «Долой Сталина!» Другие молчали, а их взгляды были полны сомнений. Сергей, стоя в тени у входа, чувствовал, как гнев и тревога борются в его груди. Он знал, что Троцкий использует недовольство рабочих, чтобы поднять их против партии. Шверник шепнул:

— Это Соколов. Опасный агитатор. Если его не остановить, он перетянет половину завода.

Сергей кивнул, его глаза сузились. Он шагнул вперед, его фигура в простой гимнастерке привлекла внимание рабочих. Толпа затихла, Соколов увидев Сталина замер, его лицо побледнело.

— Товарищи! — сказал Сергей, его хрипловатый голос разнесся по складу. — Слушаете этого человека? Он говорит о революции, но где он был, когда вы работали не зная отдыха? Партия строит заводы, школы, больницы! Троцкий и его люди хотят только анархии, а мы вместе с вами построим в стране светлое будущее! Кто с нами?

Толпа загудела, некоторые кричали: «Сталин! Сталин!» Соколов, оправившись от шока, шагнул вперед, его голос дрожал от ярости.

— Ты лжешь, Сталин! — крикнул он. — Ты предаешь Ленина! Рабочие голодают, а ты строишь дворцы для бюрократов! Мировая революция — вот путь Ленина!

Сергей посмотрел ему в глаза, его голос стал тверже.

— Мировая революция? — сказал он. — А кто будет строить заводы? Кто даст хлеб вашим детям? Троцкий только обещает, а партия дает то, что можно увидеть своими глазами и пощупать руками! Товарищи, выбирайте — разруха или социализм!

Рабочие закричали, некоторые поддерживали Сергея, другие — Соколова. Шверник шагнул вперед, его голос перекрыл шум.

— Товарищи, партия с вами, с рабочим классом! — крикнул он. — Сталин ведет нас к социализму! Долой предателей!

Митинг развалился, рабочие начали спорить друг с другом, а Соколов, поняв, что теряет толпу, исчез. Сергей знал, что это лишь временная победа — Троцкий не сдастся.

Сергей вернулся в Москву, его поезд мчался сквозь поля, где колосья колыхались под ветром, как золотое море. В вагоне он сидел один, глядя в окно, его пальцы сжимали медальон. Надежда встретила дома, ее руки были скрещены на груди.

— Иосиф, — сказала она, ее голос был мягким, но чувствовалось напряжение. — Ты вернулся. Как Урал? Опять Троцкий? Или Яков? Я вижу по твоим глазам — что-то не так.

Сергей снял фуражку, его рука сжала медальон. Он сел за стол, его голос был тяжелым, как свинец.

— Надя, — сказал он, — на Урале рабочие на грани. Троцкий сеет раздор, его агитаторы, такие как Соколов, собирают митинги, раздают листовки. Я был там, видел их — они кричат о революции, хотят анархии. А Яков…по моим данным, он работает на заводе в Ленинграде, и его видели с троцкистами. Не знаю, что он делает, но это опасно.

Надежда замерла, ее глаза расширились от ужаса.

— Яков? — прошептала она, ее голос дрожал. — Он просто упрям! А теперь он с Троцким? Иосиф, почему ты не едешь к нему? Он твой сын! Ты вождь партии, но прямо сейчас ты теряешь семью!

Сергей почувствовал укол вины.

— Я пытался, Надя, — сказал он, его голос стал тише, почти умоляющим. — Ты же знаешь. Он всегда говорит, что я его контролирую. Если я поеду, он может отвернуться еще больше. Но Троцкий… он может использовать его против меня. Я дал задание следить за ним и контролировать, чтобы все зашло не слишком далеко.

Надежда подошла к нему, ее руки дрожали, когда она схватила его за плечи.

— Иосиф, ты обязан вернуть его! — сказала она, ее голос был полон боли. — Яков не с Троцким, он просто растерян! Он твой сын, а ты посылаешь шпионов вместо того, чтобы поговорить с ним лично! Ты растворяешься в партии, в своих аппаратных битвах, а мы — Светлана, Василий, я — теряем тебя! Как вернуть Якова, который в Ленинграде, если ты сам не с нами, с теми, кто совсем рядом?

Сергей встал, его глаза встретились с ее, и он почувствовал, как трещины в их семье углубляются. Он знал, что она права — он становился Сталиным, которого боялся.

— Надя, — сказал он тихо. — Я не хочу терять вас. Я борюсь за партию, за страну, но Яков… я напишу ему снова. И я поеду в Ленинград, как только разберусь с Троцким и его подхалимами. Я найду способ вернуть его, вернуть вас.

Надежда покачала головой, ее глаза блестели от слез.

— Не обещай, если не можешь, Иосиф, — сказала она. — Яков не вернется, если ты не изменишься. Ты вождь, но какой ценой? Подумай о Светлане, Василии, обо мне.

Сергей вернулся к столу, его мысли были в смятении. Он чувствовал триумф от того, что разогнал троцкистский митинг, но страх за Якова и слова Надежды сжигали его изнутри. Он сел, взял лист бумаги и начал писать письмо Якову, каждое слово было как шаг через пропасть: «Яков, я твой отец, и я виноват. Я не хочу тебя терять. Напиши мне, или я приеду в Ленинград. Ты мой сын, ты Джугашвили, а не пешка Троцкого». Он запечатал письмо, решив отправить его утром через доверенного человека.

Затем он подошел к Надежде, стоявшей у колыбели Светланы. Он взял ее руку, его голос смягчился.

— Надя, — сказал он, — я написал Якову. Завтра я отправлю письмо, а через неделю поеду в Ленинград, чтобы увидеть его. И я проведу день с тобой, Светланой, Василием. Никакого Кремля, никаких бумаг. Я обещаю.

Надежда посмотрела на него, ее глаза смягчились, но в них все еще была тень сомнения.

— Я хочу верить тебе, Иосиф, — сказала она. — Но держи слово. Ради Якова, ради нас.

Сергей кивнул, его сердце сжалось от надежды и страха. Он знал, что партия ждет его. Он был вождем, но чувствовал, как пропасть между ним и семьей становится все больше. Но сегодня он сделал шаг — написал письмо Якову, дал обещание Надежде, составил план поездки в Ленинград. Он должен был быть готов ко всему — к борьбе с оппозицией, к примирению с семьей, к битве с самим собой.

Глава 17

Москва, октябрь 1927 года

Осень 1927 года окутала Москву холодным туманом, который стелился по булыжным улицам, цепляясь за шпили Кремля и окна старых домов. В кабинете своей квартиры на улице Грановского Сергей сидел за массивным деревянным столом, освещенным лампой, чей дрожащий свет отбрасывал длинные тени на стены, украшенные портретом Ленина и картой Советского Союза, испещренной красными пометками. В своем времени, читая книги о Сталине, Сергей не верил, что Сталин работал так много, но сейчас, будучи на его месте, он видел, что работа занимала каждую его секунду. Он засыпал с тревогой, зная, что многое так и не успел сделать и просыпался, зная, что у него столько дел, а в сутках всего 24 часа. Все его самые сложные юридические дела оказались легкой прогулкой по сравнению с нынешним положением.

Ночь была тихой, только тикали настенные часы да изредка поскрипывали половицы под шагами Надежды, которая проверяла спящих детей — Светлану в колыбели и Василия в его комнате, где он оставил разбросанные игрушки. Сергей открыл потрепанную тетрадь в которой он делал заметки. Строки гласили: «1927 — исключение Троцкого из партии», «1937 — Большой террор», «1941 — Яков в плену, дальше смерть в лагере». Он остановился на записи о Якове, его пальцы дрожали, а сердце сжималось от ужаса. Он знал, что его сын, если история повторится, обречен, но он был здесь, чтобы изменить будущее. «Не зашел ли я слишком далеко?» — думал он, переворачивая страницу, где описывались репрессии 1930-х, списки имен, ГУЛАГ, расстрелы. Он вспомнил Урал, где рабочие кричали против НЭПа, и троцкистский митинг, где Соколов разжигал толпу. Каждый шаг к власти приближал его к образу Сталина, чьи поступки он изучал в книгах. Он сжал медальон, взгляд Екатерины, казалось, спрашивал: «Кем ты станешь, незнакомец?» Слишком много на него навалилось. Читая про отношения Сталина с семьей, он думал, что Сталин был слишком груб и никого не любил, но теперь он понимал, как он заблуждался. На собственном опыте он видел, что отношения в семье Сталина были вовсе не такими, как их описывали в книгах. А он хотел избежать серьезных последствий не только для страны, но и для семьи. Он ведь знал, как сложилась судьба Надежды и детей Сталина. Судьба Якова, зависимости Василия, бегство Светланы. Он должен был направить историю в другое русло.

Его мысли прервал стук в дверь. Надежда вошла, ее лицо было бледным, как при болезни. Она держала мятый конверт.

— Иосиф, — сказала она, ее голос был тихим. — Это от Зои. Яков болен. Она пишет, что у него жар, кашель, он кашляет кровью, но отказывается возвращаться. Ты ведь так и не съездил к нему тогда.

Сергей взял письмо, его глаза замерли на бумаге. Зоины слова были били, как молот: «Яков болен, жар не спадает, он кашляет кровью. Он еле стоит на ногах. Он отказывается от врачей, говорит, что не примет ничью помощь. Прошу, Иосиф Виссарионович, сделайте что-нибудь, он не слушает меня». Сергей почувствовал, как сердце сжимается, будто зажатое в тиски. Он посмотрел на Надежду.

— Надя, — сказал он, его хрипловатый голос дрожал от боли. — Я не знал, что он так болен. Я писал ему, звонил, но он отвергает меня. Я думал, он просто упрям, под влиянием троцкистов, но теперь… кашель кровью. Я пошлю врача в Ленинград. Лучшего. Сегодня же.

Надежда шагнула к нему, ее глаза блестели от слез, которые она сдерживала, но ее голос был полон боли и отчаяния.

— Врача? — крикнула она, ее голос эхом отразился в комнате. — Иосиф, он не хочет твоих врачей! Ты сидишь здесь, читаешь свои записи, пока Яков умирает! Почему ты не едешь к нему? Светлана растет без отца, Василий спрашивает, где ты, а я… я устала быть одна! Как ты можешь спасать страну, если не можешь спасти семью?

Сергей встал, его рука сжала медальон так сильно, что ногти впились в ладонь.

— Надя, — сказал он, его голос был тихим, но полным боли. — Я виноват. Я борюсь с Троцким, с его заговором, но Яков… он важнее. Я пошлю врача, а потом поеду сам. Я не хочу терять его, терять вас. Я пытаюсь спасти страну, но не ценой семьи.

Надежда посмотрела на него, ее глаза были полны сомнений.

— Снова общения, Иосиф.

Сергей кивнул, его сердце разрывалось между долгом перед партией и любовью к семье. Он знал, что должен действовать скорее.

На рассвете, когда серый свет пробивался сквозь занавески, Сергей вызвал Николая Ежова в кабинет. Ежов вошел, его невысокая фигура казалась зловещей в полумраке, глаза, казалось, были холодные, как лед. В руках у него была папка с отчетами, испещренная красными пометками.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, раскладывая бумаги на столе, — Троцкий не сдается. Мои люди нашли две подпольные типографии в Ленинграде, печатают листовки с лозунгами: «Долой диктатуру Сталина! За ленинский курс!» Соколов, его главный агитатор, ездит по городам, а сейчас собирает рабочих на «Красном путиловце» и Балтийском заводе. Они планируют выступить на съезде, требовать возврата в Политбюро Зиновьева и Каменева. Их люди подогревают недовольство — НЭП, цены, нехватка хлеба. И… Яков. Его видели на одном собрании Соколова. Он там не говорил, но слушал. Он болен, Иосиф Виссарионович. Мои люди докладывают: он бледный, кашляет, еле ходит.

Сергей почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Яков, больной, но под влиянием троцкистов. Он сжал кулаки, его голос стал жестче, но в нем дрожала боль.

— Кашляет кровью? — спросил он, не раскрывая, что знает о болезни из письма. — Почему не доложил раньше? Что с ним? И что делает Соколов?

Ежов посмотрел на него с тревогой.

— Я узнал вчера, — сказал он. — Мои люди следили за Яковом. Он живет сейчас в общежитии на Выборгской стороне. Соколов говорил с ним дважды — у ворот завода и на собрании. Неясно, о чем, но Яков не ушел, он общался с ним и слушал. Они определенно готовят Якова к чему-то, чтобы через него ударить по нашим позициям. Нельзя давать им время, их надо обезвредить как можно скорее.

Сергей сжал медальон.

— С Яковом я решу проблему. А ты следи за Соколовым — все имена заговорщиков, с кем общается, все их места встречи, их дальнейшие планы. Типографии уничтожьте. Соколова пока не трогайте, нам нужно раскрыть всю сеть. Их может оказаться намного больше, чем присутствуют на собраниях. Люди Менжинского помогут.

Ежов кивнул.

— Сделаем, Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Они будут под нашим контролем и днем и ночью.

К полудню пришел ответ от Зои, доставленный курьером из Ленинграда. Ее письмо было коротким, но полным отчаяния, написанным неровным почерком: «Иосиф Виссарионович, врач приехал, но Яков отказался от лечения. Он сказал: „Не хочу помощи от отца“. Он слушает агитатора, Соколова, но со мной об этом не говорит. Прошу, приезжайте, он не слушает меня, я с ним не справлюсь». Сергей почувствовал, как мир рушится. Кашель кровью — это могло быть чахоткой, и в 1927 году это означало смертельный приговор без лечения. Он вызвал Надежду, его голос был полон боли, когда он показал ей письмо.

— Надя, — сказал он, его хрипловатый голос дрожал. — Яков отказался от врача. Он все так же кашляет кровью, но он не хочет моей помощи. Дело может зайти очень далеко, но я не знаю, как сломить его упрямство.

Надежда замерла, ее руки дрожали, когда она взяла письмо. Ее глаза наполнились слезами.

— Кровью! — прошептала она, ее голос сорвался. — Иосиф, да ведь он умирает. Если ничего не предпринять, твой сын скоро умрет.

Сергей подошел к ней, его рука коснулась ее плеча, но она отстранилась, ее глаза были полны боли.

— Надя, — сказал он, его голос был тихим и искренним. — Я виноват. Я не успеваю справляться с работой и с семьей.

Надежда посмотрела на него и всхлипывая выбежала из комнаты.

Глава 18

Москва, декабрь 1927 года

Зима 1927 года накрыла Москву колючим снегом и ветром, который завывал в переулках. В Большом Кремлевском дворце только что завершился XV съезд ВКП(б), где Сергей, в роли Сталина, одержал окончательную победу над «объединенной оппозицией». Троцкий был исключен из партии, его сторонники — Соколов, Смирнов, Залуцкий — арестованы, их подпольные типографии превращены в груды пепла. Зиновьев и Каменев, сломленные, признали поражение, их голоса утонули в реве делегатов, скандировавших: «Сталин! Сталин!» Сергей стоял у окна своего кабинета, глядя на заснеженную Красную площадь, где красные флаги трепетали, как языки пламени в снежном море.

Яков, его сын, был в Ленинграде. Он лежит в госпитале, и врачи делают все, чтобы прогноз на выздоровление был благополучный.

Утро началось с собрания в Кремле, где делегаты и члены Политбюро отмечали победу. Зал гудел, как улей, полный голосов — от хриплых криков рабочих до сдержанных тостов партийцев. Лазарь Каганович, стоял у длинного стола, уставленного едой и выпивкой. Его громкий голос перекрывал шум, как раскаты грома.

— Товарищи! — прогремел он, поднимая рюмку. — За товарища Сталина! Он раздавил оппозицию, это змеиное кубло! Троцкий изгнан, Зиновьев и Каменев сломлены! Партия едина, и мы идем к социализму — к новой жизни!

Зал взорвался аплодисментами, делегаты кричали: «За Сталина! За партию!» Климент Ворошилов, ударил кулаком по столу, отчего стаканы звякнули.

— Иосиф Виссарионович! — сказал он. — Ты спас партию! Троцкий хотел краха нашей страны, но мы раздавили его! Армия с тобой, партия с тобой! Назови цель, укажи путь, куда нам двигаться, и мы построим социализм!

Сергей поднял фужер с шампанским.

— Товарищи, — сказал он, обводя зал взглядом, который приковывал каждого. — Победа наша, эта победа одержана для рабочих, для крестьян, для всей страны. Оппозиция хотела раскола, но партия сегодня едина как никогда. Мы построим такую страну, чтобы весь мир смотрел на нас как на идеал человечества. За Ленина, за социализм!

Зал снова взорвался криками, и Сергей чувствовал, как триумф захватывает каждого присутствующего. Он не подвел, он смог сделать на месте Сталина то, что сделал настоящий вождь.

Молотов подошел к нему, он улыбался и его глаза лучились счастьем.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Победа на съезде — твой триумф. Троцкий мертв, как политик, его листовки сожжены, его люди в тюрьмах. Теперь нам надо двигаться дальше. Мы можем начать первый пятилетний план, построить заводы, шахты, города.

— Мы это сделаем, Вячеслав! Но сегодня, я хочу просто отдохнуть!

Сергей вернулся в квартиру на улице Грановского, где Надежда устроила семейный ужин, пытаясь вернуть тепло в их дом. Стол в маленькой столовой был накрыт с любовью: тарелки с борщом, блюдо с картофелем и тушеным мясом, свежий ржаной хлеб, кувшин с квасом и бутылка красного вина, которое Надежда хранила для особых случаев. Светлана, сидя на своем высоком стульчике, смеялась, размахивая деревянной ложкой, ее рыжие кудри блестели на свету. Василий, сидя рядом, строил башню из кубиков, но его глаза то и дело искали отца, словно спрашивая, почему он так редко дома. Надежда, в простом сером платье, суетилась у стола. Она сама любила накрыть на стол перед такими семейными ужинами, показывая, что за годы мужа у власти, она не разучилась быть хозяйкой. Она знала, что несмотря на свое положение, Сталин любил простоту и скромность в быту.

Сергей сел, его рука невольно сжала медальон. Он посмотрел на Надежду, ее глаза были полны тревоги, но она пыталась улыбаться ради детей.

— Иосиф, — сказала она, ставя перед ним тарелку с борщом. — Ты победил. Съезд, Троцкий, оппозиция — вся Москва говорит о тебе. Наконец-то это все закончилось, и мы теперь сможешь быть чаще вместе. — Правда, Иосиф?

Сергей отхлебнул борщ, Он посмотрел на Надежду, его голос был тихим и размеренным.

— Надя, — сказал он. — Я же обещал тебе, что все наладится. Я умею держать свое слово.

Василий поднял голову, его детские глаза были полны любопытства. Он отложил кубики.

— Папа, — сказал он, — Яков болен? Он вернется? Почему он не с нами? Ты всегда в Кремле, а он в Ленинграде. Я хочу, чтобы он был здесь, чтобы мы все были вместе.

Сергей замер, слова сына резали, как нож.

— Вася, — сказал он. — Яков вернется. Я обещаю. Он немножко заболел, поэтому врачи его пока не отпускают. Но скоро он поправится и приедет к нам.

Надежда покачала головой, ее глаза блестели от слез, но теперь он видел на ее лице улыбку. Он понял, жизнь потихоньку начала налаживаться.

После ужина Сергей вернулся в кабинет. Победа над Троцким была его триумфом, но пустота в груди росла, как пропасть. Он открыл сейф, где хранил свою тетрадь с записями. После разгрома оппозиции, шли записи о грядущей индустриализации и коллективизации, которые могут стоить жизни многим людям.

Сергей задумался, но вдруг его взгляд упал на старый дневник, спрятанный под кипой бумаг. Это был дневник Сталина — настоящего Иосифа Виссарионовича, — пожелтевший, с чернильными пятнами, полный коротких, резких записей, написанных твердой рукой. Сергей открыл его. Запись от 1918 года гласила: «Враги повсюду. Доверяй только себе. Сила — в действии, слабость — в сомнениях». Другая, от 1924 года: «Ленин умер, но партия жива. Я стану ее фундаментом, даже если придется разрубить…», дальнейшее слово он не смог прочитать. Еще одна, от 1924 года: «Оппозиция — это сорняк. Уничтожай без жалости». Сергей почувствовал холод в груди, как будто ледяной ветер ворвался в комнату. Эти слова были как зеркало, отражавшее мрачный путь, которого он боялся. Он вспомнил книги по истории, где описывались события этого времени. Неужели он идет тем же путем?

Сергей снова вернулся к своим собственным записям. Он остановился на странице, где описывалась судьба Якова — плен, лагерь, смерть в 1943 году. Он думал. Но ведь у меня же есть преимущество, я знаю прошлое и могу избежать тех ошибок и жертв. Можно провести индустриализацию без таких жестких мер коллективизации? Надо подумать. Можно подготовить армию так, чтобы в будущем никто не решился на нас напасть. И тогда не будет страшной войны, не будет смерти Якова и миллионов людей. Но сможет ли он обладая знаниями из будущего найти на это ресурсы? Не в теории, а на практике⁈

Он уже обжегся с оппозицией. Начиная борьбу за власть, он критиковал настоящего Сталина за его диктатуру, за желание выдавить оппозицию и не давать высказывать другим свое мнение. Но когда он сам столкнулся с ней, то понял, что желание Троцкого, Зиновьева, Каменева и других партийцев рангом пониже, вовсе не в демократии и свободе мнений, не в желании предложить лучший путь развития страны, а в желании обладать властью. Три года ему приходилось вести непримиримую борьбу с ней, не расслабляясь ни на минуту. И он победил, он их выдавил, и он стал единоличным правителем. Диктатором, как он считал живя в 21 веке. Но сейчас он был на месте Сталина и знал, что он хочет стране лишь добра и избавление от оппозиции было благом. Но что если со всем остальным произойдет так же⁈ Что если он не сможет спасти миллионы людей⁈ Что тогда. Ответа не было. Но он знал, что он должен найти решение. Ведь что-то закинуло его сюда, на сотню лет назад. И почему в 1924 год⁈ Наверное, специально, чтобы у него было больше времени изменить прошлое. Но сейчас уже 1927-й, прошло 3 года, а что он сделал лучше настоящего Сталина⁈ Вопросы, слишком много вопросов без ответа. Что сейчас в его времени, что с его рыжим котом Бароном? Прошлая жизнь была уже как будто и не его. Он настолько вошел в роль Сталина, что даже не осознавал, что когда-то вел другую жизнь. А впереди были задачи намного серьезнее, чем любые судебные заседания из его прошлой жизни.

Глава 19

Москва, апрель 1928 года

Весна 1928 года прокралась в Москву с робким теплом, растворяя ледяные корки на Москва-реке, где солнечные блики вспыхивали, как искры в горне кузницы.

В Большом Кремлевском дворце готовился апрельский пленум ЦК ВКП(б), где Сергей, в роли Сталина, должен был объявить первый пятилетний план — дерзкий замысел, призванный превратить страну, где плуг и серп все еще превалировали над техникой, в индустриальную державу, способную бросить вызов Западу.

Новая экономическая политика (НЭП), давшая крестьянам и торговцам вольницу после Гражданской войны, теперь трещала по швам: города голодали, хлебные очереди росли, крестьяне прятали зерно, а казна была пуста, неспособная прокормить амбиции индустриализации. Сворачивание НЭПа, о котором шептались в Политбюро, было неизбежным, но грозило бунтами в деревнях, нехваткой товаров в городах и социальным разломом. Пятилетний план требовал миллиардов рублей, миллионов рабочих, тысяч инженеров — ресурсов, которых в разоренной стране не было. Сергей знал, что это его шанс изменить историю, но вопрос, как свернуть НЭП и найти ресурсы без крови, оставался без ясного ответа.

Утро началось с суеты в Кремле. Залы гудели голосами партийцев, запах крепкого чая смешивался с дымом папирос и чернильным ароматом отчетов Госплана. Сергей сидел за массивным столом в своем кабинете, заваленным документами: графики добычи угля, планы строительства заводов, карты новых железных дорог. Проект пятилетнего плана, разработанный, по поручению Сергея, под руководством Валериана Куйбышева, включал: 2500 новых заводов, 100 электростанций, удвоение производства стали и угля, 10 000 километров железных дорог. Цифры были ошеломляющими: 20 миллиардов рублей на инвестиции, 5 миллионов рабочих, 10 000 инженеров, которых нужно обучить с нуля. Но НЭП, позволивший крестьянам продавать излишки зерна и наживаться торговцам, провалился: города стояли в хлебных очередях, крестьяне прятали урожай, а казна не могла оплатить даже минимальное производство. Сворачивание НЭПа означало закрытие частных лавок, изъятие зерна для экспорта, введение карточек в городах и переход к коллективизации, чтобы обеспечить зерно для продажи за валюту. Но крестьяне, привыкшие к вольнице НЭПа, уже жгли амбары и резали скот, чтобы не отдавать государству. Коллективизация, о которой говорили в Политбюро, была единственным путем собрать достаточно зерна, но грозила бунтами в деревнях.

Сергей открыл сейф, достал свою тетрадь с пометками. Ее страницы, испещренные его почерком, были как предупреждение: «1928–1932 — первый пятилетний план. Сворачивание НЭПа, коллективизация, голод. 1937 — террор». Он сжал медальон, взгляд Екатерины, казалось, спрашивал: «Сможешь ли ты построить страну, не сломав людей?»

Раздался стук в дверь. Вошел Вячеслав Молотов. Он положил на стол папку с отчетами.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Госплан готов, Куйбышев ждет твоего слова. Пятилетний план — это наша промышленная революция, но денег нет. НЭП провалился: в Москве очереди за хлебом, в деревнях бунты. Надо сворачивать НЭП — закрыть лавки, изъять зерно, ввести карточки. Но крестьяне не отдадут хлеб добровольно, а рабочие уже ворчат. Инженеров — горстка, рабочих тоже не хватает. Иностранные специалисты просят валюту, которой у нас нет.

Сергей кивнул, его сердце сжалось.

— НЭП дал нам время на сохранение послевоенной страны, но не дал нам богатства, Ильич считал его временной мерой — сказал он. — Мы сворачиваем его. Изымем зерно для экспорта, закроем частные лавки, введем карточки. Но без крови, Вячеслав. Коллективизация будет добровольной — нужна правильная агитация. Рабочих найдем — у нас есть молодежь, есть женщины готовые работать, создадим курсы, где всех обучат. Инженеров обучим в Москве, Харькове. Мы сделаем все без ломки. Я не хочу строить страну на костях.

Молотов нахмурился, его голос стал тише.

— Добровольная коллективизация? — сказал он. — Крестьяне на это не пойдут. НЭП дал им рынок сбыта, они уже привыкли. Изъятие зерна вызовет бунты, а без продажи зерна на Запад, мы заводы не построим.

— План объявим, ресурсы мы найдем. НЭП свернем, но аккуратно. Я не хочу душить крестьянство, ведь они опора нашей страны.

Молотов кивнул, но его взгляд был полон сомнений.

К полудню зал Большого Кремлевского дворца был полон. Делегаты — партийцы в темных костюмах, рабочие в пропотевших рубахах, крестьяне с натруженными руками — сидели рядами, их голоса сливались в гул, как шум заводского цеха. Сергей стоял у трибуны, его фигура в простой гимнастерке выделялась на фоне красных знамен с лозунгами: «За социализм!», «За индустриализацию!». Перед ним лежал проект пятилетнего плана. Он знал, что эти его слова станут судьбоносными для страны и миллионов жителей.

— Товарищи! — начал он. — Мы стоим на пороге новой эпохи. Наша советская страна — все еще страна сохи и плуга, но мы сделаем ее страной машин! Первый пятилетний план — это наш вызов миру. Мы докажем, что социализм способен свернуть горы. Мы построим множество городов и заводов. Мы удвоим добычу угля в Донбассе, стали на Урале, проложим 10 000 километров железных дорог. НЭП не дал нам богатства, и мы сворачиваем его. Крестьяне дадут нам зерно для экспорта, рабочие — свой труд, а инженеры — свой ум. Через пять лет мы будем державой, равной Западу!

Зал загудел, делегаты кричали: «За Сталина! За социализм!» Но из задних рядов раздался голос. Крестьянин из Поволжья, с лицом, изрезанным морщинами, встал.

— Товарищ Сталин, — крикнул он, — НЭП дал нам хлеб, а теперь ты забираешь его? Мы пашем, сеем, а зерно уходит за границу! В деревнях будут бунты и голод! Где справедливость?

Сергей посмотрел на него, его глаза сузились, но голос остался спокойным.

— Товарищ, — сказал он, — НЭП дал вам торговлю, но не дал машин и прогресса. Без стали, без тракторов мы останемся слабыми. Зерно пойдет на экспорт, чтобы купить технику, станки. Но мы дадим вам тракторы, вы будете собирать еще больше урожая и насытитесь, мы построим вам школы, больницы. Коллективизация объединит деревни, сделает их сильнее. Партия с вами, и мы построим социализм вместе!

Крестьянин сел, его взгляд был полон гнева, но в зале раздались аплодисменты. Валериан Куйбышев, стоявший рядом, выступил вперед.

— Товарищи, — сказал он, размахивая графиками. — План реален! Магнитогорск даст миллионы тонн стали, Днепрогэс — свет для миллионов, Уралмаш — машины для заводов. Нам нужны 5 миллионов рабочих, 10 000 инженеров. Продажи зерна, угля, нефти — все это пойдет на заводы, города, инфраструктуру. Вперед, товарищи, к социализму!

Зал взорвался аплодисментами, но Сергей видел тревогу в глазах делегатов. Сворачивание НЭПа означало конец частной торговли, усиление контроля, карточки на хлеб. Крестьяне прятали зерно, рабочие ворчали в очередях. Он продолжил.

— Товарищи, — сказал он, — НЭП был мостом на пути к социализму, теперь же он нам уже не нужен. Индустриализация — это наша битва за будущее. Без заводов, без электричества, без стали мы станем легкой добычей капиталистов. Мы с вами найдем ресурсы — наша земля, наши руки, наша воля, все это поможет нам. Через пять лет мы будем совсем другой страной, страной будущего!

Зал снова взорвался криками, но Сергей чувствовал, как тень сомнений ползет по его спине.

После пленума Сергей собрал соратников в своем кабинете: Куйбышева, Орджоникидзе, Молотова и Климента Ворошилова. Стол был завален картами, где красные линии обозначали будущие заводы, шахты, дороги. Запах чернил и табака наполнял комнату. Григорий Орджоникидзе, тыкал пальцем в карту Урала.

— Иосиф, — сказал он, — Магнитогорск — важная часть плана. Комбинат даст миллионы тонн стали, но где взять деньги? НЭП провалился: крестьяне прячут зерно, лавки закрываются, цены растут. Сворачивание НЭПа — это как выбить почву из-под ног. Коллективизация нужна, она необходима, но люди узнали и деревни уже бунтуют. Вчера в Рязани жгли амбары, в Тамбове резали скот.

Сергей кивнул.

— Мы сворачиваем его. Изымем зерно для экспорта, закроем частные лавки, введем карточки. Но без насилия, Григорий. Коллективизация будет не совсем добровольной, но она должна пройти без крови, надо уделить внимание агитации, обещать людям, что скоро они смогут получать больше продуктов. Деньги мы найдем: возьмем уголь из Донбасса, нефть из Баку, лес из Сибири. Рабочих привлечем, у нас много людей. Инженеров обучим в Москве, Харькове, даже если придется отправим их на обучение в Германию.

Куйбышев, листая отчет, нахмурился.

— Рабочих не хватает, — сказал он. — Пять миллионов — это миллионы крестьян, которых надо переселить. НЭП позволял им торговать, теперь они потеряют все. Инженеров — сотня, а нужно тысячи. Немцы просят валюту, которой нет. Без зерна заводы не построим, а без НЭПа зерна не соберем.

Ворошилов, ударил кулаком по столу.

— НЭП был ошибкой, — сказал он. — Частники наживаются, пока рабочие голодают. Изымем зерно, заставим крестьян вступать в колхозы. Армия нам нужна сильная и с хорошим финансированием.

Сергей почувствовал холод в груди. Он вспоминал историю: «1930-е — коллективизация, голод».

Орджоникидзе кивнул, но его глаза были полны сомнений.

— Иосиф, — сказал он, — сворачивание НЭПа — серьезный шаг, но мы не можем стоять на месте. Я тебя полностью поддерживаю. Но без жестких мер мы не решим проблему.

Сергей кивнул, его сердце сжалось. Он должен думать быстрее.

Вечером Сергей вернулся в квартиру на улице Грановского. Надежда устроила ужин, ее руки двигались с грацией, раскладывая тарелки с гречневой кашей, жареной рыбой и квашеной капустой. Светлана, в своем стульчике, лепетала, размахивая ложкой и напевая песенку. Василий выводил на листке буквы. Надежда смотрела на Сергея, она была рада, что они собрались вместе за ужином и ее глаза были полны тепла.

— Иосиф, — сказала она, ставя перед ним тарелку. — Только и слышу, Пятилетний план, сворачивание НЭПа — радио все время говорит о тебе, о заводах, о будущем. Яков здоров, но не пишет. Почему ты не едешь к нему? Мы здесь, а ты где?

Сергей отхлебнул квас. Он посмотрел на Надежду.

— Надя, — сказал он, — я объявил план сегодня. Заводы, сталь, новые дороги — все это спасет страну, выведет ее на новый уровень развития. НЭП мы сворачиваем, чтобы собрать зерно, заработать валюту, построить машины, заводы, подготовить квалифицированные кадры.

Каганович покачал головой.

— Ты слишком мягок, — сказал он. — Крестьяне не пойдут за лозунгами, пока не почувствуют силу.

Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь. Он знал, что Каганович прав: без зерна план не осуществить. Но он видел в воображении лица крестьян — стариков, женщин, детей. Он должен был найти другой путь.

— Подготовь списки кулаков, — сказал он наконец. — Но пока обходитесь без арестов. Я встречусь с активом, узнаю, что происходит в деревнях.

Каганович кивнул, но его взгляд был полон сомнений.

— Встречайся, — сказал он. — Но если они не сдадут зерно, у нас не останется выбора.

К полудню Сергей собрал партийный актив в зале Кремля. Столы были завалены докладами, запах папирос и пота висел в воздухе. Среди собравшихся был Иван, рабочий-агитатор, вернувшийся из Поволжья. Его худощавое лицо было обветренным, мешки под глазами выдавали усталость. Он встал, держа в руках мятый лист — письмо от крестьян, переданное ему в селе Каменка.

— Товарищ Сталин, — сказал Иван. — Я был в деревнях Поволжья. Они не хотят колхозов. Кулаки подстрекают, но и середняки боятся. Говорят, НЭП дал им хлеб, а мы забираем. В Каменке мне дали это письмо. — Он протянул лист. — Они пишут, что голодают, что дети болеют, что комиссары забирают последнее.

Сергей взял письмо, его пальцы дрожали. Бумага была грубой, слова — неровными, как будто писали в спешке: «Товарищ Сталин, ты обещал нам лучшую жизнь, а теперь забираешь хлеб. Наши дети плачут, коровы зарезаны. Ваши колхозы — это новое крепостное право. Верни нам свободу, или мы умрем».

Сергей сжал медальон, его сердце сжалось, как будто стянутое железным обручем. Он видел в глазах Ивана боль — ту же, что терзала его самого. Он вспомнил свою бабушку, ее натруженные руки, ее голос, когда она пела колыбельную, и понял, что крестьяне — это не просто цифры отчетов, а люди, чья жизнь сейчас зависит от его решений.

— Иван, — сказал он, его голос был тихим, но полным вины. — Что они говорят? Чего хотят? Мы обещали, что вместе они будут сильнее, что их труд даст хлеб для всех.

Иван покачал головой, его кулаки сжались.

— Они хотят жить, — сказал он. — Хотят, чтобы их детей не трогали. Кулаки говорят, что колхозы — это новое крепостное право. Один старик сказал, что зарежет последнюю корову, но не отдаст зерно. Я пытался объяснить, что их труд нужен для страны, но они кричали: «Где наш хлеб?» Я сам из деревни, товарищ Сталин. Я их понимаю.

Сергей встал и зашагал по залу. Он чувствовал, как его душа разрывается: долг перед страной требовал зерна, но сердце кричало, что нельзя строить будущее на костях. Он повернулся к партийцам, их лица были хмурыми, как тучи.

— Товарищи, — сказал он. — Коллективизация — это не война с крестьянами, это борьба за их будущее. Мы увеличим пайки, дадим крестьянам время, убедим их, что совместный труд даст больше хлеба чем сейчас. Мы найдем путь, но без крови.

Партийцы зашептались, некоторые кивали, но другие качали головами. Пожилой секретарь из Харьковской области встал.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — крестьяне не сдадут зерно добровольно. Сначала им дали вольницу, теперь они прячут урожай. Без силы нам не обойтись. К тому же, мы на местах, сами не справимся, если крестьяне будут бунтовать. Если мы будем отвечать только словом, то нас просто сметут.

Сергей почувствовал, как кровь стучит в висках.

— Силовое решение сломает их, — сказал он. — А сломанные люди не построят страну. Мы начнем с убеждения.

Сергей вернулся домой. Надежда раскладывала тарелки с кашей и квашеной капустой. Светлана играла с куклой, а Василий сидел за столом, сжимая карандаш, его лист был покрыт рисунками танков, которые у него получались уже лучше. Но когда он поднял глаза на отца, в них мелькнула не только детская радость, но и тень неуверенности, как будто он ждал, что отец исчезнет снова.

— Иосиф, — сказала Надежда. — Я слышу, о чем шепчутся люди на улице, читаю газеты. Коллективизация, бунты крестьян, голод. Ты приходишь домой, но тебя с нами нет — твои мысли в Кремле, все повторяется как в 27-м. Василий замыкается в себе, Светлана зовет тебя, но ты молчишь. Я хочу, чтобы дети видели отца, а не только вождя.

Сергей посмотрел на нее. Он хотел ответить, но Василий поднял голову, его голос был тонким, неуверенным, как будто он боялся спугнуть отца.

— Папа, — сказал он, теребя лист, — ты же делаешь танки? Я нарисовал один, смотри. — Он показал рисунок, и быстро опустил глаза. — Но… ты всегда быстро уходишь. Как будто ты не мой папа. Ты… ты будешь с нами? Или опять уйдешь?

Сергей замер, слова сына были как удар в грудь. Он увидел в его глазах не просто страх, а тоску, как будто Василий боялся, что отец становится чужим. Он присел рядом с Василием, его рука легла на плечо сына, но тот чуть отстранился, как будто не доверял.

— Вася, — сказал Сергей, его голос дрогнул, — я твой папа, а не только вождь. Я хочу быть с тобой, с мамой, со Светланой. Мы с тобой поиграем вместе. Хочешь?

Василий кивнул, но его глаза остались настороженными, как будто он ждал доказательств. Он тихо сказал:

— Хочу. Но… ты не уйдешь? Я слышал, как мама говорила с тетей, что ты всегда занят. Я хочу, чтобы ты был дома.

Сергей почувствовал, как сердце разрывается. Он посмотрел на Надежду, ее лицо было бледным, глаза блестели от сдержанных слез.

Сергей встал, его рука сжала край стола.

— Надя, — сказал он. — Я виноват. Я мало уделяю время семье, но в стране коллективизация и я не могу оставить все на самотек, я должен смотреть и следить, чтобы она проходила как надо. Но я найду время и на вас, обещаю.

Надежда посмотрела на него, в ее взгляде была тень сомнения.

— Докажи, Иосиф, — сказала она тихо. — Не словами. Поступками.

Глава 21

Москва, октябрь 1928 года

Осень 1928 года окутала Москву холодным ветром, срывающим листья с деревьев и гонящим их по булыжным мостовым. Сергей, после объявления плана первой пятилетки, не имел ни минуты покоя. Читая про это время в книгах, он даже не представлял какой груз ответственности и какой объем работы лежал на руководстве страны. Он, в своем времени, сам работал очень много, задерживаться на работе было для него привычным делом. Но сейчас, на месте Сталина, он видел, что все его переработки, были отдыхом по сравнению с тем, что на него навалилось. Даже будучи главным человеком в стране, имея секретарей и помощников, количество работы было запредельным для человека. К тому же, Сергей решил лично проверить как проходит превращение страны в будущего промышленного гиганта и ездить по различным объектам, что видеть все своими глазами, а не только читать цифры из отчетов.

Сергей прибыл на строительство Днепрогэса, где широкая река, Днепр, сияла своим величием, а лязг машин и крики рабочих сливались в оглушительную симфонию индустриализации. Масштаб проекта поражал: гигантские краны, как стальные великаны, поднимали бетонные блоки, их тени падали на мутную воду; тысячи рабочих копошились в грязи, их рубахи пропитались потом и пылью; леса из дерева и металла тянулись к небу. Днепрогэс обещал свет и энергию, но Сергей видел цену: изможденные рабочие, их руки в кровавых мозолях, глаза, полные усталости и отчаяния.

Главный инженер, молодой мужчина по имени Степан, встретил его у центрального участка. Его голос был полон энтузиазма.

— Товарищ Сталин, — сказал он, разворачивая чертежи на импровизированном столе из досок, — эта плотина изменит страну. Она даст свет миллионам, энергию для заводов. Мы опережаем график, но… — он замялся, его пальцы сжали край чертежа, — рабочие падают от усталости. Пайки малы, люди голодают. Вчера трое погибли, упали с лесов. Один был мальчишка, едва исполнилось восемнадцать.

Сергей сжал медальон, его сердце сжалось. Он посмотрел на рабочих, их спины гнулись под тяжестью блоков, их лица были серыми, как бетон. Один из них, пожилой, с морщинами, глубокими, как борозды на поле, подошел к ним.

— Товарищ Сталин, — сказал он, — мы строим социалистическое будущее, но нам тяжело. Жены стоят в очередях, не хватает продуктов, не хватает лекарств, дети болеют чаще от плохого питания. НЭП давал нам возможность прокормиться, а теперь что? Мой сын умер на стройке, а я, не молод, а все таскаю камни. Ради чего мы умираем?

Сергей почувствовал, как ком подступил к горлу.

— Товарищ, — сказал он. — Твой труд сделает нашу страну сильнее. Вы строите не просто плотину или ГЭС, то что вы делаете — шаг в будущее, это путь в новую, лучшую жизнь. Мы увеличим вам пайки, дадим вам больше хлеба. Твоего сына я не смогу вернуть, но мы никогда не забудем наших людей, которые не жалея себя, прокладывали дорогу к социализму. Я обещаю: вы не будете голодать, а ваши дети и внуки будут жить лучше, чем мы.

Рабочий посмотрел на него. Он кивнул, но его молчание было тяжелее слов. Степан, стоявший рядом, добавил:

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — мы верим в партию, но люди на пределе. Вчера я видел, как рабочий упал от голода, прямо у крана. Нам нужны не только пайки, но и врачи, отдых. Иначе мы потеряем больше, чем успеем сделать.

Сергей кивнул. Он прошел дальше, его шаги хрустели по гравию. Он остановился у края плотины, где река билась о временные заграждения. Он смотрел на рабочих, их фигуры мелькали в пыли, и думал о цене прогресса. Днепрогэс был его мечтой — символом мощи, которая сделает еще один из множества шагов, сделает страну сильной, — но каждый погибший рабочий был как трещина в этой мечте. План требовал большого напряжения и были неизбежны жертвы, но он не хотел, чтобы люди его ненавидели.

Он подошел к группе рабочих, отдыхающих в тени крана. Молодой парень, с лицом, покрытым пылью, жевал сухарь, его глаза были настороженными. Сергей присел рядом.

— Товарищ, — сказал он, — расскажи, что тебе нужно. Ты строишь будущее, но что ты видишь в нем?

Парень посмотрел на него, его взгляд был полон сомнений.

— Хлеб, — сказал он просто. — Нам многого не надо. У меня есть сестра, мать, которые не могут себе позволить есть вдоволь. Мы строим плотину, но дома у нас пусто. Вы говорите о будущем, товарищ Сталин, но я хочу, чтобы моя семья дожила до него.

Сергей кивнул. Он видел в глазах парня не только усталость, но и надежду, хрупкую, как стекло. Он встал, его голос стал тверже.

— Доживете, — сказал он. — Мы дадим вам хлеб, дадим отдых. Эта работа, она не только для меня, все что вы строите, воздастся всем нам.

Рабочие молчали, их взгляды были смесью надежды и недоверия. Сергей вернулся к инженеру.

— Степан, — сказал он, — я распоряжусь увеличить пайки, пришлю врачей. Я пошлю комиссию, чтобы проверяла условия, чтобы местные власти все исполнили. Мы построим все что задумали, но не на костях людей.

В поезде, возвращаясь в Москву, Сергей открыл письмо от Зои, доставленное курьером. Она писала: «Иосиф Виссарионович, мы с Яковом ждем ребенка. Яков здоров, работает, но теперь, когда я стану мамой, я больше боюсь за будущее. Приезжайте, нам нужна ваша поддержка». Сергей улыбнулся. Ребенок — это новая жизнь, новая надежда, — но он знал, что его собственная жизнь, поглощенная огромной ответственностью и нескончаемой работой, отдаляет его от семьи.

В Москве, вечером, Сергей получил доклад: Бухарин назвал коллективизацию «авантюрой, ведущей к голоду». Его слова, находили отклик у тех, кто боялся бунтов. Бухарин предлагал возродить НЭП, дать крестьянам свободу, но Сергей видел в этом угрозу: без зерна план рухнет, заводы не построятся, страна останется слабой.

Он вызвал Молотова. Молотов вошел, его лицо было спокойным, но глаза — внимательными, как у охотника. Сергей сжал медальон, его голос был тихим, но твердым.

— Вячеслав, — сказал он, — Бухарин становится проблемой. Его речи о НЭПе подогревают сомнения в партии. Он говорит, что коллективизация уничтожит деревню, что мы идем к голоду. Если мы не остановим его, он развалит план. Мы не можем допустить новую оппозицию и снова отвлекаться на внутрипартийную борьбу.

Молотов кивнул, его пальцы постукивали по столу.

— Коба, — сказал он, — Бухарин опасен, потому что популярен в партии. Его слова о НЭПе нравятся тем, кто боится крестьянских бунтов. Но он не видит будущего дальше своего носа, он не понимает, насколько мы отстаем от капиталистов. Его интересует лишь то, чтобы он оставался любимчиком, хочет быть хорошим для всех. Мы можем изолировать его: уберем его статьи из «Правды», сократим его речи на пленумах, убедим партию, что его путь — это слабость, которую мы не можем позволить.

Сергей посмотрел на него, его мысли были как буря. Он не хотел репрессий, но Бухарин был препятствием, которое нужно было как-то устранять.

— Вячеслав, — сказал он, его голос стал тяжелее, — мы не можем допустить, чтобы Бухарин подорвал доверие к плану. Но я не хочу ничей крови. Мы убедим партию, что коллективизация — это единственный путь. Подготовь доклад для Политбюро: покажи, что НЭП не даст нам то, что нам нужно, что без коллективизации мы останемся добычей Запада. И убеди ЦК, что Бухарин ошибается, но без арестов.

Молотов кивнул.

— Без крови будет трудно, — сказал он. — Бухарин не сдастся легко. Он уже говорит с Рыковым и Томским, собирает сторонников. Мы должны действовать быстро: я подготовлю письма в региональные комитеты, где объясним, что Бухарин тормозит индустриализацию. Мы можем предложить ему пост в Совнаркоме, но подальше от Политбюро. Это отвлечет его.

Сергей задумался. Он видел в Бухарине не врага, а человека, чья мягкость могла разрушить мечту о сильной стране. Но он знал, что изоляция Бухарина, с его популярностью, — это балансирование на краю: один неверный шаг, и партия расколется. В своем времени, он часто критиковал Сталина за недемократичность, за то, что он перетянул на себя руководство страной, оттеснив оппонентов. Но, сегодня, на его месте, он видел, что раскол в руководстве только мешает достигать целей для развития страны.

— Сделай это, — сказал он. — Но тихо. Мы не дадим ему стать мучеником в глазах людей. Подготовь доклад. Партия должна увидеть, что без коллективизации мы проиграем.

Молотов кивнул, его голос стал тише.

— Я начну сегодня же, — сказал он. — Но, Иосиф, будь готов. Если Бухарин не отступит, нам придется быть с ним жестче.

Сергей посмотрел на него. Он не хотел жесткости, но знал, что политика не прощает слабости.

Глава 22

Москва, апрель 1929 года

Заседание Политбюро началось в кремлевском зале, где воздух был наэлектризован от напряжения. Столы были завалены докладами о проводимых мероприятиях пятилетки, а лица партийцев были хмурыми, как тучи. Сергей сидел во главе, его пальцы сжимали медальон, глаза внимательно следили за Николаем Бухариным, чья показная мягкость и дружелюбность скрывала стальную волю и жажду власти. Бухарин встал, держа лист с заметками, его голос был спокойным, он говорил уверенно.

— Товарищи, — начал Бухарин, его взгляд скользил по залу, цепляя каждого. — Коллективизация — это путь к катастрофе. Крестьяне сжигают зерно, режут скот, а их дети голодают. НЭП давал им свободу, давал надежду. А мы забираем последнее, оставляя деревни в отчаянии. Я получил письма из Тамбова, Курска, Украины — люди пишут о голоде, о комиссарах, которые отбирают последний кусок хлеба у матерей. Мы должны остановить изъятия, вернуться к кооперативам, дать крестьянам дышать, иначе получим не пятилетний план, а бунты и разруху по всей стране.

Зал зашептался. Алексей Рыков, сидевший рядом с Бухариным, кивнул, его лицо было суровым, глаза — полны решимости.

— Николай прав, — сказал Рыков. — Нехватка хлеба уже и в городах, рабочие и крестьяне ропщут, фабрики теряют людей. Коллективизация ломает крестьянство. Мы рискуем потерять главное — доверие народа. Вчера в Харькове толпа громила склады — это знак, товарищи. Если продолжим в том же духе, бунты охватят всю страну.

Михаил Томский, чьи руки нервно теребили карандаш, добавил:

— Иосиф Виссарионович, мы не против индустриализации, но темпы коллективизации убийственны. Крестьяне видят в колхозах закрепощение. В профсоюзах говорят: рабочие боятся, что хлеб исчезнет совсем, спрашивают, для чего и для кого тогда мы работаем. Мы должны изменить свое отношение, иначе партия потеряет поддержку народа окончательно.

Сергей почувствовал, как кровь стучит в висках. Бухарин умело использовал положение, упоминая только негативные факты. Его слова, подкрепленные Рыковым и Томским, находили отклик: секретари из Украины, Поволжья, даже Москвы шептались, кивая. Сергей видел, как партия раскалывается, и знал, что Бухарин не просто критикует — он собирает армию против него. Он встал.

— Товарищи, — сказал он, его взгляд прошелся по залу. Мы уже не раз это обсуждали, — НЭП сделал нас слабыми, Ильич, соглашался на него нехотя, как на временную послевоенную необходимость при переходе к социализму. Крестьяне прячут зерно, потому что кулаки высмеивают наших агитаторов, они подстрекают бунты, потому что не хотят делиться с государством, а Запад смотрит на нас и ждет нашей ошибки. Коллективизация — это не крепостничество, а один из шагов в будущее. Остановить ее — значит навсегда остаться без средств на индустриализацию, а значит в будущем нас уже не будет. Мы не можем позволить каким-то кулакам держать всю страну за горло и настраивать крестьянство против нас.

Бухарин не отступил, его голос стал резче.

— Иосиф, ты говоришь о будущем, но видишь ли ты настоящее? — сказал он. — Я был в деревнях, я видел их лица — стариков, чьи руки дрожат от голода, матерей, чьи дети плачут. Ты хочешь индустриализации, но какой ценой? Колхозы — это не прогресс, а насилие. Кооперативы, НЭП — вот путь, который даст хлеб без крови. Партия должна выбрать: или мы строим страну для народа, или против него.

Рыков подхватил.

— Иосиф Виссарионович, в регионах говорят: Сталин давит крестьян. Я получил доклад из Киевской области: крестьяне жгут амбары, комиссаров бьют. Если продолжим, мы потеряем не только деревню, но и саму партию. Дай нам время, верни НЭП хотя бы частично.

Томский добавил, его тон был почти умоляющим:

— Рабочие в Ленинграде бастуют, Иосиф. Они спрашивают: где хлеб? Коллективизация душит всех — и крестьян, и рабочих. Мы должны слушать народ, иначе партия станет врагом.

Зал замер, как перед бурей. Бухарин был не просто оппонентом — он был символом сомнений, которые грызли партию. Его речи, подкрепленные письмами из регионов, листовками, тайными встречами, грозили расколоть ЦК. Лазарь Каганович, сидевший напротив, подался вперед.

— Бухарин проявляет слабость, — гаркнул он. — Кулаки — это враги народа. Мы должны ударить по ним арестами, конфискациями и ссылками. План важнее их выгоды. Если партия дрогнет, мы потеряем страну.

Сергей поднял руку.

— Лазарь, хватит, — сказал он. — Мы начнем не с крови. Мы убедим крестьян, что их труд нужен для страны. Но, Николай, — он посмотрел на Бухарина, — твои речи раскалывают партию. Ты говоришь о народе, но ты забываешь о врагах, которые ждут нашей слабости. План — это наше будущее, и мы не отступим.

Бухарин не отвел взгляда

— Иосиф, я не враг, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы партия стала палачом. Если ты продолжишь, голод и смерти будут на твоих руках. Подумай, что скажут люди через годы.

Заседание закончилось в напряженном молчании. Сергей чувствовал, как трещина в партии растет. Бухарин, Рыков и Томский не сдавались, их сторонники в регионах распространяли листовки, призывающие к «спасению деревни». Сергей знал, что должен задавить оппозицию, но без репрессий, иначе станет тем, кем боялся стать.

Сергей вызвал Николая Ежова в свой кабинет, подальше от любопытных глаз. Ежов вошел. Его репутация в аппарате росла: человек, чья преданность партии была безграничной, но чья готовность к крайним мерам многих пугала.

— Николай, — сказал он, — Бухарин становится угрозой. Его речи на Политбюро — это не просто критика, это вызов нашим реформам. Он, Рыков и Томский собирают сторонников, их листовки в Москве, Харькове, Ленинграде подрывают доверие людей к плану. Они говорят о НЭПе, о крестьянах, и партия слушает. Если мы не остановим их, ЦК расколется. Что ты предлагаешь?

Ежов сел, его пальцы сложились в замок.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Бухарин — это гниль в партийном организме. Его речи — яд, который отравляет все тело. Он не просто говорит, он действует: встречается с секретарями, пишет статьи, распространяет листовки. Я знаю, что он встречался с Рыковым и Томским три дня назад. Они готовят доклад для пленума, где будут требовать возврата НЭПа. Это уже не критика, это бунт.

Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь.

— Продолжай, — сказал Сергей, его голос был ровным, но напряженным. — Что ты предлагаешь?

Ежов наклонился ближе.

— Мы должны задушить оппозицию в зародыше, — сказал он. — Я создам сеть информаторов: в редакциях, в региональных комитетах, даже в их окружении. Мы будем знать каждый их шаг — кто с ними встречается, что пишут, где говорят. Мы можем перехватить их листовки, убрать их статьи из газет. Бухарина надо оттеснить на второстепенную должность. Рыкова и Томского тоже, их можно развести по разным комиссиям. Если они не остановятся, — его голос стал тише, почти шепотом, — мы найдем компромат на каждого. У каждого человека есть слабости.

Сергей посмотрел на него, его сердце сжалось. Его предложения были эффективны, но пахли предательством своих принципов.

— Николай, — сказал он. — Слежка нужна, но пока обойдемся без арестов. Собери информацию, но действуй тихо.

Ежов кивнул, но его улыбка была холодной, как лед.

— Я сделаю, как вы хотите, — сказал он. — Но помните: если проявим слабость и упустим момент, то они могут сорвать весь план.

Сергей смотрел, как Ежов выходит, и чувствовал, как холод пробирает до костей. Он знал, что Ежов прав, но он пока не был готов к крайним мерам и не хотел к ним прибегать.

Глава 23

Москва, ноябрь 1929 года

Коллективизация, набирающая силу, расколола страну: крестьяне жгли амбары, прятали зерно, а в партии шла борьба с правой оппозицией. Постоянные интриги не давали возможности расслабиться. Власть не казалась таким уж вкусным блюдом, наоборот. Сергей все больше чувствовал опасность и тревогу. Сказывались и семейные неурядицы. Дома, он видел, как Надежда угасала, ее глаза были тусклыми, голос — пропитанным тоской, и Сергей подозревал, что ее депрессия только усиливается. Он постоянно давал обещание сам себе, больше уделять внимания семье, но каждый день преподносил все новые проблемы, откладывать которые на потом было нельзя. Он вспомнил свою прошлую жизнь, когда ему иногда хотелось послать всех куда подальше, от коллег до клиентов и просто насладиться тишиной и покоем. Уехать в деревню, искупаться в озере, покататься на велосипеде, оставив дома мобильный телефон. Не читать новостей и ничего не слышать. Но сейчас, он понимал, что все его прошлые проблемы и выгорание, были лишь им надуманны. Его пребывание в прошлой жизни можно было назвать комфортным, а он прежний, теперь казался сам себе вовсе не трудоголиком, а избалованным жителем мегаполиса, который не мог себе признаться в том, что он не знал настоящей жизни. Скорое заседание напомнило ему, кто он теперь и он прогнал свои мысли.

В кремлевском зале Политбюро царило напряжение. Сергей сидел во главе, его пальцы сжимали медальон, глаза следили за Николаем Бухариным, чья фигура казалась лишь тенью самого себя, в нем уже не было прежней уверенности. Сегодня решалась его судьба: исключение из Политбюро должно было стать финальным ударом по правой оппозиции. Но Сергей знал, что победа над Бухариным — это не конец, а начало новых испытаний.

Лазарь Каганович встал первым.

— Товарищи, — сказал он, — правая оппозиция подрывает партию. Бухарин, Рыков, Томский сеют сомнения, их речи, ослабляют коллективизацию. Крестьяне, подначиваемые бухаринскими идеями, теряют доверие к партии. Предлагаю исключить Бухарина из Политбюро — его идеи угрожают плану и существованию страны.

Зал зашептался. Бухарин встал, его лицо было бледным.

— Товарищи, — сказал он, его голос был беспокойным. — Я не враг партии, я пламенный коммунист. Мы можем достичь плана без насилия, без рабства колхозов. Исключите меня, но правда останется за мной: мы идем к голоду.

Рыков подхватил.

— Николай прав, — сказал он. — Исключение Бухарина не решит проблем, а усилит их. Партия теряет доверие народа.

Томский добавил.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — люди кричат: где хлеб? Рабочие боятся, что колхозы оставят их без еды. Мы должны замедлить коллективизацию, дать крестьянам свободу. Исключение Бухарина — это ошибка, партия расколется.

Сергей встал.

— Товарищи, — сказал он — всем тяжело, но мы не можем отступить. Мы отстаем от Запада на полвека, и мы должны преодолеть это отставание за пять лет. Много времени нам с вами капиталисты не дадут. Николай, — он посмотрел на Бухарина, именно твои речи раскалывают партию, а не наши действия. Ты говоришь о народе, но забываешь о врагах, которые хотят, чтобы мы остались слабыми. План — это наше будущее, мы должны находить ресурсы и не отступать не перед чем, и мы не отступим.

Бухарину стало не по себе, но он не отвел взгляда.

— Иосиф, — сказал он, — я не враг тебе и партии. Я хочу спасти страну от голода, от крови. Исключите меня, но помните: история судит не по выполненным любой ценой планам, а по сохраненным жизням.

Зал замер. Началось голосование: Каганович, Молотов, Ворошилов, Калинин проголосовали за исключение. Рыков и Томский, на удивление, воздержались, но их лица были хмурыми. Они понимали, что их голоса уже не спасут Бухарина и чувствовали, что они следующие. Когда Калинин объявил: «Бухарин исключен из Политбюро», зал погрузился в тишину.

Вечером Сергей вызвал Молотова, чтобы обсудить следующий шаг.

— Вячеслав, — сказал Сергей, — Бухарин исключен, но Рыков и Томский пока еще сильны. Их люди есть в Москве, Ленинграде, Харькове. Мы не можем сразу менять половину Политбюро. Мы должны изолировать их, но чуть позже и без крови.

Молотов кивнул.

— Иосиф, — сказал он, — исключение Бухарина — это уже сигнал для наших противников, но Рыков и Томский не сдадутся. Их речи находят отклик в ЦК, в профсоюзах. Мы можем убрать их постепенно, сократить число их выступлений, статей, люди постепенно начнут их забывать. Начнем вводить в аппарат молодых коммунистов, преданных нашему дело и обязанных нам выдвижением. Сторонников Рыкова и Томского можно начать заменять уже сейчас.

Сергей согласился.

— Действуй, — сказал он. — Но без лишнего шума, Вячеслав. Пусть люди не замечают резких перемен, мы должны задвинуть их в угол истории.

Молотов кивнул.

— Я начну, — сказал он. — Но если они поднимут шум, нам придется быть жестче.

Сергей вернулся домой. Надежда сидела у окна, ее лицо было бледным, глаза — тусклыми, как будто жизнь медленно покидала ее. Светлана спала в, ее кудри блестели в свете лампы. Сергей заметил, как руки Надежды дрожат, как она избегает его взгляда, и заподозрил, что ее состояние ухудшается.

— Надя, — сказал он. — Я вижу, как ты угасаешь. Мы найдем врача, я помогу тебе.

Надежда посмотрела на него, ее глаза блестели от слез, но в них не было надежды.

— Иосиф, — сказала она, ее голос был тихим, почти безжизненным. — Я устала. Я уже схожу с ума от одиночества. И дети, Василий растет, и он начинает напоминать мне Якова, он становится таким же замкнутым, я боюсь за него. А Светлана, она маленькая, но уже все понимает. А еще Зоя с Яковом. Ты так и не прочитал письмо, которая она прислала?

— Письмо? Сергей вспомнил, что ему пришло письмо от Зои, но он был так занят предстоящей борьбой с оппозицией, что забыл о нем. — Как там Яша с Зоей и Галиной?

Надежда еще больше побледнела. — На, прочти.

Сергей взял письмо в котором Зоя писала, что его крохотная внучка, Галя, сильно заболела: проблема с легкими и находится в ленинградской больнице. Он почувствовал, как сердце сжимается от боли.

— Дело серьезно, сказал он. Я позвоню в Ленинград, скажу, чтобы врачи делали что могли, пошлю лучших врачей, если надо.

Надежда покачала головой.

— Все так навалилось, одно за другим.

Сергей обнял ее, но она вырвалась из объятий и вышла из комнаты.

Глава 24

Москва, декабрь 1929 года

Зима 1929 года сковала Москву ледяным дыханием, ветер нес колючий снег, а в Кремле воздух был пропитан запахом тревоги. Мировой экономический кризис, начавшийся с обвала бирж на Западе, накатывал на страну, как волна, угрожая подорвать планы Сергея. Доклады сыпались на его стол: заводы в Америке и Европе закрывались, цены на зерно падали, валюты для покупки станков становилось меньше. Внутри страны коллективизация раздирала деревню. Исключение Бухарина из Политбюро укрепило власть Сергея, но Рыков и Томский продолжали сеять сомнения, их сторонники в ЦК и регионах подогревали раскол.

Утро началось с заседания ЦК в кремлевском зале. Столы были завалены докладами: о падении цен на зерно, о бунтах в Поволжье, о нехватке валюты. Сергей сидел во главе, его пальцы теребили перо, глаза внимательно следили за соратниками. Сегодня обсуждался военный бюджет — ключ к выживанию страны в мире, где кризис разжигал угрозу новой войны. Климент Ворошилов, нарком по военным делам, встал, его голос был громким, но с ноткой тревоги.

— Товарищи, — сказал он, — мировой кризис бьет и по нам. Запад слабеет, но их армии все еще сильны. Англия и Франция наращивают вооружение, Польша угрожает на границах. Наша армия устарела: винтовки из царских складов, танков слишком мало, артиллерия слабая. Нам нужен большой бюджет на танки, пушки, самолеты. Без этого мы не выстоим под натиском капиталистов.

Зал зашептался. Алексей Рыков поднял руку.

— Климент Ефремович, — сказал он, — армия нам конечно нужна, но крестьяне голодают. Коллективизация забирает их хлеб. Если мы направим все на танки, рабочие в городах останутся без еды. Я получаю много писем о плачевном положении наших людей, мы не можем забрать у них последнее и отдать вам.

Михаил Томский подхватил, его руки дрожали, голос был полон гнева.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, обращаясь к Сергею, — люди уже на пределе. Рабочие в Ленинграде готовы бастовать. Если мы вложим все в армию, мы потеряем народ, для кого мы будем строить страну и кого защищать, если люди останутся без хлеба.

Сергей почувствовал злость. Рыков и Томский, сторонники Бухарина, продолжали сеять сомнения, их слова находили отклик у секретарей из регионов. Он видел, как партия балансирует на краю раскола, даже после исключения Бухарина. Он знал, что впереди будет большая война и без создания крепкой армии он поставит государство под такой удар, от которого оно уже не оправится.

— Товарищи, — сказал он. — Кризис на Западе — это угроза, но и шанс для нас. Они слабеют, а мы в это время должны стать сильнее. У них безработица, а в нашем государстве ее нет, мы всем найдем дело. Многие инженеры и рабочие с Америки хотят ехать к нам, заработать на хлеб. У них есть квалификация, опыт, они могут подготовить наши кадры.

Запад тоже нуждается в нас, им надо куда-то сбывать свои продукцию, те же станки и турбины, в условиях кризиса. Я так же получаю письма и вижу, что перегибы на местах постепенно устраняются и жизнь налаживается.

Рыков не отступил, его голос стал резче.

— Иосиф, — сказал он, — ты говоришь красиво, но стоит выехать в деревни и жизнь уже не кажется такой радостной.

Томский добавил, его тон был почти умоляющим.

— Рабочие устали, Иосиф. Они спрашивают: ради чего мы голодаем? Ты говоришь о кулаках как о врагах, но скоро партия сама может стать врагом в лице народа. Сбалансируй бюджет — армия нужна, но и о людях забывать нельзя.

Лазарь Каганович вмешался, его громкий голос прогремел на весь зал.

— Рыков и Томский ошибаются, — сказал он. — Кулаки прячут зерно, которого достаточно, они перевозят его, а потом поджигают пустые амбары. Мои люди выезжали с инспекциями по Украине, и я знаю ситуацию на местах. Мы должны ударить по кулачеству так же, как когда-то ударили по царизму. Армия — наш приоритет. Где вы видели сильную страну без армии? Да к тому же страну, которая единственная бросила вызов мировому капиталу. Чем мы будем защищаться, вашей болтовней?

Сергей подождал пока Каганович закончит и продолжил.

— Лазарь, — сказал он, — мы убедим крестьян, что кулаки их враги, а не друзья. Мы покажем крестьянам, что их труд важен. Но, товарищи, — он посмотрел на Рыкова и Томского, — ваши сомнения раскалывают партию в неподходящий момент. Сейчас, пока Запад ослаб, у нас есть время усилится. Пока капиталисты заняты своими проблемами, им не до нас. Но все кризисы временное явление. Они неизбежны при капитализме, но у них есть ресурс, чтобы выкарабкаться, и они со временем снова обратят на нас внимание. Но пока они слабы, мы напряжем все силы, используем все имеющиеся ресурсы и преимущества и достигнем той мощи, которая сделает нас в их глазах той силой, на которую лучше не лезть. Армия — это не блажь, а необходимость, и бюджет будет принят.

Голосование прошло в напряженной тишине. Большинство поддержало бюджет, но взгляды Рыкова и Томского говорили, что борьба не окончена. Сергей чувствовал, как его власть укрепляется, но угроза раскола в партии оставалась.

Сергей вызвал Климента Ворошилова в свой кабинет. Ворошилов был солдатом до мозга костей, и Сергей доверял его прямолинейности, но знал, что его рвение иногда может быть опасным.

— Клим, — сказал он, — кризис на Западе давит на нас. Цены на зерно падают, валюты не хватает. Но армия для нас приоритет не меньше чем промышленность. Что нужно, чтобы укрепить ее? Говори мне прямо, без утаивания.

Ворошилов расстегнул шинель, его пальцы теребили папку с докладом.

— Коба, — сказал он, — армия слаба. У нас старые винтовки, мало танков, артиллерия устарела. Кризис бьет по Западу, но они вооружаются: Англия строит крейсеры, Франция — танки, Польша рыпается на наших границах. Нам нужны новые танки — Т-26, они уже в разработке, но нужно больше и желательно раньше. Артиллерия — 76-миллиметровые пушки, самолеты — истребители И-3. Мы должны увеличить призыв, обучить командиров. Но главное — деньги. Без валюты мы не купим станки для оружейных заводов.

Сергей кивнул. Он видел в воображении танки, грохочущие по полям, пушки, готовые встретить врага, но и крестьян, чьи письма кричали о голоде.

— Сколько нужно? — спросил он.

Ворошилов открыл папку, его пальцы пробежали по цифрам.

— Миллиард рублей на три года, — сказал он. — Половина — на танки и пушки, четверть — на самолеты, остальное — на обучение и склады. Надо усилить изъятия, иначе заводы встанут.

Сергей почувствовал, как холод сжимает грудь. Слова Ворошилова были как нож, вонзающийся в его сердце. Он не хотел ломать крестьян, но знал, что без армии страна падет.

— Клим, — сказал он, его голос стал тверже. — Мы найдем деньги. Но без репрессий. Мы не будем ломать собственный народ, который нам доверился.

Ворошилов согласно кивнул.

— Я буду делать все, чтобы подготовить армию, — сказал он. — Но, Коба, нам нужно торопиться. Враг не ждет.

Сергей смотрел, как Ворошилов выходит, и чувствовал, как давление кризиса сжимает его. Он знал, что должен найти баланс, но каждый шаг был как хождение по тонкому льду.

Сергей вызвал Вячеслава Молотова в кабинет. Его роль в изоляции Бухарина была ключевой, и теперь он был нужен, чтобы задавить остатки оппозиции.

— Вячеслав, — сказал он, — Рыков и Томский продолжают сеять сомнения. Теперь еще этот кризис давит, а армия требует денег. Как изолировать остатки оппозиции, не пролив крови?

Молотов сел.

— Иосиф, — сказал он, — Рыков и Томский опасны, потому что у них есть сторонники, которые их слушают. Рыков встречается с секретарями из Сибири, Томский — с профсоюзами в Ленинграде. Их речи подрывают коллективизацию и в целом наш курс.

Молотов наклонился ближе, его глаза сузились.

— Дай мне месяц, и я сделаю их невидимыми. Но, Иосиф, — его голос стал тише, — если они соберут больше сторонников, нам придется быть жестче. Партия не терпит слабости и чем раньше мы от них избавимся, как избавились от Бухарина, тем быстрее мы сможем сосредоточится на остальных проблемах.

— Вячеслав, — сказал он. — Мы ведь не можем постоянно перетряхивать Политбюро. Что скажут люди, что вожди постоянно друг с другом дерутся.

— Иосиф, — сказал Молотов. — Оппозиция не исчезнет сама по себе. А люди сейчас заняты своими проблемами, чтобы обращать на это внимание. К тому же у нас уже есть опытные коммунисты, которые готовы стать членами Политбюро. По крайней мере, это люди проверенные и не станут совать палки в колеса.

— Кого ты предлагаешь, — спросил Сергей?

Молотов поправил очки. — Можно выдвинуть Микояна, Кирова, Андреева. Куйбышев и Орджоникидзе уже тоже засиделись в кандидатах. Есть еще Косиор, Сырцов. Политбюро можно существенно расширить, показать народу, что коллективное руководство никуда не делось, что Политбюро не узкий круг, а наоборот расширяется, принимает новых людей. А от этих вредителей, Рыкова и Томского, мы избавимся.

— Хорошо, Вячеслав. Я подумаю, — сказал Сергей. Предложение заманчивое. Ты можешь идти.

Молотов вышел, оставив его наедине, а Сергей думал о том, что политика не такое простое дело, как он раньше представлял читая книги или статьи в интернете. Вот уже несколько лет как он был на вершине власти, но многие вопросы так и оставались без ответа, а клубок противоречий запутывался все сильнее.

Глава 25

Москва, март 1930 года

Весна 1930 года в Москве была сырой и холодной, с ветром, несущим запах талого снега и тревоги.

В полдень курьер доставил письмо от Зои из Ленинграда. Ее почерк был неровным, пропитанным отчаянием: «Иосиф Виссарионович, Галина снова больна, у нее хроническая болезнь легких. Сказали, что родилась с патологией. Врачи, которых вы посылали, говорят, что шансов мало. Яков винит себя, мы ссоримся, наш брак рушится. Помогите нам, мы теряем все». Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел в воображении крошечную Галину, ее волосики, слабое дыхание, и Якова, чья сдержанность скрывала боль.

Он набрал номер в Ленинграде, связь была плохой, голос Зои дрожал через треск помех.

— Иосиф Виссарионович, — сказала она, ее голос был слабым. — Галина кашляет, не спит, врачи говорят, что легкие слабеют. Яков уходит на завод, возвращается поздно, мы почти не говорим. Он не может простить себя, я не могу простить его. Мы уже как чужие друг другу.

Сергей сжал трубку, его горло сжалось.

— Зоя, — сказал он, его голос был хриплым, полным боли. — Галина — наша надежда. Я найду еще врачей, отправлю помощь. Яков сильный человек, ты тоже. Не сдавайтесь, у вас общая беда, держитесь друг за друга.

Яков взял трубку, его голос был тяжелым.

— Отец, — сказал он, — я не справляюсь. Галина умирает, Зоя отдаляется. Скажи, как жить, когда все рушится?

Сергей почувствовал, как нож вонзается в грудь.

— Яков, — сказал он, — держись. Я найду еще врачей, я помогу. Не теряй надежды.

Зоя вернулась к телефону, ее голос был полон слез.

— Мы пытаемся, — сказала она. — Помогите нам, Иосиф Виссарионович. Дальше он услышал непрекращающийся плачь Зои и гудки.

Сергей повесил трубку, его рука дрожала. Он чувствовал, как боль за Галину и семью Якова сливается с болью за страну.

Сергей вызвал Лазаря Кагановича и Вячеслава. Они вошли.

— Лазарь, Вячеслав, — сказал он, — голод уже много где, дети умирают. Я приказал замедлить изъятия, но вы сопротивляетесь. Рыков и Томский еще подливают масла в огонь и сеют сомнения. Кризис давит, армия, которую надо вооружать, ждет денег. Как удержать партию и страну, не сломив наш народ?

Каганович подался вперед, его кулаки сжались.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — замедление — это наша ошибка. Кулаки прячут зерно, которого хватило бы на всех, оттого и бунты растут, а вовсе не из-за изъятий. Нам нужны аресты, нужен контроль. Рыков и Томский — угроза, их надо изолировать. Дайте мне полномочия, и я быстро очищу партию.

Молотов кивнул.

— Каганович прав, — сказал он. — Причина голода кулаки, а не наш пятилетний план. Замедление только ослабит нас, Запад только и ждет нашей ошибки. Их пресса много пишет, что мы вредим своему народу, они хотят, чтобы мы остановились и остались без денег.

Каганович продолжил.

— Иосиф, — сказал он, — без жесткости мы проиграем. Кулаки смеются над нами, а партия расколота на фракции, потому что мы позволяем слишком многое некоторым товарищам.

Молотов добавил холодным тоном.

— Мы будем делать, что ты скажешь — сказал он. — Но чем дольше мы тянем, тем более неприятные решения нам надо будет принять в скором будущем.

Вечером следующего дня курьер доставил письмо от Зои из Ленинграда. Ее почерк был неровным, пропитанным горем: «Иосиф Виссарионович, Галина умерла. Ее легкие не выдержали, она задохнулась ночью. Яков пьет, мы кричим друг на друга, наш брак развалился. Я виню себя, виню его, вас и всех вокруг. Мы потеряли все, что имели». Сергей почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он видел в воображении крошечную Галину, ее неподвижное тело, и Якова, рыдающего над ней. Он должен был позвонить, но боль и вина душили его.

Он набрал номер в Ленинграде, голос Зои дрожал, как будто она кричала из другого мира.

— Иосиф Виссарионович, — сказала она. — Галина ушла. Я держала ее, пока она не перестала дышать. Яков пьет, уходит из дома среди ночи, мы ненавидим друг друга. Сергей сжал трубку так, что костяшки на пальцах побелели, его горло сжалось, как будто он сам задыхался.

— Зоя, — сказал он, его голос был хриплым, полным боли. — Я… я не думал, что Галина…но ведь я присылал лучших врачей. Я виноват, Зоя. Я виноват.

Яков взял трубку.

— Отец, — сказал он, — Галина умерла, потому что родилась с патологиями легких, так сказали врачи. Медицина оказалась бессильна. Что же мне теперь делать?

Сергей почувствовал, как ему становится плохо.

— Яков, — сказал он, его голос дрогнул. — Не теряй Зою, держись за нее. У вас общее горе и вам надо быть вместе, так легче пережить эту трагедию.

Зоя вернулась к телефону.

— Поздно, — сказала она. — Галины больше нет, а нас уже ничего не связывает. Мы больше не семья.

Сергей повесил трубку, его рука дрожала, слезы жгли глаза. Смерть Галины, распад брака Якова и Зои, голод в стране — все сливалось в одну боль, разрывая его сердце. Он не знал, как все исправить, а партия и крестьяне ждали от него невозможного.

Глава 26

Москва, октябрь 1930 года

В зале Политбюро проходил съезд, созванный Сергеем, где он собирался исключить Рыкова и Томского из Политбюро, отправив их на второстепенные должности.

Он встал.

— Товарищи, — сказал он, — мы знаем о перегибах на местах во время коллективизации. Я всегда был противником резких действий, потому что ретивые исполнители наших указаний на свой лад, действуют во вред, они льют воду на мельницу классовых врагов. Моя статья «Головокружение от успехов» призвала очеловечить коллективизацию, но выступления Рыкова и Томского сеют раскол. Они обвиняют нас в голоде, тем самым подогревают бунты.

Я думаю, что наших товарищей надо изолировать от принятия основных решений и занять их другим делом: товарищ Рыков пойдет в Совнарком, я предлагаю рекомендовать его на должность наркома почт и телеграфов. Думаю, его опыт поможет наладить работу в этой сфере. Товарищ Томский применит свои знания и навыки в химической промышленности. Партия должна быть единой, чтобы спасти народ. Предлагаю проголосовать за вывод товарищей Рыкова и Томского из состава Политбюро и за назначение их на предложенные мною посты.

Голосование прошло как по маслу. Политбюро единогласно проголосовало за исключение Рыкова и Томского и назначение их на посты предложенные Сергеем. Вместо них он включил в Политбюро Микояна, Орджоникидзе, Шверника и Куйбышева.

Позже Сергей вызвал Вячеслава Молотова в кабинет. Каганович был слишком горяч, его ярость мешала тонким решениям, но Молотов был холоден, расчетлив, как шахматист перед решающим ходом.

— Иосиф Виссарионович, — сказал Молотов, — изоляция Рыкова и Томского — правильный шаг, но их сторонники остались на местах. Они есть в ЦК, в профсоюзах, на многих постах в Сибири и Поволжье. Нам придется вычищать их всех, а тут не обойтись без работы органов. Дай ОГПУ приказ, и они зачистят вражеские элементы. Без этого они развратят всю партию своими идеями и паникерством.

Сергей почувствовал, что Молотов не остановится на небольших чистках, если он прислушается к его совету. А он знал, чем это может обернуться. Остановить маховик репрессий будет почти невозможно.

— Вячеслав, — сказал он, — моя внучка умерла, Яков и Зоя разошлись. Я сильно расстроен и меньше всего я сейчас хочу чьей-то крови. Мы выведем их сторонников из партии, постепенно. Отправим их на производства, стране нужны рабочие руки. НО мы не будем никого арестовывать, кроме тех, кто открыто занимается саботажем. Я не стану палачом.

Молотов слегка кивнул.

— Иосиф, — сказал он, — людям свойственно слушать тех, с кем они находятся рядом. Такие люди рассказывают про нас плохое на своих собраниях, в кругу друзей, родственников. Так и множатся слухи о том, что мы работаем против своей страны. Если люди увидят, что за такое можно сесть в тюрьму, то их страсти поутихнут и многие замолчат. А иначе мы так и не выкорчуем эти гнилые корни. Будут появляться все новые сторонники оппозиции, эти троцкисты, бухаринцы, зиновьевцы. ОГПУ может быстро решить проблему, но решение принимать тебе. Молотов встал и направился к выходу.

Сергей смотрел, как Молотов уходит. Он знал, что Молотов во многом прав: без страха, люди могут зайти слишком далеко. Но он не хотел становиться тем, кто топит страну в крови.

Сергей остался в кабинете, его взгляд упал на портрет Ленина, висевший над столом. Глаза Владимира Ильича смотрели строго, но в них была искра, которую Сергей помнил с юности — искра веры в революцию, в народ. Он подошел ближе, его пальцы коснулись края стола, как будто ища опору. В тишине кабинета он начал говорить, его голос был тихим, но полным боли.

— Владимир Ильич, — сказал он, — ты говорил, что партия — это неотъемлемая часть народа, а народ — это главная сила государства. Скажи мне, как сделать, чтобы народ поверил в нас? Как удержать страну, не потеряв себя? Как не стать тем, против кого мы боролись? Он замолчал, его взгляд блуждал по портрету, но ответа не было.

Глава 27

Москва, июль 1931 года

Сергей сидел в кремлевском кабинете, его глаза скользили по докладам, где были хорошие и плохие новости. Хорошие были в том, что цифры роста производства были впечатляющими, а плохие заключались в усиливающемся голоде.

Сергей откинулся в кресле, его взгляд упал на папку, принесенную Генрихом Ягодой. Он недавно назначил Ягоду руководителем ОГПУ, вместо болеющего Менжинского. Из будущего он знал много информации про Ягоду, читал про его характер, отзывы современников о нем. Но здесь, на месте Сталина он отличал его смекалку и исполнительность, и Ягода пока был ему нужен.

Ягода постучал в дверь и зашел к нему в кабинет.

— Иосиф Виссарионович, — сказал Ягода, его пальцы слегка дрожали, когда он указал на папку. — ОГПУ выявило заговоры. Сторонники оппозиции не унимаются. Расклеивают листовки повсюду, даже на фонарных столбах. Пишут, что вы виновны в голоде, что заводы строятся на костях крестьян. У меня есть имена тех, кто стоит за этим: это секретари в Поволжье, профсоюзные вожаки, несколько второстепенных человек в ЦК. Они собирают сторонников. Хотят использовать народное недовольство для того, чтобы узурпировать власть. Мы можем начать аресты сейчас же, но нужен ваш приказ.

Сергей взял папку, его пальцы медленно листали страницы. Имена мелькали перед глазами: некоторых он знал и видел на съездах. Люди, с которыми он когда-то спорил до хрипоты, рабочие, которые смотрели на него с надеждой, партийцы, чьи голоса звучали в этих стенах.

— Генрих, — сказал он, чувствуя, как в горле пересохло. — Следи за ними, собирай доказательства. Но только доказательства должны быть найдены до ареста, а не выбиты после задержания, под пытками. У нас сейчас много работы и партия не должна быть раздираема страхом. Докладывай каждую неделю, но держи своих людей на коротком поводке. За любые перегибы на местах, я спрошу лично с тебя.

Ягода посмотрел на него и кивнул. Он никогда не возражал Сергею и не спорил.

— Как прикажете, товарищ Сталин, — сказал он, его голос стал тише. — Будем следить и днем и ночью, все узнаем, добудем доказательства без пыток. Они слишком в себя поверили, совсем потеряли осторожность, так что сами себе приговор подписывают. Ягода ухмыльнулся.

Сергей махнул рукой, отпуская его. Дверь закрылась с тихим скрипом, и он остался один с папкой и чувством, что тени возможных арестов сгущаются вокруг него. Он вспомнил свою статью «Головокружение от успехов», написанную год назад, чтобы смягчить коллективизацию, спасти крестьян от перегибов. Но вместо спасения она разожгла споры, а голод все не отступал. Заговоры, о которых говорил Ягода, были не кстати, если он хотел избежать жесткости, но он не мог оставить все как есть. Если сейчас играть в демократию, то можно упустить власть, загубить индустриализацию, реформу армии. Как тогда страна вступит в противостояние с Западом? Как сможет ответить врагу? Он не должен совершать поступки, ведущие к ослаблению страны. Политика — это не только собственные принципы, надо быть выше этого.

Зал Политбюро был пропитан жарой, окна были приоткрыты, но воздух казался густым, как смола. Пахло дымом от папирос. Столы были завалены докладами. Одни рисовали графики роста производства стали, были отчеты о запуске новых цехов, а рядом — сообщения о пустых амбарах, голодных бунтах и валютном дефиците. Сергей сидел во главе стола разглядывая присутствующих. Он встал.

— Товарищи, — сказал он, — индустриализация проходит успешно. Ростов дал больше стали, Горький запустил цеха, танки и трактора выпускаются в большем количестве, чем мы планировали. Но есть и проблемы, которые мы не можем не замечать. Голод не отступает, села пустеют, валюты мало.

Есть еще один крайне неприятный момент. ОГПУ доносит о заговорах: листовки, которые клеят во многих городах, они обвиняют нас в голоде. Мы изолировали оппозицию, но их приспешники все еще действуют. Нам нужна сталь, нужен хлеб, но все это будет бессмысленным, если не будет единства. Что вы скажете?

Григорий Орджоникидзе поднял руку, его лицо было красным от солнца.

— Иосиф, — сказал он, — новые заводы — это наша общая победа. Ростов превысил план на двенадцать процентов, Горький дал первые машины. Я говорил с инженерами, они работают ночами, не жалеют себя, но многие их родственники голодают. Колхозы должны дать больше хлеба, чтобы хватило накормить и село, и город, иначе заводы встанут. Рабочие верят в нас, но они так же хотят, чтобы их дети были сыты и одеты.

Лазарь Каганович подскочил.

— Орджоникидзе видит лишь половину правды, — сказал он. — Виновники голода — это оставшиеся кулаки. Одни заговорщики действуют на селе, а другие в городе, те самые, которые распространяют листовки. Иосиф, дай ОГПУ волю, надо вычистить всех врагов. Без жесткости эти паразиты так и будут мешать нашему делу.

Вячеслав Молотов кивнул и взял слово.

— Каганович прав, — сказал он. — Заговоры — это уже не просто слухи. Ведь ОГПУ уже узнал имена: там известные нам секретари в Поволжье, деятели профсоюзов в Ленинграде. Мы должны показать остальным, что желание подорвать страну карается незамедлительно, и никто не уйдет от ответственности.

Сергей чувствовал, что проблему все равно придется решать, как бы он не хотел оттянуть время жёстких решений.

— Лазарь, Вячеслав, — сказал он, я уже дал распоряжения ОГПУ найти доказательства. Если все подтвердиться, то виновные понесут наказание.

Присутствующие закивали головами.

Вечером Сергей вернулся домой. Надежда сидела за столом, ее руки лежали неподвижно, глаза смотрели в никуда, как будто она искала что-то, чего уже нет. Светлана, сидела на полу, рисуя цветными карандашами. Ее рисунок был нарисован ярким красками: мама, Василий, она сама, но отца рядом не было, и это пустое место на листе резануло Сергея, как осколок стекла.

Василий, ворвался в комнату, его щеки были красными, он бегал по квартире и радостно кричал. Надежда посмотрела на Сергея и сказала:

— Учитель прислал записку: «Василий дерется, срывает уроки, оскорбляет товарищей. Его поведение ухудшается, требуется ваше вмешательство».

— Надя, — сказал Сергей, его голос был хриплым, полным усталости, как у человека, который несет слишком тяжелый груз. — Василий мальчик, они многие хулиганят в этом возрасте, а учителя, они постоянно жалуются. Смотри, Светлана рисует семью, но меня там нет.

Надежда посмотрела на него.

— Иосиф, — сказала она, она говорила медленно, как будто каждое отбирало у нее силы. — Ты всегда в Кремле. Светлана не рисует тебя, потому что ты вроде есть, но тебя будто нет, ты приходишь и исчезаешь, запираешься в кабинете и снова работаешь.

Василий дерется, потому что хочет, чтобы ты его заметил. Я тоже устала, Иосиф. Я не могу быть просто твоей тенью.

Светлана подбежала, держа рисунок, ее глаза были яркими и светились радостью, что папа наконец дома.

— Папа, — сказала она, ее голос был звонким, как колокольчик. — Почему ты не с нами? Я нарисовала маму, Васю, себя. А тебя где нарисовать?

Сергей присел, его рука коснулась ее кудрей, но сердце сжалось, как будто его сдавили тисками. Он видел в ее глазах любовь.

— Света, — сказал он, его голос смягчился. — Нарисуй меня рядом с тобой. Я здесь, я с вами, я не уйду.

Василий фыркнул, его тон был резким, как у мальчишки, который ищет драки.

— Ты всегда так говоришь, — сказал он. — А потом уезжаешь. Учитель жалуется, а тебе плевать. Ты строишь свои заводы, а мы тебе не нужны.

Сергей посмотрел на него, его горло сжалось. Он хотел крикнуть, но сдержался.

— Василий, — сказал он, — я твой отец. Ты злишься, и я понимаю. Я тоже злюсь — на себя, на людей, на обстоятельства, что заставляют меня пропадать на работе. Но я не брошу тебя. Мы с тобой поговорим, я научу тебя быть сильным, но нельзя расти без дисциплины. Ты должен уважать отца.

Надежда покачала головой.

— Иосиф, — сказала она, я постоянно слышу твои обещания, но дети не дураки, они все видят. Ты хочешь, чтобы все повторилось как с Яковом? Чтобы ты стал для них чужим?

Сергей замер, ему стало жаль ее и себя. Он хотел обнять ее, но боялся, что она оттолкнет его, как это уже было. Он смотрел на Светлану, на Василия, и чувствовал, как его собственная семья ускользает от него, как песок сквозь пальцы.

На следующий день, Сергей вызвал Григория Орджоникидзе. Орджоникидзе вошел, его лицо было усталым, щеки впалые, но глаза горели, как у человека, который всегда готов взяться за дело, если того требовал долг. Сергей ценил его, но боялся, что он может сгореть на работе, не жалея себя.

— Григорий, — начал Сергей. — Хочу поговорить с тобой не о работе, а как с товарищем. Заводы работают успешно, мы опережаем график, но голод душит деревню. ОГПУ говорит о заговорах, Надежда не общается со мной только высказывает претензии, Светлана не рисует меня, Василий отбился от рук и хулиганит. Яков после разрыва с Зоей и смерти дочери, совсем замкнулся. Я строю страну, но не могу сделать всех людей счастливыми, многие ругают меня. Теперь еще теряю семью. Как мне выдержать все это, не сломаться?

Орджоникидзе посмотрел на него, его глаза потеплели, но в них была тревога, как у человека, который знает, что правда может ранить.

— Иосиф, — сказал он, его голос был теплым, он говорил с ним как с братом, который не боится говорить правду. — Заводы мы построим на века, мы отлично справляемся. Есть голод, да, но в этом году обещают урожай больше, накормим страну. После войны выдержали, выдержим и сейчас. Листовки, тут я не вижу проблемы, если дать поработать как следует ОГПУ, то все быстро закончится.

А семья, он улыбнулся, — Иосиф, тут я сам не мастер в этом деле.

Моя жена тоже жалуется, что я живу на работе, говорит, что совсем меня не видит. И так оно и есть. Но я верю в дело. Я был в Ростове, видел, как люди работают, хотя сами едва стоят. Они верят в тебя, вертя в партию, знают, что стараются для себя и для будущих поколений.

На работе мне проще. Когда моя дочь плачет, я тоже теряюсь. Но ты сильнее меня. Ты всегда находил путь. В нас никто не верил, а теперь посмотри: заводы работают, потому что ты не сдался, ты поверил в план, когда у нас не было денег. Семья… попробуй быть с ними, хотя бы час в день. Говори с Василием, он злится, но он твой сын. Светлана смотрит на тебя, как на героя, даже если не рисует тебя рядом. Надежда… она сильная, но ей нужен ты как муж хоть иногда, а не только как вождь.

Сергей посмотрел на него, его глаза жгли, как будто слезы готовы были подступить, но он не позволял им появится.

— Ты прав, — сказал он, его голос стал тверже. — Я продолжу работать. Я поговорю с Василием, с Надеждой, со Светланой. Я не хочу терять их, Григорий.

Орджоникидзе кивнул, его лицо смягчилось, видя, что вождь снова взял себя в руки.

— Я тоже сделаю, что могу, — сказал он. — Я помогу тебе, Иосиф, во всем чем смогу. Но ты держись, Иосиф. Страна смотрит на тебя, как на человека, который выведет ее в лидеры. И я тоже. Без тебя мы все пропадем.

Сергей протянул руку, и Орджоникидзе пожал ее. Они молчали, но в этом молчании была сила и вера в то, что они справятся.

Глава 28

Москва, декабрь 1931 года

Утро началось с приходом Генриха Ягоды. Он положил на стол Сергея папку. Ягода стоял неподвижно, его пальцы теребили край пальто, как будто он боялся того, что должен был сказать.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ягода. — Недовольство растёт. В Саратове, Самаре, в Харькове, в Ленинграде некоторые партийные деятели не стесняются. Они говорят, что вы виновны в голоде, что заводы строятся на костях крестьян, что ваши планы убивают народ. Они требуют вашего снятия, собирают сторонников для съезда. Листовки повсюду — на фонарных столбах, в цехах, на рынках, в подворотнях. Пишут: «Сталин убивает народ», «Долой тирана». Они готовят выступление, подстрекают рабочих, крестьян, разжигают бунты. У нас есть письма, свидетели, доказательства — записки, встречи, имена тех, кто разносит листовки. Мы можем арестовать их, но нужен приказ.

— Генрих, — сказал он, его голос был низким, хриплым, как будто слова резали горло. — Я не хотел этого. Я пытался сплотить партию, давал людям свободу говорить, не хотел, чтобы партию обуял страх. Но они не оставляют выбора. Арестуйте их. Тихо, без шума. Допросите, выясните, кто за ними стоит, кто их направляет. Я хочу знать правду. Но бери только виновных — никаких лишних жертв.

Ягода кивнул, он как будто он ждал этого приказа.

— Будет сделано, — сказал он.

Сергей посмотрел на него. — Генрих, — сказал он. Аресты — это необходимость, но я не хочу перегибов. Я хочу правду. Собирай доказательства, но без пыток. Докладывай каждую неделю, и не давай им повода раздуть эту историю и наделать много шума.

Ягода кивнул, его лицо было неподвижным. Он повернулся и ушёл, его шаги гулко звучали в коридоре, как эхо надвигающейся бури.

Сергей остался один. Он знал, что аресты — это крайняя мера, прольется кровь, но без них партия могла рухнуть, как песочный замок.

Днем Сергей собрался Политбюро.

— Товарищи, — начал он. — Индустриализация проходит успешно. Заводы работают, сталь идёт на танки, машины сходят с линий, но меня беспокоит голод, он не отступает. Села пустеют, люди умирают, амбары стоят пустыми. Недовольство растёт. И этим недовольством решили воспользоваться провокаторы, чтобы подорвать нашу страну изнутри. ОГПУ выявило заговоры в партийной среде, я приказал арестовать этих людей. Партия должна быть единой, иначе мы потеряем всё — заводы, страну, а главное, мы потеряем будущее. Что скажете?

Лазарь Каганович вскочил. Его глаза сверкнули, как у человека, готового драться до последнего.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — ты все сделал правильно. Заговоры — это яд, который отравляет партию. Аресты — это наш единственный путь. Дай ОГПУ больше воли, и они вычистят всех врагов. Без этого заводы встанут, страна рухнет. Они обвиняют тебя, но это они виноваты — они сеют раскол, пока народ голодает. Надо выполоть все сорняки. Если мы не задавим их сейчас, они задавят нас.

Вячеслав Молотов взял слово следующим.

— Каганович прав, — сказал он. — Заговоры реальны и не отреагировать должным образом на них было нельзя. Партия не может быть слабой, Иосиф. Ты все сделал правильно.

Григорий Орджоникидзе поднял руку.

— Иосиф, — сказал он, — Мы доверяем твоему решению. Если сами коммунисты подают такой пример людям, то что ждать от крестьян далеких от политики. Ты правильно сделал, что приказал арестовать подстрекателей. В наше время только твердые решения смог спасти страну.

Дальше, по одному, выступили остальные члены Политбюро. Все единогласно поддерживали решения Сталина и говорили о неизбежном наказании врагов партии.

Ягода пришел через несколько дней. Он положил на стол новую папку, в ней были признания арестованных.

— Иосиф Виссарионович, — сказал Ягода, его пальцы теребили край папки, как будто он боялся её открыть. — Мы арестовали сорок пять человек. Секретари из Поволжья — Саратов, Самара, Казань, профсоюзные вожаки из Ленинграда, несколько человек из ЦК, даже пара инженеров. Они сознаются: говорят, что работали на врага. Пишут, что получали деньги, инструкции. У нас есть доказательства — письма от их кураторов, записки, свидетели, которые видели их встречи. Они называют имена. Вот их показания.

Сергей открыл папку, его глаза пробежали по строкам. Имена, подписи, слова: «саботаж», «связь с врагом», «заговор против партии».

— Генрих, — сказал он. — Это правда? Они действительно враги, или это твои известные методы? Я приказал арестовать, но я хотел правду, а не подписи, выбитые в подвалах. Что я читаю? Кто эти люди, которые называют меня врагом?

Ягода посмотрел на него, его глаза были холодными, но в них мелькнула тень сомнения, как будто он сам не был уверен в том, что говорит.

— Они говорят правду, — сказал он, его голос стал тише. — Мы нашли письма, листовки, свидетелей. Они винят вас в голоде, в смерти их детей. Они пишут, что получали деньги от Запада, что готовили бунты, что хотели свергнуть партию.

Сергей сжал папку, его пальцы дрожали, как будто он держал раскалённый уголь.

— Генрих, — сказал он. — Продолжай. Собирай доказательства, но без лишней шумихи. И если то что ты показал мне, ложь, я узнаю это. А если это правда, я приму её, какой бы горькой она не была.

Ягода кивнул, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнула тень облегчения, как будто он боялся, что Сергей остановит его.

Сергей вернулся домой поздно, дети уже спали, а Надежда сидела в гостиной. Комната была погружена в полумрак, свет от лампы падал на стол, где лежал рисунок Светланы. Надежда сидела неподвижно, её руки лежали на столе, как будто лишённые жизни, глаза смотрели в пустоту.

Сергей остановился в дверях. Он смотрел на Надежду, на её бледное лицо. Он сделал шаг вперёд.

— Надя, — сказал он. — Я приказал арестовать людей. Они критиковали меня, требовали снять с поста, распространяли лживые листовки.

Надежда подняла глаза, её лицо было бледным, как снег, глаза блестели от слёз, но в них пылала ярость.

— Иосиф, — сказала она. — Ты бесчеловечен. Ты сажаешь людей, пока дети умирают от голода. Я смотрю на тебя и вижу перед собой чужого человека. Я не могу так жить, Иосиф. Я не могу смотреть на тебя, не замечая крови на твоих руках.

Сергей почувствовал, как её слова бьют по нему, как молот. Его сердце сжалось, как будто его сжали рукой Он шагнул к ней, его рука потянулась к её плечу, но она отстранилась, её взгляд был как стена, холодная и непроницаемая.

— Надя, — сказал он, его голос дрогнул. — Я виноват, я знаю. Но я пытаюсь спасти страну. Я вижу твою боль, я чувствую её, как свою собственную. Я хочу быть с вами, с Василием, со Светланой.

— Нет, Иосиф, — сказала она. — Я устала. Ты выбрал власть любой ценой, а не нас. Я не могу больше. Я не хочу тебя видеть. Уходи.

Сергей замер, её слова были как приговор, как нож, вонзившийся в грудь. Его сердце рвалось, он хотел обнять её, но она смотрела на него с ненавистью. Боль была невыносимой, как будто его разрывали на части. Он повернулся и ушёл в кабинет.

Он закрыл глаза, его дыхание было тяжёлым, как будто он нёс весь мир на своих плечах. Он думал о признаниях, о том, как ОГПУ выбивает показания, и спрашивал себя: правда ли это? Или он сам становится тем, кем боялся стать?

Глава 29

Москва, январь 1932 года

Утро началось с доклада Ягоды.

Генрих Ягода вошёл в кабинет, его лицо было бледным, глаза избегали взгляда Сергея, как будто он что-то скрывал от него. Он держал две папки, толстые, перевязанные верёвкой, их страницы топорщились, как будто не могли вместить содержимое. Он положил их на стол, его пальцы дрожали, выдавая напряжение.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ягода. — У нас есть сведения о новом заговоре. И в этот раз в заговоре участвовали не только партийные работники. У нас здесь список интеллигенции — писатели, учёные, инженеры — они не просто шепчутся, они уже действуют. Мы перехватили их переписку, Иосиф Виссарионович, они посылали письма за границу, где описывали пустые сёла, мертвых детей, недовольства рабочих.

Но это не всё. Мы нашли шифрованные записки, списки встреч, имена, связанные с иностранными агентами. Они передавали данные: планы заводов, цифры экспорта зерна, маршруты поставок. Один инженер в Ленинграде отправил чертежи нового танка через курьера в Стокгольм. Писатель, довольно известный, встречался с французским дипломатом в Москве. Это шпионаж, Иосиф Виссарионович.

Сергей взял папки, его пальцы скользили по бумаге, он видел имена тех, кого Ягода обвинял в шпионаже. Первая папка была заполнена письмами: аккуратные строки, полные боли, описывали сёла без хлеба, детей, умирающих от голода. Во второй были шифрованные записки, списки имён, даты подпольных встреч, кодовые слова. Он узнал имена: учёный, с которым обсуждал электрификацию, писатель, чьи книги вдохновляли его, инженер, работавший над новыми машинами. Одно письмо, подписанное дрожащей рукой, говорило о селе, где хлеб вывозили вагонами. Другое — шифрованное — упоминало «контакт в Париже» и цифры экспорта. Его сердце сжалось, но он подавил это чувство.

— Генрих, — сказал он, усиль слежку: перехватывай письма, блокируй их каналы, следи за каждым. Пусть выведут нас на всех, кто участвует в заговоре. Если найдешь что-то очень серьезное, то доложи мне незамедлительно. Тех, кто отправлял письма, пока не трогайте. А тех, кто показывал чертежи или давал информацию о наших технологиях, тех арестуйте.

Ягода кивнул. Он был готов выполнить любой приказ.

Днем состоялось заседание Политбюро. Сергей, уже привыкший к власти, чувствовал себя уверенно. Все считали его хозяином, и он заметил, что это начинало ему нравится.

— Товарищи, — сказал он, открывая заседание. — Пятилетка выполнена за четыре года — это победа, которой завидует весь мир. Заводы строятся, наша сила растёт. Мы не только смогли выполнить амбициозный план, но даже перевыполнили его по срокам.

Но валютный кризис никуда не делся, он душит нас. Мы вывозим хлеб, чтобы купить оборудование, но Запад сжимает кольцо — банки отказывают в кредитах, цены на зерно падают.

Есть и проблемы внутри страны. ОГПУ сообщает о шпионаже: Интеллигенция передаёт данные о голоде за границу, а ученые передают данные о наших технологиях иностранным шпионам. Я считаю, мы должны увеличить экспорт хлеба, усилить цензуру и искать новые рынки для торговли. А со шпионами ОГПУ разберется. Что скажете?

Анастас Микоян встал первым.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — валютный кризис — это тоже война против нас, только без выстрелов. Запад душит нас, снижая цены на зерно, но мы можем переиграть их. Я предлагаю искать новые рынки сбыта. Есть Турция, Персия, даже Китай. Там меньше денег, но они купят наш хлеб, если мы дадим скидки. И к ним поступает валюта, потому что их намеренно не пытаются задушить, как нас.

Но это не всё. Вы сказали про шпионов, и я соглашусь, ситуация, напряженная. Я сам видел, как в наркомате торговли пропадают документы о поставках. Несколько человек уже арестовали. ОГПУ должно перекрыть все каналы, иначе наши сделки сорвутся

Николай Шверник поднял руку.

— Микоян прав, но только отчасти, — сказал он. — Новые рынки — это хорошо, но рабочие на заводах уже шепчутся: хлеба нет, а мы вывозим его вагонами. Валютный кризис имеет несколько причин, и это не только Запад, это и наши колхозы, которые не дают достаточно. Мы должны выжать больше хлеба, но аккуратно, чтобы не разжечь снова бунты.

Лазарь Каганович был эмоционален.

— Микоян и Шверник ошибаются! — сказал он. — Новые рынки. Никто не даст на столько валюты, сколько мы получаем на Западе. Это все сказки. Турция и Персия не дадут валюты, которой нам хватит. Запад одной рукой дает нам технологии и валюту, а другой хочет нас задушить, и шпионы им помогают. Мы должны выжать хлеб из колхозов, продать его, купить все что нам нужно, пока они в кризисе. Сейчас они нам все продают, потому что тоже в нас нуждаются. А что будет через несколько лет⁈ Поэтому надо торопится. А ОГПУ должно найти всех шпионов. Я давно говорил, что интеллигенция продаст нас. Владимир Ильич хорошо знал эту публику и не доверял им.

Вячеслав Молотов кивнул в поддержку.

— Каганович говорит дело, — сказал он. — Валюта — это то что нам необходимо в первую очередь. Но Микоян тоже прав — новые рынки нам нужны. Но не в Азии. Я предлагаю послать делегацию в Берлин, играть на их страхе перед нами. Там очень сильны левые идеи, и мы можем пообещать им, не сильно поддерживать местных коммунистов, взамен на их валюту и технологии.

Григорий Орджоникидзе взял слово.

— Иосиф, — сказал он, — выполненная пятилетка — это наш триумф, но народ умирает. Валютный кризис реален, я не отрицаю проблем, но чрезмерный вывоз хлеба добьет крестьян. Шпионаж тоже опасен, но если мы начнем арестовывать каждого, кто раз высказал недовольство, то рабочие взбунтуются. Дай колхозам передышку, пошли делегацию в Европу за кредитом.

Микоян покачал головой, его голос стал резче.

— Орджоникидзе, ты не понимаешь! — сказал он. — Кредиты? Запад посмеётся над нами. Мы должны продавать хлеб, искать покупателей в Азии, где к нам другое отношение. Иосиф, дай мне три недели, я найду рынки.

Шверник встал.

— Анастас, ты торопишься, — сказал он. — Новые рынки — это большой риск. Рабочие уже на грани, они видят, как хлеб уходит за границу. Если мы выжмем больше, будут бунты. Иосиф, дай рабочим и крестьянству больше хлеба, или они отвернутся.

Сергей почувствовал, что единственного решения быть не может. Так или иначе, где-то придется уступить.

— Товарищи, — сказал он, — мы увеличим экспорт хлеба, но не настолько, чтобы разорить крестьян. Мы пошлём делегации в Стамбул и в Берлин, будем искать рынки и кредиты. Запад не раздавит нас. Им бы самим сейчас очухаться.

Споры утихли и начали голосовать. Все единогласно приняли решение Сергея. Молотов и Каганович что-то записывали, а Микоян и Шверник обменялись взглядами. Сергей взглянул на Орджоникидзе и тот отвел взгляд.

После того, как он поссорился с Надей, она забрала детей и уехала жить к родителям. Но иногда они заезжали к нему домой. Надежда не хотела, чтобы дети забывали отца. Но происходило это так редко, что Сергей уже привык часто оставаться в Кремле. Он сидел в своем кабинете, рассматривал медальон Екатерины Сванидзе, думал о настоящем Сталине и о том, сколько ему еще предстоит сделать. Интересно, если я попал сюда в 1924-м, то до какого времени я тут пробуду? И чем все закончится. Неужели я повторю полностью судьбу Сталина, но тогда зачем я здесь? Должно быть что-то, почему я нахожусь на его месте.

Он взял папку с бумагами, где были имена арестованных и стал читать. Люди разных возрастов и профессий смотрели на него с этих списков. Он ведь старался для них. Будучи главой государства, он не вел жизнь Короля, не устраивал балов и пиров на весь мир, не сорил деньгами, не шиковал и не осыпал золотом себя и близких. Он даже не мог нормально отдохнуть и побыть с семьей на выходных. Он потерял свою семью ради работы, ради страны, ради этих людей. Но они выступали против него. Они обвиняли его в том, чего он не делал. Сергей не решался их казнить, даже шпионам, передающим сведения заграницу, он не подписывал смертного приговора. Максимальный срок 25 лет говорил он. Но Ягода, Молотов, Каганович, все они удивлялись его мягкости. Они предлагали расстрелять врагов народа и западных шпионов. Но он знал, из истории, что если запустить репрессии слишком далеко, то их будет трудно остановить. Он уже прошел урок с коллективизацией. Многое получилось не так как он планировал. Теперь он не торопился, он выжидал.

Глава 30

В кремлёвском кабинете Сергей сидел за столом, перед ним лежали отчёты о триумфе пятилетки. Когда, четыре года назад он брался за первый пятилетний план, он, даже не представлял, как тяжело ему будет. Ему казалось, что за это время он постарел лет на пятнадцать. А ведь это было еще далеко не самое сложное, что ждало его впереди. Но все же. Он гордился собой. Он смог взяться за тяжелый проект в стране, которая сильно отставала от западных держав и сделать невероятный рывок к прогрессу. Индустриализация была его гордостью. Но помимо побед, было много проблем. Голод, нехватка валюты, да еще и кризис в семье.

Он не мог смириться с тем, что люди голодали и были жертвы. Его план на агитацию провалился почти везде. Ему докладывали, что на местах есть перегибы, но ведь они были потому, потому что боялись его, Сергея, а точнее Сталина, которым сейчас он был. Боялись не собрать нужное количество зерна и изымали насильно. А ему рапортовали, что крестьяне слушают агитаторов и сами отдают зерно, скот и идут в колхозы добровольно. Но ему докладывали и о бунтах. Коллективизация стала его незаживающей раной.

Отношения в семье его тоже не могли радовать. Раньше, читая книги, он считал, что Сталин никого не любил и был груб с семьей, но сейчас он видел, что у каждой медали есть две стороны. Он не мог решить все задачи на работе, просто не успевал, хоть и работал по шестнадцать часов в сутки. А еще семья. Где найти на нее время? А Надежда то уезжала с детьми к родителям, то возвращалась назад, видимо, хватаясь за последнюю возможность спасти семью. Его мысли прервались, когда в дверь постучались.

— Кто это? подумал он, а потом вспомнил, что вызывал с докладом Ягоду. Генрих Ягода, в исторической литературе, представлялся ему не тем персонажем, с кем бы ему хотелось иметь дело. Но сейчас, в роли Сталина, ему нравилась его исполнительность и то, что Ягода показывает неплохие результаты в том, что он ему поручает. Конечно, он до конца не доверял ему, но пока решил держать его на должности. Ежедневные доклады Ягоды стали для него почти ритуалом. В стране было столько желающих навредить его деятельности: это и бывшая партийная оппозиция, и их сторонники. Это люди, пострадавшие в коллективизацию и сейчас готовые мстить. Были и просто те, кто верил лживым листовках или те, кого покупали иностранные агенты. Расслабляться было нельзя.

Тем временем, Генрих Ягода вошёл в кабинет, его лицо было бледным, а глаза избегали взгляда Сергея. Сергей знал, что Ягода наводил страх на многих людей. Но его, вождя, он побаивался. Или очень хорошо играл свою роль, показывая, что боится.

Он держал три папки, перевязанные верёвками, их страницы топорщились, полные донесений о шпионаже.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ягода, говоря медленно, как бы подбирая слова. — Валютный кризис — это следствие намеренной, подрывной работы. Враг активизировался на всех фронтах и регулярно подпитывает свои шпионские сети. Смею доложить, что мои люди нашли связи наших чиновников с агентами западных разведок. В наркоматах торговли, финансов и тяжёлой промышленности мы установили очень интересные факты: чиновники передают, интересующие иностранцев данные, за границу — в Польшу, Германию, Францию. И это пока только то, что мы установили. Мы так же перехватили зашифрованное письмо из наркомата торговли: в нем содержались планы экспорта нефти, переданные через курьера в Варшаву. Ещё одно зашифрованное письмо — из наркомата финансов: там говорилось о переводе 20 тысяч марок, которые должны оказаться сначала в подставной фирме в Риге, а оттуда уже пойти дальше, в западные страны. Мы узнали, что у нас в стране работают не одиночки, а целая сеть законспирированных агентов. У них есть посредники, как минимум, в Москве, Ленинграде, есть агенты в портах Одессы. Проследив за их письмами, мы выследили, что у них есть контакты в берлинских банках.

Сергей взял папки, его пальцы медленно развязали верёвки. Страницы были исписаны отчётами: списки имён, содержание шифрованных писем, копии банковских переводов, поддельные контракты. Он снова увидел знакомые имена — чиновник Минторга, который отвечал за экспорт, инженер, работавший над проектами заводов, бухгалтер, отвечавший за закупки. Один отчёт описывал, как курьер в Одессе передал французам доклад о нефтяных поставках в разные страны, другой — как в Москве посредник получил 3 тысячи долларов за чертежи необходимой техники. Ещё один — о встрече в кафе, где чиновник наркомата торговли передал папку с данными о пятилетке немецкому агенту, замаскированному под журналиста. Шпионы были как паутина, опутывающая страну, и он знал, что Запад использует их, чтобы ослабить его.

— Генрих, — сказал он. — Продолжай держать все под контролем: перехватывай письма, читайте их и аккуратно упаковав доставляйте адресату, проверяй счета, которые фигурирую в переводах. Отследи в какие банки поступают средства, выведенные из страны и что общего между этими банками. Следи за каждым сотрудником, кто имеет доступ к данным, которые могут кого-либо заинтересовать. Я хочу знать имена всех иностранных связных, их связи с нашими гражданами, как давно они общаются, где их могли завербовать или через кого. Но мне нужны неопровержимые доказательства, чтобы оппозиция в своих пасквилях не могла обвинить нас в том, что мы сажаем невиновных.

Ягода кивнул.

— Будет сделано, — сказал он, — но их связи оказались больше, чем мы думали. Мы нашли агента в наркомате тяжёлой промышленности — он передавал чертежи туркам через контрабандиста в Батуми. Ещё один в Москве встречался с англичанином, передал отчёт о заводских мощностях. Если мы их не арестуем, они продолжат. Если арестуем, наркоматы за протестуют, они и так говорят, что ОГПУ хватает без разбора их людей.

И… — Он замялся, его голос стал ещё тише. — Надежда Сергеевна под охраной, как вы приказали. Мы усилили меры безопасности: четыре агента в доме, глаз с нее не сводят, мои люди изъяли всё, что может быть опасным. Она… сопротивляется, говорит, что это тюрьма. Её родители требуют объяснений, дети напуганы. Светлана плачет, Василий кричит на агентов. Но она в безопасности, Иосиф Виссарионович. Мы следим, чтобы с ними было все хорошо.

Сергей вздохнул. Он знал, что Надежда ненавидит контроль, что она чувствует себя в клетке, но он знал, по истории, что Надежда покончила жизнь самоубийством, и он решил изменить ее судьбу. Он видел её депрессию, её слёзы по ночам, её дневники, полные отчаяния. Он не мог её потерять. Ведь он уже не зря тут, с его знаниями о судьбах, о событиях. Он должен быть чем-то полезен. И если, у него не получилось сделать ее счастливой, то он хотя бы, должен был не допустить ее смерти.

— Контроль, — повторил он. — Подкиньте им ложные сведения, но так, чтобы они не догадались, пусть передают дезинформацию. И пусть твои люди, следят за каждым чиновником в наркоматах. Но, заранее, не показывай, что ты на кого-то вышел. Найди главарей шпионов, их связи, их планы. И… что касается Надежды. У нее не должно быть шанса как-то навредить себе. Ты лично будешь ответственен, если с ней что-то случится.

Ягода кивнул, его лицо было неподвижным, но в глазах мелькнула тень страха. Он ушёл, оставив Сергея с его мыслями о Надежде и том, что ему надо будет как-то распутывать этот клубок проблем, но не скатится к репрессиям.

Днем Сергей собрал Микояна, Шверника и Орджоникидзе, чтобы обсудить происходящие события. Иногда он собирал не все Политбюро, а только узкий круг, обсуждая те проблемы, которые беспокоили его больше всего. Кабинет пропах запахом табака и сваренного кофе. Он начал заседание.

— Товарищи, — сказал он. — Мы выполнили первую пятилетку удачно, а ведь нам многие в нас не верили. Запад ошеломлен нашими успехами и поэтому, он будет стараться не допустить нашего ускоренного развития. Что мы с вами сейчас и наблюдаем. Они стали совать нам палки в колеса с усиленным рвением. Только посмотрите, что происходит: мы продаём им наши стратегически важные ресурсы, чтобы купить у них оборудование, но Запад снижает цены, а банки стали отказывать в кредитах. И это в то время, когда у них самих кризис, и они нуждаются в сотрудничестве не меньше, чем мы.

Кроме того, они активизировали целую шпионскую сеть в нашем государстве. И это не просто рядовые шпионы, они умудрились проникнуть даже в наши наркоматы. Они проводят тихий саботаж, срывают экспорт, передают важные данные врагам.

Перед нами стоят несколько важных задач: мы должны иметь дополнительные рынки сбыта, чтобы Запад не мог нас шантажировать, мы так же должны усилить контроль за исполнением всех поручений в наркоматах, чтобы не допускать срывов поставок и планов. А еще, разобраться со шпионажем. Нам мало просто арестовать шпионов, ведь мы пока не знаем точно, насколько разрослась их сеть. Возможно взяв одних, мы только спугнем остальных, они затаятся и станут еще более опасными. Я хочу знать, что вы об этом думаете и главное, что вы предлагаете?

Анастас Микоян заговорил первым.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — Запад давно играет против нас, но ведь, и мы можем их перехитрить. Я уже говорил с турками — они хотят наш лес и нашу нефть, но они требуют скидок. Персия готова торговать с нами, если дадим технику. Китай — там, у них, политическая обстановка сложнее, но их рынок огромен, я видел их порты и есть люди, с которыми можно говорить. Что касается шпионов, то да, такая проблема есть. Я считаю, что в нашем наркомате нужны аресты. Торговля очень важна и срывы недопустимы.

Николай Шверник нахмурился.

— Анастас торопится, — сказал он. — Я продолжаю настаивать, что новые рынки — это риск. Надо торговать с Западом, они хоть и снижают цену, но хотя бы платят. А здесь у нас начнут просить в долг или требовать большие скидки, нам это невыгодно.

В наркомате тяжелой промышленности тоже процветает шпионаж. ОГПУ задержали нашего сотрудника за то, что передавал информацию французской разведке. Я сомневаюсь, что они подкупили только одного сотрудника, зная, что ОГПУ быстро выйдет на его след. Думаю, есть еще кроты. Надо усилить чистки.

Григорий Орджоникидзе заговорил следующим.

— Иосиф, — сказал он, — я хочу сказать, что ситуация с продовольствием затянулась. Мое мнение таково, что нам надо вдоволь накормить людей. Год, два, но уже прошло 4 года как мы отменили НЭП, люди устали. Мы выполнили первую пятилетку, можно сделать небольшие послабления и направить средства на внутренний рынок. Запад слишком много у нас купил. Я читал их прессу, в Штатах тоже многие голодают, но они закупили у нас товаров впрок и скидывают цены. Но у нас свои люди тоже голодные. Я лучше накормлю своих. А если мы сейчас начнем поставлять еще в Турцию и Персию, то что останется у нас?

Микоян ударил ладонью по столу, его голос стал резче.

— Серго, ты не понимаешь! — сказал он. — Никто не против, чтобы люди были сыты. Но если бы мы тогда слушали тебя, то пятилетку бы мы не выполнили. Турция и Персия нам нужны, чтобы Запад увидел альтернативу и начал договариваться. Ты упомянул, что у них тоже голод, так вот мы и начнем продавать зерно в другие страны и тогда они снова обратятся к нам и начнут покупать по нормальной цене. Тогда у нас будет больше денег, а значит больше техники и больше сытых людей.

Шверник покачал головой.

— Микоян, ты гонишься за миражом, — сказал он. — Рабочие не выдержат. Сейчас мы продаем товар Западу, но мы не сможем продолжать продавать им и открыть еще новые рынки. Нам уже нечего вывозить. Хлеба мало не только в селах, но и в городах. Не то у нас положение, чтобы играть в такие игры.

Сергей дал всем выговорится. Он был арбитром над всеми.

— Товарищи, — сказал он, — мы отгрузим продовольствие в рамках действующих контрактов, и дадим понять, что со следующего квартала они либо идут на наши условия, либо мы заключаем контракт с турками и персами. Они видят, что мы уже не такие зависимые как 4 года назад. У нас уже есть заводы, есть подготовленные кадры, пусть и не в том количестве что хотелось бы, но уже не голое поле. Поэтому, мы не позволим обращаться с нами как с рабами. Пока они в кризисе, мы должны на них нажать. Так же я поручу Ягоде усилить контроль за шпионами и как только мы вскроем всю сеть, мы совершим облаву и арестуем всех.

Присутствующие согласно закивали. Сергей завершил заседание и все разошлись.

После отъезда Надежды с детьми, Сергею было вечерами одиноко. Яков звонил совсем редко. Он продолжал жить в Ленинграде, перестал так много пить и даже разговаривал с отцом, но это было нечасто. Но все же, даже небольшое потепление между ними радовало Сергея.

Надя иногда приезжала с детьми, и они жили с ним по несколько дней, а потом уезжали к ее родителям. Жизнь на два дома стала для нее привычной. Сергея стало это даже устраивать. да, ему было скучно без них, но он понимал, что он редко появляется дома раньше, чем ночью и если они будут жить вместе, то она снова будет злится, что его постоянно нет. А так, они видятся реже и поэтому почти перестали ругаться.

Когда они приехали в очередной раз, он был дома.

Он опустился на колени перед Светланой, его рука коснулась её щеки, и на этот раз она не отстранилась. Её глаза блестели, голос был тонкий и ласковый.

— Папа, — сказала она, — ты будешь дома? Я хочу, чтобы ты читал мне сказки.

Сергей улыбнулся, его горло сжалось от слёз, которые он сдерживал.

— Буду, Света, — сказал он. — Я буду читать тебе сказки каждый вечер.

Он посмотрел на Василия, чьи кулаки были сжаты, но глаза уже не пылали гневом. Его голос был тихим, но в нём была надежда.

— Василий, — сказал он, — я знаю, ты злишься. Я был плохим отцом, но я хочу исправиться. Скажи, что тебе нужно, я слушаю.

Василий пожал плечами.

— Просто будь дома, — сказал он.

Сергей кивнул. Он посмотрел на Надежду, её лицо было всё ещё холодным, но в её глазах была искра веры. Он взял её руку, и на этот раз она не отстранилась.

— Надя, — сказал он, — я сделаю всё, чтобы вы были счастливы. Спасибо, что вернулась.

Надежда кивнула, её голос был едва слышным.

— Это ради детей, Иосиф, — сказала она.

Сергей обнял Светлану, потом Василия, чувствуя, как их тепло возвращает ему жизнь.

Сегодня же, он был один. Надежда с детьми была у родителей, и он получил очередной доклад от охраны, доставленный поздно вечером: Надежда в безопасности, но её состояние ухудшается. Она запирается в комнате, отказывается говорить с родителями, почти не ест. Светлана плачет, спрашивая, почему «дяди» следят за ней, почему она не может гулять без них. Василий молчит, но злиться, сегодня он ударил сотрудника охраны, когда тот проверял его комнату. Надежда пыталась спрятать перочинный нож, но его изъяли.

Сергей сжал медальон Екатерины, его сердце болело от вины перед Надей. Но еще больше он боялся, что история повториться, и она убьет себя. Он думал о том, как спасти её: может, снять часть охраны, чтобы она дышала свободнее, но оставить агентов на расстоянии? Может, привезти её к себе, говорить с ней каждый день, вернуть её веру? Но он боялся, что любой его шаг может толкнуть её к краю. Он взял телефон, набрал номер помощника.

— Организуй машину, — сказал он. — Завтра я еду к Надежде и детям. Подготовь всё, чтобы я мог остаться с ними. Охрана остаётся, но пусть держатся подальше — не в комнатах, а у дома. Я должен быть с семьёй. И… найди врача, лучшего, но не говори Надежде. Я сам поговорю с ней.

Он положил трубку, его рука сжала медальон. Он поклялся себе, что он спасет семью, спасет Надю, даже если эта битва будет очень тяжелая. Но его главные битвы были еще впереди.

Глава 31

Москва, февраль 1933 года

Сергей стоял у окна кремлёвского кабинета, глядя на заснеженный двор, где редкие прохожие кутались в пальто. Утренний телеграфный листок лежал на столе, его заголовок был как удар в солнечное сплетение: 30 января 1933 года Адольф Гитлер стал канцлером Германии. Его речи о реванше за Версаль и «жизненном пространстве» для немцев указывали на войну, которая могла начаться раньше, чем страна будет готова в нее вступить. Сергей понимал, что армия устарела, танков и самолетов еще не хватает, солдаты и командиры не подготовлены должны образом, а валютный кризис усугубляет положение.

Он знал, что Гитлер победит на парламентских выборах, но сейчас, когда это свершилось, ему стало не по себе. Он должен будет повернуть историю так, что лучше подготовится к войне, а лучше, сделать что-то настолько немыслимое, чтобы она не произошла вовсе. Время еще было. Сейчас только 33-й год, надо думать и делать, но что⁈ Он осекся, когда в дверь постучали. Он знал, что пришел Ягода с докладом.

Генрих Ягода вошёл в кабинет. Он держал несколько папок, перевязанных верёвками, их края топорщились от бумаг.

— Иосиф Виссарионович, — начал Ягода, ходят слухи, что приход Гитлера к власти ускорил планы врагов. Мы и так замечали большую активность со стороны немецких шпионов, еще при прошлом правительстве. Наши люди в Берлине докладывают: в Германии создают новые разведывательные группы, нацеленные на нас. Мы нашли их следы в наркоматах торговли, финансов, тяжёлой промышленности и транспорта. Они воруют чертежи предприятий, планы заводов, данные об экспорте.

Вчера мы перехватили письмо из наркомата транспорта: там были маршруты военных поставок, отправленные в Берлин через курьера. Ещё одно — из наркомата финансов: зашифрованное письмо о переводе 40 тысяч марок через подставной счёт в Амстердаме, связанный с немецкой фирмой.

Это целая сеть: выявлены агенты в портах Одессы и Новороссийска, посредники в Москве, их связи в германских посольствах разных стран. Мы нашли тайник в Туле, где были спрятана документы о сталелитейных заводах, подготовленные для немецкого резидента, который выдавал себя за датского коммерсанта. В Ленинграде поймали курьера с планами новых кораблей, он работал на Германию через дипломатов.

Ещё одна группа шпионов, замечена в Москве: чиновник наркомата торговли встречался с немцем в гостинице, передал доклад об экспорте за 3 тысячи марок.

Если начнём аресты иностранных шпионов, то Германия поднимет шум. Но мы можем арестовать наших граждан, сотрудничающих с ними.

Мы можем усилить контроль: перехват писем, проверки счетов, слежка за всеми, кто работает с секретными данными. Но времени мало. Что прикажешь?

Сергей взял папки. Страницы были заполнены отчётами: там были имена, шифровки, банковские счета, номера поддельных паспортов. Он читал все это и напрягся. Сколько же шпионов находится в стране и как давно они получают сведения? Что они готовят?

Западные страны вовсю готовятся нам противостоять, думал он. Надо выловить всех шпионов и сделать так, чтобы больше никто не мог нам вредить, иначе, война неизбежна, а Запад, будет знать все наши планы и расположение всех тайных объектов. Нет, такого допустить нельзя. Тем более, как не умасливай, от своих планов против нас они не откажутся. Сергей решил рискнуть и сыграть ва-банк.

— Генрих, — сказал Сергей. — Нацисты хотят знать всё о нас, чтобы ударить по нам первыми. Мы не дадим им этого. Усиль контроль: перехватывай письма, следи за каждым, кто работает с планами, проверяй счета, обыскивай тайники. Проведи аресты. Иностранцев мы подержим у себя. Пусть обращаются к нам через посольства и дают объяснения свой деятельности. Потом обменяем их на наших людей, которых они задерживают у себя.

Ягода кивнул.

— Будет сделано, — сказал он. — Они под нашем контролем, осталось только взять их тепленькими.

Днем, Сергей собрал своих соратников, чтобы обсудить тревожащие его проблемы. Сегодня с ним были Микоян, Орджоникидзе и Ворошилов.

— Товарищи, — начал он, — На выборах в Германии победил Гитлер. Этот человек еще в прошлом десятилетии излагал свои планы относительно наших земель. Нам нужно относится к таким мыслям с полной серьезностью. Когда кто-то говорит, что хочет забрать вашу землю, надо воспринимать это так, как будто он действительно хочет это сделать. Их шпионы рыщут у нас в стране. Началось это еще при прошлом правительстве, но сейчас, я уверен, они только увеличат свою активность. И мы должны быть готовы к любому развитию событий. Какие ваши предложения?

Ворошилов, как нарком обороны, взял слово первым.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — армия в плохом состоянии. У нас 550 танков, но треть не на ходу. Пехота недоукомплектована, лётчики толком не обучены. Нам нужно больше техники, больше обученных солдат и командиров. Дай мне средства, я начну перевооружение. Нам нужно время и нужны деньги.

Следующим заговорил Микоян.

— Иосиф, — сказал он, — валютный кризис тормозит развитие страны и реформирование армии, но есть выход. Я поговорил с турками — они купят нашу нефть и лес, сразу, не в долг, но просят скидки. Персия готова брать нашу технику хоть сейчас, в Китае я тоже нашел нужные контакты. У нас много ресурсов, в которых заинтересованы другие страны. Пока одни зациклились на Западе, мы можем потерять потенциальных партнеров. Мы не одни на свете, если не получим покупателей сейчас, то потом они уйдут к другим.

Орджоникидзе взял слово последним.

— Иосиф, — сказал он, — Немцы не одни, кто точит на нас зуб. Мы пошли против всего капиталистического мира. Я считаю, что нам надо продолжить налаживать сотрудничество с левыми партиями других стран. После отстранения Зиновьева от дел, мы почти перестали уделять должное внимание Коминтерну. Я думаю, мы должны возобновить активное общение и сотрудничество с коммунистами Европы и не только. Можно сотрудничать даже с социал-демократами и другими левыми, лишь бы иметь поддержку.

Запад должен видеть, что мы не одни выступаем против них. Запад тоже не однороден, но на ненависти к нам, они объединятся. Поэтому, нам нужно иметь больше союзников. На их поддержку нужны средства, которые они не могут найти в своих странах. Мы должны их профинансировать. Поэтому, мы не можем сейчас бросить все силы и средства только на армию. Никакая армия не сможет противостоять всему капиталистическому мира одна, если у нас не будет союзников.

Ворошилов нахмурился, его голос стал жёстче.

— Орджоникидзе говорит красиво, но это требует много времени и неизвестно, сработает ли, — сказал он. — Непонятно, как эти союзники поведут себя в действительно критической ситуации. Я помню поведение немецких левых во время Первой мировой. Они поддержали эту Империалистическую войну. Нет гарантий, что все эти партии не поступят так снова. Коминтерн тоже хорош, пока нет войны. Все эти сладкие речи звучат, пока звенит монета. А враги не ждут.

Иосиф, нам нужны танки, самолёты, винтовки и обученные люди уже сегодня. Мы не можем подкармливать другие страны, не имея хорошей защиты от врага. Иначе враг придет и заберет у нас все. Дай мне заводы, финансирование, людей, или мы проиграем ещё до боя.

Микоян покачал головой.

— Ворошилов прав, но без денег нет и оружия, — сказал он. — Я найду еще рынки сбыта, если надо, но ОГПУ должно перекрыть шпионские каналы. Я не знаю кому доверять, информация постоянно просачивается. Дай мне людей и разрешение, Иосиф, я тут же начну переговоры.

Сергей выслушал их, его пальцы сжали карандаш. Они видели в нём лидера, но он чувствовал себя человеком, который тянет на себе непосильный груз.

— Товарищи, — сказал он, — мы готовимся к войне. Увеличим экспорт, найдём рынки, начнем выделять деньги.

Клим, напиши по пунктам план перевооружения, чего нужно, в каком количестве и в какие сроки.

Анастас, ищи рынки в Турции, Персии, Китае и еще где сможешь.

Серго, подготовь предложения, в каких странах реально найти надежных союзников и какое нужно финансирование. Переговори об этом с Молотовым.

Соратники кивнули и начали выходить из кабинет. Сергей думал, он знал, что времени остается все меньше.

Сергей получил письмо от Надежды, доставленное агентом ОГПУ. Её почерк был неровным, а слова резкими: «Иосиф, я не живу, я существую. Твои агенты везде, они роются в моих книгах, перетряхивают их. Света боится их, Вася их ненавидит. Мои родители не могут свободно дышать в этом доме. Ты украл нашу свободу, сделал нас пленниками». Он сжал письмо, чувствуя, как вина сдавливает грудь. Но он не знал, что еще может сделать. Она не умерла как это было в истории. Но она продолжала находится в депрессии и нервном истощении. Теперь она была под присмотром постоянно.

Глава 32

Москва, июнь 1933 года

На столе у Сергея лежал отчёт Вячеслава Молотова, его аккуратный почерк подчеркивал тревожные новости из Парижа: Франция, встревоженная приходом Гитлера к власти, искала союзников, чтобы сдержать нацистскую угрозу. Гитлер, новый канцлер Германии, уже начал перевооружение, игнорируя Версальский договор, его речи о «жизненном пространстве» на востоке звучали как прямой вызов советской стране. Сергей понимал, что СССР был уязвим. Он готов был искать союзников даже среди капиталистических стран, лишь бы сдержать Гитлера от нападения.

Сергей узнал от дипломатов, что Франция была напугана победой нацистов, но согласится ли она на более тесные контакты с СССР, ведь в глазах французов мы были тоже не друзья. Париж хотел гарантий, что СССР не заключит сепаратный договор с Берлином, но, с другой стороны, Сергей не доверял французам — их буржуазные политики могли предать ради сделки с Гитлером.

Время сжималось: каждый день без альянса приближал войну, к которой страна не была готова. Наладить контакты с французами было поручено Молотову. Он был не зашоренный идеологическими догмами и был довольно прагматичным.

Сергей читал его доклад, весь испещрённый пометками: французский министр иностранных дел Жозеф Поль-Бонкур требовал декларации о взаимопомощи, обмена данными о вооружениях и допуска наблюдателей на советские военные объекты, а также предлагал совместные военные маневры. Взамен Франция предлагала кредиты на 200 миллионов франков, лицензии на производство пулемётов и станки для заводов. Но цена была высока: Париж хотел гарантий, что СССР не повернётся к Гитлеру, и намекал на доступ к секретной информации. Сергей нахмурился, его пальцы сжали край отчёта, оставляя едва заметные вмятины.

— Вячеслав, — сказал он, — Французы хотят слишком многого. Они требуют наши секретные данные, наших солдат, наши полигоны, как будто мы их вассалы. Гитлер вовсю планирует перевооружать армию, а Париж все играет в осторожность. Что ты думаешь и что предлагаешь?

Молотов отложил перо.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, — Поль-Бонкур блефует, но он боится. Французы знают, что без нас они не удержат Гитлера — их армия сильна, но их генералы трусливы, а их банкиры жадны. Я встречался с их послом, Андре Франсуа-Понсе, вчера вечером. Он прямо сказал: подпишите декларацию о совместной обороне, и они дадут 200 миллионов франков, станки. Но они хотят наши чертежи новых танков, данные о численности дивизий, допуск к учениям под Киевом. Я подготовил проект декларации, в которой есть общие слова о сотрудничестве, обещание координации против Германии, но без конкретики. Мы можем предложить совместные учения, но только на их территории, во Франции, чтобы не раскрывать наши слабости. Если они откажутся, я начну переговоры с британцами — их посол, лорд Чилстон, уже просил о встрече. Французы не могут себе позволить остаться без союзников: их экономика трещит, их народ боится войны. Мы можем выжать больше, если будем играть на их страхе.

Сергей кивнул, его пальцы постукивали по столу, выдавая напряжение. Французские кредиты могли дать передышку, но их требования были опасны. Допустить наблюдателей на полигоны значило показать слабости СССР: устаревшие самолёты, недоукомплектованные дивизии, нехватка снарядов. Он вспомнил старую поговорку: «Доверяй, но проверяй». Французы должны были поверить в силу СССР, но не увидеть его уязвимость.

— Хорошо, Вячеслав, — сказал он. — Декларация — это наш первый ход на пути к союзу, но без чертежей и наблюдателей. Организуй встречу с Франсуа-Понсе в Кремле. Намекни на кредиты, но держи их в неведении о наших силах. И подготовь письмо Чилстону — пусть британцы знают, что мы не привязаны к Парижу. Если французы заупрямятся, сыграем на их конкуренции. Что слышно из Берлина?

Молотов слегка улыбнулся, его пальцы снова взялись за перо, записывая указания.

— Из Берлина тревожные вести, — сказал он. — Наши люди в посольстве сообщают: Гитлер встречался с Круппом и Тиссеном, требовал ускорить производство танков и артиллерии. Их пропаганда говорит о «восточных землях», а их военные уже закупают подробные карты нашей страны. Франция — это наш шанс выиграть время, но мы не можем раскрывать им все карты, я полностью с тобой согласен. Я подготовлю встречу с Франсуа-Понсе через неделю. Декларация будет готова завтра — я пришлю её тебе, чтобы ты почитал. И я начну зондировать британцев, но осторожно, чтобы не спугнуть французов.

Сергей встал, его взгляд скользнул по карте Европы, где, стрелочками, Германия, словно тёмная туча, надвигалась на восток. Он знал, что дипломатия — это игра на выживание, где каждый ход требовал точности. Франция была нужна ему, но не такой ценой. Он не должен был показать слабости. Он кивнул Молотову, давая понять, что разговор окончен, его мысли были заняты следующей встречей.

К полудню полил дождь, стуча по окнам, но в кабинете Сергея было тихо, только шорох бумаг нарушал тишину. Молотов вернулся, чтобы обсудить детали переговоров и возможные альтернативы Франции.

Молотов держал новую стопку телеграмм. На стол он положил проект декларации: три страницы текста, полные обтекаемых фраз о «взаимной обороне» и «координации против агрессора». Сергей взял документ, его глаза пробежали по строчкам, выискивая ловушки. Декларация обещала сотрудничество, но не раскрывала военных планов, не упоминала полигоны и чертежи. Это был ход, который мог успокоить французов, но оставить СССР свободу манёвра.

— Вячеслав, — сказал он. — Декларация хороша, и французы сделают вид, на время, что они удовлетворены. Но позже они будут давить. Они не зря предъявили такие условия изначально. Они хотят наших секретов, а мы не можем показать слабость. Что у тебя есть на них? Чем мы можем их прижать?

Молотов откинулся на стуле, его пальцы сложились в замок, а голос стал чуть живее.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — французы уязвимы. Их экономика не так прочна, и их пресса об этом пишет довольно подробно: биржа в Париже упала на 12 % после прихода Гитлера, а их банки теряют золото.

Я говорил с нашим человеком в Париже, он узнал про детали разговора Поль-Бонкура с премьером Даладье: они боятся, что без нашего альянса Германия раздавит их за год. Их армия мирного времени далеко не маленькая, у них 600 тысяч солдат, но их генералы спорят, как дети, о том, где строить укрепления. Мы можем использовать это: предложить им декларацию, но намекнуть, что без кредитов мы обратимся к британцам или даже американцам. Франсуа-Понсе уже нервничает — он знает, что лондонский кабинет зондирует нас через Чилстона. Я подготовил письмо для британского посла: общие слова о сотрудничестве, намёк на военные поставки. Если показать его французам, они засуетятся. И ещё: я получил данные из Варшавы. Польша тоже боится Гитлера, но не доверяет нам. Мы можем сыграть на этом — намекнуть Парижу, что Польша готова к диалогу с нами, если Франция откажется.

Сергей кивнул, его пальцы пробежали по краю декларации. Молотов был мастером тонкой игры: он знал, как посеять сомнения, как заставить противника сомневаться в своих силах. Французы боялись Гитлера, но их страх можно было обратить против них же.

— Хорошо, — сказал он. — Покажи французам, что у нас есть варианты. Упомяни Чилстона, но не прямо — пусть Франсуа-Понсе сам додумает. И добавь в декларацию пункт о совместных учениях, но только во Франции, как я уже говорил. Если они согласятся, то хорошо, мы получим кредиты и покажем нашу силу. Если откажутся, начинай зондировать почву с британцами. И… что с Польшей? Если они так боятся Гитлера, почему молчат?

Молотов взял новую телеграмму, его глаза пробежали по строчкам, прежде чем он заговорил.

— Польша играет в свою игру, — сказал он. — Их министр Бек встречался с немцами в Берлине, но вернулся оттуда ни с чем. Они боятся Гитлера, но не хотят с нами ссориться. Я отправил нашего человека в Варшаву, он встретится с их дипломатом на следующей неделе. Если Польша согласится, мы можем использовать это против французов. Я добавлю в декларацию пункт об учениях, но сделаю его расплывчатым — пусть Париж думает, что мы уступаем, но не получит ничего конкретного. И я подготовлю письмо Чилстону сегодня вечером. Франсуа-Понсе будет в Кремле через шесть дней — я уже согласовал с его секретарём.

Сергей кивнул, его взгляд вернулся к карте. Германия была главной угрозой, но Франция, Польша и Британия были пешками, которые он мог двигать. Надо было только заставить их поверить в ту угрозу, которую несет Гитлер их странам. Но как это сделать сейчас, когда Гитлер еще не начал свои завоевательные походы⁈

Молотов, с его холодным расчётом, был идеальным исполнителем. Сергей знал, что он должен держать всех в напряжении, не давая ни одной стороне преимущества.

— Двигайся дальше, Вячеслав, — сказал он. — Франция — это только наш первый шаг в сотрудничестве с капиталистами, но не последний. Подготовь план для США, на случай, если Европа нас предаст. И следи за Берлином. Гитлер не должен знать, что мы делаем.

Молотов кивнул, его перо снова заскользило по бумаге, фиксируя указания.

На следующий день состоялась следующая встреча. Молотов стоял у карты, его пальцы водили по линиям, соединяющим Париж, Лондон, Варшаву и Берлин. На столе лежал новый проект декларации, дополненный пунктом о совместных учениях во Франции, и письмо для британского посла Чилстона, написанное в сдержанных, но намекающих тонах. Сергей взял декларацию, его глаза пробежали по тексту: слова о «взаимной обороне» и «координации» были достаточно обтекаемыми, чтобы успокоить французов, но не связать СССР обязательствами.

— Вячеслав, — сказал Сергей. — Франсуа-Понсе приедет через пять дней. Что у тебя есть, чтобы он не ушёл с пустыми руками, но и не получил наших секретов?

Молотов повернулся, его лицо было всё ещё неподвижным, но в глазах мелькнула искра, как будто он предвкушал изящный ход.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, — я добавил в декларацию пункт о совместных учениях во Франции, но указал, что детали будут обсуждаться позже. Это даст им иллюзию уступки, но мы ничего не раскроем. Франсуа-Понсе уже нервничает: он телеграфировал в Париж, просил разрешения согласиться на наши условия.

Мы можем предложить им символический жест: отправить делегацию наших армейских командиров среднего звена, прямо сейчас в Париж для «обмена опытом». Это покажет нашу готовность. И я подготовил письмо Чилстону: намёк на торговлю оружием, но без конкретики. Если показать его французам, они зашевелятся. Что до Польши, наш человек в Варшаве встретился с их дипломатом. Бек боится Гитлера, но не хочет с нами связываться. Я предложил ему встречу в Москве, но он уклоняется. Я считаю, что поляки сами надеются на помощь французов и британцев.

Сергей кивнул, его пальцы пробежали по карте, останавливаясь на Берлине. Он знал, что Гитлер не остановится: его танки, его самолёты, его речи — всё указывало на войну. Франция была нужна, но не как хозяин, а как партнёр, которого можно контролировать. Молотов, с его умением играть на страхах и сомнениях, был идеальным инструментом.

— Хорошо, — сказал Сергей. — Франсуа-Понсе должен уехать с декларацией, но без наших секретов. Упомяни Польшу, но тонко, чтобы он запаниковал. И… что с Америкой? Они готовы признать наше правительство. Можем ли мы рассчитывать на их технологии?

Молотов взял новую папку, его пальцы быстро листали страницы, пока он не нашёл нужный отчёт.

— США — это дальний план, — сказал он. — Их посол в Москве, Уильям Буллит, намекал на поставки станков, но они хотят гарантий стабильности. Я подготовлю письмо для их торгового представителя, но это займёт время. Франция — это сейчас наш главный приоритет.

— Хорошо, Вячеслав, — сказал он. — Франция так Франция. Но подготовь план для связей с Америкой. Мы не можем зависеть от Европы.

Молотов кивнул, его перо снова заскользило по бумаге, фиксируя последние указания.

Сергей сидел в своём кабинете, глядя на карту Европы. Он думал о других союзниках. Британия, с её чопорными дипломатами, могла стать запасным планом, но их посол Чилстон был скользким, как угорь, готовый предать ради выгоды. Польша, напуганная Гитлером, но ненавидящая СССР, была ненадёжным партнёром. Америка, далёкая и прагматичная, могла дать технологии, но её цена была высока. Сергей знал, что должен держать всех в напряжении, не давая ни одной стороне преимущества. Молотов, с его умением читать между строк и играть на противоречиях, был ключом к успеху. Сергей доверял ему, но проверял каждое слово, каждый шаг.

Сергей знал, что дипломатия — это битва, где каждый ход мог стать последним. Он должен был выиграть время, чтобы подготовить страну к войне, которая была неизбежна.

Глава 33

Георгиевский зал Кремля был огромным и величественным: хрустальные люстры отбрасывали резкие блики на мраморный пол, красные знамёна с золотыми серпами и молотами висели вдоль стен, а длинный стол, покрытый тяжёлой скатертью, разделял Сергея и французскую делегацию.

Сергей разглядывал приехавших гостей. Напротив, расположились Андре Франсуа, посол с аккуратно подстриженными усами, и его помощник Жан Дюпон, чьи пальцы нервно теребили папку с документами. Рядом с Сергеем сидели Молотов и переводчик.

Франсуа-Понсе начал говорить первым.

— Господин Сталин, — сказал он через переводчика, — Франция высоко ценит ваше стремление к мирному сосуществованию с нашей страной. Приход канцлера Гитлера к власти встревожил Париж. Мы готовы к сотрудничеству, но военный союз — это сложный шаг, требующий доверия, времени и согласия нашего народа. Наш министр, Жозеф Поль-Бонкур, предлагает пакт о ненападении и взаимной помощи, но не военной. Это укрепит наши позиции против Германии, не связывая нас обязательствами, которые могут быть… преждевременными.

Сергей нахмурился, его пальцы постукивали по столу, выдавая раздражение. Пакт был малозначимой бумагой, а «взаимная помощь» — пустым звуком. Он знал, что Франция боится Гитлера, но её армия в 600 тысяч солдат и укрепления на линии Мажино создавали иллюзию неуязвимости. Они хотели держать СССР подальше от себя, не рискуя проиграть выборы местным коммунистам, которые непременно укрепятся, если страна станет союзником СССР.

— Господин посол, — сказал Сергей. — Гитлер не будет ждать, пока ваша страна решится на настоящий союз с нами. Его танки уже на полигонах, его самолёты летают и отрабатывают бомбардировки на учениях, готовясь к войне. Вы предлагаете пакт, который не остановит его, а лишь даст ему время. Это только подтолкнет его еще быстрее готовится. СССР готов к настоящему союзу, а не к пустым словам. Или Париж думает, что Гитлер остановится на Рейне?

Франсуа-Понсе побледнел, его пальцы сжали ручку, но он быстро овладел собой. Он взглянул на Дюпона, который передал ему папку с проектом пакта, испещрённым аккуратными строчками.

— Господин Сталин, — продолжил посол, — мы предлагаем кредит в 100 миллионов франков и поставки станков для ваших заводов. Так же, наш парламент требует гарантий по нашему военному пакту: данные о численности вашей армии, допуск наблюдателей на ваши заводы. Это укрепит доверие между нашими странами.

Молотов поднял взгляд.

— Господин Франсуа-Понсе, — сказал он, — вы просите наших секретов, но не раскрываете своих. Мы готовы к пакту, но без наблюдателей на наших предприятиях. Предлагаю совместные учения во Франции, чтобы показать нашу силу Германии. И увеличьте кредит до 150 миллионов франков — это укрепит доверие больше, чем ваши инспекции.

Сергей кивнул, одобряя слова Молотова. Франсуа-Понсе замялся, Дюпон шепнул что-то на ухо, но посол отмахнулся, его лицо напряглось. Он знал, что Париж не готов к военному союзу: банкиры боялись убытков, генералы спорили о стратегии, а политики искали выгоду. Пакт был максимумом, на который они были готовы, и Сергей чувствовал, что выжать больше будет трудно.

— Мы рассмотрим ваше предложение про учения во Франции, — сказал Франсуа-Понсе, его голос стал тише, почти примирительным. — Кредит… обсудим с министром финансов в Париже. Пакт о ненападении и не военной помощи — это наш шаг к миру с вашим государством. Можем ли мы подписать его здесь, в Москве?

Сергей молчал, его взгляд буравил посла, словно пытаясь прочесть его мысли. Пакт был полумерой, слабой нитью, которая могла порваться при первом ударе Гитлера. Но отказываться нельзя: Франция, пусть и ненадёжная, была нужна как показатель того, что СССР не одинок. Он кивнул Молотову, давая понять, что соглашение будет подписано, но на его условиях.

— Подготовьте текст, Вячеслав, — сказал Сергей. — Никаких наблюдателей, никаких предприятий. Учения — только во Франции. И 150 миллионов франков, не меньше.

Франсуа-Понсе кивнул, но его глаза выдавали тревогу. Он понимал, что Париж будет недоволен, но выбора не было. Молотов взял перо, его рука заскользила по бумаге, фиксируя условия с максимальной точностью.

Сергей вызвал к себе Максима Литвинова, наркома иностранных дел. Литвинов сидел напротив Сергея, рядом с Молотовым, чья каменная маска резко контрастировала с той энергией, которая бурлила внутри этого человека.

Признание СССР Соединёнными Штатами открывало путь к инвестициям, которые могли спасти промышленность от валютного кризиса, но Сергей знал, что американцы — прагматики, их банкиры и промышленники требовали не только прибыли, но и контроля. Он поручил Молотову и Литвинову разработать план переговоров, но их разногласия уже всплыли на поверхность: Литвинов верил в широкие жесты и сотрудничество, Молотов настаивал на жёсткой линии, не доверяя капиталистам.

— Максим, Вячеслав, — сказал Сергей. — Америка признала нас. Их станки, их технологии — это наш шанс выйти из кризиса. Но они не дадут ничего даром. Они хотят наши нефть, лес, зерно. Что вы думаете о торговле с ними?

Литвинов начал первым, его голос был энергичным, почти восторженным, но Сергей видел в нём опасную веру в добрую волю американцев.

— Иосиф Виссарионович, — сказал Литвинов, — Уильям Буллит, их посол в Москве, готов к серьёзным переговорам. Я встречался с ним два дня назад: он сказал, что Форд, Дженерал Электрик и Стандард Ойл хотят строить заводы в СССР. Они предлагают 500 миллионов долларов инвестиций, кредиты на станки и приезд их инженеров.

Их условия таковы: они хотят концессии — контроль над заводами на 10 лет, доступ к нефтяным месторождениям в Баку и лесным угодьям в Сибири. Я считаю, мы можем согласиться на совместные советско-американские предприятия, но с нашим контролем — 51 % акций будет у нас. Буллит также намекнул на поставки военных грузов, если мы гарантируем политическую стабильность. Я подготовил пока только черновик проекта соглашения: инвестиции в обмен на поставки нефти и леса, но без доступа к нашим важным данным. Это покажет наше стремление к сотрудничеству и откроет путь к новым сделкам.

Молотов нахмурился, его пальцы сжали перо так, что костяшки побелели.

— Максим, ты слишком щедр, — сказал он. — Американцы хотят наши ресурсы, но не дадут технологий без контроля, со своей стороны. Их банки заморозят кредиты при первом удобном случае — я видел, как они поступили с Мексикой. Я говорил с их торговым атташе на прошлой неделе: они требуют полные данные о нашей промышленности, включая мощности заводов и запасов сырья. Мы не можем раскрывать наши тайны, потому что Гитлер все узнает через свою разведку. Пусть платят за нефть и лес, но не лезут в наши дела. И никаких военных поставок — их «стабильность» — это значит подчинение Вашингтону.

Сергей слушал, его взгляд метался между ними. Литвинов был идеалистом, верящим в дипломатию, но его открытость американцам могла стать ловушкой для страны. Молотов был прагматиком, его холодный расчёт защищал суверенитет СССР, но слишком жесткий отпор мог отпугнуть американцев. Сергей знал, что валютный кризис не оставляет времени на споры: без денег и станков промышленность не справится с военными заказами.

— Товарищи, хватит спорить, — сказал Сергей. — Максим, твои совместные предприятия не подходят для нас, американцы будут диктовать условия, ведь у них деньги, а значит и решающий голос, несмотря на наш 51 %. Вячеслав, твоя позиция очень жесткая и принципиальная, так мы можем отпугнуть их.

Нужен компромисс: станки и кредиты в обмен на нефть и лес, но без концессий, без данных о промышленности, без военных поставок. Отправьте делегацию в Вашингтон. Вячеслав, ты главный в этом вопросе, Максим — ты помогаешь Вячеславу. Доложите мне о результатах через неделю. И не дайте Буллиту повод думать, что мы слабы.

Литвинов кивнул, но его глаза выдавали разочарование, как у человека, чей план отвергли. Молотов остался неподвижным, но Сергей знал, что он доволен.

Поля под Смоленском покрылись дымом, воздух дрожал от рёва танковых моторов, залпов артиллерии и криков команд. Военные учения «Запад-33», организованные по прямому приказу Сергея, были крупнейшими за последние годы: участвовало 20 тысяч солдат, 200 танков Т-26 и БТ-5, 50 самолётов, артиллерия и пехота имитировали оборону от наступления условного врага с запада — сценарий, недвусмысленно намекавший на Германию. Сергей приехал на наблюдательный пункт, деревянную вышку в окружении сосен, где Климент Ворошилов, в тяжёлой шинели и с биноклем, докладывал о ходе манёвров. Рядом стояли старшие командиры: Александр Егоров, скептик, считавший учения пустой тратой ресурсов, и Михаил Тухачевский, чьи идеи о манёвренной войне вызывали споры среди других командующих. Внизу, на поле, танки двигались в атаку, пехота окапывалась, а артиллерия била по мишеням, обозначавшим вражеские позиции.

Но раздрай был очевиден: некоторые танки заглохли, дивизии теряли связь, а командиры кричали, пытаясь восстановить порядок.

Подготовка «Запад-33» началась за два месяца, но с первых дней выявила трещины в системе. Ворошилов лично отбирал дивизии, но столкнулся с нехваткой топлива, запчастей и даже формы для солдат. Логистика оказалась слабым местом: поезда с техникой опаздывали на сутки, вагоны с боеприпасами застревали в Минске из-за поломки локомотива. Склады под Смоленском оказались наполовину пустыми — часть патронов и снарядов, как выяснилось позже, была списана или украдена.

Сергей настоял на реалистичном сценарии: учения должны были включать ночные бои, авиаудары и манёвры танков, имитирующие немецкое наступление с использованием тактики 'блицкрига. Ворошилов предупреждал, что армия не готова: штабных станций не хватает, танки ломаются, а командиры привыкли к линейной тактике времён Гражданской войны. Но Сергей был непреклонен.

Старшие командиры разделились во мнениях. Егоров, ветеран старой школы, ворчал, что учения — это «показуха», отнимающая ресурсы, которые лучше пустить на склады. Он писал Ворошилову: «Немцы далеко, а мы тратим патроны на этот театр». Тухачевский, напротив, требовал больше танков, самолётов и улучшенной связи, настаивая, что армия должна учиться манёвренной войне: «Противник не будет стоять в окопах, он ударит быстро и глубоко». Ворошилов пытался балансировать, но его собственные сомнения росли: он знал, что армия — это очень сложный механизм, который скрипит под тяжестью задач.

Сергей получил анонимное письмо за неделю до учений, доставленное через ОГПУ. Автор, назвавшийся «командиром, верным делу», указывал на хищения в снабжении: топливо сливалось, запчасти продавались, а склады боеприпасов разворовывались. Письмо заканчивалось словами: «Армия слаба не из-за солдат, а из-за воров наверху». Сергей приказал ОГПУ начать проверку, но держал письмо в тайне от армейских командиров, чтобы не подрывать моральный дух перед учениями. Однако оно укрепило его решимость: армия должна быть очищена.

Сейчас Сергей стоял на вышке, его взгляд был прикован к полю. Танки Т-26, двигались в атаку, но часть застряла в грязи, их гусеницы буксовали, выбрасывая комья земли. Пехота окапывалась, но без связи с артиллерией позиции выбирались наугад, некоторые роты залегли в низине, где их легко было бы накрыть огнём.

Самолёты И-15 были неплохи. Они, гудя, пролетали над полем, но их было слишком мало. Связь хрипела, передавая обрывки команд, а связисты, пытались наладить линии.

Ворошилов опустил бинокль, его лицо было мрачным.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Это бардак. У нас 600 танков, но треть не на ходу. Пехота теряет связь, самолетов мало. Много проблем с логистикой. Если противник ударит завтра, нам будет очень тяжело.

Егоров, стоявший рядом, кашлянул.

— Климент Ефремович преувеличивает, — сказал он. — Армия сильна, солдаты готовы. Но зачем нам эти учения? Мы тратим топливо, патроны, изнашиваем танки. Гитлер далеко, а мы устраиваем спектакль. Лучше копить силы, строить склады.

Тухачевский резко повернулся к Егорову, его голос был полон гнева.

— Александр Ильич, вы слепы! — сказал он. — Гитлер не далеко. Его танки уже на полигонах, их авиация растёт. Они готовят «блицкриг» — быстрые удары, танки, самолёты, прорывы. Эти учения показали, что мы не готовы: без связи, без скорости, без манёвра мы проиграем. Нам нужны новые танки, радио, обученные командиры. Дайте мне ресурсы, и я перестрою армию за два года.

Сергей слушал, его пальцы сжали деревянные перила вышки. Егоров был пережитком прошлого, его осторожность граничила с трусостью. Тухачевский видел будущее войны, но его планы требовали денег, которых не было. Ворошилов был прав: координация была главным врагом. Сергей видел, как солдаты, уставшие, тянули застрявший танк, как связисты путались в проводах, как командиры кричали, но не могли навести порядок. Учения обнажили правду: армия была громоздкой, плохо оснащённой, с командирами, боящимися брать ответственность.

— Клим, — сказал Сергей. — Это твоя работа, и ты за неё ответишь.

Ворошилов побледнел.

— Иосиф, — сказал он, — я вижу слабости. Я начну реформу: новые учебные программы, больше техники и связи, меньше таких командиров, как Егоров. Но дай мне год и деньги. И… я получил рапорт: часть топлива для учений исчезла, склады боеприпасов недосчитались трети. Кто-то ворует.

Сергей сжал кулак, вспомнив анонимное письмо.

— Егоров, — сказал он. — Если твоя дивизия не справится нга учениях, ты уйдёшь. Михаил, твои идеи хороши, но пока это только слова. Климент, найди воров в армии, ОГПУ тебе поможет. Учения продолжить, пусть учатся на ошибках. И готовь план реформы. Доложи мне через месяц.

Егоров покраснел, но промолчал. Тухачевский кивнул, его глаза загорелись решимостью. Ворошилов выпрямился, готовый действовать. Сергей посмотрел на поле, где солдаты, несмотря на трудности, продолжали манёвры, и подумал о Гитлере.

Вернувшись в Москву, Сергей позвал Молотова в свой кремлёвский кабинет. На столе лежал отчёт ОГПУ: немецкая разведка активизировалась по всей Европе. Их агенты были замечены в Париже и Варшаве. А в Берлине пытались завербовать сотрудника советского посольства. Утечка о переговорах с Францией могла быть их работой, и Сергей чувствовал, как тень Гитлера надвигается ближе.

— Вячеслав, — сказал он. — Немцы знают слишком много. Утечка — их рук дело? Или французы играют с нами?

Молотов взял отчёт, его глаза пробежали по строчкам.

— Иосиф, — сказал он, — немецкий атташе в Париже докладывал в Германию о «советско-французских контактах». Но я подозреваю Дюпона — он слишком болтлив, а его встречи с британцами не случайны. ОГПУ следит за французской делегацией.

Я отправлю нового человека в Берлин, чтобы проверить посольство. Гитлер не должен знать наши планы, раньше, чем мы объявляем о них официально.

Сергей кивнул. Немецкая разведка была пауком, плетущим сети вокруг СССР. Он знал, что должен быть быстрее и хитрее, чтобы выиграть время.

— Усиль контроль, Вячеслав, — сказал он. — Следи за Литвиновым — он слишком доверяет капиталистам. Переговоры с Америкой — это твоя главная задача. И держи Чилстона в узде. Молотов кивнул, его перо заскользило по бумаге, фиксируя указания.

Сделать надо было еще очень много. А время поджимало.

Сергей посмотрел на карту Европы, где Германия, словно чёрная туча, надвигалась на восток. Он знал, что каждая ошибка — это шаг к поражению.

Глава 34

Москва, февраль 1934 года

Февральская Москва утопала в снегу. Время шло, времена года сменяли друг друга, и Сергей знал, что роковой час для всей Европы становится все ближе. Сергей стоял у окна кабинета, а на столе громоздились телеграммы, каждая из которых вызывала тревогу. Вячеслав Молотов сообщал о польско-германском пакте о ненападении, подписанном 10 января 1934 года, и отказе Польши от сотрудничества с СССР; Максим Литвинов подтверждал, что Варшава игнорирует его предложения, ссылаясь на «западные интересы»; Андре Франсуа-Понсе телеграфировал о согласии Франции на учения в Па-де-Кале, но его сообщение не обещало никаких подвижек в военном союзе.

Армию разъедала коррупция: новое анонимное письмо намекало на кого-то из окружения Климента Ворошилова. Сергей так же заменил Генриха Ягоду на Николая Ежова в ОГПУ, поручив тому чистку партийных органов и армии. Молотову он приказал обсудить с Буллитом войну в Европе, Литвинова отправил в Вашингтон с прощупыванием почвы на предмет более тесных отношений двух стран. Ему нужно было убедить своих идеологических врагов, что СССР готов сотрудничать и не собирается устраивать революции или вести подрывную работу в их странах. Необходимо было выстроить более тесные связи и убедить всех, что именно Гитлер, главная опасность для всех.

На столе лежала шифровка из Варшавы: Юзеф Липски отказался от встречи с Литвиновым, заявив, что «СССР не интересен Польше». Польско-германский пакт, подписанный 10 января, закрепил сближение Варшавы с Берлином, изолируя СССР. Сергей сжал кулак, его взгляд впился в карту, где Польша, как клин, разделяла СССР и Германию, а Германия, как чёрная туча, нависала над Европой. Его злила недальновидность европейских политиков, которые не воспринимали речи Гитлера всерьез и думали, что союзом с ним, они смогут удовлетворить его желания властвовать над всеми.

— Вячеслав, — сказал Сергей, вошедшему Молотову. — Поляки продались Гитлеру. Их пакт — это абсолютно глупый поступок. Они думают, что спасутся, отвернувшись от нас? Наивные. Гитлер нападет на них, а пакт ему нужен лишь для отвлечения внимания. Что у тебя?

Молотов отложил очки.

— Иосиф Виссарионович, — начал он, — Липски встречался с Риббентропом трижды за месяц. Наши люди в Варшаве перехватили их переписку, и она довольно занимательна: Гитлер обещал Польше защиту от «восточной угрозы», то есть от нас за нейтралитет, торговые льготы и доступ к портам Данцига. Я предлагал Варшаве кредит в 50 миллионов рублей, поставки оружия — 10 тысяч винтовок, 50 пушек, — совместную оборону против Германии, но Липски ответил, что Польша «смотрит на запад».

Это не просто отказ — они зондируют союз с Гитлером. Но у них нет единства: генерал Эдвард Рыдз-Смиглы, главнокомандующий, боится, что Гитлер использует Польшу как плацдарм для наступления и предаст. Бек, министр иностранных дел, сомневается в пакте, но Липски давит на него.

ОГПУ сообщает: немецкий агент Ганс Келлер предложил 10 тысяч злотых нашему дипломату, секретарю посольства Алексею Кузнецову, за копии телеграмм Литвинова. Кузнецов отказался, а Келлер сбежал, предположительно в Берлин. Я отправил шифровку в Варшаву: Пётр Иванов, наш атташе, встретится с человеком Бека втайне, в ресторане «Адрия», намекнёт, что Гитлер планирует аннексировать Данциг, а Польшу сделает буфером.

Предлагаю тайные поставки оружия через наших людей в Литве — 5000 винтовок, 20 пушек, чтобы подогреть страх Рыдз-Смиглы. Мы можем попытаться расколоть их руководство: Бека настроить еще больше против Липски, а армию против дипломатов.

Сергей кивнул, его пальцы постукивали по столу, выдавая раздражение, но в глазах загорелся холодный расчёт. Польша была слабым звеном, её пакт с Германией делал СССР уязвимым, но внутренние разногласия в Варшаве открывали возможности. Он знал, что Гитлер играет на страхах Польши, обещая защиту, которой не будет, а Липски, амбициозный и упрямый, слепо верит Берлину. Рыдз-Смиглы, прагматичный военный, видел дальше, и его можно было использовать для своих целей.

— Вячеслав, — сказал Сергей. — Работай с Беком, но осторожно. Организуй встречу в «Адрии», но смотри, чтобы не было хвоста. Предложи оружие — 5000 винтовок, 20 пушек, через Литву, как и планировал. Если Бек согласится, дави на Рыдз-Смиглы, пусть боится Гитлера больше, чем нас. Липски — это марионетка, но нельзя недооценивать его. Возможно в объятия Германии его подтолкнули англичане, чтобы не дать полякам союза с нами.

Молотов кивнул, его перо заскользило по бумаге, фиксируя указания. Он добавил: — Касательно англичан, Чилстон прислал письмо вчера вечером, он предлагает нам торговую сделку: британские станки за лес и марганец. Его шифровка, перехваченная ОГПУ, показывает: он боится, что мы с Францией готовим сговор против них. Я могу встретиться с ним, намекнуть, что Лондон опоздал, чтобы подогреть их интерес. Они с французами не доверяют друг другу.

Сергей кивнул, его взгляд скользнул по карте, где Польша и Германия сливались в одну угрозу, а Британия, как паук, плела паутину, не подозревая, что и сама окажется под ударом.

— Хорошо, Вячеслав, — сказал он. — Встреться с Чилстоном, но держи его в неведении. Намекни, что Франция слаба и ненадежна, а мы смотрим в сторону Лондона. Если он клюнет, выжми станки и технологии. И еще, не забывай про США. Я проинструктирую Литвинова, но ты тоже должен подключиться. Литвинов слишком доброжелательно к ним настроен, и американцы могут этим воспользоваться. С этими капиталистами надо держать ухо востро.

Молотов кивнул. Сергей знал, что Молотов все сделает правильно, но время поджимало.

В Георгиевском зале Кремля Сергей принял французскую делегацию. Напротив, расположились Андре Франсуа-Понсе и Жан Дюпон. Рядом с Сергеем сидел Молотов и переводчик.

Франция предлагала учения в Па-де-Кале. ОГПУ, тем временем, перехватило шифровки: Пьер Лаваль, французский министр, встречался с немецким послом в Париже трижды за месяц, зондируя нейтралитет с Германией. Лорд Чилстон, британский посол, подозревал сговор СССР и Франции, его шифровка намекала на то, что нужно оказать давление Лондона на Париж. Польско-германский пакт усилил колебания Франции, а валютный кризис заставлял Сергея искать компромисс, но только не любой ценой.

Франсуа-Понсе начал говорить.

— Господин Сталин, — сказал он через переводчика, — Париж высоко ценит наш пакт о ненападении. Учения в Па-де-Кале — шаг к укреплению доверия. Мы готовы допустить 50 ваших офицеров и 100 танков, но без авиации и под наблюдением наших генералов. Польско-германский пакт встревожил Европу, наш министр иностранных дел, Пьер Лаваль, настаивает на осторожности, чтобы избежать эскалации. Касаемо невоенной сферы, мы предлагаем увеличить кредит до 130 миллионов франков, поставить 200 станков для ваших заводов, и обсудить поставки авиадвигателей. Взамен мы просим данные о численности ваших западных гарнизонов, планах военных манёвров и гарантиях, что СССР не будет вмешиваться в дела Чехословакии. Это укрепит наше сотрудничество против возможной угрозы Германии.

Сергей нахмурился, его пальцы сжали подлокотники кресла, выдавая гнев. Французы предлагали маловажные вещи, требуя взамен секреты. Их учения были показухой, а не союзом. Он знал, что Лаваль, хитрый и двуличный, играет на два фронта: укрепляет линию Мажино, и вто же время ищет мира с Гитлером, боясь реальной войны. Польский пакт дал Парижу повод уклоняться, а британское давление — через Чилстона — заставляло Францию колебаться. Упоминание Чехословакии насторожило Сергея: Лаваль, вероятно, зондировал реакцию Москвы на возможный раздел Европы с Германией.

— Господин посол, — сказал Сергей. — Ваши учения — это просто театр, а не военное сотрудничество. Гитлер подписал пакт с Польшей, его танки уже на полигонах, его самолёты летают над соседними странами, готовясь к войне, а вы предлагаете нам учения на 100 танков под вашим надзором? СССР готов к настоящему союзу, а не к вашим играм. Мы требуем 150 миллионов франков, лицензии на танки Рено, а не устаревшие пушки, и полные учения с нашими танками и самолётами. Никаких данных о наших гарнизонах — или вы хотите передать их Гитлеру через Варшаву? И объясните: почему Лаваль встречается с немецким послом? Его шифровки перехвачены — он зондирует нейтралитет. Париж думает, что Гитлер остановится на Рейне? И что за интерес к Чехословакии? Вы готовите сделку с Берлином?

Франсуа-Понсе побледнел, его пальцы сжали ручку, но он быстро овладел собой. Дюпон шепнул что-то на ухо, но посол отмахнулся, его лицо напряглось. Он знал, что Париж не готов к военному союзу. Упоминание шифровок и Чехословакии заставило его замяться — Сергей понял, что задел больное место.

— Господин Сталин, — сказал Франсуа-Понсе, его голос стал тише, почти примирительным, но с ноткой тревоги. — Париж не готов к полному военному союзу в текущих условиях. Польско-германский пакт изменил расклад, а давление Лондона заставляет нас быть осторожными. Учения в Па-де-Кале — это наш максимум на сегодня. Мы добавим 140 миллионов франков, лицензии на 75-мм орудия, 300 станков и обсудим поставку авиадвигателей. Что касается господина Лаваля… его встречи с немецким послом — это дипломатическая разведка, чтобы понять намерения Берлина и выиграть время для укрепления Франции. Мы не предаём наш пакт с Москвой. Чехословакия упомянута лишь как пример: мы хотим стабильности в Европе, чтобы избежать конфликта, который может спровоцировать Германия. Мы также готовы организовать торговую миссию в Москву, чтобы обсудить поставки нужных технологий для ваших заводов, если вы согласитесь на совместные предприятия с фирмами Рено и Шнейдер.

Молотов поднял взгляд, его глаза сузились, как у хищника, почуявшего страх жертвы.

— Господин Франсуа-Понсе, — сказал он, — вы боитесь Гитлера, но держите нас на расстоянии. Ваша линия Мажино — это иллюзия, которая не спасёт от Германии. Мы согласны на учения, но только без ваших наблюдателей. Дайте нам 150 миллионов франков, лицензии на танки Рено, авиадвигатели и 500 станков. Никаких совместных предприятий — ваши фирмы хотят контроля, а не сотрудничества. И объясните действия Лаваль: его встречи с немцами разрушают наше доверие. Если Париж играет на два фронта, мы найдём других партнёров. Лондон уже сделал предложение, и его предложения выглядят надёжнее ваших.

Сергей кивнул, одобряя слова Молотова. Упоминание Лондона было рассчитанным ходом: шифровка Чилстона показывала, что британцы боятся сближения Москвы и Парижа, и этот страх можно было использовать, чтобы надавить на Францию. Франсуа-Понсе замялся, его пальцы перебирали бумаги, а Дюпон передал ему черновик соглашения, но посол медлил. Он знал, что Лаваль не одобрит уступок, а упоминание перехваченных шифровок намекало на осведомлённость Москвы. Чехословакия, упомянутая вскользь, тревожила: Сергей подозревал, что Лаваль зондирует раздел Европы с Германией, что могло бы объяснить его осторожность.

— Мы обсудим ваши условия в Париже, — сказал Франсуа-Понсе, его голос был напряжённым, но сдержанным. — Я передам ваши замечания господину Лавалю. Франция ценит сотрудничество с Москвой и не хочет недопонимания. Мы готовы отправить торговую делегацию в марте, чтобы обсудить дальнейшие поставки.

Сергей молчал, его взгляд буравил посла, словно пытаясь прочесть его мысли. Франция была слабым союзником, её колебания и двуличная игра Лаваля создавали риск. Его встречи с немцами могли разрушить всё.

— Подготовьте текст, Вячеслав, — сказал Сергей. — Если Лаваль хочет мира, пусть прекратит игры с немцами.

Молотов кивнул, записывая. Франсуа-Понсе согласно кивнул, но его лицо выражало тревогу. Он понял, что Москва играет жёстко, и Лаваль может столкнуться с трудным выбором.

Кремлёвский кабинет Сергея, пропитанный запахом табака и чернил, был погружён в полумрак, лишь тусклая лампа освещала стол, заваленный бумагами. Николай Ежов стоял перед Сергеем. Генрих Ягода, бывший глава ОГПУ, сидел напротив, его лицо было бледным, пальцы нервно теребили папку с отчётами, словно цепляясь за последнюю надежду. Новое анонимное письмо, доставленное вчера, указывало на хищения в армии и намекало на причастность командира из окружения Климента Ворошилова, возможно, продающего запчасти на чёрный рынок. Первое письмо, полученное в ноябре, уже привело к арестам, но Ягода действовал слишком медленно, его отчёты были уклончивы, а результаты — скромны. Сергей решил заменить его на Ежова, чья беспощадность была нужна для чистки. Коррупция, как ржавчина, разъедала армию, и без её устранения все дипломатические усилия могли рухнуть перед лицом Гитлера.

— Николай Иванович, — сказал Сергей. — Ягода не справился. Армия тонет в коррупции, воры крадут топливо, патроны, запчасти, а может, и целые танки уже списывают. Новое письмо указывает на командира — возможно, из окружения Ворошилова. Кто-то продаёт наше будущее немцам. Найди его. Очисти армию, или наши враги сделают это за нас.

Ежов кивнул, его глаза сверкнули, как у хищника, почуявшего жертву.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он. — Ягода слишком мягкий. Его люди пропустили утечки, их отчёты отражают лишь небольшую часть должного. Я уже нашёл след: 20 тонн топлива ушло на чёрный рынок через склады в Минске, 5000 винтовок и патронов к ним пропали в Харькове. Интендант, арестованный на прошлой неделе, показал на посредника в Смоленске, но тот пока молчит. Я подозреваю, что командир из штаба прикрывает всю сеть — возможно, кто-то из окружения Егорова, его дивизия теряет больше техники, чем другие. Я начну проверку складов, интендантов, штаба Ворошилова завтра. Дайте мне три недели — я потрясу всех, кто крадёт, и найду этого вора.

Ягода попытался возразить, его голос дрожал.

— Иосиф Виссарионович, — сказал он, вставая, его пальцы сжимали папку, как спасательный круг. — Мы уже арестовали 12 интендантов, нашли три склада под Минском с краденными снарядами и топливом. Коррупция есть, но она не доходит до штаба — это мелкие воры, спекулянты. Я подготовил план: проверки по всем округам, новые шифры для связи, усиление охраны складов. Дайте мне месяц, я исправлю…

Сергей перебил его.

— Времени нет, Генрих, — сказал он. — Ты проспал момент, когда немцы перехватывали наши планы, а воры грабили армию. Ты знал о письме в ноябре, но где результаты? Все только ухудшилось. Уходи. Николай, начинай сегодня. Проверь Егорова — в его частях слишком большие недостачи и поломки.

Ягода вышел, за ним ушел Ежов. Сергей, зная историю, не доверял никому из них. Но сейчас ему нужен был верный исполнитель.

На следующий день Франсуа-Понсе сообщил, что Лаваль заблокировал учения, требуя нейтралитета и отказа от военных союзов. Французы испугались сближения.

Молотов доложил на счет поляков: Бек согласился на тайную встречу в Кракове, намекнув, что Рыдз-Смиглы боится Гитлера, но Липски блокирует любые шаги по сближению.

Литвин уехал в Вашингтон, где Буллит предложил встречу с представителями Форда, но требует концессий на нефть.

Ежов арестовал 15 интендантов, обнаружил склад с украденными запчастями в Минске, но командир-вор пока был не найден.

Сергей понял: Франция предала, Польша — это все еще шанс, нужно направить усилия на раскол в их правительстве. А Германия готовится быстрее, чем ожидалось.

Он приказал Молотову усилить давление на Бека, Ежову — найти высокопоставленного вора за две недели, а Литвину — тянуть время с Буллитом, не давая согласия на концессии. Сергей смотрел на карту, где Гитлер был ближе, чем казалось, и знал: СССР должен стать крепким, чтобы выстоять в бурю, которая уже собиралась на горизонте.

2. Я — Товарищ Сталин 2

Глава 1

Москва, октябрь 1934 года

Октябрь 1934 года окутал Москву холодным туманом. Сергей стоял у окна кабинета, глядя на Красную площадь, где редкие прохожие спешили по своим делам. На столе громоздились шифровки, отчёты ОГПУ, телеграммы Молотова и Литвинова.

Польско-германский пакт изолировал СССР от восточной Европы. Франция Пьера Лаваля отказалась от совместных военных учений. Переговоры с Юзефом Беком в Польше давали слабую надежду, но Юзеф Липски блокировал все усилия по прогрессу в советско-польских отношениях. Американцы, по докладам Молотова, не видели угрозы в Гитлере.

Ежов вошёл в кабинет с толстой папкой ОГПУ, с надписью «Совершенно секретно».

— Иосиф Виссарионович, начал Ежов. В Ленинграде перехватили Михаила Зайцева, мелкого секретаря из Смольного. Он передал немецкому агенту Курту Веберу график передвижений Кирова.

Мы уже задержали его. Зайцев признался: завербовали его четыре месяца назад, платили 700 рублей за данные о Кирове. Его посредником был — Григорьев из Минска.

Зайцев слышал о плане покушения на Кирова, организатор ему неизвестен, возможно, это остатки троцкистов или бухаринцев. Сам Вебер работает на Абвер, его видели наши агенты в порту Гданьска с польским офицером, предположительно из Второго отдела разведки Польши.

Мы арестовали Зайцева, допрашиваем машинистку Анну Петрову, охранника Ивана Лебедева, курьера Павла Сидорова, техника Григория Иванова, рабочего Дмитрия Козлова, диспетчера Сергея Волкова, секретаря Елену Смирнову, архивариуса Петра Николаева, водителя Алексея Фёдорова, грузчика Ивана Кузнецова. Это все люди, которые так или иначе могли быть замешаны в заговоре и работе на шпионов, передавая, незначительную, на их взгляд, информацию. Григорьева и Вебера мы ищем, задействовали 20 агентов в Ленинграде, проверили 15 портовых точек, вокзалы, склады. Охрана Кирова усилена, но мы еще не установили, все ли участники заговора нам известны. Возможно, у них уже есть целая шпионская сеть в Смольном. Мне нужны ваши указания.

Сергей сжал кулак, пробежав глазами шифровку. Он знал из истории, что Кирова убили как раз в 34-м, но он уже спас Надежду и должен был спасти и Кирова.

— Николай, это удар по партии. Гибель Кирова будет означать анархию. Что в нашей стране так просто можно убивать высоких партийных лидеров. Усиль охрану не только Кирова, но и других членов ЦК: Кагановича, Жданова, Ворошилова, Молотова. Больше охранных постов на всех объектах, проверки каждые 12 часов, шифры меняй каждые два дня, даже лучше ежедневно. Также, допроси всех задержанных: кто знает график Кирова, кто встречался с Вебером, кто что болтает. Найди Григорьева, проверь его связи со всеми. Узнай все про родственников, друзей, про все его контакты. Усиль контроль портов, вокзалов, дорог в Ленинграде, проверь сотрудников Смольного: все их контакты. Узнай по ленинградской оппозиции. Кто еще остался. Кто хочет сместить Кирова. Если оппозиция еще есть, то найди их лидеров — троцкистов, бухаринцев, всех, кого угодно. Доложи мне как выполнишь. И смотри, никаких утечек, иначе паника развалит партию.

— Иосиф Виссарионович, — добавил Ежов, — Вебер может быть связан с польским офицером, которого видели в порту. ОГПУ перехватило его шифровку: он упомянул «операцию в Смольном» и «высокую цель». Это подтверждает то, что готовилось покушение. Я запросил данные о предполагаемых польских агентах в Ленинграде, проверил судовые документы. Я предлагаю арестовать ещё 10 человек в Смольном, связанных с Зайцевым, и усилить охрану Кирова на разных объектах до 20 человек.

Сергей кивнул.

— Я еще хотел тебе сказать, что надо проверить военных. Проверь Егорова, но без лишнего шума — нам нужны улики. По делу Кирова, расширь проверку Смольного, проверить всех сотрудников, включая их родственников. Перехватывай все шифровки, но особенно удели повышенное внимание шифровкам из Варшавы и Берлина. Доложи мне результаты через 24 часа.

Ежов вышел из кабинета быстрым шагом. Сергей знал: заговор против Кирова — это не просто мнимая угроза, а сигнал, что враги внутри и снаружи ближе, чем ему казалось. Немецкая разведка, оппозиция, коррупция в армии — всё сплеталось в одну сеть, и он должен был разрубить её, прежде чем последствия зайдут слишком далеко.

Сергей созвал военных в свой кабинет. На столе лежали указ о введении званий и погон, отчёты о коррупции, чертежи танков, данные о немецких планах на новые 1000 танков к 1936 году. Климент Ворошилов, Александр Егоров и Михаил Тухачевский сидели, напротив.

Валютный кризис и коррупция подрывали армию, немцы опережали в развитии армии и техники, а внутренние споры тормозили реформы.

— Товарищи, мне не нравится сложившаяся ситуация, наша армия слаба. Немцы готовят выпустить новые 1000 танков, 700 самолётов, их флот, особенно подводный, усиливается. Мы теряем только 50 танков в год из-за брака и воровства.

Нам нужны глубокие реформы. Пора так же возвращаться к нормальному управлению и иерархии. Указ уже подписан: с ноября вводятся воинские звания и погоны. Нам также надо усилить дисциплину, без которой мы проиграем хорошо организованному сопернику.

Ворошилов раскрыл папку с отчётами.

— Иосиф Виссарионович, новая реформа и иерархия укрепят порядок, но многие командиры будут сопротивляться, называть это «возвратом к царизму».

Смею доложить, что коррупция подрывает многие армейские реформы: Ежов нашёл шесть проблемных складов в Смоленске, Харькове, Минске, Киеве, Одессе, Ростове — пропало 60 тонн топлива, 15 тысяч патронов, 30 ящиков запчастей для БТ-5. Подозреваю так же штаб Егорова, уж больно много у него воровства. Предлагаю проверить командиров его штаба.

Егоров возразил.

— Климент Ефремович, это клевета. Моя дивизия теряет танки из-за брака: Харьковский завод даёт 30 % дефекта, гусеницы рвутся, двигатели глохнут. Погоны? Солдаты не поймут этого, да и дело не в лычках. Нам нужно заняться действительно важными делами. Нам нужны патроны, топливо, деньги, инженеры. Коррупция не в моём штабе. Проверьте саботаж на заводах, а не меня.

Тухачевский встал.

— Александр Ильич, ты слеп. Немцы готовятся к войне, пока ты постоянно сопротивляешься изменениям. Без реформ мы проиграем очень быстро. Я поддерживаю введение званий и погон, но лично для меня главный приоритет сейчас — это техника. Нам нужна механизированная армия, нужно больше танков, современных, маневренных. А товарищ Егоров, в это время, прикрывает воров: его дивизия теряет большой процент техники, запчасти уходят непонятно куда.

Сергей прервал его.

— Михаил, я знаю все проблемы в армии, но финансов, которых ты просишь, у нас нет. Мы еще поговорим об этом. Сейчас все свободны, вы Михаил останьтесь.

Когда все вышли, Сергей сказал:

— Михаил Николаевич, немцы производят много танков, самолётов, модернизируют флот. Мы отстаем, заводы не справляются. Вы как заместитель наркома обороны, расскажите, что нам делать, по вашему мнению?

Тухачевский раскрыл папку.

— Иосиф Виссарионович, немцы нас опережают, и по танкам, и по авиации. Харьков даёт 650 танков в год, а нужно 1200.

Мой план таков: построить новые шесть заводов — Харьков, Челябинск, Сталинград, Ленинград, Горький, Свердловск, причем 400 миллионов рублей нужно сразу же, так же необходимо 600 инженеров, 300 современных станков. Нам так же необходима связь, примерно 30 000 передатчиков. Нужно дополнительно 12000 грузовиков ЗИС, 500 тысяч винтовок, 10 тысяч пулемётов. Авиация тоже не помешала бы: 500 истребителей И-16, 300 бомбардировщиков. Нужна подготовка офицеров. Куда ни глянь, везде нехватка и нам везде нужны ресурсы.

Сергей прервал его.

— Михаил, все будет, только не в таком количестве. Мы не должны забывать, что не можем тратить все ресурсы только на армию. Но, понимая важность вооруженных сил, я попробую дать все что могу.

Тухачевский кивнул, но его взгляд выдавал недовольство. Сергей знал: его талант нужен армии, но его амбиции могут помешать задуманному. Его плохие отношения с Ворошиловым и троцкисткое прошлое делали Тухачевского раздражителем в лице других командиров. У Сергея он тоже не вызывал доверия. Он приказал подготовить отчёт по военным заводам, включая мощности, запчасти, сроки, и проверить лицензии на радиосвязь у Британии, Франции и США.

Вечером Сергей вызвал к себе Молотова. На столе лежали шифровки от Максима Литвинова: Уильям Буллит, посол США, требует 49 % контроля над заводами в Горьком и Баку, 8 миллионов баррелей нефти, концессии на 20 лет. Франция не стремится особо продолжать сотрудничество, Польша продолжает искать тесных связей с Гитлером. США были последней надеждой, но их условия были неприемлемыми.

— Вячеслав, Франция с Лавалем оказалась ненадежным партнером. Польша в сговоре с Гитлером, а Бек тянет время. Американцы наш единственный шанс. Расскажи, что у Буллита? Что они думают про Гитлера? Что с Чилстоном, Беком, Литвиновым?

Молотов раскрыл папку.

— Иосиф Виссарионович, Буллит твёрд в своих намерениях. Он обещает 800 миллионов долларов, 4000 станков, 600 инженеров, помощь с радиосвязью для военных, лицензию на двигатели. Его условия таковы: 49 % в заводах Горького, Баку, Челябинска, 8 миллионов баррелей нефти в год, концессии на 20 лет. Я предложил, чтобы вместо совместных советско-американских предприятий, мы укрепили отношения в военной сфере, заключив союз. Он отказался, сказал мне: «Гитлер — это проблема Европы, а не США. Англия и Франция сами справятся». Таковы его слова. Их разведка знает о немецких танках и самолетах и о экспансионистских планах, но они считают Гитлера слабым, а его армию — бумажным тигром.

Литвинов в Вашингтоне встретился с сенатором Джоном Гарнером и банкиром Джеймсом Уорбургом. Гарнер требует данные о наших гарнизонах на западе страны, в знак открытости советского государства к капиталистическому миру. Уорбург же хочет доступа к нефти. Я отверг такие предложения сразу же: это неприкрытая разведка и грабёж страны.

Литвинов предлагает давить на Форд через Уорбурга: они хотят завод в Горьком, можно предложить им на ресурсы взамен их технологиям.

Чилстон, британский посол, даёт нам 150 станков, 50 двигателей, 10 миллионов фунтов за наш лес, марганец, никель. Я могу выжать 200 станков, и еще 20 двигателей, если хорошо поторговаться.

Касательно поляков, Бек согласился на встречу в Кракове через неделю, но Липски требует невмешательства СССР в нейтралитет Польши.

Французские сотрудники перехватили информацию, что Лаваль встречался с немцами в Париже, обсуждал раздел Чехословакии.

Мой план таков: давить на Буллита через Уорбурга и Форда, предложить Чилстону отказ от сближения с французами за выгодную сделку с нами, встретиться с Беком через атташе в Кракове, дискредитировать Лаваля через газеты, сочувствующих нам журналистов, в Париже.

Сергей нахмурился.

— Вячеслав, американцы ведут себя нагло, но без их поддержки мы не обойдемся. Предложи Буллиту такую схему: мы берем 500 миллионов, 2000 станков, 400 инженеров, поставляем 5 миллионов баррелей, но без концессий и доли в предприятиях. Литвинову скажи, чтобы продолжал давить на американцев через Уорбурга. Чилстона держи крепко: выжми с него 300 станков, 30 двигателей, лицензии на нужные нам технологии. Взамен мы дадим им наш лес и марганец. Теперь о поляках. Бека упускать нельзя. Надо продолжать с ним контакты, и дави на страх Рыдз-Смиглы перед Гитлером. Лаваля проверь: если он с немцами, подготовь статьи во всех европейских газетах, где есть коммунисты или сочувствующие нам — дискредитируй его как предателя. Проверь так же шифровки Литвинова: если он сдаёт позиции, отзови его. Доложи мне результаты, как все будет сделано. И поторопись, Вячеслав, враги тоже действуют, а не ждут нас.

Молотов кивнул, записал указания. Он предложил дополнительные шаги: отправить в Вашингтон второго атташе, Ивана Соколова, для переговоров с Уорбургом; запросить у Чилстона данные о немецких заводах Круппа; связаться с Беком через литовского посла, чтобы обойти Липски. Сергей одобрил, но потребовал проверить лояльность Соколова и проанализировать шифровки Лаваля за месяц. Он знал: дипломатические усилия не принесли тех результатов, которых он ждал. Каждый отказ Буллита и Чилстона, приближал СССР к одиночеству, а Гитлер тем самым выигрывал время.

Позже, Сергей вызвал Лазаря Кагановича и Андрея Жданова. Слухи о заговоре против Кирова дошли до ЦК, вызвав там раскол.

На столе лежали отчёты ОГПУ: немецкий агент Вебер все еще активен, Егоров под подозрением, а оппозиция все еще плетет интриги против генеральной линии.

— Лазарь, Андрей, что вы скажете по поводу сложившейся обстановки? У нас за спиной готовят покушения на партийных вождей, и в этом замешаны как наши граждане, так и иностранцы. ОГПУ занимается шпионами, но вы знаете обстановку в ЦК и партийных комитетах более низшего уровня. Скажите ваше мнение, как вы предлагаете действовать?

Каганович раскрыл папку с записями.

— Иосиф, заговор против Кирова — это сигнал о том, что наши внутренние враги решили объединиться с кем угодно, даже с иностранцами, лишь бы захватить власть. Оппозиция живее всех живых, пусть они сейчас не члены Политбюро и ЦК, но они живы и на свободе и имеют немало оболваненных сторонников. Немцы её подогревают, возможно, не только они.

Я давно говорил, что с этими троцкистами, бухаринцами и прочими надо действовать предельно жестко. Сейчас мой план таков: максимально проверить членов ЦК, их связи, родственные и дружеские, а также их прошлое, с кем они общались, кого поддерживали. После изгнания из Политбюро Троцкого, Бухарина и Зиновьева, их сторонники перестали подавать голос, но многие из них до сих пор работают в партийных органах. Надо начать чистку, можно начать с верху и дойти до низу. Если их верхушка хочет власти, то их рядовые сторонники могут быть элементарно подкуплены иностранцами. Мы не можем допустить такой ситуации, что нас начнут отстреливать и захватят власть. Надо действовать немедленно.

Жданов возразил, он был более сдержанным.

— Иосиф, чистка нужна, но думаю, надо начать с партийных собраний. Пусть в комиссию партийного контроля пригласят всех, кто был связан с троцкистко-бухаринским блоком и проведут с ними беседы.

Сергей возразил.

— Времени нет, Андрей. Враг уже проник внутрь партийного организма. Если шпионы и предатели действительно подпитываются оппозицией, то мы должны расправится с ними немедленно. Мы не должны недооценивать соперника. Вспомните, что свои же сторонники сделали с царем из-за его слабости. Нет, мы должны придушить их в зародыше. Лазарь прав. Работайте вместе с Ежовым, помогайте ОГПУ найти и выявить сторонников оппозиции. А Ежов уже проверит связаны ли они с врагом.

Каганович кивнул, Жданов промолчал. Сергей знал: в ЦК есть разные мнения насчет действий против членов партии и бывших членов Политбюро, но он решил стоять на своем.

Ежов доложил через 24 часа: арестованы Васильева, Романов, Петров, Соколов, сотрудники Смольного, попавшие под подозрения. Григорьева нашли утопленным в реке, а Вебера ищут.

Охрана ЦК усилена, шифры заменены, проверено более 1000 сотрудников Смольного, 5000 документов, 2000 писем. Егоров под проверкой: ОГПУ нашло его письмо, отправленное польскому генералу, изучаются его связи с иностранцами. Сам он арестован, допрошено 30 командиров из его штаба.

Сергей думал о прошлом, вспоминая репрессии Сталина против военных. Сейчас он был на его месте. Но Егоров давно был под его подозрением. Но может он просто не умеет управлять хозяйством и не замешан в сознательном саботаже, воровстве и тем более не связан с поляками⁈ Надо было все досконально проверить. Он думал об армии, о Гитлере, об американцах. И о том, сколько всего еще предстоит сделать.

Глава 2

Москва, январь 1935 года

Сергей рано утром ждал доклада Ежова. Ежедневные доклады были для него уже столь же привычны, как кофе по утрам в его прошлой жизни.

Ежов вошёл с тонкой папкой.

— Иосиф Виссарионович, три агента в Германии работают на пределе. «Вольф» — Павел Коваленко, 38 лет, инженер, внедрён в завод Круппа в Эссене. Под прикрытием техника, он передаёт чертежи танков. Его шифровка: немцы испытывают 20 новых прототипов, планируют 1800 танков к 1937 году. «Орёл» — Елена Соколова, 32 года, переводчица в министерстве экономики, перехватывает данные о поставках стали. Шифровка: 500 тонн стали на танки, 200 на авиацию. «Крот» — Алексей Иванов, 45 лет, внедрён в штаб разведки в Берлине. Он сообщил: Абвер готовит четырёх агентов в Ленинграде, включая Вебера, и двух в Одессе. Вебер замечен в порту Ленинграда, его мы пока не берем, хотим, чтобы он нас вывел на тех, с кем он связан.

Теперь о рисках: «Вольфа» подозревают, есть подозрение, что его шифровка могла быть перехвачена и за ним наблюдают. Я дал приказ пока сидеть тихо.

Сергей задумался. — Николай, сказал он. — А что говорят ваши источники о настроениях немецких генералов?

Ежов продолжил. — Иосиф Виссарионович, у нас есть информация, что Гудериан лоялен Гитлеру, но Манштейн часто спорит с ним, есть слухи о разногласиях. Предлагаю подготовить агентов для внедрения в окружение Манштейна.

Сергей изучал шифровку «Вольфа». — Николай, наши агенты хороши, но Манштейн — это очень сложная цель. Подготовь двух агентов: одного с знаниями инженера, второй может быть просто офицер, в возрасте 30–40 лет, немецкий должен быть без акцента, и необходимо, что бы был уже опыт внедрения. Отправим их немного позже, сначала укрепим агентурную сеть. Дай «Вольфу» время, пусть пока не собирает информацию и готовь на случай его разоблачения, нового агента. Соколова пусть ищет банки, финансирующие Круппа. Иванов пусть узнает про планы Абвера в Ленинграде. Но только осторожно. Нам не нужно, чтобы все наши агенты попали под подозрение.

Ежов вышел и вскоре принес две анкеты, где показал профили новых агентов. — У меня есть на примете пара человек, сказал он: «Позывной Ястреб» — Виктор Рябинин, 36 лет, по первому образованию инженер, работал в торгпредстве, в Дрездене, говорит на баварском диалекте; «Сова» — Мария Лебедева, 34 года, наша сотрудница с 1921 года, внедрялась в Париже в круг белоэмигрантов, знает три диалекта немецкого и французский. Он предложил отправить их в Берлин через Швейцарию под прикрытием торговой делегации, чтобы выйти на окружение Манштейна через инженеров Круппа. Сергей одобрил, приказав организовать их поездку так, чтобы не вызвать подозрений.

Сергей сказал. — Проверь Рябинина и Лебедеву: их связи, лояльность, прошлое. Изучи все досконально, чтобы они были из благонадежных. Как проверишь все, доложи мне.

Ежов кивнул и вышел. Сергей перечитал шифровку Коваленко, анализируя данные о немецких танках. Немцы наращивали мощь, а СССР должен был совершить рывок в реформировании армии, чтобы подойти к конфликту во всеоружии. Вербовка недовольных генералов, таких как Манштейн, требовала времени и невероятной осторожности, но каждый день только приближал бурю. Он записал заметки: проверить банки, связанные с Круппом, изучить окружение Манштейна, найти слабые места. Разведка была единственным способом опередить Гитлера и ослабить его.

Сергей позвал Молотова. На столе лежали шифровки Литвинова, проект антигерманской резолюции, телеграммы из Женевы, Вашингтона, Варшавы, Лондона, Парижа. Лига Наций была последним шансом осудить Гитлера и ослабить изоляцию СССР.

— Вячеслав, нам необходимо поднять вопрос германских агрессивных планов в Лиге Наций. Германия вышла оттуда, но мировое сообщество должно предпринять усилия, чтобы донести до Гитлера свое возмущение. Мы должны подготовить и озвучить свою резолюцию и призвать все страны надавить на нацисткий режим, возможно, поднять вопрос о введении санкций против Германии. Немцы готовят свою армию к крупномасштабной войне. Резолюция нужна, чтобы показать их агрессивные планы всему миру.

Расскажи мне так же, что у Литвинова? Как идут переговоры с Буллитом, Чилстоном, Беком?

Молотов раскрыл папку.

— Иосиф Виссарионович, Лига Наций — это поле для интриг. Литвинов в Женеве уже предлагал резолюцию: осудить немецкое перевооружение, ввести санкции на сталь, нефть, уголь, химикаты, запретить поставки на заводы Круппа, Rheinmetall, Siemens, I. G. Farben. Вот выжимка из его текста: «Германская милитаризация угрожает миру, Лига требует инспекций заводов, ограничения производства, санкций на ресурсы и технологии, включая химическое производство».

Британия выступает против: Чилстон называет Гитлера «щитом от коммунизма», Энтони Иден требует убрать санкции и инспекции, ограничиться «инспекциями». Франция колеблется: Лаваль встречался с немцами в Париже, обсуждал Чехословакию, предлагает «диалог» вместо санкций. Польша блокирует любые антигерманские шаги, пытаясь выслужиться перед Гитлером.

ОГПУ перехватило шифровку: Лаваль обсуждал с немцами раздел Чехословакии, и признание этого раздела Францией. Их делегат в Женеве смягчает резолюцию своим выступлением, выступая на стороне Гитлера. Мой план таков: давить на Францию через Эдуара Эррио, критикующего Лаваля; на Британию через статьи в газетах Лондона; дискредитировать Лаваля в Женеве, публикуя данные о его встречах с немцами и выставляя его германской марионеткой.

Сергей пробежал глазами текст резолюции. Он был жёстким, но Британия и Франция могли его заблокировать. Лаваль, играющий с немцами, был угрозой, Польша Бека — ненадёжным союзником. А британцы всегда играли в свою игру.

— Вячеслав, подготовьте разгромную резолюцию, пусть мира увидит тех, кто будет заступаться за Гитлера. Нам нужно доказать общественности, что кроме нас никто не считает Гитлера злом. Пусть люди видят, что настоящую защиту им готовы предоставить только коммунисты.

Молотов записал указания, предложив отправить в Вашингтон делегацию для дальнейших переговоров с Уорбургом и сенатором Джоном Гарнером; Запросить у Чилстона данные о поставках Круппа; связаться с Беком через посла; опубликовать разгромные статьи против Лаваля; привлечь чехословацкого делегата Эдуарда Бенеша и румынского Николае Титулеску. Сергей одобрил. Молотов показал письма французских социалистов, в том числе переписку Литвинова с Эррио, который намекал на поддержку за финансирование и торговые льготы. Сергей отверг льготы, требуя давить на Эррио угрозой разрыва отношений. Молотов предложил отправить в Женеву третьего атташе, Сергея Васильева, для переговоров с Бенешем и Титулеску. Сергей согласился, потребовав отчёты о каждом шаге.

Через несколько дней, Молотов вновь пришел в кабинет к Сергею. Его лицо, обычно непроницаемое, на этот раз не скрывало разочарование.

— Иосиф Виссарионович, начал он. — В Женеве провал. Литвинов добился лишь смягчённой резолюции: санкции против Германии вычеркнули, инспекции заменили «наблюдением». Британия и Франция надавили на остальных и препятствуют нашему давлению на Гитлера. Чилстон говорит, что угроза преувеличена, а СССР мстит Гитлеру за провал немецких коммунистов на выборах. Лаваль предложил «европейский пакт» с участием Германии, фактически легализуя её перевооружение. Поляки блокируют антигерманские шаги.

Бек уклонился от встречи в Кракове, ссылаясь на внутренние дела.

Но есть успехи: Чехословакия и Румыния поддержали нас. Бенеш и Титулеску готовы подписать секретные договоры о взаимопомощи против Германии, если мы гарантируем им военную поддержку. Эррио во Франции публично осудил Лаваля, назвав его «пособником нацистов». Наши газеты в Париже и Лондоне запустили кампанию против Лаваля, публикуя данные о его встречах с немцами.

Мой план такой: подписать договоры с Чехословакией и Румынией, убрать из них открытые обязательства. С британцами продолжать экономические отношения, торговлю. Также предлагаю отправить в Варшаву дипломата с разведывательным опытом, чтобы выйти на окружение Бека, и усилить давление на Эррио через французских социалистов, чтобы они поднимали людей на митинги, устраивали забастовки, требуя снятия Лаваля.

Сергей быстро обдумывал сказанное. Чехи и румыны могли стать союзниками, но их армии были слишком слабы, а Британия и Франция явно играли на стороне Гитлера.

— Вячеслав, мы подпишем секретные протоколы с Бенешем и Титулеску, без публичных обязательств. По Польше: отправь дипломата с опытом работы в разведке, но проверь его лояльность. Лаваля продолжай топить в прессе, но осторожно — не спугни Эррио. Литвинову прикажи стоять твёрдо в Женеве, даже если Британия будет давить на нашу делегацию.

Молотов записал указания и добавил:

— Иосиф Виссарионович, есть ещё идея. Мы можем использовать чехов и румын, чтобы создать антигерманский блок в Восточной Европе. Предлагаю отправить в Прагу и Бухарест наших военных советников — под видом инженеров. Это укрепит их армии и даст нам влияние в этом регионе. Также можно через Литвинова связаться с балканскими странами, например, Югославией. Они боятся Италию и могут поддержать нас против Гитлера.

Сергей кивнул. — Хороший план, Вячеслав. Отправь советников в Прагу и Бухарест, но под строгим прикрытием. По Югославии — начинай контакты, но осторожно, Муссолини пристально следит за Балканами.

Доложи, как только будут результаты.

Молотов вышел, а Сергей задумался. Дипломатия была шахматной партией, где каждый ход мог изменить баланс сил. Лига Наций оказалась слабым инструментом, для того, чтобы изолировать Германию, но СССР мог использовать Чехословакию и Румынию как плацдарм для создания антигерманского фронта. Британия и Франция, судя по всему, готовы были сдать всю Европу Гитлеру. Американцы, несмотря на их жёсткие условия, оставались единственным реальным партнёром.

Сергей стоял у окна кабинета, глядя на заснеженную Красную площадь. Холодный ветер гнал снежинки, а в воздухе витало напряжение. Заговор против партийных лидеров, коррупция в армии, провал в Лиге Наций и упрямство западных дипломатов требовали немедленных решений. Он созвал Микояна, Ворошилова, Кагановича, Жданова и Шверника. На столе лежали шифровки ОГПУ, отчёты Молотова, данные о немецком перевооружении и доклады о промышленности.

Когда все пришли, то началось обсуждение.

Сергей начал первым:

— Товарищи, ситуация тяжёлая. Заговор против Кирова оказался более серьезным событием, чем мы могли представить. ОГПУ выявило связи заговорщиков с троцкистами и с иностранцами. Против нас ведется борьба не на жизнь, а на смерть. И хотя мы усилили охрану, важен сам факт, что за нашей спиной, наши враги умудрились спеться друг с другом и объединить свои усилия. Ежов провел аресты по моему указанию. Взяты Троцкий, Бухарин, Зиновьев, а также бывшие партийные работники рангом ниже. Сейчас они все находятся под арестом. ОГПУ так же провел задержание некоторых иностранных шпионов. Мы ждем реакции Германии и Польши на эти события. Я думаю, они не заставят себя долго ждать.

Это лишь верхушка айсберга. Есть еще и внешние проблемы. Немцы готовят армию, Британия и Франция предают нас в Лиге Наций, Польша играет с Гитлером, американцы требуют слишком многого. Армия страдает от коррупции, промышленность отстаёт. Я хочу послушать вас. Докладывайте и предлагайте план.

Первым встал Анастас Микоян.

Иосиф, начал он. — Промышленность на пределе. Харьков даёт 650 орудий, из них брак — 20 %. Это уже лучше, чем было раньше, но все равно, брака очень много. Урал отстаёт по стали. Надо выравнивать показатели и догонять план. Топливо мы теряем из-за хищений. Запасы зерна сейчас есть на два года, но почти везде очереди за хлебом.

Мой план такой: Надо усилить контроль во всех сферах. Нужен контроль над заводами, устранять скрытый саботаж и показательно судить вредителей. Большие склады с зерном поставить под ОГПУ. Кроме того, нам не хватает дополнительно 200 станков ежемесячно, которые мы должны попросить у американцев, 250 станков дополнительно, можем попросить у британцев за увеличение поставок никеля. Кроме того, на повестке дня стоит экспорт зерна в Чехословакию и Румынию. Они еще ничего не сделали, но просят у нас очень много. У нас у самих не так много запасов, к тому же мы не знаем какой будет урожай.

— Я тебя понял, Анастас, сказал Сергей. — Контролируй процесс, чтобы брак был ниже 10 % к июлю этого года. Сначала уменьшим брак, а потом уже будем думать, как еще увеличить производство на имеющиеся средства.

На счет контроля ты прав. У нас много людей в ОГПУ, я скажу Ежову, чтобы усилил охрану и доложил мне о вредителях. Британцам мы можем отправить еще никель, если они дадут то, что нам надо. Зерно чехам и румынам мы пошлем после проверки исполнения их обязательств. Мы не должны давать водить себя за нос.

— Клим, что у тебя? Сергей обратился к Ворошилову.

— Коба, начал он. — Немцы наращивают производство танков и самолетов. Видно, что они готовятся к крупной войне, возможно и не одной. Только дурак может этого не замечать. Но министры обороны Британии и Франции отказываются от углубленных контактов с нами. Хотя я предлагал им совместные учения, но они упрямо стоят на своем.

У нас тоже не все гладко. Мы теряем технику из-за брака, а в частях большие хищения деталей и топлива. Егоров под арестом, но сколько еще таких как он на всех уровнях. Кроме того, в армии сейчас такое же брожение, какое было у нас в ЦК несколько лет назад. Появляется своеобразная оппозиция. Во главе ее стоит Тухачевский. За ним стоят командиры поменьше, которые поддерживают его, большинство из них бывшие троцкисты, или просто перекрасившиеся. Так же много бывших белогвардейцев, военспецов. Помнишь, я давно говорил, что армию надо от них очистить. Теперь они мутят воду. У Тухачевского, на удивление, хорошие отношения с европейскими политиками и военными. Их пресса пишет о нем восторженно, ставя его в пример нам с тобой. Коба, если враги кого-то хвалят, то это не к добру. Я считаю, надо разобраться с такой ситуацией.

Сергей задумался. Он знал, что многие военспецы были репрессированы, а Тухачевский расстрелян. Он не хотел повторять этого, но знал, что проблему надо решать. Он пока не мог сделать ничего, что притормозило бы начало страшной войны, но усиленно пытался найти выход. Разброд и оппозиция в армии, точно не укрепляла оборону страны.

Он сказал: — Клим, я тебя услышал. С браком и хищением ОГПУ разберется. Проверим, насколько все соответствует тому, что я слышу. А на счет Тухачевского и троцкистов, я поговорю с Ежовым. Оппозиция сейчас не зря активизировалась, их планируемое убийство Кирова должно было стать спусковым крючком к дальнейшим, запланированным ими, событиям.

Сергей посмотрел на Кагановича. — Лазарь, что у тебя?

Каганович заговорил.

— Иосиф, заговор — дело троцкистов и иностранцев. Мы должны создать показательные процессы над врагами народа, чтобы другим было неповадно. Я считаю, что мы и так сильно затянули с решительными действиями против врагов. Они почувствовали свою безнаказанность и неуязвимость, да к тому же спелись с западными разведками. Нам нужна чистка сверх донизу и не просто исключение из партии, нужны серьезные меры, аресты, конфискации, расстрелы.

Сергей прервал его: — Лазарь! Меры мы примем. Никто не уйдет от ответственности, особенно, если найдутся их связи с иностранными разведками. Но подожди с жесткими мерами. Мы будем все делать законно, со следствием и уликами, чтобы невиновные не попали под нашу метлу.

Следующим заговорил Жданов:

— Иосиф, чистка нужна, но нам надо не допустить паники. После слухов о покушении на Кирова обстановка в партии и так нервозная. Но я хочу сказать еще вот что: Сергей Миронович не дорабатывает. Ленинград превратился в город оппозиции и заговорщиков. Я считаю, что надо лучше контролировать вверенный тебе участок работы. Делать это совместно с ОГПУ. Думаю, что мы должны послать из Москвы комиссию, чтобы посмотреть на месте как все обстоит и принять меры. Действовать совместно с ОГПУ. Если позволишь, я готов выехать лично и возглавить комиссию.

Сергей кивнул: — Езжай. Я скажу Ежову чтобы выделил людей. Пусть поедут, проверят работу Кирова и ленинградских чекистов, почему так все запустили. Комиссию в Ленинград ставлю под твой контроль. Доложи мне потом сразу же.

Шверник выступил последним.

— Иосиф, на некоторых заводах скоро возобновятся забастовки, как было раньше. Рабочие требуют хлеба и улучшенных условий труда и отдыха. Я считаю, надо не только требовать, но и давать людям пряник. Нужно найти средства и поднять зарплаты на 10 %, пусть люди увидят, что их слышат. Нужны так же агитаторы на заводы, которые смогут рассказать людям о ситуации в стране так, чтобы люди их слушали, а не помидорами закидали.

Сергей согласился: — Забастовки гаси обещаниями улучшения условий. Зарплату мы повысим. Агитаторов собери самых лучших. Рабочие должны знать, что они основа нашей страны. Но не позволяй всяким смутьянам манипулировать нами. Вместе с ОГПУ проверяй активистов, нет ли среди них лояльно настроенных к оппозиции. Доложи, как справишься. Но не затягивай!

Заседание окончилось. Соратники вышли. Сергей смотрел на карту Европы, понимая, что время уходит.

Глава 3

Москва, март 1935 года

Сергей стоял у окна своего кремлёвского кабинета, глядя на Красную площадь, покрытую тонким слоем мартовского снега. Холодный ветер гнал снежинки по брусчатке, где редкие прохожие, кутаясь в пальто, спешили по своим делам. Фонари отбрасывали тусклые пятна света, и Москва казалась замершей, словно предчувствуя бурю. На столе перед Сергеем громоздились документы: шифровки ОГПУ, телеграммы от Литвинова из Женевы, отчёты Молотова о переговорах с японцами и американцами, доклады Тухачевского о реформах армии. Огромная карта Азии занимала половину стола, её края загнулись от частого использования. Красная линия, обозначающая Китайско-Восточную железную дорогу (КВЖД), тянулась через Маньчжурию, напоминая о новой угрозе с востока.

Япония, захватившая Маньчжурию в 1931 году, и создавшая марионеточное государство Маньчжоу-го, теперь требовала передачи КВЖД. Это был не просто экономический вопрос — контроль над дорогой означал стратегическое господство в регионе, возможность перерезать связь между Сибирью и Владивостоком. На западе нацистская Германия наращивала военную мощь, а внутри страны зрели заговоры, подпитываемые троцкистами и, возможно, иностранными агентами. Сергей знал из своего прошлого, что 1935 год был переломным: репрессии набирали силу, дипломатические альянсы трещали по швам и были ненадежными, а мир, на всех парах, катился к войне. Но он был полон решимости изменить ход истории.

Он вызвал Вячеслава Молотова, Николая Ежова и Михаила Тухачевского, чтобы обсудить внешние и внутренние угрозы. Каждый шаг должен быть точным, как ход в шахматной партии, где ставкой была судьба страны и миллионов людей.

Вячеслав Молотов вошёл в кабинет, его чёрное пальто было припорошено снегом. В руках он держал потрёпанный кожаный портфель, набитый телеграммами и отчётами. Его лицо, обрамлённое тонкими очками, выражало усталость, но голос оставался твёрдым. Он положил портфель на стол, щёлкнул замками и начал доклад.

— Иосиф Виссарионович, японцы перешли все границы. Их посол Хирота Коки вчера предъявил ультиматум: передать КВЖД Маньчжоу-го за 140 миллионов иен, плюс он требует концессии на рыболовство у Камчатки и Сахалина. Они угрожают усилить военное присутствие в Маньчжурии, если мы откажемся. Наши агенты в Харбине подтверждают: у японцев в регионе 200 тысяч солдат, 300 самолётов и 2000 танков, с планами нарастить силы. Квантунская армия ищет повод для эскалации — возможно, нападение на пограничный пост или диверсия на железной дороге. Они также давят на Китай, чтобы вытеснить нас из Монголии и Синьцзяна, ослабляя наше влияние в Азии.

Молотов вытащил из портфеля шифровку ОГПУ, напечатанную на тонкой бумаге.

— Наши люди в Токио сообщают, что Хирота встречался с немецким атташе, обсуждая антисоветский альянс. Японцы знают, что мы заняты Германией и Польшей, и пользуются этим. В Харбине замечены контакты японских офицеров с белоэмигрантами — возможно, они готовят саботаж на КВЖД. Один из наших агентов, внедрённый в Маньчжоу-го под видом торговца, перехватил разговор о плане «Тигр»: взрыв моста на дороге для обвинения СССР в провокации.

Он перешёл к американскому направлению, его тон стал осторожнее.

— По США: посол Уильям Буллит считает японскую угрозу второстепенной. Он повторяет: «Гитлер — главная опасность европейцев, а Токио — это азиатская проблема». Но банкир Джеймс Уорбург через связи с Фордом готов сотрудничать. Сенатор Джон Гарнер, с которым Литвинов встречался в Вашингтоне, намекает на более тесное сотрудничество, но он запросил данные о наших гарнизонах на Дальнем Востоке. Это неприкрытая разведка, я отверг его требование. Гарнер связан с техасскими нефтяными магнатами, что может быть рычагом для совместной разработки нефти на наших просторах, но что касается военной составляющей, я не вижу заинтересованности американцев в союзе с нами.

Молотов сделал паузу, поправил очки и продолжил. — Мой план такой: организовать встречу с Хиротой в Москве через две недели. Мы затянем переговоры, предложим рыболовные концессии, торговлю лесом и углём, но КВЖД не отдадим. Одновременно нужно давить на американцев через Уорбурга и Гарнера, чтобы они поддержали анти-японский пакт. Если Япония устроит провокацию, США могут увидеть в нас союзника против Токио — ведь их торговые пути в Тихом океане под угрозой. В Лиге Наций я предлагаю доработать нашу резолюцию: осудить оккупацию Маньчжурии и потребовать санкции на поставки нефти, стали и химикатов в Японию. Это покажет миру их агрессию и выиграет нам время.

Сергей постучал пальцами по карте, его взгляд остановился на красной линии КВЖД. Железная дорога была не просто инфраструктурой — это был стратегический хребет, связывающий Сибирь с Тихим океаном. Уступить японцам означало потерять контроль над регионом, ослабить Монголию и открыть путь к Владивостоку. Но война с Японией была бы катастрофой: Красная Армия страдала от нехватки техники, коррупции и слабой дисциплины, а Германия на западе ждала удобного момента для удара.

— Вячеслав, КВЖД должна быть только наша и точка. Никаких уступок. Готовь встречу с Хиротой, но тяни время. Предложи всё, кроме железной дороги: рыболовство, лес, уголь, даже никель. Пусть японцы думают, что мы готовы торговаться, но гни нашу линию. По американцам: отправь Сергея Васильева в Вашингтон. Пусть он через Уорбурга и Форд предложит анти-японский пакт. Намекни, что японцы угрожают их торговым путям — Гавайи, Филиппины, их флот в Тихом океане могут пострадать. Проверь реакцию Буллита и Гарнера. Если они откажутся, ищи подходы через Китай или Британию. В Лиге Наций добавь жёсткий пункт о Маньчжурии: осуждение оккупации, санкции на нефть, сталь, химикаты. Проверь лояльность Васильева перед отправкой — американцы могут его перекупить. Нам надо так же усилить Дальний Восток: направить туда 300 тысяч солдат, 300 самолетов и не менее 2000 танков. Советников в Монголию отправь под видом инженеров или агрономов. Разведку в Маньчжурии я прикажу удвоить, надо пресечь их провокации на корню.

Молотов кивнул, его карандаш быстро заскользил по блокноту. Он добавил: — Хирота может предложить пакт о ненападении в обмен на КВЖД, но это ловушка — они хотят высвободить войска для захвата Китая.

По США: Гарнер связан с техасскими нефтяниками, я могу предложить добычу 5 миллионов баррелей за станки и инженеров, без военных данных.

Британский посол Чилстон намекал, что Лондон боится японцев в Сингапуре. Мы можем выжать какие-то совместные соглашения с британцами, если надавим на их колониальные страхи. В Маньчжурии нужно усилить агентов — особенно в Харбине, там белоэмигранты особенно активны.

Сергей задумался, его пальцы сжали край карты. Британия и США балансировали между Японией и СССР, но японская агрессия могла склонить их в сторону Москвы.

— Хорошо, Вячеслав. Разведку в Маньчжурии усиливай, особенно по белоэмигрантам. Гарнеру предложи нефть за технологии, но никаких военных сведений. Чилстона дожми. Намекни, что японцы смотрят на Сингапур и Гонконг. Если Хирота заговорит о железной дороге, тяни время, усиливая предложения по торговле. Монголию укрепляй, но без огласки. Доложи, как только будут новости.

Молотов собрал бумаги и вышел, его шаги затихли в коридоре. Сергей перечитал шифровку из Токио, чувствуя, как японская угроза становится все ближе. Сейчас, когда, он готовился противостоять Гитлеру, это было совсем не кстати.

Николай Ежов вошёл следом, его невысокая фигура, в темном пальто, казалась ещё меньше. В руках он сжимал папку с надписью «Совершенно секретно». Его глаза, выдавали напряжение.

— Иосиф Виссарионович, у нас беда, сказал он. — Лев Каменев, задержанный по делу оппозиции, мёртв. Повесился в камере на разорванной простыне. Охрана нашла его в три часа ночи. Он оставил записку: «Всё потеряно, партия меня не простит». Допросы были долгими— он, в основном, молчал, но вскользь упомянул связи с троцкистами в Ленинграде. Я подозреваю, что его могли довести. Я приказал проверить следователей и охрану — кто был с ним в последние часы.

Ежов открыл папку, показав машинописные отчёты и мятую записку, написанной дрожащей рукой.

— По заговору против Кирова: Фёдор Кравцов, путиловский рабочий, заговорил. Назвал троих в Смольном: секретаря Елену Смирнову, техника Григория Иванова и курьера Павла Сидорова. Они передавали копии документов за 300–500 рублей, клянутся, что не знали о покушении. Мы арестовали их, допросы идут. Григорьев, которого считали утопленным, оказался жив. Его следы ведут в Минск — наши агенты нашли квартиру, связанную с ним. Пятеро оперативников ОГПУ прочесывают вокзалы, гостиницы, склады, рынки. Мы также задержали ещё пятерых в Смольном, их имена всплыли на допросах.

Он сделал паузу, вытащил ещё один документ.

— Самое тревожное: письмо к Тухачевскому, предположительно от немецкого генерала Манштейна. Немец хвалит его за «прогрессивные идеи» и пишет: «Две великие армии могли бы найти общий язык для будущего Европы». Письмо доставил неизвестный курьер через швейцарское посольство. Это может быть немецкая провокация, но выглядит подозрительно. Я предлагаю арестовать Тухачевского и допросить. Если он связан с Берлином, наша армия под угрозой.

Сергей сжал кулак, его лицо покраснело. Смерть Каменева была ударом — его показания могли раскрыть сеть троцкистов. Ещё хуже было то, что Ежов теряет контроль над своими методами проведения допросов. Его надо было поставить на место.

Письмо к Тухачевскому могло быть немецкой интригой, но его арест мог навредить армии в критический момент.

— Николай, смерть Каменева — это твой личный промах. Я запретил пытки. Если его довели, виновные за это ответят. Проверь всех: охрану, следователей, посетителей. Записка подлинная? Проверь почерк, бумагу, чернила. Кто был с Каменевым в последние сутки?

По Тухачевскому: арест не нужен, пока не трогай его. Письмо проверь досконально: кто писал, кто доставил, кто в посольстве его принял. Немцы могли подбросить его, чтобы убрать нашего доблестного командира.

Кравцова и других подозреваемых, из Ленинграда, допрашивай, но они должны все быть живыми.

Ежов кивнул.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович. — Он собрал папку и вышел.

Сергей знал: Ежов может перегнуть палку, его надо держать в узде. Каменев был ценным источником, а его смерть могла поднять волну слухов о репрессиях. Тухачевский же был нужен армии, но его прошлое и его нескрываемые амбиции делали его мишенью для подозрений.

Михаил Тухачевский вошёл последним. Лицо его было напряжённым, под глазами залегли тени от бессонных ночей. В руках он держал портфель с отчётами и чертежами новых артиллерийских систем. Он начал доклад, стараясь сохранять уверенность.

— Иосиф Виссарионович, армия укрепляется, но медленно. Мы не готовы к войне. Харьковский завод даёт 300 орудий в год, брак снизили до 18 %. По авиации: И-16 пока держится, но нужен новый истребитель с более мощным двигателем. По связи — катастрофа: закупили 2000 передатчиков у американцев, но нужно ещё 10 тысяч. Немцы опережают нас: разведка сообщает, что они испытывают новые образцы танков к 1937 году, их авиация модернизируется быстрее нашей. На Дальнем Востоке ситуация хуже: у нас там слишком мало солдат и техники. Они не удержат японцев, если они ударят.

Он раскрыл портфель, разложив на столе графики и чертежи. — Мой план таков: выделить 200 миллионов рублей на новые заводы в Челябинске и Сталинграде, нанять еще 300 инженеров, закупить лицензии на британские двигатели для авиации. Для Дальнего Востока нужно минимум 500 тысяч солдат, 800 самолётов, 3000 танков дополнительно. Без этого мы потеряем границу. Я также предлагаю создать мобильные бригады для быстрого реагирования на японские провокации.

Сергей прервал его.

— Михаил Николаевич, что за письмо от Манштейна? Немец хвалит твои «идеи» и намекает на сотрудничество. Объясни.

Тухачевский побледнел, его глаза встретили взгляд Сергея.

— Иосиф Виссарионович, это провокация. Я никогда не получал писем от Манштейна или других немцев. Если письмо существует, значит его подбросили, чтобы дискредитировать меня. Немцы знают, что я настаиваю на реформах, и хотят убрать меня из армии. Проверьте меня, допросите, если хотите, но не дайте этой интриге ослабить нас. Я лоялен вам, партии и народу.

Сергей смотрел на Тухачевского, пытаясь разгадать его мысли. Его талант был неоценим: Тухачевский был архитектором военных реформ, человеком, способным подготовить армию к будущей войне. Но его связи с оппозицией в прошлом и амбициозность делали его уязвимым.

— Письмо проверяем. Пока работай, Михаил: Я выделю дополнительные деньги на военные заводы, а также направлю еще солдат и технику на Дальний Восток. Готовься к японским провокациям, но без паники.

Тухачевский отдал честь и вышел, его плечи были напряжены.

Сергей задумался: если письмо подлинное, это, возможно, измена. Если фальшивка — немцы играют тонко, чтобы ослабить армию. Нужно было время, чтобы разобраться.

В это время в Берлине, под серым мартовским небом, Виктор Рябинин, он же «Ястреб», шёл по Унтер-ден-Линден. Берлин 1935 года был городом контрастов, пропитанным милитаризмом и страхом. Величественные здания в стиле прусского классицизма — Бранденбургские ворота, Рейхстаг, министерства — были увешаны красно-чёрными флагами со свастикой, трепетавшими на ветру. Улицы бурлили: трамваи звенели, автомобили гудели клаксонами, а штурмовики СА в коричневых униформах маршировали с горделивой выправкой. На каждом углу висели плакаты: «Один народ, один рейх, один фюрер». Газеты, такие какVölkischer Beobachter, писали о новых автобанах, заводах Круппа и перевооружении Вермахта.

Берлин был одновременно роскошным и гнетущим. На Курфюрстендамм витрины магазинов сверкали изобилием: тут были шелковые платья, швейцарские часы, тропические фрукты. Но за фасадом процветания скрывалась тревога: цены росли, а гестапо поощряло доносы. Радио гремело речами Геббельса, а прохожие шептались о ночных арестах. Город был как витрина для нацистского величия, но каждый житель чувствовал невидимые глаза, следящие за ним.

Рябинин, одетый в серый костюм, фетровую шляпу и пальто, выглядел как обычный инженер из Дрездена. Его немецкий с лёгким баварским акцентом, отточенный годами работы в торгпредстве, не вызывал подозрений. В руках он нёс кожаный портфель с поддельными документами на имя «Ханса Вебера», инженера швейцарской фирмы. Его задача: выйти на Ганса Шульца, инженера Круппа, связанного с окружением Манштейна, и, заодно, добыть чертежи новых артиллерийских систем.

Он остановился у кафе «Кранцлер» на углу Фридрихштрассе — излюбленного места берлинской интеллигенции, офицеров и промышленников. Внутри пахло свежесваренным кофе, сигаретным дымом и ванильной выпечкой. Стены украшали картины в позолоченных рамах, а официанты в белых фартуках сновали между столиками. Рябинин занял место у окна, откуда открывался вид на оживлённую улицу. Он заказал эспрессо и развернулVölkischer Beobachter, притворяясь, что читает статью о манёврах Люфтваффе. Его взгляд был прикован к двум мужчинам в штатском в углу зала. Один из них, Шульц, был худощавым, с усталым лицом и чернильными пятнами на пальцах. Он оживлённо говорил, показывая своему спутнику — молодому мужчине с военной выправкой — какие-то бумаги.

Рябинин уловил обрывки разговора: «…пушки для Восточного фронта… нехватка стали… Манштейн требует ускорения…». Это было то, что ему нужно. Он сделал глоток кофе, записал в блокнот несколько цифр, будто ведя расчёты, и продолжал наблюдать. Официантка, молодая женщина с тугим пучком волос, задержалась у его столика, её взгляд скользнул по портфелю. Рябинин улыбнулся, скрывая напряжение. В Берлине каждый мог быть доносчиком, и даже невинный взгляд мог стоить жизни. Он знал, что контакт с Шульцем должен быть осторожным — прямой подход вызвал бы подозрения. План был устроить «случайную» встречу через общих знакомых в торговой делегации.

Он вышел из кафе, когда городские огни зажглись под темнеющим небом. Берлин смотрел на него тысячами невидимых глаз, и каждый шаг был игрой с огнём.

Глава 4

Когда Рябинин вышел из кафе, сумерки окутали Берлин. Фонари зажглись, отбрасывая длинные тени. Он направился к трамвайной остановке, но у выхода из переулка его остановил мужчина в штатском, с холодными взглядом и тонкими губами.

— Герр Вебер? Ваши документы, — произнёс он. На лацкане пиджака блестел значок с орлом — гестапо. Он представился как Герр Мюллер.

Рябинин, сохраняя спокойствие, протянул паспорт. Его сердце билось быстрее, но лицо оставалось невозмутимым. Мюллер изучал документ, переворачивая страницы, его пальцы задержались на швейцарской визе. — Цель вашего визита в Берлин? — спросил он, его глаза буравили Рябинина.

— Контракт с Siemens, консультации по двигателям, — ответил Рябинин, его баварский акцент был безупречен. — Я инженер, работаю с их новым проектом в Дрездене.

Мюллер прищурился. — Кто ваши контакты? Где вы остановились? Почему вы были в «Кранцлере»?

Рябинин почувствовал, как пот холодеет на спине.

Гестапо могло следить за ним уже давно. Он улыбнулся, сохраняя уверенность.

— Мои контакты — это инженеры Siemens, герр Шмидт и герр Краус. Остановился я в отеле «Адлон», номер 312. В «Кранцлере» пью кофе, ведь лучшего в Берлине не найти.

Мюллер вернул паспорт.

— Мы следим за вами, герр Вебер. Будьте осторожны. Он повернулся и исчез в толпе, оставив Рябинина в напряжении.

Рябинин продолжил путь, обходя людные улицы. Он зашёл в телефонную будку, проверил, нет ли слежки, и отправил шифровку через связного в швейцарском посольстве: «Зрительный контакт с Шульцем установлен. Гестапо на хвосте. Прошу инструкций».

На следующий день Рябинин сменил маршрут, избегая привычных мест. Он остановился в маленьком кафе на Александерплац, менее заметном, чем «Кранцлер». Пахло дешёвым табаком и жареной картошкой, а посетители, в основном, рабочие и мелкие клерки, не привлекали внимания гестапо. Он изучил записи: Шульц был ключом к чертежам, но его окружение состояло из военных и инженеров, и это делало подход к нему рискованным. Рябинин решил использовать контакт в швейцарской делегации, некоего Карла Фишера, торгового представителя, симпатизирующего левым идеям. Фишер мог организовать встречу, представив Рябинина как инженера, ищущего партнёрство с Круппом.

Вечером Рябинин встретился с Фишером в парке Тиргартен, под сенью голых деревьев. Фишер, невысокий мужчина с нервными манерами, передал записку: «Шульц согласен на встречу, ресторан „Хорхер“. Будьте точны». Рябинин кивнул, но заметил тень за деревьями — возможно, гестапо. Он сменил маршрут, уходя через боковые аллеи, и проверил, нет ли хвоста.

Виктор Рябинин, он же «Ястреб», шёл по Унтер-ден-Линден, где весенний ветер гнал пыль и обрывки газет с заголовками о «величии рейха». Берлин 1935 года был городом, пропитанным паранойей и показной роскошью. Фасады министерств, украшенные красными флагами со свастикой, сверкали мрамором, но в переулках Шарлоттенбурга и Нойкёльна шептались о ночных арестах, доносах и исчезновениях. Штурмовики СА маршировали по брусчатке, их песни звучали под фонарями, а на Курфюрстендамм витрины манили изысканными шелками и дорогими часами, скрывая страх, пронизывающий город. Рябинин чувствовал себя беспомощным в этом лабиринте: каждый шаг был риском, каждый взгляд прохожего мог быть взглядом шпика. Его серый костюм, фетровая шляпа и пальто делали его похожим на Ханса Вебера, инженера из Дрездена, а под пиджаком он прятал револьвер Наган, а в портфеле — микрофотокамеру, замаскированную под зажигалку, и шифровальный блокнот, где коды были основаны на стихах поэтов серебряного века.

Задача Рябинина была ясна, но смертельно опасна: выйти на Ганса Шульца, инженера фирмы Круппа, связанного с Эрихом фон Манштейном, и добыть чертежи новых 105-мм гаубиц, которые, по данным ОГПУ, могли быть переданы Японии в рамках секретного сговора. После встречи в кафе «Кранцлер» и проверки гестапо на Фридрихштрассе Рябинин знал: время истекает. Агент гестапо Мюллер, шел по пятам, а швейцарский связной Карл Фишер, работавший в посольстве, мог попасть под подозрение.

Рябинин вошёл в ресторан «Хорхер» на Вильгельмштрассе, одно из самых дорогих заведений Берлина. Красные бархатные шторы, хрустальные люстры и запах жареного гуся создавали иллюзию уюта, но за столиками сидели офицеры Вермахта, промышленники и нацистские чиновники, чьи взгляды цеплялись за каждого новоприбывшего. Рябинин занял столик в углу, заказав бокал мозельского вина и развернувVölkischer Beobachter. Его глаза следили за входом, где должен был появиться Ганс Шульц.

Рябинин смотрел на газету, но мысли его были далеко. Он вспомнил Москву, тесную квартиру, где его жена Аня, готовила еду, а сын Миша играл с деревянным паровозиком. Он уехал, пообещав вернуться к лету, но Берлин был опасен в это неспокойное время. Шульц — это его единственный шанс добыть чертежи, но что, если это ловушка? Гестапо знало, как ломать людей. Если его вычислят, его жизнь оборвётся выстрелом в переулке. Рябинин чувствовал, как револьвер оттягивает карман, напоминая о цене провала. Он был готов умереть за дело, но мысль о Мише, ждущем отца, теребила душу. «Держись, Ястреб, — сказал он себе. — Ещё немного, и домой».

Шульц вошёл через пятнадцать минут — худощавый мужчина лет сорока с чернильными пятнами на пальцах и усталым взглядом. Его серый костюм был помят, галстук завязан небрежно, выдавая человека, погружённого в чертежи, а не в светские манеры. Он сел напротив, его голос был тихим, но дрожал от напряжения: — Герр Вебер, вы говорили о сотрудничестве с Siemens. Что именно вас интересует?

Рябинин улыбнулся, его баварский акцент был безупречен: — Герр Шульц, я представляю швейцарскую фирму, интересующуюся артиллерийскими системами. Нам нужны партнёры для производства 105-мм гаубиц. Ваша репутация в Круппе говорит сама за себя.

Шульц нахмурился, теребя салфетку. — Крупп работает на Вермахт, герр Вебер. Наши проекты… конфиденциальны. Но я слышал, швейцарцы предлагают хорошие контракты. Что вы можете дать?

Рябинин сделал глоток вина, его сердце билось быстрее, но голос оставался спокойным. — Мы предлагаем 2 миллиона франков за лицензии и чертежи. Плюс доступ к нашим сталелитейным технологиям. Вермахт давит на вас, герр Шульц, я знаю. Сроки, проверки, гестапо за каждым углом. Мы можем облегчить вашу работу.

Шульц побледнел, его глаза забегали. — Вы слишком много знаете, герр Вебер. Вермахт хочет 5000 гаубиц к 1937 году. Манштейн лично следит за проектом. Я… недоволен их методами. Нацисты давят на нас, требуют невозможного. Японский атташе, Хаяси, был в Эссене, просил у меня образцы. Если я соглашусь, мне нужны твердые гарантии.

Рябинин кивнул, доставая поддельный контракт от «швейцарской фирмы». — Вот гарантии: перевод через цюрихский банк, гарантированная анонимность. Передайте чертежи, и мы договоримся.

Шульц колебался, но кивнул. — Завтра, в парке Тиргартен, у фонтана, 16:00. Принесите задаток — 50 тысяч марок. Он встал и быстро ушёл, его пальто мелькнуло в дверях.

Рябинин допил вино, чувствуя, как напряжение сгущается. Он заметил официантку, слишком долго задержавшую взгляд, и чёрный «Мерседес» у входа. Рябинин вышел, повернув в переулок, и растворился в толпе.

Москва, апрель 1935 года

Сергей стоял у окна своего кремлёвского кабинета, глядя на Красную площадь, где апрельский снег сменился грязным месивом под ногами прохожих.

Вчера пришло тревожное сообщение из Харбина: взрыв на мосту через реку Сунгари разрушил 50 метров полотна КВЖД. Японцы тут же обвинили советских диверсантов, требуя немедленной передачи дороги. Это был их план «Тигр», о котором предупреждала разведка, и теперь ситуация балансировала на грани войны.

Зал приёмов Большого Кремлёвского дворца был величествен. Высокие окна пропускали серый свет апрельского дня, отражавшийся на полированном паркете. Длинный стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами. Вячеслав Молотов вошёл в зал. За ним следовали Максим Литвинов, нарком иностранных дел, и Борис Стомоняков, специалист по азиатским вопросам, чьё лицо выражало напряжение после бессонных ночей. Напротив, у дальнего конца стола, сидел Хирота Коки, японский посол. Его тёмный костюм был безупречен, лицо с тонкими чертами напоминало маску, а глаза, холодные и цепкие, выдавали опытного дипломата. Два переводчика — советский и японский — сидели по бокам, их карандаши были готовы фиксировать каждое слово.

Молотов начал говорить:

— Господин посол, Советский Союз стремится к миру и сотрудничеству. Мы готовы обсуждать торговые соглашения: поставки леса, угля, никеля, рыболовные концессии у Камчатки и Сахалина. Но КВЖД — это собственность СССР, и её передача не обсуждается. Взрыв на мосту Сунгари — это провокация, и наши данные указывают на белоэмигрантов, действующих под вашим покровительством.

Хирота слегка улыбнулся, его глаза заблестели. Он ответил на безупречном русском, выученном за годы работы в Москве:

— Господин Молотов, Япония также желает мира, но инцидент на КВЖД угрожает стабильности Маньчжоу-го. Ваши диверсанты — или те, кто действует под вашим флагом — подорвали мост, нарушив торговлю и безопасность региона. Мы предлагаем разумное решение: передача КВЖД Маньчжоу-го за 140 миллионов иен, плюс пакт о ненападении, который защитит вас от конфликта на востоке, особенно учитывая ваши… трудности на западе. В последней фразе сквозил намёк на угрозу Германии.

Молотов поправил очки, скрывая раздражение. Он знал: Хирота блефует, но Квантунская армия была грозной силой.

— Господин посол, СССР не причастен к взрыву. Наши агенты в Харбине подтверждают, что белоэмигранты, связанные с вашей армией, организовали диверсию. Мы готовы увеличить поставки угля на 20 %, предложить 500 тонн никеля и открыть рыболовные зоны. Но КВЖД — это вопрос суверенитета, и он закрыт.

Литвинов, сидевший справа, вмешался, его тон был спокойным, но решительным:

— Господин Хирота, оккупация Маньчжурии в 1931 году нарушила международное право. В Лиге Наций мы представим доказательства японской агрессии и потребуем санкции на поставки нефти, стали и химикатов в вашу страну. Мир должен знать о ваших агрессивных планах.

Хирота нахмурился, его пальцы сжали дорогую ручку.

— Вы угрожаете санкциями, господин Литвинов, но сами нарушаете стабильность. Маньчжоу-го — независимое государство, признанное Японией. КВЖД мешает его развитию. Если вы откажете, Квантунская армия усилит свое присутствие на ваших границах. Подумайте о цене войны, господа. Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам советских дипломатов.

— Я жду вашего ответа через три дня.

Стомоняков, до сих пор молчавший, не выдержал:

— Господин Хирота, ваши угрозы неуместны. Мы знаем о вашем плане «Тигр» — взрыв на мосту был организован вами, чтобы оправдать эскалацию. СССР не уступит под давлением. Наши гарнизоны на Дальнем Востоке готовы, и мы усилим их, если потребуется.

Хирота поднял бровь, но сохранил спокойствие.

— Обвинения без доказательств — это слабость, господин Стомоняков. Японский народ ценит решительность, а не пустые слова. Три дня, господа. Он встал, слегка поклонился и вышел, оставив в зале тяжёлое молчание.

Молотов повернулся к Литвинову и Стомонякову, его голос понизился до шёпота:

— Он играет на нервах, но времени у нас нет. Максим Максимович, готовьте резолюцию для Лиги Наций, с доказательствами японской вины. Упомяните белоэмигрантов, перехваты из Харбина, план «Тигр». Борис Спиридонович, удвойте агентов в Маньчжурии, найдите организаторов взрыва. Иосиф Виссарионович ждёт доклада через пять дней.

Литвинов кивнул, потирая виски:

— Я добавлю пункт о санкциях на химикаты и нефть. Британия колеблется, но если мы покажем, что Япония угрожает ее колониям — Сингапуру, Гонконгу, — они могут нас поддержать. Нужно давление через американцев. Они боятся японцев в Тихом океане.

Стомоняков листал отчёт из Харбина, его пальцы дрожали от усталости.

— В Харбине нужна группа из агентов, под прикрытием, можно под видом торговцев или инженеров. Белоэмигранты работают через вокзал, их база на улице Лигутина. Японский офицер, капитан Танака, координирует их действия. Если возьмём его, получим доказательства.

Молотов собрал бумаги, его лицо было мрачным.

— Решено. Тянем время с Хиротой, держим КВЖД крепко, давим в Лиге Наций. По США — отправляем Сергея Васильева в Вашингтон, пусть встретится с Уорбургом и Фордом. Намекнём, что японцы угрожают их торговым путям. Проверьте лояльность Васильева перед отправкой, это приказ Сталина. Усиливаем Дальний Восток. Докладываем Иосифу Виссарионовичу через пять дней.

Комната затихла. Молотов чувствовал, как напряжение сгущается, словно перед грозой. Япония была не просто угрозой — это был тест на выживание СССР.

За день до этого, Сергей получил шифровку из Харбина. Взрыв на мосту через реку Сунгари разрушил 50 метров железнодорожного полотна, парализовав движение на КВЖД. Японцы, не теряя времени, обвинили советских диверсантов, требуя передачи дороги и угрожая усилить Квантунскую армию. Разведка ОГПУ подтверждала: операция «Тигр» была спланирована японским штабом в Мукдене, с участием белоэмигрантов из Харбина, связанных с атаманом Семёновым. Взрывчатку — 20 килограммов тротила доставили через китайского посредника, подкупленного японцами. Агент ОГПУ, внедрённый под видом торговца рисом, перехватил разговор капитана Танаки, координатора операции, который упомянул «следующий удар» — возможную атаку на пограничный пост у Благовещенска.

После встречи Молотова с японским послом, Сергей вызвал Молотова и Тухачевского к себе в кабинет. На столе лежала карта Дальнего Востока, где красные и чёрные стрелки обозначали советские и японские силы. Сергей постучал пальцем по линии КВЖД:

— Вячеслав, что с Хиротой? Михаил Николаевич, что с армией? Японцы хотят, чтобы мы повелись на провокации, но мы не дадим им повода. Докладывайте.

Молотов кратко пересказал встречу с Хиротой, его очки поблёскивали в свете лампы.

— Хирота намекает на эскалацию, дал три дня. Я предложил ему лес, уголь, концессии на рыболовство, но он настаивает на КВЖД. В Лиге Наций готовим резолюцию с доказательствами японской агрессии. Васильев завтра вылетает в Вашингтон, встретится с Уорбургом и Фордом. Намекнём на угрозу их торговым путям. По Харбину: отправляем агентов, ищем Танаку и белоэмигрантов, замешанных в провокации.

Сергей кивнул, его взгляд был прикован к карте.

— Хорошо. КВЖД не отдаём. Тяни время с Хиротой, предлагай всё, кроме дороги. В Лиге жми на санкции — нефть, сталь, химикаты. Разведку в Харбине удвоим, нам надо найти Танаку, и взять его живым. Доложи мне о результатах.

Тухачевский, стоявший у карты, развернул свои чертежи и отчёты.

— Иосиф Виссарионович, Дальний Восток — слабое звено. Наши силы — это ничто против Квантунской армии. Японцы могут ударить по Владивостоку, Хабаровску или Благовещенску. Мой план: создать три укрепрайона — по 10 тысяч солдат в каждом, с окопами, артиллерией и аэродромами. Нужны 10 мобильных бригад по 1000 человек для защиты КВЖД. Предлагаю установить 20 складов топлива и боеприпасов, задействовать 50 поездов для переброски войск, и выделить10 километров проволоки для связи.

Сергей изучал его, пытаясь разглядеть правду в глазах. Тухачевский был хорошим полководцем, архитектором военных реформ, но подозрения Ежова — письмо от Манштейна и его троцкисткое прошлое, не давали ему покоя.

— Михаил Николаевич, начинай делать все, что необходимо. Я скажу Ворошилову, чтобы выделил все, что нужно.

Тухачевский кивнул, его лицо было напряжённым. Он собрал бумаги и вышел, его шаги эхом отдавались в коридоре. Сергей знал: Тухачевский незаменим, но если он предатель, армия окажется под ударом.

Николай Ежов вошёл в кабинет. В руках он сжимал папку с красной надписью «Совершенно секретно».

— Иосиф Виссарионович, новые улики. Письмо к Тухачевскому — второе, через швейцарское посольство. Некий «друг из Цюриха» пишет: «Ваши реформы вдохновляют. Германия ценит таких лидеров». Это измена. Я настаиваю на его аресте.

По Каменеву: охрана, чтобы была у него в тюрьме, сейчас под следствием, записка на экспертизе. Он упоминал троцкистов в Ленинграде, но, к сожалению, о деталях умолчал. Или не успел все сказать.

Григорьев был застрелен в Минске, при попытке оказать сопротивление. На этот раз он точно мертв. Не удалось его взять живым, к сожалению, он начал стрелять первым и был убит нашими сотрудниками.

По Смольному: Смирнова, Иванов и Сидоров дают показания — они брали деньги за документы, но клянутся, что не знали о заговоре против Кирова.

Сергей сжал кулак. Смерть Каменева была слишком странной — его показания могли раскрыть сеть заговорщиков. Эта странная смерть Григорьева, теперь уже настоящая, была тоже не кстати. Почему-то умирали люди, которым было что сказать.

Новое письмо к Тухачевскому пахло немецкой интригой, письма слишком зачастили и все примерно с одинаковым содержанием.

Сергей заговорил.

— Николай, мне не нужно больше, чтобы умирали важные свидетели. Сделай так, чтобы эти смерти прекратились. По поводу Тухачевского, я слежу за ним. Я дам знать, если против него нужны будут действия. Все важные действия предпринимай только после моего согласия. И запомни, за все просчеты твоих людей я буду спрашивать лично с тебя. Переложить ответственность не получится.

Ежов послушно кивнул.

— Будет сделано, Иосиф Виссарионович.

Он собрал документы, положил их в папку и вышел. Сергей знал: Ежов рвётся к жёстким мерам, но его рвение могло посеять раздрай в партии и сыграть на руку врагам.

Поздним вечером Сергей сидел один в кабинете. Он вспомнил слова из своего времени: «История повторяется, если не учить её уроки». Он решил создать тайную комиссию под руководством Глеба Бокия, заместителя главы ОГПУ, чтобы проверить действия Ежова и подлинность писем к Тухачевскому. Ежов не должен был этого знать, его рвение могло спровоцировать панику в партии. Сергей взял лист бумаги и написал короткую записку: «Глеб, создай комиссию по Каменеву, Ежову и письмам к Тухачевскому. Докладывай только мне. Даю 48 часов». Он запечатал её в конверт, вызвал курьера и передал с указанием доставить лично Бокию. Затем он подошёл к окну, глядя на тёмную Красную площадь. Москва спала, но он чувствовал, как буря сгущается.

На следующее утро Тухачевский вошёл в кабинет Сергея. Лицо его было напряжённым, под глазами залегли тени, но голос оставался твёрдым. В руках он держал портфель с чертежами и отчётами, его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от усталости и гнева. Он знал о подозрениях Ежова, о письмах, которые могли стать его приговором, но его мысли были заняты армией и угрозой с востока.

— Иосиф Виссарионович, армия не готова к войне, — начал он, разворачивая карту Дальнего Востока. Он снова начал перечислять недостатки армии и то, что по его словам, необходимо было сделать. Сергею нравилось, что Тухачевский не только жалуется, но и сразу предлагает, что можно сделать. Оперируя точными цифрами. Было видно, что он знает армию досконально и вникает в ее проблемы.

Письма из Германии и от «друга из Цюриха» могли быть немецкой провокацией, но они подрывали доверие.

— Михаил Николаевич, что с письмами? Пришло уже второе. Объясни, сказал Сергей.

Тухачевский побледнел, его голос стал тише:

— Иосиф Виссарионович, это фальшивка. Я никогда не связывался с немцами или швейцарцами, минуя Ворошилова или вас. Я знаю, что Ежов копает под меня, но я не предатель. Проверьте меня, допросите, если надо.

— Мы все проверяем, — сказал Сергей, его голос был усталым. — Начинай укрепление на Дальнем Востоке, Михаил. Ворошилов уже подготовил ресурсы. Держи все под своим контролем и докладывай мне все важные изменения. Ты можешь идти.

Тухачевский отдал честь и вышел, его лицо выражало растерянность. Он знал: каждый день под подозрением был испытанием, которое он должен был пройти достойно.

Глава 5

Сергей провёл весь вечер за картой, перечитывая шифровки из Харбина и Токио. Он знал: война с Японией сейчас была бы катастрофой. Красная Армия страдала от нехватки техники, коррупции и слабой дисциплины, а Германия на западе ждала момента для удара. Но внутренние угрозы были не менее опасны. Ежов, с его паранойей, мог спровоцировать чистки, которые ослабят партию. Тухачевский был под подозрением, но его арест мог посеять панику. Молотов контролировал дипломатический фронт, но и Япония не отступала.

Сергей вспомнил настоящий 1937 год, расстрелы, страх, парализовавший страну. Он не хотел повторять все снова, но чувствовал, как давление толкает его к жёстким мерам. Он решил: комиссия Бокия должна работать втайне, проверяя Ежова и письма. Если Тухачевский чист, его нужно защитить. Если виновен — его нужно устранить без шума.

Харбин, за тысячи километров от Москвы, был городом контрастов. Узкие улочки китайского квартала утопали в запахах жареного риса, соевого масла и угольного дыма. Китайские торговцы кричали, зазывая покупателей, русские белоэмигранты в потрёпанных шинелях толпились у вокзала, а японские патрули в тёмно-зелёной форме следили за каждым движением. КВЖД, замерла после взрыва на мосту Сунгари. Агент ОГПУ под кодовым именем «Сокол», 32-летний мужчина с неприметным лицом, пробирался через толпу, изображая торговца рисом. Его одежда — серый халат и соломенная шляпа — делала его незаметным среди местных, а под халатом он прятал револьвер Наган и шифровальный блокнот.

«Сокол» получил записку от своего связного, китайца по имени Лю, торгующего лапшой на рынке. Лю передал клочок бумаги, спрятанный в корзине: «Танака встречается с Семёновым в чайной „Жасмин“ на Лигутина, 18:00». «Сокол» кивнул, бросив монету в корзину, и направился к улице Лигутина.

Чайная «Жасмин» была тесным заведением с бумажными фонарями и запахом зелёного чая. Он занял столик у входа, заказав чай, и стал наблюдать. Через час в чайную вошёл капитан Танака — невысокий японский офицер с узким лицом и хитрыми глазами. Его форма была безупречной, на поясе висел небольшой меч в ножнах. Рядом с ним шёл атаман Григорий Семёнов, белоэмигрант с густой бородой и потёртым мундиром.

«Сокол» прислушивался. Танака говорил тихо, но обрывки слов доносились до него:

— Атаман, взрыв на мосту удался, но русские не сдаются. Следующий шаг — это пограничный пост у Благовещенска. Мы подбросим оружие с советскими клеймами, обвиним их. Нужно больше ваших людей, 100 килограммов тротила, три грузовика.

Семёнов кивнул:

— Мои люди готовы, но мне нужно 10 тысяч иен и гарантии, что японцы защитят нас от ОГПУ. Они уже рыщут по Харбину.

Танака улыбнулся, его рука легла на рукоять меча.

— Деньги будут. Но если провалите дело, атаман, вы знаете цену.

«Сокол» записал разговор в блокнот, зашифровав его кодом. Он знал: если его поймают, японцы или белоэмигранты не пощадят. Он покинул чайную, растворившись в толпе, и отправил шифровку в Москву: «Танака и Семёнов в „Жасмине“. Планируют атаку на Благовещенск. Прошу указаний».

Ночь в Харбине была холодной, фонари отбрасывали тусклый свет на грязные улочки. «Сокол» пробирался к явочной квартире — тесной комнате над лавкой. Его связной, Лю, ждал с новыми данными: японцы усилили патрули у вокзала, а белоэмигранты готовили склад с тротилом на окраине города. «Сокол» решил устроить засаду. Он собрал группу из трёх агентов ОГПУ, внедрённых под видом рабочих КВЖД. У них был план захватить одного из людей Семёнова и выяснить, где хранится взрывчатка.

В полночь группа двинулась к складу на улице Дацзи, где, по данным Лю, белоэмигранты складировали тротил. Улочка была узкой, окружённой деревянными домами. «Сокол» заметил часового — молодого парня в шинели, с винтовкой на плече. Он дал знак, и один из агентов, «Ворон», подкрался сзади, оглушив часового ударом по затылку. Они связали его и затащили в угол у дома. Допрос был коротким: парень, дрожа от страха, назвал адрес склада — это был заброшенный амбар в двух километрах. «Сокол» отправил шифровку: «Склад тротила на Дацзи, 2 км от вокзала. Прошу разрешения на диверсию».

Ответ из Москвы пришёл через двадцать минут: «Разрешено. Уничтожить склад, Танаку взять живым». «Сокол» собрал группу, вооружённую револьверами и двумя гранатами. Они двинулись к амбару, но в темноте заметили японский патруль — это были пять солдат с винтовками Арисака. Японцы увидели их и завязалась перестрелка. «Ворон» был ранен в плечо, но группа сумела отступить, подорвав склад гранатой. Взрыв осветил ночь в Харбине, а «Сокол» растворился в переулках, отправляя последнюю шифровку: «Склад уничтожен. Танака ушёл. Потеря — один ранен. Жду указаний».

Рябинин вернулся в отель «Адлон», где снимал номер под именем Ханса Вебера. Вестибюль с мраморными колоннами и позолоченными люстрами был полон гостей. Он поднялся в номер 312, проверив, нет ли слежки. В комнате он раскрыл портфель, спрятав микрофотокамеру и шифровку для Москвы: «Встреча с Шульцем в „Хорхере“. Чертежи завтра, Тиргартен, 16:00. Гестапо близко». Он закодировал сообщение, используя стих, и спрятал его в подошве ботинка.

Рябинин смотрел на тёмное окно, где отражалось его лицо — усталое, с тёмными кругами под глазами. Он вспомнил свою миссию в 1932 году, в Варшаве, где чуть не погиб из-за предателя в торгпредстве. Тогда он выжил, но потерял друга, агента «Скалу», чьё тело нашли в Висле. Теперь Берлин был ещё опаснее: гестапо знало, как вычислять шпионов. Если Шульц сдаст, или если Фишер уже под колпаком, его ждёт подвал на Принц-Альбрехт-штрассе. Он думал о Мише, о его смехе, о том, как обещал привезти немецкую железную дорогу. «Ещё один день, — шептал он. — Ещё один шаг».

В полночь тишину нарушил стук в дверь.

— Откройте, гестапо! — голос Мюллера раздался за дверью. Рябинин схватил портфель, открыл окно и спустился по пожарной лестнице, цепляясь за холодный металл. На улице загудели сирены, лучи фонарей метались по переулку. Он перелез через забор, пробежал через дворы, где на веревках сушилось белье, и растворился в тёмных улицах Шарлоттенбурга.

К утру Рябинин добрался до явочной квартиры в Нойкёльне. Тесная комната над пивной «Роте Фане» была пропитана запахом пива и табака. Его связной, Карл Фишер, швейцарский торговец с симпатиями к коммунистам, ждал его с мрачным лицом.

— Гестапо арестовало двоих людей в посольстве. Тебя ищут по всему Берлину. Уходи через Гамбург, я организую шведское судно.

Рябинин покачал головой, проверяя револьвер.

— Не раньше, чем получу чертежи. Шульц — мой шанс. Дай мне новый паспорт и 50 тысяч марок.

Фишер вздохнул, вручив документы на имя Курта Мюллера, инженера из Гамбурга.

— Ты играешь с огнём, Вебер. Если гестапо тебя возьмёт, я тебя не спасу.

Рябинин кивнул, но его мысли прервал стук в дверь. Это была Грета Шмидт, 28-летняя коммунистка, работница текстильной фабрики и связная берлинского подполья. Она вошла. Невысокая стройная девушка. Её рыжие волосы были спрятаны под платком, а глаза горели решимостью.

— Вебер, гестапо прочесывает Нойкёльн. Мы можем спрятать тебя в подвале фабрики, но нужно идти сейчас.

Рябинин взглянул на Грету. Он знал, что берлинские коммунисты рискуют жизнью, помогая ему.

— Грета, мне нужно в Тиргартен завтра, к 16:00. Можешь ли ты устроить так, чтобы отвлечь гестапо? Пикет, драка, что угодно.

Грета кивнула.

— Мы устроим протест у фабрики. Рабочие готовы, но если гестапо нас разгонит, прольется кровь рабочих. Ты уверен?

Рябинин смотрел на Грету, чувствуя вину. Она была молода, полна веры в революцию, но её жизнь висела на волоске. Он вспомнил своих товарищей в Москве, которые, будучи студентами не боялись драться с полицией и были полны решимости идти до конца. Грета и её люди были такими же — готовыми умереть за идею. Но если он провалится, их жертвы будут напрасны. Он ненавидел себя за то, что использует её, но выбора не было. «Прости, Грета, — подумал он. — Если я выживу, я верну тебе долг».

— Уверен, — сказал он.

Грета ушла, её шаги растворились в шуме Нойкёльна.

Рябинин провёл ночь, проверяя револьвер и готовя шифровку:

«Гестапо в „Адлоне“. Ушёл. Встреча с Шульцем завтра. Подготовил отход через Гамбург».

В Москве Сергей получил шифровку Рябинина в кремлёвском кабинете. Текст гласил: «Контакт с Шульцем. Подтверждаю: Крупп разрабатывает 105-мм гаубицы, 5000 единиц к 1937 году. Манштейн встречался с японским атташе. Гестапо на хвосте. Прошу отход». Сергей сжал кулак, глядя на карту Европы, где чёрные стрелки обозначали немецкие дивизии. Немецко-японский сговор был реальностью, и Рябинин был на грани провала.

На следующий день Рябинин пришёл в Тиргартен, где голые деревья качались от порывов ветра. Фонтан у центральной аллеи был окружён редкими прохожими. Шульц ждал, нервно оглядываясь, в руках у него была кожаная папка. Рябинин, теперь Курт Мюллер, подошёл, сжимая портфель с 50 тысячами марок.

— Герр Шульц, вот задаток, — сказал он. — Где чертежи?

Шульц передал папку, его голос дрожал:

— Это всё. Я… ухожу из Круппа, это мой конец.

Рябинин взял папку, но заметил тени за деревьями — гестапо.

— Бегите, Шульц, — крикнул он.

Выстрел разорвал тишину. Шульц упал, кровь растеклась по гравию. Рябинин метнулся в сторону, пули засвистели над головой. Он побежал через парк, слыша крики Мюллера:

— Хватайте его!

Люди Греты устроили протест у фабрики, и шум толпы отвлёк гестапо. Рябинин спрятался в заброшенном сарае, засунув папку под половицу. Он отправил шифровку: «Чертежи добыты. Шульц мёртв. Ухожу через Гамбург».

Рябинин пробирался через Нойкёльн. Грета уже ждала его в подвале фабрики, её лицо было бледным.

— Пикет удался, но гестапо всех арестует. Они придут сюда, Вебер.

Рябинин кивнул, проверяя револьвер.

— Спасибо, Грета. Уходи, пока можешь.

Она покачала головой.

— Мы с тобой до конца. Есть туннель под фабрикой, он ведёт к каналу. Идем.

Они спустились в туннель, где пахло сыростью и плесенью. Фонарь Греты освещал скользкие стены. Они с Гретой выбрались к каналу. Лодка, организованная Фишером, уже ждала их. Рябинин прыгнул в неё, а Грета осталась на берегу. Вскоре, её силуэт, растворился в темноте.

Москва, май 1935 года

Виктор Рябинин вернулся в Москву через Варшаву и Минск. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, серый костюм был пропитан пылью, а в портфеле лежали микрофотоплёнки с чертежами 105-мм гаубиц Круппа и записи разговоров Ганса Шульца, подтверждавшие связь Эриха фон Манштейна с японским атташе Хаяси.

Берлин был поднят на уши: Шульц убит гестапо в парке Тиргартен, Грета Шмидт, коммунистка, прикрывшая его отход, пропала без вести, а гестапо всё ещё искало «Курта Мюллера». Рябинин чувствовал себя виноватым. Он добыл некоторые сведения, но его быстро раскрыли.

Он вошёл в кремлёвский кабинет Сергея. Вождь захотел лично встретится с агентом и для Рябинина это была большая честь. Но в то же время, он чувствовал себя неуверенно. Сергей изучал его, его взгляд был холодным, и внимательным.

— Виктор Павлович, докладывай.

Рябинин положил портфель на стол, его голос был слегка взволнованным:

— Иосиф Виссарионович, чертежи на плёнке: 105-мм гаубицы, 5000 единиц готовят к 1937 году, стволы повышенной дальности, на 35 километров. Манштейн встречался с Хаяси в Эссене 10 апреля, обсуждали поставки образцов в Токио через нейтральные порты. Шульц передал чертежи прямо перед смертью, гестапо застрелило его в Тиргартене. Я ушёл через Нойкёльн, местные коммунисты прикрыли меня. Их лидер, Грета Шмидт, пропала. Швейцарский связной, Карл Фишер, под подозрением гестапо. Я передал плёнки через Варшаву.

— Хорошо, Виктор. Я уже читал шифровку и знаю все, что ты только что рассказал. Но Ежов считает все это слишком подозрительным, говорит, ты слишком гладко ушёл из Берлина. Объясни!

Рябинин побледнел, его кулаки сжались.

— Иосиф Виссарионович, я служу партии. Гестапо было в шаге от меня, они устроили облаву в «Адлоне», чуть не застрелили меня в Тиргартене. Я ушёл через туннель в Нойкёльне, местные коммунисты заплатили своей кровью за помощь мне. Если Ежов хочет допроса, я готов, но я смог достать то, что от меня требовалось, пусть и такой большой ценой.

Сергей поднял руку, его взгляд смягчился.

— Допроса не будет, Виктор. Ты сделал все, что мог. Отдыхай! Побудь с семьей. Сергей указал на дверь, и Рябинин вышел, чувствуя, как Москва, его родной город, становится для него таким же опасным, как Берлин.

Тухачевский смотрел на карту, его пальцы сжимали карандаш, пока тот не треснул. Письма — от Манштейна, от «друга из Цюриха», были как нож у горла. Он знал: это немецкая провокация, чтобы убрать его, лучшего стратега Красной Армии. Ежов, с его паранойей, видел в нём троцкиста, а Ворошилов завидовал его реформам. Тухачевский вспомнил 1920-е, свои споры с Троцким, свои идеи о танковых армиях, которые считали «ересью». Дальний Восток был шансом доказать свою лояльность, надо было проявить свой талант и отбить притязания Японии. Он чувствовал, как давление Ежова и японской угрозы сжимает его, словно тиски. Если Сталин поверит фальшивкам, то его ждёт Лубянка и незавидная участь. Но он не сдастся — ради армии, ради страны, ради будущего, которое он видел в своих планах.

Николай Ежов вошёл в кабинет Сергея. Сергей указал ему рукой на стул. Ежов сел и заговорил:

— Иосиф Виссарионович, Рябинин под подозрением. Он ушёл из Берлина слишком легко, гестапо так глупо не ошибается. Все указывает на то, что он двойной агент и был завербован немцами.

По Тухачевскому: западные генералы, узнав, что тон попал под подозрение, резко оборвали контакты с ними. Я считаю, они боятся провала своего агента. Я говорил с армейскими командирами, они не доверяют Тухачевскому и считают, что такие как он могут быть опасны в случае начала войны с западными странами. Я требую его ареста. Мы не можем так рисковать.

По Каменеву: записка подлинная, почерк его, но охрана молчит, они не заметили ничего необычного. Я считаю, что версия о самоубийстве единственно верная.

В Смольном допрашиваем Смирнову, Иванова и Сидорова — они знали о заговоре против Кирова, но молчат о лидерах. Предполагаю, что они действительно знают мало.

Сергей нахмурился.

— Николай, Рябинин добыл информацию, рискуя жизнью. Проверяй его, но без ареста и допросов. Письма к Тухачевскому — это фальшивки, но слежку за ним и другими командирами не бросай. Мы не можем рисковать. Свидетелей по делу покушения на Кирова держи живыми. Усиливай охрану ЦК, шифры меняй ежедневно. Ты можешь идти.

Ежов стиснул зубы, но он кивнул.

— Будет сделано. — Он вышел, оставив Сергея одного со своими мыслями.

Ежов шёл по коридору, и внутри он пылал гневом. Он видел врагов повсюду: Тухачевский, Рябинин, даже его заместитель, Бокий, могли быть предателями. Партия была в опасности, а Сталин, с его осторожностью, рисковал всем. Ежов вспомнил молодость, когда он, молодой партиец, вычищал контрреволюцию в Поволжье допрашивая врагов до рассвета. Тогда враги были явными и не скрывались — это были бывшие белогвардейцы, эсеры. Теперь они были среди своих, притворялись коммунистами. Они прятались в ЦК, в армии, в ОГПУ. Письма к Тухачевскому были слишком точными, чтобы быть фальшивками. Рябинин, ушедший так легко от гестапо, точно был предателем. Ежов знал: если не раздавить заговор, партия падёт. Вождь сдерживал его, но он решил усилить слежку за Рябининым и Тухачевским, даже если придётся действовать за спиной вождя. Но он докажет, что он был прав, и Сталин это оценит.

Глава 6

Москва, июль 1935 года

Июльская жара накрыла Москву, превращая Красную площадь в раскалённую сковороду, где брусчатка отражала солнце.

Вечером 1 июля 1935 года в Кремле, Сергей вызвал к себе Якова Алксниса, начальника ВВС РККА. На столе лежала карта Дальнего Востока, где красная линия Китайско-Восточной железной дороги пересекала Маньчжурию, уязвимая перед японскими диверсиями.

— Товарищ Алкснис, Япония угрожает КВЖД. Наша разведка подтверждает, что японцы готовят новые диверсии. К тому же, они недвусмысленно угрожают нам войной. Я думаю, что мы должны нанести упреждающий удар, чтобы отбить желание японских милитаристов, проверять нас на прочность. Яков Иванович, могут ли наши самолеты нанести удары по главным японским городам и японскому флоту? Нам нужно показать им силу.

Яков Алкснис, молодой, 38 летний командир, высокий, с аккуратно подстриженной бородой поднялся, держа отчёт, испещрённый схемами.

— Товарищ Сталин, это технически очень сложно. Расстояние с наших баз до Токио по прямой — около 1000–1200 км, до Осаки — около 1500–1800 км. С учетом необходимости возвращения, дозаправки и маневров, наши бомбардировщики едва ли могут достичь целей с полной бомбовой нагрузкой без промежуточных баз. Полет через нейтральные территории затруднен. К тому же, японский флот и их наземные базы имеют истребители Nakajima и хорошие зенитные орудия, для которых наши ТБ-3 легкая мишень. Они очень медленны и громоздки. Я считаю, что налет на их города и флот был бы слишком рискованной затеей и привел бы к большим потерям наших самолётов, не нанеся им существенного ущерба. Это только развяжет им руки. Они могут начать бомбить наши аэродромы и территорию и начать наступление. И в глазах мирового сообщества, они будут обороняющимися. Извините, что влезаю уже в политику, товарищ Сталин.

Сергей нахмурился, постучав карандашом по столу:

— Я понял вас. Спасибо за ваш доклад. Вы можете идти.

Алкснис вышел, а Сергей остался один. Он думал и не мог найти нужного решения. Неужели придется уступить японцам, как это произошло в реальности? Он должен был найти выход.

2 июля Сергей стоял у телефона в кремлёвском кабинете, где тусклый свет лампы отражался от полированного стола. Шифрованный канал с Вашингтоном был уже настроен, треск помех сопровождал голос Франклина Рузвельта, спокойный, с лёгким южным акцентом:

— Товарищ Сталин, я понимаю вашу озабоченность Японией. Их действия в Маньчжурии и угроза КВЖД тревожат нас тоже, но Япония — это наш важный торговый и экономический партнёр. В 1934 году мы поставили им 3,2 миллиона баррелей нефти, 600 тысяч тонн стали, 50 тысяч тонн химикатов. Standard Oil, Bethlehem Steel, DuPont зависят от японского рынка. Эмбарго или антияпонский пакт плохо повлияют на нашу экономику. Конгресс против эскалации в Азии, общественность боится войны, а ваша идеология вызывает недоверие. Пресса пишет о 'красной угрозе. Пакт с СССР против Японии — это не то, чего ждут американские граждане, я не могу рисковать перед выборами.

Сергей, сдерживая раздражение, ответил:

— Господин президент, Япония угрожает не только нам, но и вашим интересам — Филиппинам, Гавайям, Тихому океану. Их флот нацелен на ваши территории. Без совместного пакта они захватят Азию, и ваш Тихоокеанский флот не справится. Мы предлагаем координацию: санкции на нефть и химикаты, обмен разведданными. У нас есть доказательства сговора с Германией. Они планируют захватить совместно огромные территории. Пакт — это не союз с коммунизмом, а прагматичный шаг ради безопасности наших государств и всего мира.

Рузвельт помолчал, его дыхание было слышно в трубке, затем он ответил:

— Я понимаю вашу озабоченность, но вы предлагаете слишком резкий разворот в нашей внешней политике. Конгресс не поддержит пакт, сенаторы боятся втягивания в войну. Уолл-стрит против эмбарго, нефть — это 40 % нашего экспорта в Японию. Я могу рассмотреть санкции на химикаты, но нефть — это явно нам не выгодно. Я свяжусь с премьер-министром Японии, Окадой Кэйсукэ, и потребую объяснений их действий по Маньчжурии. Но пакт… это пока невозможно.

Сергей, сжимая трубку так, что костяшки побелели, ответил:

— Я понимаю вашу настороженность и недоверие к нам. Но если Япония продолжит экспансию, ваш нейтралитет станет ошибкой, господин президент. Союз с нами — это ваш шанс предотвратить надвигающуюся войну.

Рузвельт ответил:

— Я ценю вашу прямоту, товарищ Сталин. Я поговорю с Окадой, но не ждите чудес. Но спасибо вам за этот разговор, я уверен, мы продолжим с вами плодотворное сотрудничество.

Сергей положил трубку, его пальцы дрожали от сдерживаемого гнева. Рузвельт был человеком, играющим на двух флангах торговля с Японией приносила миллионы, но их флот угрожал Тихому океану. Изоляционизм США был помехой для совместного союза, а страх перед «красной угрозой» был сейчас сильнее чем перед Японией или немцами. Окада не остановит Квантунскую армию, а без Америки война с Японией станет кровавой мясорубкой.

Вячеслав Молотов, стоял в мраморном зале Лиги Наций в Женеве, где хрустальные люстры отбрасывали блики на полированные столы. Его голос, нарушил тишину зала, где делегаты из 50 стран перешёптывались, листая бумаги:

— Господа, Япония готовит диверсии на Китайско-Восточной железной дороге, угрожая стабильности и миру в Азии. Наши источники подтверждают империалистические планы Японии. Которая, к тому же, находится в сговоре с Германией, так же имеющей захватнические планы. СССР требует немедленных санкций против Японии: эмбарго на нефть, сталь, химикаты. Без этих мер Япония захватит Китай, а затем двинется на колонии Британии, Франции и интересы США в Тихом океане. Лига Наций обязана действовать немедленно, иначе она станет соучастницей войны.

Лорд Роберт Сесил, британский делегат, с седыми усами, поправил пенсне и ответил:

— Обвинения серьёзны, товарищ Молотов, но они требуют проверки. Санкции на нефть ударят по нашим колониям — Индии, Сингапуру, Гонконгу. Усиление СССР в Азии вызывает у Британии озабоченность: ваши войска на КВЖД могут угрожать нашим интересам. К тому же, ваша страна тоже имеет свои экспансионистские планы, под лозунгом продвижения коммунизма.

Жозеф Поль-Бонкур, французский делегат, добавил:

— Франция опасается эскалации в Азии. Германия — наша главная угроза в Европе, а Индокитай — это наш приоритет в Азии. Но мы сейчас не видим поводов для обострения с Японией.

Юкио Мацуока, японский делегат, с холодной улыбкой, возразил:

— СССР фабрикует обвинения, чтобы захватить Маньчжурию. Ваши доказательства — фальшивки, а случай на КВЖД — это ваша провокация. Япония действует в своих законных интересах.

Молотов, сжимал портсигар в кармане, его пальцы дрожали от сдерживаемого гнева, ответил:

— У нас есть доказательства. Ваше бездействие, господа, разожжёт войну, которая затронет ваши колонии и интересы. СССР борется за мир и стабильность, а не за захват территорий. Лига Наций должна выбрать: действие по недопущению эскалации или позорное попущение милитаристским планам.

В подвале Лубянки, Виктор Рябинин, сидел на железном стуле, его руки были скованные наручниками. Лицо покрывали синяки, шрам на щеке кровоточил, рубашка была разорвана, пропитана потом и кровью. Его глаза, несмотря на боль, горели упрямством. Напротив, стоял капитан ОГПУ Иван Лебедев, с хищным взглядом и жёсткими чертами лица, держа поддельное письмо из Берлина, обвиняющее Рябинина в шпионаже. Лебедев бросил письмо на стол:

— Предатель, ты встречался с Гретой Шмидт в Берлине, есть сведения, что она агент гестапо. Это письмо от немецкого агента, указывает на тебя как на шпиона. Назови сообщников! Кто шпионит в ЦК? Кто в армии? Тухачевский? Кто-то еще? С кем ты связан?

Рябинин, задыхаясь от боли, поднял голову, его голос был хриплым, но твёрдым:

— Письмо — фальшивка. Я добыл чертежи гаубиц Круппа, перехватил письма Хаяси. Я служу СССР, а не Германии.

Лебедев ударил его кулаком в челюсть, кровь брызнула на бетонный пол, Рябинин дёрнулся от боли.

— Ложь! — закричал Лебедев. — Ты встречался с Шмидт в Тиргартене, передавал ей документы. Назови имена, или мы сломаем тебя!

Рябинин молчал, его дыхание было тяжёлым. Сержант госбезопасности Пётр Волков, подключил провода к пальцам Рябинина, пустив электрический ток. Тело Виктора задрожало, он стиснул зубы, подавляя крик, пот заливал лицо. Ток бил снова, мышцы сводило судорогой, но он не говорил. Лебедев схватил его за волосы, рванув голову назад:

— Кто твой куратор в Берлине? Кто в Москве? Говори, или хуже будет!

Рябинин, задыхаясь, выдавил:

— Я… добыл доказательства… сговора Германии и Японии.

Лебедев плеснул ледяную воду в лицо Рябинина, затем ударил дубинкой по рёбрам. Виктор закричал, его тело обмякло, но глаза оставались живыми. Волков принёс металлический прут, нанеся удар по коленям. Кровь текла по ногам, Рябинин кашлял, задыхаясь, но не называл имён. Лебедев, вытирая пот, сказал:

— Упрямый. Продолжать?

Допрос длился четыре часа. Рябинина били кулаками, дубинкой, пускали ток, топили в ледяной воде. Он терял сознание, но каждый раз, приходя в себя, шептал:

— Я не предатель…

Рябинин, на грани обморока, видел перед глазами Берлин: выстрел в Тиргартене, крики Греты Шмидт, кровь Шульца на мостовой. Боль в рёбрах, коленях, пальцах была невыносимой, но страх за сына и жену был сильнее. «Я должен выжить, — шептал он. — Ради них, ради правды. Если я сломаюсь, Ежов уничтожит всех».

В ночь на 2 июля майор Алексей Соколов получил шифровку от агента «Сокола»: капитан Танака, японский офицер, связанный с диверсиями Семёнова, скрывается на складе на улице Наньцзин в Харбине. Соколов собрал отряд, вооружённых револьверами Нагана и пулемётами ДП-27.

В 03:00 отряд окружил склад, пропахший рыбой. Тёмные переулки Харбина были пусты, только фонари отбрасывали тусклый свет. Соколов дал сигнал, солдаты ворвались через главный вход. Танака, пытался бежать через чёрный ход, стреляя из пистолета Nambu. Пуля оцарапала плечо сержанта Ивана Козлова, но тот сбил Танаку с ног. Двое охранников, белоэмигранты, открыли огонь из винтовок, но были убиты ответными выстрелами. На складе нашли 150 килограммов тротила, 20 винтовок и письмо Семёнова с коротким текстом: «Диверсии: Хабаровск — 10 июля, Владивосток — 20 июля».

Танака был доставлен в Москву 9 июля.

В подвале Лубянки следователь допрашивал Танаку. Танака, с синяками на лице, хрипел:

— Ямагути… он планировал диверсии. Хаяси, Араки, Уэда… больше не знаю.

Следователь ударил по столу:

— Назови имена в Токио!

Танака молчал. Следователь плеснул воду в лицо, затем ударил кулаком в челюсть. Допрос продолжился.

Мария Лебедева, агент «Сова», с поддельным паспортом на имя Хельги Шварц, прибыла в Берлин по приказу Сталина. Её немецкий был безупречен, а поддельные документы — диплом Гейдельбергского университета, и письма от «дяди» в Мюнхене выдержали проверку. Она устроилась секретарём в офис фирмы Круппа, связанной с поставками 105-мм гаубиц для Японии.

4 июля Мария, под видом курьера, встретилась с Карлом Крамером, немецким коммунистом, который изображал из себя члена НСДАП. В кафе на Унтер-ден-Линден, Крамер, говорил тихим голосом:

— Поставки через Роттердам идут по плану. Геринг лично следит за сделкой. Японцы заплатили 2 миллиона марок.

Мария, скрывая диктофон под шарфом, задавала невинные вопросы. Крамер упомянул Геринга и Роттердам ещё раз. Она отправила шифровку: «Крамер подтвердил Геринга. Подробности о Роттердаме добыты».

В Генштабе Михаил Тухачевский, стоял у карты, его форма была мятой, глаза покраснели от бессонных ночей.

Тухачевский смотрел на карту, вспоминая 1920 год, Варшаву, обвинения Троцкого в провале. Письма из Берлина были фальшивками, но Ежов верил им, а Ворошилов завидовал его успехам. Он должен был хорошо проявить себя в гипотетическом конфликте с Японией или Германией. Должен был доказать Сталину свою полезность. Иначе, его шансы на выживание были малы.

Утро 6 июля 1935 года в Москве было прохладным, дождь стучал по мостовым, смешиваясь с грязью. Виктор Рябинин, вышел из подвала Лубянки, его лицо было покрыто синяками, шрам на щеке кровоточил, рёбра ныли при каждом шаге. Несколько дней допросов — кулаки, электрический ток, ледяная вода, удары дубинкой — не сломали его. Рябинин, еле держась на ногах, вдохнул сырой воздух, его взгляд был полон решимости. Он думал о жене Анне и сыне Мише, ждавших его дома.

Рябинин шёл по Москве, игнорируя боль. У булочной на углу старушка продавала пирожки, их запах напомнил ему дом. Ежов не остановится, а Глеб Бокий спас его лишь ради своих целей.

Виктор смотрел на лужи, отражавшие серое небо. Боль в теле была ничем по сравнению с воспоминаниями о Берлине: выстрел в Тиргартене, последний взгляд Греты Шмидт пред ее пропажей, кровь Шульца на мостовой. Ежов хотел уничтожить его, обвиняя в предательстве, но он добыл чертежи гаубиц Круппа, перехваты писем Хаяси. Скоро его ждала встреча со Сталиным. «Я докажу правду, — шептал он. — Ради семьи, ради страны».

Мария Лебедева, она же, агент «Сова», работала секретарём в офисе Круппа под именем Хельги Шварц. Её задача была в том, чтобы углубить разведку о немецко-японском сговоре и выйти на окружение Манштейна.

7 июля в ресторане «Адлон», она познакомилась с подполковником Вернером Кохом, 42 лет, близким к Эриху фон Манштейну. Кох, в штатском костюме, был обаятелен. За бокалом рейнского вина он сказал:

— Фройляйн Шварц, ваш акцент — это Гейдельберг? — Правильно ведь? Мой дядя преподавал там.

Мария, улыбаясь, ответила:

— Да, я училась в Гейдельберге.

Кох расслабился. После светских бесед и нескольких бутылок вина, его язык развязался, и он заговорил о работе, упомянув поставки через Роттердам:

— Япония платит 2 миллиона марок за 50 гаубиц. Геринг лично следит за сделкой.

Мария старалась сделать вид, что ей мало интересна эта тема. Она допускала, что Кох может проверять ее. Скрывая диктофон в сумке, она спросила, как бы, без особого интереса:

— Это сложная операция?

Кох, потягивал очередной бокал вина:

— Манштейн всё продумал. Нейтральные суда, никаких следов.

Позже она передала шифровку: «Кох подтвердил Геринга и Роттердам».

На следующий день, Мария встретилась с Кохом в парке Тиргартен. Он пригласил её на прогулку, намекнув на встречу Манштейна с японцами 15 июля.

— Фройляйн, вы интересуетесь политикой? — спросил он, внимательно глядя на нее.

— Только делами фирмы, герр Кох, — ответила Мария, скрывая напряжение.

Кох похвастался своими связями с Майнштейном и выходом на немецкий генералитет.

Тем временем, 11 июля в подвале Лубянки капитана Танаку нашли мёртвым. Верёвка свисала с потолка, лицо было синюшным, глаза были открыты.

Ежов доложил Сергею:

— Самоубийство, товарищ Сталин. Он сломался, не выдержал давления.

Глеб Бокий взглянул на Ежова холодным взглядом:

— Это убийство, товарищ Сталин, сказал он глядя на Сергея. На нем замечены следы борьбы. Я считаю, надо проверить охрану.

Сергей приказал расследовать смерть Танаки, подозревая Ежова. Ежов, похоже, зашел слишком далеко и нужно было принимать меры.

12 июля Сергей принял посла США Уильяма Буллита в кремлёвском кабинете. Буллит, в строгом сером костюме, с лёгкой улыбкой, но настороженным взглядом, сел, напротив. Сергей начал:

— Господин посол, Япония угрожает миру. Показания Танаки, чертежи Круппа, перехваты писем Хаяси, подтверждают сговор с Германией. СССР требует санкций: на нефть, сталь, химикаты. Без них Япония, имеющая ресурсы для ведения войны, захватит Азию, и ваши интересы пострадают.

Буллит, поправляя галстук, ответил:

— Господин Сталин, Президент Рузвельт изучил копии документов, о которых вы говорили. Санкции на химикаты возможны. Но нефть — это 40 % нашего экспорта. Standard Oil и Bethlehem Steel зависят от Токио. Тем более, что мы придерживаемся политики изоляционизма и идти на такую резкую конфронтацию было бы странно для нас. Президент Рузвельт поговорит с Окадой Кэйсукэ, потребует объяснений по Маньчжурии.

Сергей повысил тон:

— Окада плохо контролирует Квантунскую армию. Их генералы — Хаяси, Уэда, планируют диверсии на КВЖД: 150 килограммов тротила найдено в Харбине. Без санкций война неизбежна, и США окажутся втянуты в эту войну, когда последствия будут уже слишком тяжелые.

Буллит, теребя ручку, ответил:

— Я передам ваши слова президенту. Но не ждите от нас слишком резких действий, господин Сталин.

Сергей проводил Буллита. Его мозг лихорадочно искал ответы на вопросы. Американцы боялись «красной угрозы», но он должен был найти способ заставить их играть по его правилам.

Глава 7

15 июля 1935 года в кремлёвском кабинете, Сергей стоял у огромной карты Африки, приколотой к деревянной панели. Его пальцы, испачканные чернилами, скользили по контурам Абиссинии, а в его времени, Эфиопии, — горной страны, которую он знал из будущего как первую жертву итальянской агрессии. Вторжение Муссолини в октябре станет искрой, разжигающей недовольство Италией в Лиге Наций. А вскоре, три страны с захватнической политикой, подпишут Антикоминтерновский пакт, объединяющий Италию, Германию и Японию. Сергей вызвал Глеба Бокия, и Василия Блюхера. На столе лежали шифровки от агента «Кобра» из Аддис-Абебы и отчёты о японских диверсиях на КВЖД.

Когда они вошли, Сергей сказал:

— Товарищи, Италия готовит вторжение в Абиссинию. Разведка подтверждает: Муссолини собирает 200 тысяч солдат, 3000 танков L3/35, 150 самолётов Caproni. Если он захватит Аддис-Абебу, он завладеет множеством ресурсов. Италия, собралась подписать договор с Японией и Германией, создав ось против нас. Я считаю, мы должны сыграть на опережение.

Мы отправим туда 5000 солдат, 100 военных советников, 20000 противогазов, 50000 винтовок, 200 пулемётов, 10 миллионов патронов и 50 тонн взрывчатки. Блюхер, организуйте переброску через порт Джибути под видом торговых грузов. Бокий, ваши агенты установят связь с Хайле Селассие.

Блюхер заговорил:

— Товарищ Сталин, будет сделано. Джибути под контролем французов, но мы будем использовать подставную компанию «Торгэкс» из Стамбула. Однако, перевозка солдат не сможет остаться незамеченной. Но мы можем устроить с Абиссинией совместные учения.

Следующим заговорил Бокий:

— Агенты «Кобра» и «Гриф» в Аддис-Абебе. «Кобра» — Иван Соколов, 34 года, внедрён в свиту Селассие как переводчик. «Гриф» — Елена Власова, 29 лет, работает в госпитале. Они передают: Селассие готов принять помощь, но он боится британцев и французов. Французский Сомалиленд и британский Судан следят за портом. Нота протеста неизбежна.

Сергей, постучав карандашом по карте:

— Пусть протестуют. Мы используем это. Предложим Франции и Британии пакт против Германии, если они не будут мешать. Бокий, подготовьте шифровку для «Кобры»: Селассие должен принять груз тайно. Блюхер, начните переброску завтра.

На следующий день, Сергей получил шифровку от агента «Кобра», Соколов доложил:

— Император согласен. Но британцы контролируют все корабли в Красном море.

Сергей ответил:

— Отправим посылки, ждите. Избегайте британских патрулей.

Сергей остался в кабинете, глядя на карту. Он вспомнил 1941 год: немецкие танки под Москвой, дым над Сталинградом, Антикоминтерновский пакт, подписанный в 1936 году. Абиссиния была шансом ослабить Италию. Но Франция и Британия могли помешать ему.

15 июля Мария Лебедева, под именем Хельги Шварц, вошла в особняк Эриха фон Манштейна в Берлине. Зал, украшенный хрустальными люстрами и портретами кайзеровских генералов, был заполнен немецкими офицерами в штатском. Тут также присутствовал японский атташе Ито и итальянский дипломат граф Галеаццо Чиано. Подполковник Вернер Кох, представил Марию Манштейну:

— Герр генерал, это Хельга Шварц, секретарь Круппа. Моя хорошая знакомая и надёжный человек.

Манштейн, был высоким мужчиной, 48 лет, с пронзительным взглядом и аккуратными усами. Он кивнул:

— Рад знакомству, фройляйн. Ваша работа с Круппом важна для рейха.

Мария, в тёмно-синем платье, улыбнулась, скрывая диктофон в сумке. Она услышала разговор Коха с Ито и Чиано:

— Поставки гаубиц через Роттердам начнутся 20 июля. Геринг и Муссолини одобрили. Италия присоединится к нашему пакту, — сказал Кох.

Чиано, молодой, 32 летний граф, с надменной улыбкой, добавил:

— Муссолини готовит прогулку в Африку. А Антикоминтерновский пакт — это наша оплеуха большевикам.

Мария, держа бокал вина, задавала невинные вопросы:

— Герр Кох, а как Италия поможет в Роттердаме?

Кох, был уже слегка пьяный:

— Муссолини даёт три корабля. Геринг гарантирует нейтралитет Голландии.

После вечера в доме Майнштейна, Мария отправила шифровку: «Италия в пакте, поставки 20 июля, гаубицы. Муссолини готовит прогулку в Африку».

18 июля Франция и Британия направили ноту протеста в Москву, обвиняя СССР в угрозе их колониям из-за поставок в Абиссинию. В ноте, подписанной Иденом и Поль-Бонкуром, говорилось: «Советские грузы в Джибути угрожают стабильности в Африке. Требуем разъяснений».

Сергей набрал номер Молотова в Женеве:

— Вячеслав, предложите им пакт против Германии. Мы прекратим поддержку Абиссинии, если они подпишут антигерманский пакт и поддержат санкции против Японии.

Молотов встретился с Иденом и Поль-Бонкуром в частном кабинете отеля «Бо-Риваж».

— СССР готов ограничить помощь Абиссинии и не влезать в африканские дела, если вы подпишете пакт против Германии и поддержите санкции на нефть и химикаты против Японии.

Иден, теребя запонку, заговорил первым:

— Пакт против Германии возможен, но мы не можем рисковать нашими колониями. Ваши грузы в Джибути вызвали панику в Лондоне. Дайте нам гарантию невмешательства.

Поль-Бонкур, сказал растерянным голосом:

— Франция боится Германии, но мы не хотим соперничества с СССР в Африке. Мы подумаем, но нужны ваши гарантии о невмешательстве в наши дела.

Молотов кивнул:

— Гарантии вы получите. Мы не полезем в вашу сферу интересов, но вы должны поддержать нас в вопросах с Японий и Германией.

На следующий день Лига Наций проголосовала: санкции на химикаты против Японии были приняты, а на нефть и сталь отклонены. Чехословакия и Румыния поддержали СССР, Британия и Франция воздержались.

Молотов, по телефону, тут же сообщил Сергею: «По химикатам санкции приняты, а по нефти — нет. Пакт с Британией и Францией под вопросом».

Молотов смотрел на Женевское озеро, бросив туда маленький камушек, его отражение дрожало в воде. Лига Наций была слабой, Запад защищал только свои колонии, а не мир. Иден и Поль-Бонкур боялись Гитлера, и не доверяли СССР. Сталин требовал совместного пакта и союза, и он чувствовал тяжесть этого груза.

20 июля, в 10:23 утра, в кабинете Михаила Тухачевского прогремел взрыв. Бомба, спрятанная под столом, разнесла деревянную мебель, выбив стёкла и обрушив часть стены. Тухачевский сидел за столом, просматривая отчёты о военной реформе. Взрыв разорвал его тело, осколки пробили грудь и голову. Его адъютант, капитан Пётр Ковалёв, получил тяжёлые ранения, но выжил. Охрана, ворвавшись в кабинет, увидела кровь, дым, и обугленные бумаги.

Бокий, прибыв на место через час, осмотрел кабинет. Следователь ОГПУ Михаил Левин, доложил:

— Взрывчатка — 2 килограмма тротила, таймер швейцарский, заложили судя по всему ночью. Следов взлома входной двери и окон не обнаружено. Это не случайность.

Глеб Бокий стоял с мрачным лицом:

— Это Ежов. Или его люди.

Сергей, стоя в своём кабинете, получив доклад, сжал кулаки:

— Арестуйте Ежова. Немедленно. Проверьте всех, кто был в Генштабе ночью.

Ежова схватили в его квартире. Его нашли в кабинете, где он сжигал бумаги в камине. Агенты ОГПУ, ворвавшись, скрутили его.

Ежов кричал: — Это иностранные шпионы! Немцы, японцы, поляки! Я предупреждал о Тухачевском, он был предателем! Скажите товарищу Сталину, я не виноват!

Сергей стоял у окна в Кремле, глядя на Красную площадь. Гибель Тухачевского была для него ударом. Он знал из будущего о его расстреле в 1937 году, который он мог предотвратить, но не ожидал бомбы. Ежов был арестован. Но это было бы слишком нагло, так расправиться с Тухачевским, зная о последствиях. Кому-то было сильно нужно внести разлад в руководство страны. И Сергей должен был узнать, кто же за этим стоит.

19 июля 1935 года Виктор Рябинин, под видом голландского торговца Питера Ван Дер Бергена, стоял на пирсе № 14 в порту Роттердама. Влажный воздух, пропитанный запахом рыбы и машинного масла, холодил его лицо, а крики чаек над головой смешивались с гудками пароходов. Его рёбра болели от допросов в Лубянке, шрам на щеке саднил под солёным ветром, но приказ Сталина гнал его вперёд.

Вчера, с агентом ОГПУ Алексеем Ивановым, он проник на склад № 17. Ящики с маркировкой «Krupp AG» были аккуратно сложены: 150 гаубиц калибра 105 мм, 50 тысяч снарядов, отправка запланирована на 20 июля. Накладные, которые Рябинин сфотографировал на плёнку «Кодак», подтверждали: получатель — Токио, порт Йокогама, посредник — голландская фирма «Visser Co», зарегистрированная в Гааге.

Рябинин, прячась за штабелем ящиков, заметил движение в тени — японский агент Ямагути, мужчина, примерно, 35 лет, в тёмном костюме и фетровой шляпе, следил за ним. Его глаза скользили по пирсу, а правая рука в кармане сжимала что-то — возможно, пистолет «Намбy» или нож. Рябинин, сжимая револьвер под пиджаком, отступил в тень, его сердце колотилось, пот выступил на лбу. Иванов, стоя у чёрного хода, шепнул:

— Виктор Павлович, полиция патрулирует причал. Ямагути с ними, он подкупил местных. Уходим через склад.

Рябинин кивнул, передавая плёнку Иванову. Они пробрались через лабиринт ящиков, к служебному выходу. Голландский полицейский, лет сорока, с рыжими усами и красным от ветра лицом, заметил их, крикнув на нидерландском:

— Стойте! Назовите себя! Покажите паспорт!

Рябинин, ответил:

— Питер Ван Дер Берген, проверяю груз для «Visser Co». Вот документы. Они с Ивановым показали паспорта.

Документы, подделанные ОГПУ в Москве, были безупречны: печать Гааги, фотография, подпись. Полицейский, с подозрением оглядев их, вернул документы, но записал имена. Ямагути, стоявший в тени у крана, сделал знак второму агенту — низкорослому японцу в рабочей куртке. Рябинин, заметив движение, ускорил шаг, шепнув Иванову:

— Они знают. Катер у канала, быстрее.

Они добрались до катера, спрятанного у канала. Рябинин, проверив револьвер, отправил шифровку в Москву через передатчик, спрятанный в чемодане: «Поставки подтверждены: 150 гаубиц, 50 тысяч снарядов, 20 июля. Ямагути в порту, полиция подкуплена».

Ночью, в дешёвой гостинице «De Haven», Рябинин изучил карту порта. Ямагути был не один — его сопровождали два агента, а полиция усилила патрули после его визита. Он написал записку Иванову: «Следи за причалом № 15, Ямагути планирует проверку груза».

На следующий день, 20 июля, Рябинин вернулся на склад, замаскировавшись под рабочего в синей робе. Он заметил Ямагути, беседовавшего с голландским посредником, Хендриком Ван Дер Линденом, мужчиной средних лет, в дорогом костюме и с сигарой. Ван Дер Линден, поправляя галстук, сказал:

— Груз уйдёт завтра. Три корабля, итальянские, под флагом Панамы. Геринг гарантировал лояльность всех проверяющих.

Ямагути, сказал:

— Токио требует 200 тысяч снарядов к сентябрю. Ускорьтесь.

Рябинин, прячась за ящиками, записал разговор на диктофон, спрятанный в рукаве. Он отправил вторую шифровку: «Итальянские корабли, 21 июля. Токио требует 200 тысяч снарядов».

20 июля агент «Сова», сидела в ресторане «Kranzler» на Унтер-ден-Линден. Зал, украшенный зеркалами, красным бархатом и бронзовыми канделябрами, был заполнен офицерами вермахта в штатском, дипломатами и их жёнами. Подполковник Вернер Кох, в тёмно-сером костюме, заказал рейнское вино и сыр.

— Фройляйн Шварц, вы произвели впечатление на приёме у Манштейна. Но вы слишком любопытны. Почему вас так интересуют поставки?

Мария, улыбнулась, скрывая диктофон в сумке:

— Герр Кох, я секретарь Круппа. Моя работа — знать детали, чтобы помочь фирме. Поставки в Японию — это большой контракт.

Кох, потягивая вино, расслабился:

— Манштейн встретится с японцами в Гамбурге. Муссолини подписал соглашение с Герингом в Мюнхене. Антикоминтерновский пакт подпишут в ноябре.

Мария, спросила:

— Как Италия поможет в Гамбурге?

Кох, сказал понизив голос:

— Чиано обещал три грузовых судна и базу в Массауа. Геринг гарантирует, что Голландия не вмешается.

Мария, делая вид, что поправляет серьгу, включила диктофон. Она отправила шифровку в Москву через передатчик в своей квартире: «Манштейн встречается в Гамбурге. Италия в пакте, Африка — три корабля».

21 июля гестапо вызвало Марию в для проверки документов. В комнате без окон, пропахшей табаком и потом, агент гестапо Карл Хофман, с квадратной челюстью и пронизывающим взглядом, допрашивал её:

— Фройляйн Шмидт, ваш акцент — не Гейдельбергский. Кто поручился за вас в Круппе? Где вы были в 1933 году?

Мария почуствовала, как её сердце забилось учащённо, но она не подала вида:

— Мой дядя, доктор Вильгельм Шульц из Мюнхена, рекомендовал меня в Крупп. В 1933 году я работала в библиотеке Гейдельберга. Проверьте, если не верите.

Поддельный паспорт, изготовленный ОГПУ, был безупречен. Хофман, листая её досье, хмыкнул:

— Мы проверим. Не покидайте Берлин.

Мария, вернувшись в свою квартиру на Фридрихштрассе, заметила тень за окном — агент гестапо следил за ней. Она спрятала плёнку с записями Коха в тайник под половицей. Она послалал шифровку: «Гестапо сужает круг, добыла данные о Гамбурге».

27 июля 1935 года первый советский груз прибыл в порт Джибути на судах «Красный Октябрь» и «Заря Свободы», замаскированных под торговые поставки турецкой фирмы «Торгэкс». Порт, окружённый красными скалами и выжженной солнцем пустыней, был пропитан запахом рыбы и дизельного топлива. Французские патрули, в белых кепи и с винтовками Lebel, следили за разгрузкой, их тени дрожали на раскалённой земле. Агент ОГПУ «Кобра», Иван Соколов, высокий, с обветренным лицом, руководил переправкой грузов через горные тропы в Абиссинию.

В Аддис-Абебе, столице Абиссинии, окружённой зелёными холмами и эвкалиптовыми рощами, Соколов вошёл во дворец императора Хайле Селассие, известного как Рас Тафари. Дворец императора, построенный из серого камня, возвышался над городом, его стены украшали резные орнаменты, изображающие львов, кресты и сцены из эфиопской истории. Зал аудиенций, просторный и прохладный, был устлан тканями с золотыми узорами, вытканными вручную женщинами Амхары. Копья с бронзовыми наконечниками, щиты из бычьей кожи и иконы святого Георгия, покровителя страны, украшали стены. Воздух был пропитан ароматом ладана, кофе и цветов, принесённых слугами. На деревянном троне, инкрустированном перламутром, сидел Селассие, в военной форме тёмно-зелёного цвета с золотыми эполетами и орденами, его тёмные глаза излучали смесь достоинства и тревоги. Рядом стояли его советники: рас Вольде Гийоргис, с седой бородой, и министр войны рас Гетачью Абате, в традиционной накидке из львиного меха.

Соколов, поклонившись, заговорил на английском:

— Ваше величество, СССР прислал помощь: солдат, противогазы, винтовки, пулеметы, патроны, и взрывчатку. Еще дополнительные советники прибудут завтра, чтобы обучить вашу армию. Москва знает, что Италия готовит вторжение в октябре.

Селассие выслушал его и заговорил:

— Господин Соколов, ваш груз — спасение для Эфиопии. Разведка доносит: Италия собрала 200 тысяч солдат в Эритрее, 3000 танков L3/35, 150 самолётов Caproni. Их химическое оружие — это большая угроза для нашего народа. Но Британия и Франция прислали ноту протеста, они следят за Джибути. Если они закроют порт, мы останемся без оружия.

Соколов сказал, поправляя ворот рубашки:

— Москва предложила Лондону и Парижу антигерманский пакт. Ждем их решения. Используйте горные тропы через Аваш, наши советники помогут. Нужны склады для патронов и 10 радиостанций для связи.

Селассие кивнул, его пальцы сжали подлокотники трона:

— Мы подготовили склады в Дыре-Дауа и Хараре. Мои воины, 100 тысяч человек, готовы, но их винтовки устарели. У них Mannlicher 1890 года. Ваши пулемёты и инструкторы дадут нам шанс. Но народ боится. Еще их пропаганда старается: итальянские самолёты сбрасывали листовки, обещая «цивилизацию».

— Ваше величество, СССР не допустит падения вашей страны.

После аудиенции Соколов осмотрел город. Аддис-Абеба кипела жизнью: рынки, где женщины в белых шалях торговали кофе, тефом и специями, гудели голосами. Уличные проповедники в длинных рясах читали Библию на амхарском, дети играли с деревянными копьями, а в воздухе витал запах жареного мяса и эвкалипта. Но за фасадом жизни скрывалась тревога: крестьяне в горах шептались о «белых дьяволах» из Италии, а старейшины вспоминали битву при Адуа 1896 года, где Эфиопия разбила итальянцев.

На следующий день, Соколов посетил тренировочный лагерь в 20 километрах от столицы, у подножия гор Энтото. Эфиопские воины, в льняных туниках и сандалиях, обучались стрельбе из винтовок под руководством советского инструктора Михаила Ковалёва. Ковалёв кричал:

— Цельтесь в грудь! Стреляйте очередями!

Эфиопские солдаты, молодые мужчины из племён Амхара и Оромо, сжимали винтовки, их лица были напряжены. Соколов заметил: некоторые боялись, но у многих глаза горели решимостью.

Соколов, гуляя по Аддис-Абебе, видел, как город готовится к войне. На рынке Меркато женщины плели корзины для патронов, мужчины точили копья, а священники в церквях, вырезанных из красного туфа, молились за победу. Уличные певцы, аккомпанируя на краре, пели о Менелике II, разбившем итальянцев. Но в глазах людей читался страх: слухи об итальянском газе, применённом в Ливии, доходили до горных деревень. Селассие, выступая перед народом на площади, говорил:

— Наша земля — земля Бога. Лев Иуды не падёт. Мы примем помощь наших советских друзей и разобьём врага.

Толпа, размахивая копьями, кричала: «Тафари! Тафари!»

Селассие, стоя на балконе дворца, смотрел на холмы, где солнце золотило эвкалипты. Италия была тучей, нависшей над страной. Он вспоминал Адуа, победу деда, но знал: танки и газ изменили характер войны. СССР дал надежду, но Британия и Франция могли помешать и нарушить все планы. Его народ верил в него, как в посланника Бога, но он чувствовал страх. «Я не подведу, — шептал он. Ради страны, ради предков».

Глава 8

29 июля 1935 года Мария Лебедева сидела в кафе «Kranzler» на Унтер-ден-Линден. Ее встречи с Кохом были все чаще, и она чувствовала, что еще немного и Кох выведет ее на что-то очень важное. Но нельзя было забывать об осторожности. Кох был не дурак. Паранойя в ее профессии была постоянным спутником. Нельзя было исключать, что немцы ее проверяют. Каждый шаг был словно по минному полю. И всего одна ошибка могла решить ее судьбу.

Воздух в кафе был пропитан ароматом свежесваренного кофе, сливочных пирогов, сигарного дыма и духов с нотами жасмина. Подполковник Вернер Кох, заказал бутылку, своего любимого, рейнского вина и тарелку сыра с орехами. Его глаза, обычно холодные, как сталь, смягчались, когда он смотрел на Марию. За последние недели он всё больше доверял ей, приглашая на прогулки по Тиргартену, устраивая ужины в ресторане «Adlon», где подавали жареную утку и шампанское, они так же вместе сходили в Staatsoper на «Зигфрида» Вагнера. Его откровенность росла все больше, но Мария не расслаблялась: каждое его слово могло быть проверкой.

Кох, отпивая вино, улыбнулся:

— Хельга, ты так не похожа на всех этих берлинских женщин. Они, эти столичные штучки, такие… он задумался: — они все пустышки, думают только своих платьях и украшениях. А в тебе видна душа, в тебе есть какая-то загадка. Но мы с тобой редко можем поговорить. У тебя работа, я тоже постоянно занят. А хочется, иногда, просто поговорить по душам, с человеком, который близок тебе по взглядам. Расскажи о себе поподробнее. Где ты росла?

Мария, ответила, скрывая диктофон в сумочке:

— Герр Кох, я из Гейдельберга, я уже рассказывала вам. Мой отец был библиотекарем, и я часто приходила к нему на работу после школы. Я любила книги, много читала, я мечтала увидеть Париж, Рим. Мне хотелось быть героиней приключенческого романа. Каждый раз, засыпая ночью, я представляла себя героиней прочитанной книги. И я путешествовала во снах, по этим сказочным городам и странам, по выдуманным мирам, в которых мои способности были безграничны.

А вы? Вы так мало говорите о своем детстве, все больше разговоров о текущих делах. Расскажите о Мюнхене, о том, как вы жили с родителями, когда были маленьким. Вы как-то упоминали вашу маму в разговоре, но так и не успели мне подробно рассказать.

Кох посмотрел на нее, его лицо оживилось, голос стал теплее:

— Ох, Хельга. Мюнхен. Мюнхен — это мой милый дом. Там остались мои лучшие воспоминания. Я часто вспоминаю, как мама по воскресеньям пекла штрудель с яблоками, и запах ванили наполнял кухню. Как я любил такие дни и ждал их всю неделю.

Мой отец был офицером в армии кайзера, я помню, как он учил меня фехтовать в саду. Он был строгим человеком, но он любил свою жену и нас, своих детей. У меня был брат, Курт. В 1918-м я потерял его на той проклятой войне. Он был младше меня, ему было всего 19. Тогда я поклялся: Германия не должна пасть снова. Версаль оказался для всех нас ножом в спину, теперь вся надежда на фюрера, что он выведет Германию к величию.

Мария, посмотрела на него, поправляя серьгу:

— Вы так преданы нашей стране. Это похвально. Вы настоящий патриот и офицер. Но я мало разбираюсь в политике. Я слышала о пакте с Италией и Японией. Это тоже наш шаг к величию?

Кох, понизив голос, оглядел зал, где официанты в белых перчатках разносили блюда:

— Ты любопытна, Хельга. Но я доверяю тебе. Генерал Манштейн встретится с Чиано в Риме 10 августа. А сам Антикоминтерновский пакт подпишут в ноябре. Италия даёт три грузовых корабля для поставок через Роттердам — 200 тысяч снарядов предназначены для Японии. Геринг хочет для нас базы в Африке, а Муссолини обещает нам базу в Массауа после вторжения в Абиссинию. Так что, каждый получит свое.

Мария, скрывая волнение, спросила:

— Япония — это же Азия, это так далеко. Зачем им рейх? И что получит Германия?

Кох, наклонился ближе, от него пахло вином:

— Хаяси, их атташе, платит 5 миллионов марок за 50 танков для Маньчжурии, там им надо потеснить русских. Рейх же получит нефть из Баку, если СССР падёт. А там ее гораздо больше, чем мы получаем из Румынии. Это новая ось — Берлин, Рим, Токио. Это сулит всем нам огромную выгоду. Коммунисты не остановят нас, в этом я уверен.

30 июля они гуляли по Тиргартену, где липы и каштаны отбрасывали длинные тени на гравийные дорожки. Кох, в лёгком сером костюме, был расслаблен, его рука случайно коснулась её:

— Хельга, я так устал от интриг. Геринг орёт на Манштейна, он хочет больше власти. Большие люди постоянно думают о делах и все время чем-то недовольны. Я же просто мечтаю о собственном доме в Баварии, с фруктовым садом и большой собакой. А ты? О чём ты мечтаешь?

Мария шла рядом, в лёгком зелёном платье, с зонтиком от солнца. Она ответила:

— Я мечтаю о мире, где не нужно лгать. О мире, где не будет больше войн и каждый будет по-своему счастлив. Но долг важнее наших мечтаний, вы же сами это говорили. Что значит ваш долг, Герр Кох? Военный пакт ради величия Германии?

Кох, остановившись у пруда, где утки плавали среди лилий, сказал:

— Совместный пакт против коммунистов — это необходимый союз. Муссолини даёт корабли, Япония — деньги. Абиссиния падёт, мы получим свою долю в Африке. Потом поделим Азию, Европу. Все это делается ради будущего Германии.

Мария спросила:

— А вы верите в победу?

Кох, взял её за руку, его пальцы были тёплыми:

— С тобой я верю. Ты заставляешь меня чувствовать себя живым.

30 июля 1935 года в Аддис-Абебе, окружённой зелёными холмами и эвкалиптовыми рощами, подготовка к войне с Италией набирала обороты. Город, раскинувшийся в долине, дышал жаром и пылью, смешанными с ароматами кофе, ладана и жареного тефа. Улицы, вымощенные красным туфом, гудели от голосов торговцев, криков ослов и звона колоколов церквей, вырезанных в скалах. На рынке Меркато женщины в белых шалях, с корзинами, полными зёрен кофе и плоского хлеба ынджера, торговались с крестьянами, чьи лица были обожжены солнцем.

Иван Соколов, агент «Кобра», координировал поставки через тропы Аваш, где караваны мулов, ведомые погонщиками Оромо, шли по узким тропам, окружённым колючим кустарником и красными скалами. Соколов, в пропылённом сером костюме, проверял ящики с винтовками и противогазами, спрятанные под мешками с зерном. Он встретился с погонщиком Алему, чьё лицо было изрезано морщинами:

— Господин Соколов, британцы усилили патрули в Джибути. Их корабли в Красном море, а мы теряем время, которого у нас все меньше.

Соколов ответил:

— Алему, используйте ночные тропы. Мы доставим ещё 5000 винтовок и 10 радиостанций к 5 августа. Британцы знают о нас, но пока особо не препятствуют нашим кораблям. Однако, мы не будем давать им повода.

В лагере у гор Энтото, где акации и эвкалипты отбрасывали тени на выжженную землю, советские военные советники обучали эфиопскую армию. Молодые воины из племён Оромо и Амхара, в льняных туниках, сжимали винтовки, их глаза горели решимостью, но руки дрожали. Эти воины еще не знали, насколько тяжело вести войну против современной армии. Но их желание защитить родную землю вселяло в них решимость.

Советник Алексей Иванов, кричал через переводчика:

— Цельтесь ниже! Стреляйте по три патрона!

Солдаты, потные и запылённые, учились заряжать пулемёты, их голоса смешивались с рёвом мулов и звоном патронов.

Елена Власова, агент «Гриф», в госпитале Аддис-Абебы, организовала медпункты для защиты от химического оружия. Здание, с белёными стенами и запахом йода, было переполнено медсёстрами в белых халатах, раскладывающими противогазы. Власова, учила их:

— Надевайте плотно, проверяйте клапаны! Газ убивает за минуту. Нельзя терять время.

Медсестра Лидету, молодая эфиопка лет 25-ти, спросила:

— Мемсахиб Елена, спасут ли нас эти маски? Мой брат боится за детей.

Власова ответила:

— Спасут, если будете одевать их быстро. Мы обучим всех и подготовим людей к газовой атаке.

31 июля император Хайле Селассие встретился с вождями Оромо и Амхара в деревне Дебре-Либанос, у монастыря, окружённого эвкалиптами. Каменные стены, покрытые мхом, и звон колоколов создавали торжественную атмосферу. Вожди, в накидках из леопардовых шкур, с длинными копьями в руках, слушали его:

— Братья, Италия хочет забрать нашу землю. Их армия сильна, но мы с вами — дети Бога. Бог лично оберегает нашу священную землю от захватчиков. СССР дал нам оружие, и мы разобьём врага, как при Адуа!

Вождь Оромо, Кебеде, крепкий мужчина около 50 лет, с седыми волосами, сказал:

— Лев Иуды, мои люди готовы, но нам нужны еще пулемёты. Британия закрывает порты Джибути и поставки могут не дойти до нас.

Селассие сказал твердым голосом:

— СССР доставит нам оружие через горные тропы. Они уже завезли его. На счет поставок не волнуйтесь. Главное то, что нам надо быть сплоченными. Мы должны быть едины, иначе падём.

Толпа воинов, размахивая копьями, кричала: «Тафари! Тафари!» Женщины пели гимны, а священники благословляли крестами.

Селассие, стоя у монастыря, смотрел на звёзды над холмами. Он вспоминал Адуа, победу деда, и он знал: у него нет выбора, он просто обязан победить.

27 июля Сергей отправил Виктора Рябинина, в Испанию, чтобы прощупать почву среди коммунистов перед надвигающейся гражданской войной. Рябинин, под видом французского торговца оружием, коммуниста Пьера Лефевра, прибыл в Мадрид.

Город бурлил: Пласа Майор, окружённая каменными домами с балконами, украшенными красной геранью, пахла хересом, оливками и жареным хлебом. Уличные торговцы, в потёртых кепках, продавали чуррос и каштаны, их голоса смешивались с криками газетчиков: «Фаланга готовит мятеж!» Барочные церкви, с позолотой и статуями Девы Марии, соседствовали с тавернами, где гитаристы в чёрных шляпах играли фламенко. На Пасео дель Прадо толпы рабочих, в запылённых пиджаках, кричали: «Вива ла Република!» Плакаты коммунистов, анархистов и социалистов висели на стенах, а полиция в чёрных шинелях с дубинками разгоняла митинги. Слухи о Франко в Марокко и поставках оружия от Германии будоражили город.

28 июля Рябинин встретился с Хосе Диасом, лидером Компартии Испании, в кафе «Ла Гранха» на улице Алькала. Зал, с деревянными столами и запахом кофе, был полон рабочих и студентов, спорящих о революции. Диас, с усталым лицом, одетый в тёмную рубашку, сказал:

— Сеньор Лефевр, наша республика на грани. Фалангисты и монархисты готовят путч. Нам нужны винтовки, пулемёты, инструкторы. Армия ненадёжна, Франко сейчас в Марокко, а СЕДА предаёт рабочих.

Рябинин, одетый в серый костюм, поправил очки и спросил:

— Сколько у вас бойцов, Хосе? Есть ли у вас склады, где вы можете спрятать оружие? И скажите, насколько вы сплоченные? Кто ваш враг внутри левых?

Диас, потирая виски, ответил:

— В Мадриде у нас примерно 20 тысяч сторонников, в Барселоне примерно 10 тысяч, еще в Валенсии около 5 тысяч. У нас есть склады в Толедо и Сарагосе, но нам нужны 8000 винтовок, 70 пулемётов, и 15 тысяч гранат.

Правым группировкам уже помогают иностранцы. Немцы везут ящики в Кадис, я видел их маркировку — Krupp.

Что касается левого движения, то анархисты из CNT и POUM раскалывают нас. Нин хочет своей собственной революции и славы, он троцкист и этим все сказано.

Рябинин, делая заметки в блокноте, спросил:

— Что нужно, чтобы объединить левых? Москва не даст оружие без плана.

Диас, ударив кулаком по столу, заявил:

— Оружие и деньги. Вот что нам нужно. Если Москва даст 10 миллионов песет и 5000 винтовок, мы заставим Нина подчиниться. Но нам нужно торопится. Франко близко, он может вернуться в любой момент, а его шпионы и так в Мадриде.

29 июля Рябинин прибыл в Барселону. Собор Санта-Мария-дель-Мар, с его стрельчатыми арками и витражами, возвышался над домами. На Рамбле торговцы продавали розы и фиалки, художники рисовали портреты, а анархисты из CNT раздавали листовки с надписями: «Долой буржуазию!» Фабричные рабочие, с мозолистыми руками, шептались о забастовках, женщины в ярких платьях пели в тавернах, где пахло ромом и жареной треской. Фалангисты рисовали свастики на стенах, а коммунисты призывали к единству.

Рябинин встретился с Андреу Нином, лидером POUM, в портовой таверне «Эль Пескадор». Зал, с деревянными балками, где ели рыбу и пили ром, был полон моряков и рабочих. Нин, сидел напротив в потёртой куртке. Он сказал:

— Сеньор Лефевр, Испания сейчас на краю пропасти. Компартия подчиняется Москве, но мы хотим революцию рабочих, а не диктатуру. Фаланга получает технику от Германии, я видел их в порту. Нам нужны минимум 4000 винтовок, 30 пулемётов, нам нужны инструкторы.

Рябинин сказал:

— Москва изучит вашу просьбу. Но вы раскалываете левых. Почему вы не с Диасом?

Нин занервничал, его голос стал резче:

— Диас — это марионетка Сталина. Мы не хотим диктата Москвы над Барселоной. Мы хотим дружить с другими левыми, но не быть их марионетками. Дайте оружие, и мы свергнем буржуазию сами.

Рябинин нахмурился:

— У вас есть бойцы, готовые взять оружие? Есть склады для оружия?

Нин, немного помолчав, ответил:

— У нас 6000 бойцов по всей Каталонии, есть склады в Таррагоне и Жироне. Чего у нас нет, так это времени, ведь фаланга готовит удар.

Рябинин отправил шифровку: «Коммунисты готовы, но они расколоты. Нужны 10,000 винтовок, 100 пулемётов. Фаланга вооружается Германией».

29 июля Николай Ежов был избит следователями. Его лицо, покрытое синяками, кровоподтёками и ссадинами, опухло, левый глаз заплыл, кровь стекала по разбитым губам, а рубашка пропиталась потом и кровью. Камера, с бетонными стенами, пропахшая сыростью, освещалась тусклой лампой, качавшейся на проводе. Следователь Пётр Левин, кричал, ударяя кулаком по железному столу, от чего у Ежова звенело в ушах:

— Предатель, ты организовал взрыв Тухачевского! Назови сообщников!

Ежов, хрипя, сплюнул кровь на пол, его голос дрожал от боли:

— Ложь! Немцы, японцы, поляки — их шпионы, они все в Генштабе! Тухачевский был предателем. Я предупреждал товарища Сталина!

Левин, схватив Ежова за ворот, ударил его по скуле, кровь брызнула на стол:

— Кто работал на тебя? Кто твои сообщники в ЦК?

Ежов, говорил задыхаясь, его тело дрожало:

— Я искал врагов! Я защищал партию!

Левин разозлился, его лицо покраснело от гнева. Он ударил Ежова в живот, тот согнулся, кашляя кровью:

— Завтра будет хуже! Назови имена, или мы сломаем тебя! Кто ещё в заговоре?

Ежов, упав на колени, прохрипел:

— Я не виновен! Иностранцы убили Тухачевского! Товарищ Сталин ошибся, арестовав меня!

30 июля в камере нашли повешенным Льва Троцкого. Его тело, с верёвкой из рваной простыни на шее, висело у ржавой трубы, лицо посинело, глаза были открыты. Охрана доложила: следов борьбы нет, камера была заперта. Следователь Левин докладывал Сергею в кремлёвском кабинете:

— Товарищ Сталин, Троцкий повешен. Охранники ничего не видели. Это самоубийство.

Сергей, стоя у карты СССР, сжал кулаки. Тухачевский, теперь Троцкий — смерти множились, но ведь Ежов был в камере. Кто же их убивал? Немцы? Японцы? Заговор в ЦК? Он вызвал Глеба Бокия, который был сейчас наркомом ОГПУ:

— Глеб, проверь охрану Лубянки. Найдите виновного. Кто-то действует за моей спиной.

Сергей прошёлся по кабинету. Тухачевский был нужен ему, хоть он и не доверял ему до конца, Троцкий был угрозой раньше, но он был в тюрьме и не мог больше навредить. До этого еще Каменев. Их смерти не укладывались в логику. Ежов, избитый, твердил о шпионах. Если он прав, то кто в ЦК предатель? Если лжёт, почему смерти не прекращаются? Сергей чувствовал, что найти ответ будет не просто.

Глава 9

10 августа Вернер Кох, был повышен до полковника вермахта. Его новый мундир, с золотыми погонами, блестел, когда он вошёл в ресторан «Adlon», где подавали жареную утку и шампанское «Миттельрейн». Кох был горд и доволен собой:

— Хельга, повышение — это моя награда. Я так рад, что моя верная служба не осталась незамеченной рейхом. И кстати, Манштейн хочет видеть тебя. Ты ему очень интересна.

Мария улыбнулась:

— Полковник Кох, поздравляю! Вы заслужили это по праву. А почему Герр Манштейн хочет меня видеть?

Кох, отпивая шампанское, сказал:

— Потому что ты умна, Хельга. Манштейн ценит тех, кто понимает политику. Ты произвела на него большое впечатление на наших встречах.

11 августа Мария встретилась с Эрихом фон Манштейном в его офисе на Тиргартенштрассе. Кабинет, с дубовыми панелями, пах натуральной кожей и табаком. Карты Европы и Африки висели на стенах, рядом с портретом фельдмаршала Гинденбурга. Манштейн, улыбнулся увидев Марию, он сказал:

— Фройляйн Шварц, я так рад, что вы пришли. Кох только о вас и говорит. Мне иногда кажется, что он влюблен в вас. И познакомившись с вами, я должен с ним согласится, вы действительно интересный человек.

Мария улыбнулась.

— Герр Манштейн, спасибо вам за добрые слова. Для меня честь быть знакомой с такими людьми как Герр Кох и вы.

Манштейн, довольный ее словами, кивнул:

— Фройляйн Шварц, что вы знаете о поставках в Роттердам?

Мария, поправляя серьгу, ответила:

— Герр генерал, я секретарь Круппа. Я слышала о поставках каких-то снарядов для Японии. Это все нужно ради какого-то пакта?

Манштейн, улыбнувшись, ответил:

— Вы проницательны. Пакт с Италией и Японией подпишут в ноябре. Наша страна завоевывает все больше влияния в мире.

Мария спросила:

— А что СССР? Они нам мешают?

Манштейн кивнул:

— Сейчас они препятствуют Италии. Их грузы в Сомалиленде, которые предназначены для Абиссинии, могут создать проблемы. Но Геринг знает, как их остановить. Он поставлен лично фюрером, чтобы курировать этот проект. И он сделает все, чтобы их миссия провалилась.

Мария, после встречи, отправила шифровку: «Кох — полковник, Манштейн доверяет. Рим, 10 августа, пакт в ноябре».

13 августа, поздно вечером, Николай Ежов, умер в камере Лубянки от побоев. Его тело, покрытое синяками и кровоподтёками, лежало на бетонном полу, пропахшем сыростью, кровью и мочой. Лицо, разбитое, с заплывшим глазом, было неузнаваемо, рубашка была разорвана, кровь запеклась на губах.

14 августа, рано утром, Левин доложил Сергею:

— Товарищ Сталин, поздним вечером, Ежов скончался. Я сообщил это товарищу Бокию, но он сказал, что вас не стоит будить. Поэтому, я докладываю вам сейчас. Не скрою, я применял к нему пытки. Побои были тяжёлыми, но он не назвал имён. Крепкий оказался, видимо, он надеялся, что если не признается, то его отпустят. Хитрый, гад!

Сергей нахмурился. Тухачевский, Троцкий, теперь Ежов — смерти множились. Он хотел избежать смертей, но ничего не выходило. Смерть Ежова не внесла никакой ясности. Наоборот, оставались одни вопросы. Погрузившись в свои мысли, он даже забыл, что находится в кабинете не один. Его взгляд упал на стоявшего на вытяжку Левина. Он опомнился и махнул рукой:

— Товарищ Левин, ступайте. Впредь, рассчитывайте свои силы, а то вы так всех подследственных перебьете. Даю вам три дня отдыха, отдохните, придите в себя.

Левин кивнул и отдал честь:

— Так точно, товарищ Сталин! Он вышел, оставив Сергея одного.

16 августа 1935 года в горах Тигре, в 200 километрах от Аддис-Абебы, аббисинская армия отрабатывала минную войну под руководством советских инструкторов. Скалистые склоны, усыпанные акациями, колючим кустарником и редкими эвкалиптами, дышали жаром. Воздух был пропитан запахами сухой травы, пороха и пота, а крики шакалов и далёкий звон колоколов монастыря Дебре-Либанос эхом разносились над долиной. Воины Оромо и Амхара, в льняных туниках, учились закладывать мины ТМ-35, маскируя их под камнями и корнями кустарников. Их лица, обожжённые солнцем, блестели от пота, глаза горели решимостью, но руки дрожали от непривычных действий. Лагерь, окружённый шатрами из козьих шкур, пропах кофе, ладаном и дымом костров, где женщины в белых шалях готовили ынджеру — кислый хлеб из тефа. Дети, босые, бегали между палаток, играя с деревянными мечами, подражая воинам Менелика II.

Иван Соколов, агент «Кобра», в пропылённой гимнастёрке, стоял на скале, наблюдал за их работой.

Михаил Ковалёв, показывал воину Оромо, молодому парню лет 25-ти, по имени Асфа, как маскировать мину:

— Асфа, глубина должна быть 10 сантиметров. Камень уложишь сверху, и еще верху положи траву для маскировки.

В шатре, Соколов и Ковалёв разрабатывали партизанский план. Карта Тигре лежала на столе, рядом с кружками дымящегося кофе. Соколов, чертя тропы карандашом, сказал:

— Михаил, разведка доносит: итальянцы готовят наступление через Адуа в сентябре. Перевалы Дебре-Маркос и Аксум будут использованы нами для отражения атаки. Мы расставим тут мины, здесь устроим засады, а здесь, он показал карандашом: будут снайперы на скалах.

Ковалёв, указывая на карту, сказал:

— Тропы Аваш узкие, танки там увязнут. Поставим 500 мин на перевале, 20 снайперов расположим на высотах.

17 августа Хайле Селассие, в военной форме с орденами, инспектировал укрепления на перевале Дебре-Маркос. Каменные баррикады, укреплённые мешками с песком, возвышались над тропами, где акации отбрасывали тени. Воины рыли окопы, их голоса смешивались с рёвом мулов и звоном кирок.

Позже Селассие встретился с вождём Амхара, Текле, и вождём Оромо, Кебеде, стоявшим с копьём, украшенным бусами. Зал дворца Гынф, с резными стенами и запахом ладана, был торжественно обставлен. Селассие сказал:

— Братья, горные перевалы — это наш щит перед вторжение врагов. СССР дал нам мины и винтовки. Мы с вами остановим итальянцев.

Текле был не так уверен, его лицо было суровым:

— Лев Иуды, разведка видела их лагерь в Эритрее. У них очень много солдат, у них есть танки, самолёты. Наши воины верят в тебя, но у нас нет столько оружия.

Кебеде, сжимая копьё, добавил:

— Мои люди готовы, но Франция закроет порты. Как тогда придут грузы?

Селассие ответил уверенным тоном:

— СССР все доставит через Судан. Ночью, с погонщиками. Англичане не могут контролировать всю территорию.

Вожди кивнули. Им оставалось только верить.

16 августа Мария сидела в ресторане «Horcher» на Вильгельмштрассе. Ей, простому секретарю, с небольшой зарплатой, было уже привычным сидеть в роскошном ресторане со своим другом, Вернером Кохом.

Зал, с хрустальными люстрами, белыми скатертями и позолотой, пах жареным фазаном, трюфелями и рейнским вином. Полковник Вернер Кох, выглядел счастливым. Он улыбался:

— Хельга, ты просто золото. Ты покорила Манштейна. На ближайшем вечере, он хочет представить тебя Гудериану и Роммелю.

Мария сделала удивленный вид и застенчиво улыбнулась:

— Полковник Кох, но почему генерал так доверяет мне?

Кох, сказал, отпивая вино:

— Потому что ты умна, и не болтлива. Он говорит, что ты совсем не похожа на тех женщин, которых он знает.

18 августа на приёме в отеле «Kaiserhof», шикарном здании, с мраморными колоннами Манштейн представил Марию Хайнцу Гудериану, и Эрвину Роммелю.

Гудериан, улыбнувшись, сказал:

— Фройляйн Шварц, мы наслышаны о вас. Герр Манштейн много о вас говорил.

Мария застенчиво улыбнулась:

— Герр Гудериан, я рада знакомству с вами. Мне кажется, что Герр Манштейн слишком меня хвалит. Я не так умна, например, я совсем не разбираюсь в танках.

Гудериан рассмеялся:

— Скоро все услышат про наши танки, Фройляйн. Скоро Германия поделит мир.

Мария сделала задумчивый вид:

— Да, я слышала о каких-то итальянских планах. Но, я не знаю. Вдруг они проиграют?

Роммель, стоящий рядом, захохотал:

— Фройляйн, будьте спокойны. Абиссиния не устоит. Их копья против газа и танков Муссолини? Смешно.

Мария замялась:

— А если партизаны? Я слышала, что там много гор, в этой стране?

Роммель кивнул:

— Да, горы — это их преимущество, но не настолько большое, чтобы тягаться с техническим превосходством итальянцев. Итальянцы пусть берут, что хотят, а мы возьмём Массауа.

19 августа Мария гуляла с Кохом по Тиргартену. Липы и каштаны отбрасывали тени, сильная жара уже спала, и прогулка была приятной. Кох, был в штатском, в брюках и белой рубашке, которая делала его моложе, чем армейская форма. Он сказал:

— Хельга, после войны я хочу съездить с тобой в Альпы. А то мы так и сидим в одном Берлине.

Мария кивнула:

— Вернер, а что будет, если вмешается Британия? Или Франция?

Кох ответил:

— Британия и Франция не так сильны, как они любят казаться. Они боятся обострения отношений, боятся войны. Они будут тянуть до последнего, но не вмешаются.

21 августа Сергей, размышлял, как объединить Запад против Германии, Италии и Японии раньше 1941 года. Стены, обитые тёмным деревом, украшали карты и портреты Ленина. На столе лежали шифровки от «Совы», Рябинина, Соколова. Дождь барабанил по окнам, а лампа отбрасывала тени на бумаги, разложенные на столе. Сергей вызвал Вячеслава Молотова, и Климента Ворошилова. Их лица были напряжены, они сидели и ждали, когда Сергей заговорит.

Сергей, шагая по паркету, сказал:

— Товарищи, ситуация сложилась непростая. С одной стороны, Запад боится Гитлера, но при этом они ненавидят нас. Они говорят много об их обеспокоенности Германией, но я не вижу никаких реальных действий против Гитлера. Как заставить их объединиться против оси? Тем более, что наши враги как раз готовятся объединяться.

Молотов, протирая очки, сказал:

— Иосиф Виссарионович, дайте Рузвельту документы из Роттердама по снарядам для Японии. Если они не хотят связываться с японцами, то они могут ввести санкции против Италии. Если один из участников пакта будет ослаблен, это уже результат.

Сергей, глядя на карту Европы, сказал:

— Рузвельт осторожничает, а Конгресс против. Британия играет в свои игры, Иден хочет ослабить Муссолини, но боится нас, боится сближения. Франция защищает свои колонии в Африке и больше ни о чем не думает. Что их напугает?

Ворошилов взял слово:

— Коба. Я считаю, нам надо показать силу, а не ждать каких-то действий Запада. Укрепим Абиссинию, дадим оружие коммунистам Испании. Будем устанавливать коммунистическую власть. Зачем нам этот Запад⁈

Сергей покачал головой:

— Нам надо склонить Запад на свою сторону, а не пугать их. Они и так нас боятся и поэтому отказываются помочь.

Молотов сказал:

— Я думаю, нам надо надавить на британцев. Сказать им, что Италия и Германия претендуют на их колонии. И Абиссиния — это только пробный шар. Мы заверим их, что СССР не собирается устанавливать коммунистические режимы в Африке. Скажем, что наша цель состоит только в ослаблении Италии и недопущение в Африку немцев. Французы слишком трусливо себя ведут, но британцы решительнее, к тому же, если британцы нас послушают, то французы могут последовать их примеру.

Сергей, остановился у карты:

— Ты прав, Вячеслав. Если Британия играет, мы используем их. Дай Идену все данные по их планам на Африку, может он перестанет прикрывать Италию. Но поторопись, время уходит.

Кафе «Ла Луна», с деревянными столами, покрытыми клетчатыми скатертями, и окнами, потемневшими от уличной пыли, гудело голосами рабочих и студентов. Гитарист в углу наигрывал мелодию фламенко, его пальцы мелькали по струнам, а официанты в белых рубашках лавировали меж столов, неся подносы с кофе и хересом. Рябинин, в сером костюме, и в очках с дорогой оправой, пил эспрессо, наблюдая за залом. Его взгляд остановился на молодой женщине, сидевшей у окна.

Кармен Руис, девушка 24-х лет, была эффектной: ее длинные чёрные волосы струились по плечам, как тёмный шёлк, оливковая кожа сияла в свете ламп, а глаза, глубокие, как средиземноморская ночь, искрились умом и тайной. Её алое платье, облегающее фигуру, притягивало взгляды, а тонкие пальцы, сжимавшие бокал вина, двигались с грацией танцовщицы. Она выглядела слишком утончённой для коммунистки, какой ее знали жители города.

Он изучал её движения: как она поправляла прядь волос, как улыбалась официанту, как её взгляд скользил по залу, словно выискивая кого-то. Через полчаса Кармен, заметив его внимание, подошла к его столу, её каблуки цокали по деревянному полу:

— Вас зовут сеньор Лефевр, я правильно понимаю? — Я Кармен Руис, из PCE. Слышала, вы из Франции и можете помочь коммунистам с оружием. Нам нужна помощь против фалангистов.

Рябинин, откинувшись на стуле, холодно ответил:

— Сеньорита, кто вас прислал? И почему вы думаете, что я помогу?

Кармен, сев напротив, улыбнулась, он увидел, как ее глаза горели уверенностью в собственной неотразимости:

— Я дочь рабочего, мой брат погиб в Севилье от рук фаланги. Вы торгуете с республикой, верно?

Рябинин думал: «Слишком красива, слишком уверена. Шпионка?»

— Кармен, я торговец, а не политик. Кстати, вы не расскажете мне почему у вас тут такой раскол среди левых? И кто вы на самом деле?

Кармен наклонилась ближе к нему:

— Раскол — это наша беда. Анархисты CNT, во главе с Дуррути, хотят коммун, а не республику. Социалисты Кабальеро тянут всех к буржуазии, POUM Нина — троцкисты, мечтают о своей революции. Мы разобщены, а фалангисты набираю силу. Франко в Марокко, Мола в Наварре, Санхурхо в Португалии — их силы растут. Убей Франко, Мола встанет на его место.

Я верю в PCE, сеньор, а вы?

Рябинин, глядя на нее, искал ложь в ее глазах:

— Докажите, что вы с PCE. Я не верю словам первого встречного человека.

Кармен улыбнулась:

— Завтра будет митинг на Пласа де Каталунья. Приходите, увидите меня с Диасом. Она повернулась и вышла, оставив записку со своим адресом. Рябини, сжал ее в кулаке. Вечером он отправил шифровку: «Раскол левых усиливается. Кармен Руис — PCE, но подозреваю в ней шпионку. Франко, Мола, Санхурхо — угроза усиливается».

В августе 1935 года Рим бурлил, как котёл перед взрывом. Пьяцца Венеция, окружённая белокаменными дворцами с колоннами и арками, сверкала под полуденным солнцем, её булыжники отражали шаги чернорубашечников, маршировавших в чёрных мундирах с орлиными значками. Их голоса, выкрикивающие «Дуче! Дуче!», эхом разносились над площадью. Фонтаны на площади Навона искрились, торговцы в потёртых пиджаках предлагали оливки, вино и жареный миндаль, их возгласы смешивались с колокольным звоном базилики Санта-Мария-Маджоре. Улицы, вымощенные камнем, вились меж барочных фасадов, где балконы, увитые виноградом, отбрасывали тени. Военные грузовики, груженные ящиками, катились к порту Остия, их гудки заглушали гомон толпы. Женщины в ярких платьях, с корзинами цветов, спешили на рынки, старики в кепках спорили о политике, а дети, босые, гоняли мячи у Колизея. Напряжение витало в воздухе: слухи о войне с Абиссинией, новые походы и планы Дуче обсуждались в тавернах и на углах улиц.

Бенито Муссолини, стоял в Палаццо Венеция, его резиденции, чьи мраморные стены и высокие потолки, украшенные фресками римских триумфов, излучали величие страны. Огромные окна зала Маппамондо, обрамлённые бархатными шторами, пропускали свет, отражавшийся от мозаичного пола с орлами и лаврами. Массивный дубовый стол, заваленный картами Африки, окружали кожаные кресла, а бронзовые статуи Цезаря и Августа возвышались в углах. Муссолини, в чёрной форме с золотыми орденами, был внушителен: широкие плечи, квадратная челюсть, лысая голова блестела, а его тёмные глаза горели амбицией и гневом. Его движения были резкими, голос громоподобным, он сжимал трость с серебряным набалдашником, словно готовясь ею ударить. Его манеры сочетали театральность и угрозу: он то расхаживал по залу, то застывал, упирая руки в бёдра, его взгляд буравил собеседников.

Он позвал генералов Пьетро Бадольо, и Родольфо Грациани, для обсуждения вторжения в Абиссинию. Бадольо, с седыми висками и морщинистым лицом, в мундире с орденами, выглядел усталым, но его голубые глаза были цепкими, а голос был спокойным и интеллигентным, как у университетского профессора. Грациани, худощавый, с жёсткими чертами лица и короткими чёрными волосами, в чёрной форме, двигался нервно, его пальцы теребили перо, а тёмные глаза искрили энергией. В зале было тихо, лишь скрип ботинок Муссолини нарушал молчание.

Муссолини, стоя у карты Абиссинии, где красные стрелки отмечали Адуа и Массауа, начал:

— Синьоры, Абиссиния — это наш путь к империи. Мы должны отомстить за позорное поражение нашей страны 40 лет назад. Наши солдаты и наша техника готова. Мы начнём в сентябре, через Адуа, и возьмём Аддис-Абебу к декабрю. Рим возродится, как при Цезаре! Что скажете, Бадольо?

Бадольо, сидя, сложив руки на столе, ответил:

— Дуче, наши силы внушительны, но африканцы укрепляют перевалы Дебре-Маркос и Аксум. Советские инструкторы учат их современной войне. Горы Тигре — сложный рельеф, танки там вязнут. Я предлагаю усилить авиацию: ещё 5 °Caproni для бомбёжек троп.

Муссолини, ударил тростью по карте, его лицо покраснело:

— Горы — не преграда! Наш газ выжжет их в укрытиях. Абиссинцы — дикари с копьями, их оружие— игрушки. Грациани, что с лагерем в Эритрее?

Грациани, встав, указал на карту:

— Дуче, в Асмэре 50,000 солдат, 1000 танков, 50 самолётов. Мы готовы двинуться через Адуа. Но разведка доносит: СССР шлёт грузы через Судан, несмотря на блокаду Джибути. Абиссинцы ставят мины на тропах, также они расставляют снайперов.

Муссолини сузил глаза:

— СССР заноза, но Французы с Британцами скоро закроют им туда доступ.

Бадольо, поправив очки, сказал:

— Дуче, там узкие перевалы, партизаны будут готовить там засады, а Советы обеспечивают их радиосвязью. Я рекомендую провести разведку с воздуха перед атакой.

Муссолини шагал по залу, его голос гремел:

— Будет вам разведка! Мы еще сбросим листовки, напугаем их. Селассие —

слабый царь, все его племена разбегутся.

Грациани сказал:

— Люди копают окопы, все вожди объединились вокруг Селассие.

Муссолини, остановившись, ткнул тростью в карту:

— Селассие может сколько угодно молиться своим богам, но Рим сильнее. Мы раздавим Абиссинию, и мир увидит мощь Италии. Подготовьте войска, мы скоро начинаем.

Глава 10

Каир, август 1935 года

Каир пылал под августовским солнцем, его улочки бурлили, как река перед разливом. Базары Замалек гудели: торговцы в белых галабеях выкрикивали цены на корзины с инжиром, гранатами и шёлковыми тканями, их голоса тонули в звоне медных подносов, ржании мулов и скрипе телег. Узкие переулки, вымощенные потрескавшимся камнем, вились меж глинобитных домов с резными ставнями, где женщины в чёрных хиджабах несли кувшины, а дети, босые, гоняли мячи, поднимая клубы пыли. Минареты мечети Аль-Азхар возвышались над площадями, их длинные тени падали на студентов в белых тюрбанах, споривших о свободе Египта от британской короны. Британские патрули, в хаки с винтовками Lee-Enfield, маршировали по улице, их сапоги стучали по мостовой. Чайханы, укрытые пальмами, полнились слухами: о войне в Абиссинии, о британской схватке и советских караванах через Судан. Старики в красных фесках курили кальяны, молодёжь шепталась о восстании, а женщины в ярких платках торговали финиками.

25 августа 1935 года агент «Кобра», и Михаил Ковалёв, прибыли в Каир под видом советских инженеров, чтобы наладить поставки для Абиссинии через Судан. Их гостиница, «Нил Палас», сияла белым камнем, её балконы, увитые жасмином, отражались в водах Нила. Вестибюль, с мраморным полом и бронзовыми люстрами, гудел голосами купцов, дипломатов и шпионов. Соколов, в сером льняном костюме, пил мятный чай в чайхане «Аль-Шамс», наблюдая за площадью, где верблюды тащили телеги, а торговцы спорили друг с другом. Ковалёв, в потёртой рубашке, изучал карту Судана, спрятанную в блокноте. Их цель была в том, чтобы доставить 5000 мин ТМ-35, 200 радиостанций и 3000 противогазов через пустыню в Хартум, а затем в Абиссинию, минуя британские патрули.

В чайхане, с вышитыми скатертями и деревянными скамьями, Соколов встретился с Ахмедом Фаруком, египетским купцом. Фарук, высокий, с аккуратной бородой, в белой галабее и красной феске, излучал уверенность: его тёмные глаза искрились умом, жесты были плавными, как у дипломата. Он владел караванами и часто ходил через границы государств, но Соколов подозревал его в двойной игре с британцами.

Фарук, усевшись, улыбнулся:

— Господин Соколов, мои караваны готовы: 50 мулов, 20 погонщиков, тропы идут через Вади-Халфа. Грузы будут в Хартуме к 5 сентября.

Соколов сказал холодным тоном:

— Ахмед, ваши люди задержали груз в Порт-Судане. Кто следил за нами вчера у Нила?

Фарук, отхлебнув чай, ответил:

— Британцы проверяют порт, это их земля. А вообще в Каире много любопытных глаз. Назови место, я доставлю груз.

Ковалёв ответил:

— Абиссиния. Кто ваши друзья в Каире?

Фарук сжал чашку:

— Те, кто платит. Дайте мне 100,000 фунтов, и я найму больше погонщиков.

Соколов:

— Скажи мне имена британских агентов в порту. Я должен знать, можно ли тебе доверять.

Улыбка исчезла с лица Фарука:

— Завтра, в мечети Ибн Тулуна, скажу имена. Но не играйте со мной, господа.

26 августа вождь Оромо Кебеде, посланник Хайле Селассие, прибыл в Каир. Его льняная туника, украшенная бусами, и копьё с резным древком выделялись в толпе. В чайхане он сказал Фаруку:

— Лев Иуды ждёт грузы. Время уходит.

Фарук ответил:

— Мои караваны пойдут ночью, через пустыню. Но британцы могут выставить посты на тропах.

Кебеде, сжав копьё, ответил:

— Если грузы не дойдут, мой народ погибнет. Назови цену.

Фарук:

— Мне нужно еще 50,000 фунтов.

Соколов, сидящий рядом, сказал ему:

— Ахмед, мы следим за вами.

Кебеде повернулся к Соколову:

— Император доверяет СССР. Не подведите нас.

Соколов отправил шифровку в Москву: «Фарук согласен, но он подозрителен. Британцы усиливают порт. Грузы к 5 сентября».

27 августа Соколов и Ковалёв встретились с майором Генри Уилсоном, британским офицером разведки, в ресторане «Аль-Нил», с видом на реку. Зал, с белыми скатертями, серебряными канделябрами и окнами, отражавшими воды Нила, гудел голосами дипломатов и купцов. Официанты в белых пиджаках разносили жареную рыбу и вино, оркестр играл джаз. Уилсон, высокий, с рыжими усами, зелёными глазами и лёгкой сединой, в тёмном костюме с шёлковым галстуком, излучал харизму. Его улыбка очаровывала. В Индии он выстраивал шпионскую сеть, в Каире его агенты следили за базарами и портом. Он знал всё: от маршрутов караванов до слухов в чайханах.

Уилсон, усевшись, положил папку на стол:

— Господа, я знаю, кто вы. СССР шлёт грузы в Абиссинию, нарушая нейтралитет Египта. Моя сделка такова: я даю вам карты складов в Асмэре, где у итальянцев хранятся радиостанции, противогазы, оружие, а вы уходите из Каира.

Соколов сказал спокойным тоном:

— Майор, мы инженеры, строим мосты. Какие еще склады?

Уилсон улыбнулся:

— Не лгите мне. Ваши караваны через Вади-Халфа под моим наблюдением. Уйдите, и я дам карты, маршруты, имена офицеров.

Ковалёв, сжав кулаки, сказал:

— Британия давит на Абиссинию. Почему мы должны вам верить?

Уилсон улыбнулся:

— Лондон хочет, чтобы в Египте было спокойно. Я предлагаю вам услугу, не стоит отказываться. Мы можем быстро сделать так, что Селассие проиграет. Дайте слово, что грузы не пойдут через Египет и закончим на этом.

Соколов покачал головой:

— Давайте ваши карты. Докажите, что вы не с Италией заодно.

Уилсон, подвинул папку:

— Асмэра: склад оружия — вот здесь. А теперь, вы должны выполнить свою часть сделки. Наш человек следит за портом. Если грузы пойдут, я перехвачу их в Хартуме.

Ковалёв повысил голос:

— Назовите имена всех агентов.

Уилсон:

— Кроу и лейтенант Эдвард Блейк, Александрия. Решайте быстрее, Иден долго не ждёт.

Соколов сказал:

— Если это ловушка, вы пожалеете.

28 августа Уилсон настоял на встрече на пароме по Нилу. Ночь окутала Каир, фонари отражались в воде, паруса фелук качались в темноте. Уилсон, в тёмном плаще, закурил сигару:

— Соколов, я знаю о Фаруке. Он играет на три стороны. Дайте мне его караваны, я закрою глаза на ваши грузы.

Соколов, сжав перила, ответил:

— Вы хотите Судан. Назовите цену.

Уилсон:

— Мне нужны имена ваших агентов в Каире. Я дам расписание проходов итальянцев и их маршруты в Эритрее.

Ковалёв:

— Вы продали бы Селассие за несколько лишних фунтов. Давайте расписание или расходимся.

Уилсон повысил тон:

— Без моих данных вы как слепые котята. Две недели, и война начнётся.

Соколов:

— Расписание и маршруты. Тогда поговорим.

Позже Соколов отправил шифровку: «Уилсон дал карты Асмэры, имена: Кроу, Блейк. Требует Фарука. Риск перехвата».

29 августа Мария Лебедева, пришла на встречу в особняке на Ванзе, в пригороде Берлина. Дом, с готическими арками, витражами и дубовыми панелями, был окружён липами, чьи листья шелестели под ветром. Зал, с хрустальными люстрами и портретами кайзеров, сиял, столы были накрыты белыми скатертями, официанты в ливреях разносили вино. Мария, в тёмно-синем платье с кружевом, сидела рядом с Эрихом фон Манштейном. Рядом был Альдо Риччи, итальянский дипломат, с седыми висками и орлиным носом, в чёрном костюме, излучавший римскую надменность. Возле Ричи сидел Ганс Шульц, 32-летний офицер гестапо, в штатском, с тонкими чертами лица и пронзительным взглядом. Напротив, сидела Грета Хаген, 35-летняя журналистка, в зелёном платье, с острыми скулами и голубыми глазами.

Мария, втираясь в доверие, начала с Манштейна:

— Герр генерал, ваши стратегии впечатляют. Сейчас очень много разговор про Африку. Как Берлин видит Африку и наше в ней присутствие?

Манштейн, польщенный ее интересом, ответил:

— Фройляйн, Африка — это настоящая шахматная доска. Мы играем осторожно.

Риччи, отхлебнув вино, заговорил:

— А Италия действует решительно. Селассие слаб, его армия — это дикие племена.

Мария заинтересованно спросила:

— А если СССР усилит его? Я слышала в разговорах, что они могут возить грузы через Судан.

Манштейн усмехнулся:

— Их караваны не дойдут. Судан под контролем англичан.

Шульц, молчавший до этого, заговорил:

— Хельга, вы задаёте много вопросов. Кто вы?

Мария улыбнулась:

— Секретарь Круппа, Ганс. Люблю стратегию. А вы расскажите мне о гестапо?

Шульц замялся, его щёки покраснели:

— Мы ловим врагов Рейха. Он замолчал, не зная, что еще сказать и все рассмеялись.

Лиссабон, сентябрь 1935 года

Лиссабон жил в ритме фаду, его семь холмов, и река Тежу дышали историей. Алфама, лабиринт узких улочек, вымощенных потёртым булыжником, вилась меж домов с облупившейся штукатуркой, где фасады сияли оранжевым, голубым и охрой под сентябрьским солнцем. Балконы, увитые жасмином, геранью и плющом, колыхались от бриза, бельё на верёвках танцевало в такт ветру, а старухи в чёрных платках сидели у порогов, перебирая чётки и шепча молитвы. Дети, босые, гонялись за кошками, их смех эхом разносился по переулкам, смешиваясь с криками торговцев, предлагавших апельсины и жареные каштаны. Жёлтые трамваи, звеня, карабкались по холмам, их окна отражали витрины кафе, где официанты в белых фартуках разносили эспрессо, паштейш и красное вино. Площадь Коммерции, с мраморной статуей Жозе I, возвышалась над Тежу, чьи воды блестели, отражая облака и паруса фелук. Торговцы раскладывали корзины с пробковыми фигурками, вышитыми платками и оловянными солдатиками, а дети гонялись за голубями, чьи крылья хлопали над мостовой. Порт бурлил: корабли качались у причалов, матросы в потёртых куртках выкрикивали команды, грузчики тащили ящики с вином, а чайки кружили над мачтами, их крики сливались с гулом города. Ночью Лиссабон преображался: фонари отбрасывали золотые блики на булыжник, таверны Алфамы оживали, гитары пели, а голоса фадишты, в чёрных платьях, выводили тоскливые ноты, что эхом разносились над рекой. Кафе «А Бразилейра», с бронзовыми статуями поэтов, зеркальными стенами и мраморными столиками, гудело спорами интеллигенции, поэты цитировали Камоэнса, а шпионы обменивались взглядами. Церковь Санту-Антониу, с белыми стенами и колокольней, стояла тихо, её тени скрывали секреты веков. Португалия Салазара хранила нейтралитет, но Лиссабон был ареной шпионажа: немецкие дипломаты сновали в консульствах на Авенида да Либердаде, британские офицеры в штатском следили за доками, а испанские фалангисты, скрываясь от республиканцев, плели заговоры в тёмных углах таверн. Слухи о путче в Мадриде, советских планах в Африке и британском давлении на Суэц гудели в кафе, где рыбаки, поэты и агенты спорили до хрипоты, а их голоса тонули в звоне бокалов и стуке трамваев.

20 сентября 1935 года Виктор Рябинин, под видом Пьера Лефевра, прибыл в Лиссабон, следуя за Кармен Руис, подозреваемой в шпионаже для фалангистов. Город встретил его шумом и светом: набережная Тежу сияла, чайки кричали, фонари отражались в воде, а паруса фелук качались в сумерках.

Рябинин вошёл в таверну «Мария да Фонте» в Алфаме. Деревянные столы покрывали клетчатые скатерти, стены украшали азулежу с кораблями, гитарист наигрывал фаду, его голос дрожал, как волны. Кармен сидела в углу. Она разговаривала с Антониу Перейрой, 42-х летним, португальским офицером, связанным с фалангистами. Перейра, коренастый, с короткими чёрными волосами и жёстким взглядом, в тёмном пиджаке, говорил тихо, его руки нервно сжимали стакан с вином.

Рябинин подслушал:

Кармен говорила дрожащим голосом:

— Антониу, фаланга готова? Мадрид ждёт сигнала. Мой брат… они не отпустят его.

Перейра понизил голос:

— Санхурхо в Лиссабоне, отель «Авиш», комната 312. Путч 10 октября в Наварре и Севилье. Назови имена в PCE, Кармен, или Рауль умрёт.

Кармен, теребя платок, сказала:

— Я не предам республиканцев. Но Рауль… Лефевр следит за мной.

Перейра, покачал головой, его глаза сузились:

— Убери Лефевра, или Санхурхо сделает это.

Рябинин подошёл к Кармен после ухода Перейры:

— Сеньорита Руис, нам нужно говорить. Я слышал про Санхурхо. Так вы с PCE или с фалангистами?

Кармен испугалась:

— Пьер? Вы не должны быть здесь. Это не ваша игра, и вы не поймете.

Рябинин спросил:

— Ты рискуешь Испанией ради брата? Назови мне имена фалангистов.

Кармен задрожала:

— Рауль в Сарагосе, его держат в подвале. Я делаю это, чтобы спасти его. Завтра, кафе «А Бразилейра», полдень. Я дам вам имена.

— Если ты лжёшь, Кармен, то тебе не уйти. Но я могу помочь с Раулем, если выберешь правильную сторону.

Кармен опустила голову и понизила голос:

— Дайте мне шанс, Пьер. Я не предатель, но брат — это всё, что у меня осталось.

21 сентября, в кафе «А Бразилейра», с бронзовыми статуями поэтов и зеркальными стенами, Кармен ждала Рябинина. Уличные фонари отбрасывали блики, официанты разносили эспрессо, гул разговоров смешивался с звоном чашек. Кармен, в тёмно-зелёном платье, выглядела измученной, её пальцы теребили платок:

— Пьер, вот имена: Мануэль Гомеш, адъютант Санхурхо, Хосе Вела, связной.

Рябинин:

— Почему ты с Перейрой? Только из-за шантажа братом?

Кармен:

— Санхурхо держит Рауля. Я притворяюсь, чтобы выиграть время. PCE не доверяет мне, но я верю в республику.

— Где Санхурхо? Дай мне всю информацию, Кармен.

— Отель «Авиш», комната 312. Но если вы пойдете, то Рауля убьют.

Рябинин смягчился, ему стало жаль ее:

— Я найду способ спасти его. Но ты должна выбрать: PCE или фаланга.

— Я с республиканцами. Дайте мне время, и я найду еще информацию.

23 сентября, у церкви Санту-Антониу в Алфаме, Рябинин встретил Кармен рано утром. Кармен, в синем платье, держала свёрток:

— Пьер, это планы Санхурхо: списки в Севилье, даты путча.

— Почему ты продолжаешь, Кармен? Ты могла бы исчезнуть.

— Испания — мой дом. Я потеряла всё, кроме Рауля и веры в республику. Если я уйду, фалангисты победят.

— Я верю тебе. Дай мне связного Санхурхо.

— Хосе Вела, он будет в таверне «Эстрела» завтра. Но если Рауля убьют, я не прощу вас.

— Я сделаю всё, чтобы спасти его, Кармен.

Рябинин отправил шифровку: «Кармен дала имена: Гомеш, Вела, письмо и планы Санхурхо. Путч 10 октября. Брат — заложник. Проверяю».

30 сентября 1935 года в Эритрее, в лагере у Асмэры, итальянские войска отрабатывали манёвры под палящим солнцем. Песок хрустел под сапогами, раскалённый воздух дрожал над скалами, отбрасывавшими резкие тени. Горы Данакиля, поросшие колючим кустарником, высились на горизонте, их вершины терялись в дымке. Солдаты в выцветших формах цвета хаки, с лицами, покрытыми пылью и потом, двигались цепями через пустыню, таща ящики с патронами и снарядами. Лагерь, окружённый колючей проволокой, гудел: палатки трепетали на ветру, верблюды ревели, их копыта поднимали облака пыли. В центре стояла штабная палатка, где карты Эритреи и Абиссинии лежали на грубо сколоченном столе, рядом с кувшинами воды и стопками документов.

Рядовой Джузеппе Ломбарди, худощавый, с тёмными кудрями, прилипшими ко лбу, нёс ящик, его рубашка промокла от пота. Он споткнулся о камень и выругался, обращаясь к товарищу, Луке Мартино, коренастому, с обожжённым солнцем лицом и мозолистыми руками:

— Лука, эта жара настоящий ад. Сколько ещё нам тут ходить?

Мартино, вытирая пот с шеи грязным платком, сплюнул в песок:

— Джузеппе, до заката. Бьянки сказал, надо знать каждый камень до Адис-Абебы.

Ломбарди говорил, тяжело дыша:

— Адис-Абеба? Племена Селассие перережут нас в горах. Они знают все тропы.

Мартино, усмехнувшись, ответил:

— Генералы говорят, они слабы. Но я видел их следы у оазиса. Они точно не спят, а ждут нас.

Капитан Марио Бьянки, с жёсткими чертами лица и шрамом на щеке, шагал вдоль цепи солдат:

— Быстрее, Ломбарди! Мартино, не трынди! Ущелье к вечеру должно быть нашим!

Рядовой Антонио Риццо, с веснушками и тощими руками, тащил ящик со снарядами, его сапоги тонули в песке:

— Капитан, наши карты устаревшие. А что если будет засада?

Бьянки ответил:

— Риццо, молчи и шагай. Карты от Росси, он знает дело.

В штабной палатке генерал Эмилио Де Боно, склонился над картой Эритреи. Его мундир был расстёгнут, пот стекал по виску. Напротив, стоял полковник Карло Росси, высокий, с жёстким взглядом и идеальной выправкой, его пальцы чертили маршрут на карте.

Де Боно, ткнув в точку у Асмэры:

— Карло, наступление 3 октября. От Асмэры через ущелья к Адис-Абебе. Племена Селассие разобщены, мы раздавим их.

— Эмилио, они знают свои горы. СССР шлёт припасы через Судан, караваны идут ночью. Думаю, они уже завезли им много оружия.

Де Боно, нахмурившись, сказал:

— Британия перекроет Судан уже на днях, их караваны не дойдут. Наши разведчики проверили тропы.

Росси указал на карту:

— Ущелье у Адвы узкое, там возможна засада. Солдаты вымотаны, вода в такой жаре быстро заканчивается.

Де Боно:

— Как бы то не было. Мы идём вперёд.

Вечером солдаты разбили лагерь у оазиса. Пальмы шелестели под ветром, костры трещали, дым поднимался к звёздам. Ломбарди, сидя у огня, жевал сухарь и говорил Мартино:

— Лука, я из Неаполя. Там море, а тут один песок. Зачем нам эта война?

Мартино, глядя в огонь, ответил:

— Джузеппе, Рим хочет империю. Но я чую беду. Селассие просто так не сдастся.

Рядовой Риццо, подсев ближе, сказал:

— Я слышал, их вожди получили много оружия. А Бьянки врёт, что мы готовы.

Ломбарди:

— Бьянки боится Росси. А тот — Де Боно. Все боятся.

1 октября учения продолжились. Солдаты отрабатывали передвижение через пустыню, песок забивался в сапоги, пот заливал глаза. Бьянки, стоя на скале, кричал:

— Ломбарди, Риццо, вы как черепахи! До Адвы надо дойти к утру!

Риццо, задыхаясь, ответил:

— Капитан, эти карты старье. Мы заблудимся.

Бьянки крикнул:

— Молчи, Антонио! Росси дал нужные карты, шагай!

В штабе Де Боно и Росси обсуждали разведку. Песок скрипел под ногами, карты покрывались пылью. Росси сказал:

— Эмилио, разведчики нашли следы у оазиса. Племена Оромо близко.

Де Боно:

— Ударь по их тропам. Мы начнём 3 октября.

Росси:

— Солдаты устали, жара выматывает. Надо больше воды и людей.

Де Боно:

— Солдаты не успеют устать. Мы победим абиссинцев за два месяца.

В Риме, в Палаццо Венеция, дипломаты плели интриги. Зал, с мраморными колоннами и картами Африки, гудел голосами. Альдо Риччи, говорил с Луиджи Виллари, худощавым мужчиной средних лет, с острыми скулами и бегающими по сторонам глазами:

Риччи, листая доклад, сказал:

— Луиджи, Лига Наций медлит. Франция Лаваля не вмешается, если мы убедим Париж.

Виллари:

— СССР шлёт шифры в Хартум. Их караваны все еще идут.

Риччи:

— Британия закрывает Судан на днях. Наши разведчики в Асмэре готовы.

Виллари:

— Если Лига наложит санкции, Рим рискует проиграть. Дай мне их шифры.

Риччи:

— Завтра. Но следи за собой, Луиджи. Рим не прощает ошибок.

2 октября в Эритрее солдаты отрабатывали ночной марш. Ломбарди, шатаясь, сказал Мартино:

— Лука, я не чувствую ног. Эта пустыня будет наша общая могила.

Мартино ответил:

— Джузеппе, держись. Бьянки следит за нами. Если сдашься, то отправят в Рим и сразу в тюрьму.

Риццо прошептал:

— Я видел тени в ущелье. Племена уже близко.

Бьянки, подойдя, сказал:

— Риццо, молчи! Дай всем спокойно дойти до Адвы!

3 октября в архиве МИДа в Риме, под тусклыми лампами, Риччи передал Виллари свёрток с шифрами. Виллари спросил:

— Альдо, это маршруты?

Риччи:

— Да, через Асмэру. Наступление завтра. Селассие получит подарок.

Глава 11

Сарагоса, раскинувшаяся на берегах Эбро, дышала осенним напряжением октября 1935 года. Её улицы, вымощенные потрескавшимся булыжником, вились меж домов с красной черепицей, облупившейся штукатуркой и коваными балконами, утопавшими в герани и плюще. Площадь Пилар гудела звуками базара: торговцы в потёртых пиджаках выкрикивали цены на оливки, хамон, глиняные кувшины и корзины с инжиром, их голоса сливались с ржанием мулов, звоном колоколов базилики Нуэстра-Сеньора-дель-Пилар и смехом детей, гонявших голубей по мостовой. Кафе на Пласа-де-Эспанья, с деревянными столами, плетёными стульями и выцветшими маркизами, пахли кофе, жареным миндалём и сигарами. Рабочие в кепках спорили о политике Мадрида, монахи в коричневых рясах шагали к собору, их сандалии шуршали по камням. Таверны, с потемневшими стенами и азулежу, изображавшими корриду, гудели слухами о путче Санхурхо. Фалангисты, скрываясь в тёмных переулках, плели заговоры, их шёпот растворялся в аккордах фламенко, что лились из открытых окон.

1 октября 1935 года Виктор Рябинин, прибыл в Сарагосу, следуя за информацией от Кармен Руис о её брате Рауле, удерживаемом фалангистами в подвале склада на улице Калье-дель-Рио. Рябинин шёл по узким улочкам, где фонари отбрасывали золотые блики на булыжник. Он остановился у таверны «Эль Соль» на окраине, где стены, потемневшие от времени, украшали азулежу с быками и тореадорами.

Хосе Вела, худощавый, с тёмными усами и в потёртом пиджаке, сидел у окна, глядя на улицу, где мальчишки гоняли мяч, а старуха в чёрном платке торговала каштанами. Его пальцы нервно теребили стакан с красным вином, в котором отражались блики свечи.

Рябинин занял столик напротив, заказав эспрессо. Он подслушал, как Вела говорил с Педро Альваресом, высоким мужчиной, с сединой на висках, в чёрном костюме, чей взгляд выдавал напряжение:

Вела, наклонившись к Альваресу, сказал:

— Санхурхо ждёт списки PCE к 5 октября. Рауль в подвале, Калье-дель-Рио. Кармен сдаст имена, или он умрёт.

Альварес ответил:

— Говорят, какой-то французский коммунист, Лефевр, уже в Сарагосе. Он знает про Кармен. Найди его, или Санхурхо казнит нас обоих.

Рябинин, дождавшись ухода Альвареса, подошёл к Веле:

— Сеньор Вела, освободи Рауля Руиса, или Москва лично с тобой разберется.

Вела, пролил вино, его глаза вспыхнули страхом:

— Пьер Лефевр? Ты шпион! Рауль — это не моя забота. Уходи!

Рябинин, наклонившись так близко, что Вела почувствовал его дыхание:

— Кармен назвала склад на Калье-дель-Рио. Освободи её брата, или я передам тебя лично в руки коммунистам.

Вела задрожал:

— Диего Лопес, адъютант Санхурхо. Склад, полночь, 2 октября. Два фалангиста у входа, Лопес будет внутри. Но Санхурхо убьёт меня.

Рябинин пригрозил:

— Ты сделаешь так, чтобы Рауль был свободен. Если солжёшь, тебе конец. Назови точное место.

Вела, сглотнув:

— Подвал в глубине склада, чёрный ход у реки. Я открою дверь, но Лопес не простит.

Рябинин отправил шифровку: «Вела указал склад, Калье-дель-Рио. Охрана — Лопес, двое фалангистов. Требую освобождения Рауля».

2 октября Рябинин следил за Велой. Утром он заметил его у Пласа-де-Эспанья, где Вела встретился с Диего Лопесом, 40-летним, коренастым мужчиной, с жёстким взглядом и короткими чёрными волосами. Они стояли у фонтана, где голуби пили воду, а торговцы раскладывали корзины с апельсинами. Рябинин, укрывшись за телегой, подслушал:

Лопес, сжимая кулаки, говорил:

— Вела, Кармен назовет мне имена завтра, или Рауль умрёт. Говорят, этот француз, работающий на Москву, Лефевр, уже в городе. И говорят, что он знает слишком много.

Вела был бледный:

— Он шантажирует меня. Я сказал ему про склад, чтобы выиграть время.

Лопес вспылил, его голос стал угрожающим:

— Ты что, предал нас, идиот? Найди Лефевра, или Санхурхо казнит тебя.

Рябинин, вернувшись в гостиницу, встретил Кармен Руис в кафе на Пласа-де-Эспанья. Утренний свет заливал площадь, официанты в белых фартуках звенели чашками, запах кофе смешивался с ароматом выпечки. Кармен, в тёмно-синем платье, выглядела измученной, её глаза были красными от слёз, пальцы теребили платок с вышитыми цветами.

— Пьер, они убьют брата, если я не сдам списки PCE.

Рябинин сказал ей спокойным тоном:

— Кармен, я освобожу его.

— Рауль — я не могу его оставить. Фалангисты шантажируют меня, но я все душой с PCE. Я не могу их предать, но и брата потерять не могу. Спаси его, Пьер.

Рябинин, сжал её руку:

— Я сделаю всё. Уведи Рауля, как только он будет свободен. Где ты будешь ждать?

— У моста Каменный, в полночь. Если Рауль умрёт, я не вынесу.

Вечером Рябинин вернулся в таверну «Эль Соль». Гитарист пел фламенко, дым сигар висел в воздухе, официанты разносили вино. Вела сидел с двумя фалангистами.

Рябинин, дождавшись ухода фалангистов, схватил Велу в тёмном углу таверны:

— Вела, веди меня к Раулю. Сейчас.

Вела, дрожал:

— Лопес у склада. Ключи у него. Я открою чёрный ход.

Рябинин сжал его ворот:

— Если Рауль не выйдет живым, тебе конец. Идём.

Ночью Рябинин и Вела пробрались к складу на Калье-дель-Рио. Эбро текла тихо, её воды отражали луну, фонари отбрасывали тени на ржавые бочки и ящики с вином. Склад, старый, с облупившейся штукатуркой, казался заброшенным, но шаги охранников хрустели по гравию. Два фалангиста стояли у входа, их голоса были приглушёнными. Рябинин заметил Лопеса, выходящего из склада, его тёмная рубашка мелькнула в свете фонаря.

Вела, шепнув:

— Чёрный ход сзади, у реки. Лопес оставил одного охранника, Мануэля.

Рябинин:

— Отвлеки его. Если солжёшь, я найду тебя.

Вела, бледный, подошёл к охраннику, молодому парню с густыми бровями:

— Мануэль, Лопес зовёт тебя к реке. Срочно.

Мануэль, нахмурился:

— Сейчас? Что случилось?

— Проблема с грузом. Иди, быстро.

Когда Мануэль ушёл, Рябинин проскользнул к чёрному ходу. Дверь, ржавая, предательски скрипела. В подвале, сыром и тёмном, пахло плесенью. Рауль, худой, с синяками на лице, в рваной рубашке, сидел на полу, его руки были связаны верёвкой, а ноги были закованы в цепь. Его глаза, полные страха, вспыхнули надеждой:

— Вы кто? Вы от Кармен? Она жива?

Рябинин, развязывая верёвки и снимая цепь, сказал:

— Жива. Уходим. Быстро.

— Лопес вернётся. Они убьют нас.

Рябинин, вытаскивая его, сказал:

— Не вернётся. Беги к мосту, Кармен ждёт.

Рябинин вывел Рауля через чёрный ход. У моста Каменного Кармен, в синем плаще, обняла брата, её слёзы падали на его плечо:

— Рауль, я думала, ты погиб.

— Кармен, ты спасла меня.

Рябинин вмешался:

— Уводи его. Фалангисты будут искать вас. Я задержу Лопеса.

— Пьер, спасибо. Я никогда этого не забуду. Мы будем сражаться. Мы не сдадимся.

Рябинин отправил шифровку: «Рауль освобождён. Лопес и Вела под ударом. Путч 10 октября».

3 октября 1935 года итальянские войска начали наступление на Абиссинию из Эритреи. Лагерь у Асмэры гудел: палатки трепетали на ветру, верблюды ревели, их копыта поднимали облака пыли. Горы Данакиля, поросшие колючим кустарником, высились в дымке, их вершины терялись в раскалённом воздухе. Итальянские солдаты, в выцветших формах цвета хаки, с лицами, покрытыми пылью и потом, двигались цепями через пустыню, их сапоги хрустели по песку.

В деревне у Адвы абиссинские воины готовились к обороне. Хижины, крытые соломой, стояли у подножия скал, женщины пекли лепёшки на глиняных очагах, дети прятались за матерями, их глаза были полны страха. Вождь Оромо Кебеде с мускулистыми руками и копьём, украшенным бусами, собрал воинов на поляне. Его лицо было суровым, глаза горели решимостью:

— Алем, Тесфай, итальянцы идут. Их шеренги видели у скал. Держите ущелье.

Алем сжимал копьё:

— Кебеде, их лагерь у Асмэры огромен. Но мы умрем за свою землю.

Тесфай, 30 — летний воин, с длинной бородой, сказал грозным голосом:

— Горы — это наше преимущество. Мы раздавим их. Но я видел, что у них есть разведчики, которые показывали наши тропы.

Кебеде, поднял копьё:

— Мы защитим Абиссинию. Тут каждый камень наш.

Первые бои начались в ущелье у Адвы. Итальянцы, ведомые Бьянки, вошли в узкую тропу, где скалы сжимали путь, а песок осыпался под ногами. Жара душила, пот заливал глаза. Абиссинцы, укрывшись за валунами, ударили внезапно: их копья мелькали в воздухе, крики эхом разносились по горам. Алем метнул копьё, поразив итальянского солдата; тот рухнул, его кровь смешалась с песком, глаза застыли в ужасе. Ломбарди, споткнувшись о камень, упал, его крик заглушил шум боя:

— Лука, они здесь! Спаси меня!

Мартино прижался к скале, его руки дрожали:

— Джузеппе, беги! Они везде!

Риццо, в панике, кричал:

— Бьянки, мы окружены! Они лезут из-за скал!

Бьянки, его голос сорвался, прохрипел:

— Держитесь! К Асмэре! Не отступать!

Абиссинцы, ведомые Кебеде, теснили итальянцев. Тесфай, раненный в плечо, упал, его туника пропиталась кровью, он захрипел:

— Кебеде, я не могу…

Кебеде, подхватив его:

— Тесфай, держись! Император смотрит на нас!

Алем, метнув ещё одно копьё, крикнул:

— За Абиссинию!

К вечеру ущелье усеяли тела: пятнадцать итальянских солдат и восемь абиссинских воинов лежали в пыли, их кровь стекала по камням, смешиваясь с песком. Итальянцы отступили, оставив раненых, чьи стоны эхом разносились в ночи. Абиссинцы, измождённые, держали позицию, их костры горели у скал. Кебеде, стоя над телами, крикнул:

— За Императора! Мы не сдадимся!

В лагере у Асмэры солдаты сидели у костров, их лица были бледными. Ломбарди, глядя в огонь, шептал Мартино:

— Лука, я видел, как Пьетро упал. Его кровь… она была на земле, всюду. Зачем мы здесь?

Мартино, сжимая флягу, сказал:

— Джузеппе, я боюсь.

Риццо, подсев ближе, сказал:

— Бьянки врёт всем нам. Мы не готовы. Я видел глаза абиссинцев — они не сдадутся. Они будут сражаться с нами до конца.

В штабной палатке генерал Эмилио Де Боно, и полковник Карло Росси, обсуждали бой.

Де Боно, потирая висок, сказал:

— Карло, мы потеряли пятнадцать человек. Племена сильнее, чем я думал.

Росси был мрачен:

— Эмилио, их вожди знают каждую тропу. К тому же Советы неплохо накачали их оружием.

Де Боно повысил тон:

— Завтра ударим снова, через второе ущелье.

Росси сказал:

— Солдаты напуганы, бой их деморализовал. Надо больше разведки и людей.

Де Боно ответил:

— Первый бой еще ничего не значит. У нас преимущество и в людях, и в технике.

4 октября 1935 года в Женеве, в зале Лиги Наций, с мраморными колоннами и огромными окнами, выходившими на озеро Леман, собрались делегаты. Французы в тёмных костюмах шептались в углах, британцы листали доклады, советский делегат, в строгом пиджаке, делал заметки, американский наблюдатель, в сером костюме, молчал, его глаза следили за присутствующими в зале.

Луиджи Виллари, худощавый, с острыми скулами и бегающими глазами, поднялся на трибуну:

— Господа, Италия несёт цивилизацию в Абиссинию. Её армия несет угрозу Эритрее. Наши войска действуют ради порядка и прогресса. Лига не должна вмешиваться в нашу миссию. Абиссиния — не государство, а сборище вождеств, неспособных к самоуправлению. Рим восстановит там порядок, как в древние времена империи.

Абиссинский делегат Текле Хавэриат, поднялся, его голос дрожал от ярости:

— Италия вторглась на нашу землю! Их войска жгут деревни, убивают мирных жителей! Это не цивилизация, а грабёж! Лига Наций обязана остановить агрессора, наложить санкции и защитить наш суверенитет! Император не сдастся, и мы будем сражаться до последнего!

Британский делегат Энтони Иден, встал следующим:

— Британия осуждает агрессию Италии. Нарушение суверенитета Абиссинии подрывает устав Лиги Наций и угрожает миру в Африке. Мы требуем немедленного расследования боёв у Адвы. Если факты подтвердятся, Британия поддержит санкции. Лондон не позволит дестабилизировать регион, где проходят наши торговые пути. Суэц — под нашим контролем, и мы не допустим хаоса.

Французский делегат Пьер Лаваль, взял слово:

— Франция стремится к миру. Италия — наш союзник, но Абиссиния заслуживает защиты. Санкции — это крайняя мера, ведь они ударят по Европе. Мы призываем к переговорам, чтобы избежать войны. Франция готова быть посредником.

Советский делегат обрушился на итальянцев:

— СССР решительно поддерживает Абиссинию. Италия нарушила устав Лиги, её действия — это обыкновенный империалистический разбой. Бои у Адвы — это доказательство агрессии. Мы требуем немедленных санкций, вывода итальянских войск и защиты суверенитета Абиссинии. Москва не позволит колониальным державам раздирать Африку.

Американский наблюдатель Джон Фостер Даллес, говорил спокойно:

— США не член Лиги, но мы обеспокоены. Агрессия Италии подрывает стабильность. Бои у Адвы показывают, что конфликт выходит из-под контроля. Мы призываем к дипломатии, но не исключаем экономического давления. Америка следит за ситуацией.

Немецкий делегат Константин фон Нейрат, говорил сдержанно:

— Германия наблюдает за конфликтом. Лига должна быть справедливой, но Италия имеет право на отстаивание своих интересы в Африке. Мы призываем к равновесию и избегаем поспешных санкций.

Зал взорвался криками. Делегаты спорили, бумаги летели со столов, переводчики едва успевали. В кулуарах французы шептались с итальянцами, британцы обсуждали Судан, советский делегат писал шифровку в Москву. Виллари покинул трибуну, его лицо было каменным, но пальцы дрожали, сжимая папку.

4 октября 1935 года Сергей собрал у себя в кабинете армейских командиров и дипломатов. Осенний дождь стучал по окнам, лампы отбрасывали тусклый свет на длинный стол, заваленный шифровками и картами. Сергей Соколов, вернувшийся из Каира, стоял перед столом. Напротив, сидели Климент Ворошилов, Иван Конев, Максим Литвинов, и Александр Василевский. Шифровки Рябинина лежали на столе, рядом с картами Испании и Абиссинии.

Сергей сказал:

— Товарищи, у нас на повестке дня стоят две основные проблемы. Сначала Испания: наш агент Рябинин, освободил Рауля Руиса в Сарагосе. Путч Санхурхо намечен на 10 октября. Под угрозой Наварра и Севилья.

Второй вопрос по африканским делам:

Как известно, Италия начала войну с Абиссинией. Первый бой у Адвы, принес потери: пятнадцать итальянцев и восемь абиссинцев.

Ворошилов, нахмурившись, постучал пальцами по столу:

— Товарищ Сталин, Абиссиния — это наш приоритет. Мы должны подрывать позиции итальянцев. Нам надо ослабить главных союзников Гитлера. Он посмотрел на Соколова:

— Караваны через Судан дошли? Британия усилила патрули?

Соколов ответил:

— Частично дошли, через Вади-Халфа, ночью. Британцы усилили посты, но наши погонщики знают дополнительные тропы. Надо увеличить караваны, всю границу не перекроешь, можно найти лазейку.

Конев, указал на карту Абиссинии:

— Италия теряет людей, но их больше. Абиссиния не выстоит без помощи. Их люди хорошо знают местность, в этом преимущество, но им нужны припасы.

Литвинов, поправляя очки, сказал:

— Лига Наций колеблется. Лаваль тянет время, Иден требует санкций, но Британия боится больше всего боится за Суэц. Мы должны поддержать Абиссинию, но без открытого конфликта с Европой.

Василевский добавил:

— Товарищ Сталин, Рябинин здорово насолил фалангистам в Сарагосе. Но путч 10 октября — это сейчас главная угроза для левых движений в Испании. PCE слишком слаба, надо усилить их.

Соколов сказал:

— Для Абиссинии нужно добавить ночные караваны через Судан. Я могу это координировать.

Ворошилов заметил:

— Испания важна, но сейчас приоритетом должна стать Абиссиния. Надо обходить британские патрули и поставлять им больше оружия. Эта война должна затянуться на долгий срок.

Конев сказал:

— Если Италия победит, то Африка будет под угрозой. Надо давить на Лигу через наше представительство.

Литвинов поднялся:

— Санкции мы уже предлагали, но Франция и Британия слишком осторожничают. Я усилю давление в Женеве, но не факт, что это поможет.

Василевский добавил:

— Рябинину нужно больше людей в Испании. Фалангисты усиливаются, Санхурхо не остановится. Мы должны послать туда больше наших инструкторов и оружия.

Сергей размышлял. Обстановка все больше накалялась.

Глава 12

Берлин, 10 октября 1935 года, был окутан туманом. Улицы, вымощенные серым булыжником, блестели от недавнего дождя, отражая золотые блики фонарей, чьи железные столбы отбрасывали длинные тени на фасады домов. Готические арки, лепнина и узкие окна с витражами, за которыми горели лампы, создавали ощущение города, застывшего между величием и тревогой. Площадь Паризер Платц гудела: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам, лошади цокали копытами, таща повозки с углём и дровами, а прохожие в тёмных пальто и фетровых шляпах спешили под чёрными зонтами, их шаги эхом отдавались в сырой тишине. Кафе на Унтер-ден-Линден, с зеркальными стенами, мраморными столиками и тяжёлыми бархатными шторами, пахли свежесваренным кофе, сигарами, ванильной выпечкой и лёгким ароматом ликёра. Официанты в белых фартуках звенели чашками, интеллигенция вела жаркие споры о Гитлере, Лиге Наций и итальянской войне, а шпионы, укрывшись за газетами, обменивались взглядами, их пальцы нервно теребили салфетки или ручки. Вечером город оживал: театры и кабаре сияли неоновыми вывесками, оркестры играли вальсы Штрауса, а в тёмных переулках шептались о будущем Рейха, о его амбициях и врагах, чьи тени мелькали за углами, растворяясь в тумане.

Мария получила приглашение на вечер в дворце Шарлоттенбург. Дворец, величественный, с барочными фасадами, окружённый садами, где тополя и клёны шелестели под порывами ветра, а гравийные дорожки хрустели под ногами, сверкал великолепием. Залы, украшенные мраморными колоннами с позолоченными капителями, зеркалами в золочёных рамах и гобеленами с изображениями Фридриха Великого и прусских битв, гудели от голосов. Полированные мраморные полы отражали свет тысяч восковых свечей, хрустальные люстры, подвешенные на бронзовых цепях, сияли, как созвездия, их грани переливались радугой. Длинные столы, накрытые белыми льняными скатертями с кружевной каймой, ломились от яств: жареная оленина с можжевеловым соусом, утка с апельсиновым конфитюром, устрицы на колотом льду, трюфели, уложенные на серебряных блюдах, копчёный лосось, украшенный укропом и лимоном, пирожные с кремом и марципаном, фруктовые корзины с виноградом, персиками, гранатами и инжиром. Бокалы с рейнским вином, шампанским и бордо искрились, их звон смешивался с гулом разговоров, шуршанием шёлка и скрипом струн. Официанты в чёрных ливреях с белыми перчатками сновали меж гостей, их движения были бесшумными, как тени, а серебряные подносы сверкали в свете свечей. Струнный оркестр в углу зала, одетый в чёрные фраки, играл Баха, Моцарта и Бетховена, скрипки пели, виолончели гудели, ноты плыли над толпой, заглушая шёпот интриг и смех, звенящий, как хрусталь.

Гости — элита Третьего Рейха: генералы вермахта в мундирах с золотыми эполетами, Железными крестами и красными лампасами, политики в чёрных смокингах с шёлковыми галстуками и орденами, офицеры СС и гестапо в угольно-чёрных формах с серебряными черепами на фуражках и значками на воротниках, дипломаты с орденами на лацканах. Женщины в шёлковых платьях — изумрудных, алых, сапфировых, с глубокими декольте и длинными шлейфами — носили жемчужные ожерелья, бриллиантовые броши и длинные атласные перчатки. Их веера из страусовых перьев колыхались, как крылья, а губы, накрашенные алой помадой, шептали сплетни о Париже, Риме и Мюнхене. Воздух был пропитан ароматами духов с нотами жасмина, сандала и розы. Дамы обсуждали моду, мужчины — политику, их голоса тонули в звоне хрусталя, шуршании платьев и аккордах скрипок.

Мария, в тёмно-синем шёлковом платье с кружевным воротом, подчёркивающим её тонкую шею, стояла у мраморной колонны, её волосы были уложены в элегантный пучок, украшенный жемчужной заколкой с сапфиром. В правой руке она держала бокал шампанского, но не пила, лишь слегка касалась его губами, чтобы не терять бдительности. Её глаза, скользили по толпе, выхватывая лица, жесты, обрывки фраз. Вильгельм Келлер, генерал вермахта, высокий, с сединой на висках и стальным взглядом, в мундире с Железным крестом и красными лампасами, подошёл, его шаги были размеренными, как на плацу, а сапоги блестели, отражая свет люстр:

— Фройляйн Мюллер, вы сияете ярче звёзд Шарлоттенбурга. Как Крупп отпустил вас на вечер? Его заводы дымят день и ночь, а вы здесь, среди света и музыки.

Мария улыбнулась:

— Герр Келлер, я успеваю работать на Крупп, но не забываю любоваться красотой Берлина. А что сегодня обсуждают генералы? Абиссинию? Испанию? Или, может, Москву, которая так беспокоит Рейх?

Кох, пригубил шампанское, его пальцы сжали бокал, а взгляд стал острее:

— Африка — это целая кладовая сокровищ, фройляйн. Италия играет смело, их войска в Аксумском ущелье, но советские инструкторы и оружие им мешают. Их караваны через Судан доходят до Селассие, и это тревожит Рим. Мы наблюдаем, но не вмешиваемся… пока.

Мария спросила:

— А Германия? Как Рейх видит себя в Африке, среди песков и гор? Или в Испании? Я слышала, Мадрид горит, а коммунисты падают под пулями.

Кох, оглянулся, словно ища шпионов в толпе:

— Фройляйн, в Испании, по правда говоря, сейчас творится настоящий хаос, но фалангисты нам полезны. Они ослабят коммунистов PCE, и это нам на руку. Абиссиния — это тест для Италии. Если Рим победит, Африка откроет двери для Рейха.

— А если Лига Наций наложит санкции? Не боитесь, что Британия и Франция испортят игру?

Кох, усмехнулся, его голос стал тише, он почти перешел на шёпот:

— Лига Наций — это то еще болото. Никто не воспринимает ее всерьез. Лаваль играет на Рим, а Иден — на публику.

Альдо Риччи, итальянский дипломат, подошёл, держа бокал красного вина, его манжеты сверкали бриллиантовыми запонками.

— Фройляйн Мюллер, вижу, что вы очаровали генерала. Я краем уха услышал, что вы спрашивали про Африку. Смею вам заявить, что Италия гордится своей миссией в Абиссинии. Мы ведь несём туда цивилизацию. Наша цель установить там порядок, внедрить настоящие законы, построить дороги, школы, больницы.

Мария слегка наклонилась к Риччи:

— Синьор Риччи, цивилизация — это благо, вряд ли кто-то будет с этим спорить. Но, что пишут газеты, я слышала, ваши войска используют газ в Аксумском ущелье. Это разве не беспокоит Рим? Лига говорит о зверствах, о мёртвых детях в деревнях.

Риччи попытался улыбнуться, но его улыбка была натянутой, он поправил галстук, его пальцы немного дрогнули:

— Война требует жертв, фройляйн. Газ — это средство, а не цель. К сожалению, перед тем как начать что-то делать, нам надо свергнуть тех, кто этому препятствует. Но смею вас заверить, что все эти ужасы продляться не долго. Адис-Абеба падёт к весне.

В углу зала генерал Людвиг Бек, в мундире с орденами, говорил с дипломатом Константином фон Нейратом, одетым в строгий серый костюм с орденом на лацкане:

— Людвиг, Италия сильно рискует. Газ в Абиссинии? Лига наложит санкции, Иден уже кричит в Женеве.

— Константин, Лига слаба. Но СССР — вот это настоящая угроза. Их шпионы в Испании, их караваны в Абиссинии. Они лезут всюду. Мы должны быть готовы.

— Рейх не готов к войне. Италия — наш союзник, но их авантюра в Африке может нас затянуть.

Мария, проскользнув к группе офицеров СС, услышала оберштурмфюрера Ганса Ланге:

— Италия использует газ, и это смело. Я считаю, что Абиссиния падёт за месяц.

Мария, остановилась рядом, она поправила заколку:

— Герр Ланге, но газ — это так жестоко. Разве итальянцы не боятся осуждения мира?

Ланге шагнул ближе:

— Война не бывает мягкой, фройляйн. Селассие проиграет, итальянцы возьмут свое, а мир вскоре забудет.

Испания, 10 октября 1935 года, пылала, как факел. Мадрид, с его широкими бульварами и шумными площадями, был на грани взрыва. Пласа-Майор гудела: торговцы в потёртых пиджаках выкрикивали цены на оливки, хамон, корзины с инжиром и гранатами, их голоса тонули в звоне трамваев, ржании мулов и криках газетчиков, размахивающих свежими выпусками. Улицы, вымощенные булыжником, вились меж домов с облупившейся штукатуркой, где кованые балконы, увитые геранью и плющом, колыхались на ветру. Таверны, с деревянными столами, потемневшими от времени, и азулежу, изображавшими корриду, пахли красным вином, жареной рыбой, оливковым маслом и табаком. Гитаристы пели фламенко, их аккорды дрожали, как предчувствие беды, но их голоса заглушали слухи о путче. Фалангисты, в тёмных рубашках и с холодными глазами, собирались в переулках, их разговор был полон угроз, а руки сжимали ножи и винтовки.

Вечером 10 октября фалангисты, ведомые Диего Лопесом, начали путч. В Мадриде они атаковали штаб PCE на улице Алькала, в Наварре захватили склады с продовольствием, в Севилье подожгли типографию коммунистов. Улицы Мадрида заполнил шум: повсюду были крики, звон разбитых стёкол, выстрелы из винтовок, треск горящих баррикад. Коммунисты, в рабочих куртках и кепках, отбивались кирпичами, палками, кулаками, но фалангисты стреляли без промаха. На мостовой Алькала лежали тела: семь коммунистов, их кровь текла по булыжникам, смешиваясь с дождевой водой, их глаза застыли в гневе и страхе. Женщины кричали, уводя детей, мужчины тащили раненых в переулки. В Севилье дым от пожара типографии поднимался над городом, окрашивая небо в багровый цвет, а запах гари чувствовался повсюду.

Виктор Рябинин, был в Мадриде, в отеле «Риц», добывая списки фалангистов. Ночью он пробрался на улицу Алькала, где фалангисты окружили штаб PCE. Рябинин, укрывшись за перевёрнутой телегой, подслушал Лопеса, кричавшего своим людям:

— Убейте всех! PCE не должно выжить! Санхурхо ждёт победы к утру!

Коммунист Хуан Гарсия, с кровью на лице, кричал, размахивая кулаком:

— Фашисты! Испания не ваша! Мы будем сражаться до последнего!

Рябинин заметил, как фалангист, Мануэль Перес, целится в Гарсию из винтовки. Рябинин бросился вперёд, сбив Переса с ног, его кулак врезался в челюсть фалангиста. Выстрел ушёл в воздух, пуля пробила вывеску таверны. Но другой фалангист, Хосе Рамирес, худощавый, с горящими гневом глазами, ударил Рябинина прикладом в висок. Кровь хлынула, заливая щеку, Рябинин упал на булыжники, его зрение помутнело. Улица гудела: коммунисты кидали камни и бутылки, фалангисты стреляли, их пули рикошетили от стен. Женщина в чёрном платке кричала, уводя ребёнка, чьи босые ноги скользили по мокрой мостовой. Рябинин, придя в себя, дополз до переулка, где Кармен Руис, схватила его за руку, её глаза были полны слёз:

— Пьер, ты жив? Они убили семерых наших! Хуан мёртв!

Рябинин, задыхался, кровь текла по щеке, его голос был хриплым:

— Еле ушёл. Лопес ведёт путч. Где Рауль?

Кармен, дрожащими пальцами, дала ему свёрток с бумагами:

— Рауль в безопасном месте, с PCE, в таверне «Эль Корсо». Вот списки фалангистов — тут имена в Севилье, Наварре, их планы на 12 октября. А теперь, Пьер, беги, они ищут тебя!

Рябинин, стиснул зубы, его рука сжала свёрток:

— Кармен, уезжайте с Раулем из Мадрида. Я остановлю Лопеса. Ты знаешь, где он будет?

— Лопес будет в таверне «Эль Соль» через час. Но там его люди, Пьер.

Рябинин, вытер кровь:

— Я найду его. Уходи.

Рябинин, укрывшись в таверне «Эль Корсо», перевязал рану куском ткани, оторванным от рубашки. Гитарист в углу пел фламенко, но его голос тонул в криках с улицы, где фалангисты разбивали окна. Рябинин отправил шифровку: «Путч начался: Мадрид, Наварра, Севилья. Семь коммунистов мертвы. Лопес в Мадриде, списки добыты».

В Севилье фалангист Антонио Рамирес, поджёг типографию PCE. Огонь лизал деревянные балки, дым поднимался к небу. Коммунистка Лола Мендес, пыталась спасти печатные станки, но пуля попала ей в плечо. Она упала, крича:

— Антонио, ты предал Испанию!

Рамирес ухмыльнулся:

— Коммунисты — это сорняки. Фаланга очистит Испанию.

Рябинин, покинув таверну, заметил погоню: два фалангиста, Перес и Рамирес, бежали за ним по переулку. Он свернул к Пласа-Майор, где толпа торговцев кричала, а кони ржали, пугаясь выстрелов. Пуля пролетела мимо, задев стену, осколки кирпича посыпались на мостовую. Рябинин, споткнувшись о корзину с апельсинами, упал, но вскочил, нырнув в толпу. Фалангисты потеряли его в толпе, их крики растворились в гуле площади. Рябинин, задыхаясь, укрылся в подворотне, где старуха в чёрном платке торговала каштанами. Он отправил вторую шифровку: «Еле ушёл. Лопес в „Эль Соль“. Путч усиливается».

В Наварре фалангисты захватили склады, где хранились мешки с зерном и бочки с вином. Коммунист Пабло Ортега, пытался отбиться, но был застрелен. Его тело лежало у ворот, кровь текла по земле, а его жена, Мария Ортега, кричала, сжимая его руку:

— Пабло, нет! Фалангисты, будьте вы прокляты!

15 октября 1935 года война в Абиссинии пылала, как адское пламя. У Аксумского ущелья, где песок осыпался под ногами, итальянские войска под командованием генерала Эмилио Де Боно шли в наступление.

Рядовой Джузеппе Ломбарди, шел с винтовкой на плече, его сердце колотилось от страха:

— Лука, они используют газ. Я видел канистры у палатки Бьянки. Мы убийцы, Лука!

Лука Мартино махнул рукой:

— Джузеппе, молчи. Если не мы, то они. Нам надо победить, иначе нас всех перебьют.

Антонио Риццо задыхался от жары:

— Газ? Я не хочу умирать, кашляя кровью, как Пьетро в Адве!

Капитан Марио Бьянки, кричал:

— Ломбарди, Риццо, вперёд! Аксум наш! Пулемёты на скалы!

Абиссинские воины, ведомые вождём Оромо Кебеде, заняли ущелье. Их лагерь, у подножия скал, был окружён хижинами с соломенными крышами, где женщины пекли лепёшки на глиняных очагах, а дети прятались за матерями, их глаза были полны страха. Воины сжимали винтовки, их лица были суровыми. Кебеде собрал воинов на поляне:

— Алем, Тесфай, итальянцы идут травить нас газом! Держите скалы!

Алем, поправляя противогаз, ответил:

— Кебеде, мы выстоим. Но у нас нехватка гранат.

Тесфай, сжимая винтовку, сказал:

— Нас меньше, но тут наша земля. Нам некуда отступать.

Бой начался на рассвете, когда солнце окрасило скалы в багровый цвет. Итальянцы выпустили газ: жёлто-зелёное облако поползло по ущелью, его едкий запах разъедал глаза и горло, даже сквозь противогазы. Абиссинцы, кашляя, открыли огонь из винтовок, их пули рикошетили от скал, крики тонули в грохоте пулемётов. Итальянские танки, скрипя гусеницами, ползли вперёд, их броня блестела в утреннем свете. Алем бросил гранату, и один танк загорелся, чёрный дым поднялся к небу, а экипаж кричал, выбираясь из люка. Ломбарди, задыхаясь от газа, упал, его крик заглушил пулемёт:

— Лука, я не вижу! Спаси меня!

Мартино, тащил его за скалу, его руки дрожали:

— Джузеппе, держись! Мы отступаем к лагерю!

Риццо, стреляя из винтовки, кричал:

— Бьянки, газ не помогает! Они в противогазах! Танки горят!

Бьянки махнул рукой:

— Пулемёты! Стреляйте по скалам! Не отступать!

Алем, стреляя, поразил итальянского солдата; тот рухнул, его кровь смешалась с песком, глаза застыли в ужасе. Тесфай бросил гранату, но пуля попала ему в грудь, он упал, хрипя, его туника пропиталась кровью:

— Кебеде… за Абиссинию…

Кебеде, подхватил его:

— Тесфай, не умирай! Мы держим ущелье!

В деревне у Адвы женщины и дети прятались в хижинах, но газ добрался до них. Старуха в цветной тунике кашляла, её глаза слезились, ребёнок, цепляясь за её подол, кричал. Молодой солдат, Гебрей, пытался увести их, но упал, задыхаясь. Итальянский пулемётчик, стреляя с холма, был сражён пулей Алема, его тело скатилось по склону, оставляя кровавый след.

К вечеру ущелье усеяли тела: тридцать итальянцев и двадцать два абиссинца. Газ рассеялся, но стоны раненых эхом разносились по горам, смешиваясь с воем ветра. Итальянцы отступили, оставив два горящих танка, чёрный дым поднимался к звёздам. Абиссинцы, измождённые, держали позицию, их костры горели у скал. Кебеде, стоя над телами, крикнул:

— За Императора! Мы не сдадимся!

В штабе у Асмэры генерал Эмилио Де Боно, и полковник Карло Росси, обсуждали бой.

Де Боно, сказал:

— Карло, газ не сломил их. Противогазы от СССР, винтовки, гранаты. Их неплохо подготовили. Наши потери слишком велики — тридцать человек за день.

Росси указал на карту:

— Эмилио, их вожди знают каждую тропу. Надо больше танков, больше людей.

Де Боно ответил:

— Знаю. Завтра мы ударим снова. Я подготовлю большой отряд.

Глава 13

Октябрь 1935

Вторая половина октября 1935 года окутала Москву холодным дыханием надвигающейся зимы. Ледяной дождь, смешанный с первыми снежинками, превращал булыжные мостовые в скользкую кашу.

Улица Горького, широкая и шумная, гудела неумолкаемой жизнью: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам, покрытым тонкой коркой льда, повозки, хлюпали по лужам, их деревянные борта скрипели под порывами ветра. Прохожие, в серых пальто, с зонтами, спешили по делам, их дыхание вырывалось облачками пара, растворяясь в сыром воздухе. Арбат, был пропитан сыростью, запахом свежего хлеба из пекарен, чая из самоваров и дымом от дровяных печей. Чайные на Сретенке, Кузнецком Мосту и в Замоскворечье были заполнены народом: рабочие, интеллигенция, торговцы спорили о ценах, погоде, слухах о новых арестах, их голоса смешивались с звоном ложек, шипением самоваров и звяканьем медных подносов. Рынки у Яузы и на Таганке бурлили: торговки в платках кричали, их прилавки были завалены рыбой, яблоками, луком, морковью, их голоса тонули в скрипе телег, и криках газетчиков. Вечером Москва оживала: театры на Таганке и Сретенке сияли, их вывески манили любителей культурной жизни, а оркестры играли Чайковского. Переулки, узкие, с облупившейся штукатуркой и покосившимися фонарями, тонули в густом тумане, их свет дрожал в лужах, отражая тусклые блики, пропитанные сыростью и угольной гарью.

Под этой повседневной суетой Москва скрывала гнетущее напряжение. ОГПУ вело охоту на шпионов и предателей, чьи тени скользили в переулках, чайных, кабинетах. Во второй половине октября 1935 года органы безопасности провели серию стремительных арестов, задержав сотрудников райкомов и обкомов, подозреваемых в работе на иностранные разведки — немецкую, польскую, японскую. Задержанные передавали данные о кадровом составе, планах хозяйственных мероприятий, внутренней политике, их действия угрожали безопасности государства. Аресты были тихими, но слухи о них распространялись быстро.

Задержанных уводили в подвалы Лубянки, где воздух был тяжёл от сырости и страха, а стены, покрытые трещинами, хранили эхо криков, стука кулаков и звона наручников. Допросы шли днём и ночью, следователи, с усталыми глазами, давили на подозреваемых. Задержанные ломались, их голоса дрожали, пот стекал по спинам, руки подписывали протоколы, выдавая новые имена, тайники и шифры.

Глеб Бокий, докладывал о задержаниях Сергею в его кабинете в Кремле. Бокий стоял, его руки сжимали толстую папку с фотокарточками, протоколами, перехваченной перепиской:

— Товарищ Сталин, мы задержали девятерых: четверо из Замоскворецкого райкома, трое из Тверского, двое из Московского обкома. Они подозреваются в работе на немецкую, польскую и японскую разведки. Передавали сведения о кадровом составе, планах хозяйственных мероприятий, внутренней политике. Это лишь часть сети, я уверен, у них есть еще сообщники и мы копаем глубже.

Сергей нахмурился:

— Назови имена, Глеб. Что у вас на них? Подробности.

Бокий, открывая папку, начал перечислять:

— Пётр Иванов, 42 года, секретарь Замоскворецкого райкома — связной для поляков. У него нашли письма из Варшавы, зашифрованные, с указаниями передавать списки делегатов партийных съездов. Елена Соколова, 30 лет, стенографистка обкома — работала на японцев, передавала протоколы хозяйственных совещаний, списки участников. Николай Зотов, 38 лет, инспектор Тверского райкома — подкуплен немцами, передавал списки сотрудников обкома, их должности, расписания встреч. Анна Петрова, 27 лет, машинистка Замоскворецкого — передавала японцам планы мероприятий и участников. Дмитрий Кузнецов, 33 года, курьер обкома — связывал всех с иностранными контактами, у него нашли деньги, инструкции, шифровальный блокнот. Ольга Васильева, 29 лет, секретарь Тверского райкома — передавала немцам данные о кадровых перестановках. Сергей Лебедев, 42 года, инженер — подкуплен немцами, передавал переписку с наркоматами. Михаил Орлов, 40 лет, инспектор Замоскворецкого — передавал японцам списки делегатов и членов их семей. Иван Фёдоров, 45 лет, секретарь обкома — ключевой связной, координировал утечки информации, подкуплен немцами.

Сергей думал, его глаза пробежали по фотокарточкам, где лица, задержанных были бледными, глаза полны страха или вызова, он спросил:

— Как их вычислили, товарищ Бокий? Где иностранные связные? Что говорят задержанные?

Бокий, его пальцы сжали папку, голос стал твёрже, но усталость от бессонных ночей, сквозила в каждом слове:

— Через агентурную работу, перехват почты, доносы и слежку. Иванов выдал себя, отправив письмо через ненадёжного курьера на Сретенке, мы перехватили его. Соколова попалась на тайнике с деньгами у Яузы, её выдала соседка. Зотов был под наблюдением после анонимного письма, мы нашли у него шифры. Петрова и Кузнецов выдали друг друга на допросах, и их показания совпали. Васильева и Лебедев попались через перехваченные шифровки. Орлов и Фёдоров были вычислены через агента, внедрённого в их круг. Иностранные связные — в Каире, Варшаве, Токио, но мы ищем их следы в Москве. Допросы продолжаются, они дают новые имена, тайники, маршруты.

Сергей кивнул, его пальцы постучали по столу:

— Хорошо поработали, товарищ Бокий. Шпионы, я вижу, у нас везде: в обкомах, райкомах, наркоматах. Вычищайте их всех. Усиливайте слежку, проверяйте каждого, кто работает с бумагами, каждый кабинет, каждый тайник. Доложите мне результаты.

Бокий кивнул и вышел оставив Сергея одного.

Он думал. Действительно ли иностранные разведки так глубоко проникли в сердце советской страны, или Бокий водит его за нос⁈ Когда, в своем времени, он читал про чистки 30-х годов прошлого века, он считал это паранойей Сталина и перегибами Ягоды и Ежова. Сейчас он был в растерянности. Надо будет проверить, так ли верно то, о чем говорит ему Бокий. Ежова и Ягоды уже не было, но он не доверял и другим.

На Лубянке допросы продолжались. Пётр Иванов, сломавшись под давлением, назвал ещё одного связного — Алексея Смирнова, 37-летнего машиниста, который передавал немцам списки сотрудников. Его голос дрожал, пот стекал по лицу, руки подписывали протокол, выдавая тайники на Арбате.

Елена Соколова сидела на стуле, её лицо было бледным, как мел, она шептала о японском агенте, чьё имя она не знала, но следователи требовали деталей.

Николай Зотов, рассказал о тайнике на Сретенке, где хранились рубли и шифровальный блокнот, его голос дрожал от страха. Анна Петрова, в слезах, подписала протокол, признав, что брала деньги через курьера на Таганке, её пальцы дрожали, бумага пачкалась чернилами. Дмитрий Кузнецов, его лицо было белым, как мел, назвал ещё одного — Ивана Фролова, секретаря обкома, его голос дрожал от страха, а глаза молили о пощаде.

Аресты продолжались, и каждый новый допрос раскрывал новые нити шпионской сети. Бокий, вернувшись в свой кабинет, просматривал протоколы, его пальцы листали страницы, где каждое слово было уликой. Он знал: сеть предателей была огромной, но ОГПУ вычистит её.

В это же время в Москву прибыл новый немецкий разведчик, Карл Вольф, офицер Абвера 32-х лет, под видом Александра Петрова, русского инженера из Ленинграда. Его поддельный советский паспорт, изготовленный в Берлине, был безупречен: фотография, где его короткие светлые волосы были зачёсаны назад, серые глаза смотрели прямо, а тонкий шрам на виске был искусно ретуширован, и не вызывал подозрений. Карл вышел из поезда на Белорусском вокзале. Он шёл по платформе, его серое пальто развевалось, портфель с двойным дном, где лежали шифровальные блокноты, карандаш и запасные чернила, сжимался в руке. Его шаги были уверенными, но взгляд — настороженным, он изучал лица вокруг, выискивая те, которые могли следить.

Москва октября 1935 года предстала перед ним как лабиринт, полный опасностей и возможностей. Улица Горького, бурлила: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам. Витрины магазинов, покрытые тонким слоем инея, сияли тусклым светом, их стёкла отражали фонари, прохожих, проезжающие телеги. Кафе манили теплом, запахом чая, ржаного хлеба и табака. Арбат, с его узкими переулками, был пропитан ароматом свежей выпечки из пекарен, дыма от дровяных печей, звоном самоваров. Рынки на Яузе и Таганке гудели: торговки в цветных платках кричали, их прилавки были завалены рыбой, яблоками, капустой, луком, их голоса тонули в скрипе телег, ржании лошадей, криках газетчиков. Театры на Таганке и Сретенке сияли, их вывески привлекали внимание, а оркестры играли Чайковского. Переулки, узкие и тёмные, тонули в густом тумане, их фонари дрожали в лужах, отражая тусклые блики, пропитанные сыростью и угольной гарью. Карл поселился в маленькой квартире на Арбате, где стены были тонкими, а соседи — любопытными, но его легенда была простой: он инженер, приехавший на работу в наркомат тяжёлой промышленности. Квартира пахла сыростью, табаком, старым деревом, единственное окно закрывали тяжёлые шторы, пропитанные пылью. Его радиопередатчик, спрятанный в чемодане с двойным дном, ждал своего часа, его провода были аккуратно свёрнуты, антенна сложена, чтобы не привлекать внимания. Ночью, когда Москва засыпала, он проверял передатчик, его пальцы дрожали от холода, но движения были точными, как у часовщика.

Его мысли, крутились вокруг задания. Он вспоминал своё прошлое в Германии, где каждый день был шагом к этой миссии. Родился он в 1903 году в Мюнхене, в семье школьного учителя, в чьем доме было очень много книг. В 1920-х Карл служил в рейхсвере, где освоил стратегию, маскировку, и умение читать людей, как открытую книгу. Его командир, капитан Ганс Шульц, заметил его острый ум и знание русского языка, выученного от эмигрантов-белогвардейцев, живших в Мюнхене. Способность к быстрому изучению языков была оценена руководством. И вскоре Абвер завербовал Карла, увидев в нём идеального агента: хладнокровного, расчётливого, с безупречной памятью. Его куратор, майор Фридрих Мюллер, обучал его шифрам и конспирации. В Берлине Карл жил в скромной квартире на Курфюрстендамм, где пахло кофе, сигарами, и свежей бумагой. Ночи он проводил за изучением карт, шифров, документов, его пальцы листали страницы, глаза горели от усталости, но разум оставался ясным. Его первая миссия в Варшаве в 1933 году увенчалась успехом: он добыл списки польских дипломатов, их контакты, маршруты. Теперь Москва — город, где каждый шаг был игрой с судьбой. Карл вспоминал Берлин: кафе с запахом штруделя, яблочного пирога, ванильного крема; улицы, полные людей, в шляпах и пальто; свою сестру, с русыми волосами и тёплой улыбкой, которая ждала его писем, её голос звучал в его памяти, мягкий и полный надежды. Москва была чужой, холодной, её улицы пахли сыростью, углём, и каждый шаг мог стать последним.

Карл действовал с предельной осторожностью, избегая лишних контактов. Его мир был ограничен двумя связными, которых он подкупил, чтобы получить данные. Он не следил за людьми, не подслушивал, не взламывал замки — всё, что ему нужно, приносили подкупленные информаторы. Его встречи были краткими. Он знал: ОГПУ близко, их агенты ходили по улицам, а наметанный взгляд ловко выделял в толпе подозрительных граждан.

Вечером 15 октября, в чайной на Горького, Карл встретился с первым связным, Еленой Соколовой, 30-летней стенографисткой московского обкома. Карл сидел за угловым столом, его серое пальто висело на спинке стула, серые глаза скользили по залу, выискивая угрозу. Его пальцы сжимали стакан с чаем, пар поднимался к лицу. Соколова вошла, её серый платок был влажным от дождя, лицо бледным, глаза бегали, отражая свет лампы, её пальцы нервно теребили сумку, где лежали бумаги. Она села напротив, её голос дрожал, едва слышный над гулом чайной:

— Александр, я достала данные обкома. Это всё, что вы просили.

Карл спросил спокойным, доверчивым тоном:

— Назови имя, Лена. Кто отвечает за секретные протоколы?

Соколова замерла, её пальцы сжали сумку, голос понизился до шёпота, она оглянулась, проверяя, не следят ли за ней:

— Иван Фёдоров, секретарь обкома. Он подписывает все протоколы, ведёт переписку с наркоматами, хранит ключи от сейфов.

Карл передал ей конверт с деньгами под столом, его пальцы едва коснулись её руки, холодной и дрожащей:

— Подробности. Его расписание, привычки, связи. Всё, что знаешь.

Соколова наклонилась ближе, её платок соскользнул, обнажив тёмные волосы:

— Фёдоров работает допоздна, а по вторникам, он задерживается вообще до полуночи. Его помощник, Сергей Лебедев, передаёт письма в наркомат тяжёлой промышленности. Фёдоров осторожен, проверяет бумаги лично, они усиливают охрану, боятся утечек. Он не доверяет даже своим.

Карл кивнул, его лицо осталось неподвижным, он записал данные в блокнот, спрятанный под пальто: «Фёдоров, секретарь, вторник, полночь, Лебедев, наркомат». Он встал, оставив монету на столе, его шаги растворились в шуме чайной. Соколова осталась сидеть, её пальцы дрожали, сжимая конверт, глаза следили за тенью Карла, исчезающей за дверью.

Карл, шагая по улице, где лужи отражали фонари, чувствовал, как его сердце бьётся чуть быстрее. В своей квартире он достал записи, его карандаш двигался быстро, буквы были мелкими, аккуратными, а чернила немного пачкали пальцы. Он сжёг бумагу в жестяной банке, пепел осел на дно, запах гари смешался с сыростью.

На следующий вечер, 16 октября, в трактире на Замоскворечье, Карл встретился со вторым связным, Дмитрием Кузнецовым, курьером обкома. Карл сидел в углу, его пальто было застёгнуто, глаза следили за входом. Кузнецов вошел. Он сел напротив, его пальцы нервно сжимали кружку, пот стекал по вискам, несмотря на холод. Карл спросил:

— Дмитрий, списки документов. Какие бумаги проходят через обком?

Кузнецов, понизив голос, сказал:

— Протоколы заседаний, списки делегатов, переписка с наркоматами. Фёдоров подписывает всё, отправка в Тулу завтра, в семь утра.

Карл передал конверт с деньгами под столом:

— Подробности. Какие документы, кому отправляют, кто принимает?

Кузнецов напрягся, его глаза забегали, пальцы сжали конверт:

— Протоколы от 10 октября, списки делегатов на съезд, письма в наркомат тяжёлой промышленности. Принимает Пётр Волков, секретарь наркомата в Туле. Курьеры под охраной, их проверяют, они боятся утечек.

Карл кивнул, записал в блокнот, спрятанный под пальто: «Протоколы, 10 октября, делегаты, наркомат, Тула, Волков». Он встал и вышел.

17 октября Карл заметил слежку на Арбате — мужчина в шинели, шёл за ним уже довольно долгое время, то и дело останавливаясь. Карл ускорил шаг, он резко свернул в переулок. Человек последовал за ним, его сапоги захлюпали по лужам. Карл побежал, он опрокинул ящик с яблоками, их сок брызнул на мостовую. Он рванул через двор, стал перелазить через забор, его пальто зацепилось за гвоздь, ткань треснула, кровь засочилась из царапины на руке. Он нырнул в подворотню, преследователя не было видно, его дыхание сбивалось, а сердце бешено колотилось. Он не пошел сразу домой, а немного поплутал по соседним улицам, наблюдая, не появилась ли новая слежка. Убедившись, что хвоста нет, он пошел домой.

В своей квартире он проверил радиопередатчик. Он отправил шифровку в Берлин: «Обком: Фёдоров, протоколы, переписка, списки, Тула, Волков». Карл, знал, что ОГПУ близко, их агенты могли выйти на его след в любой момент. Что это была за слежка? Или у него паранойя? Он не знал, но надо было быть начеку.

Его мысли возвращались к Берлину, к сестре Эльзе, к её письмам, которые он хранил в портфеле, к запаху кофе в кафе на Курфюрстендамм, к джазу, льющемуся из окон. Москва была чужой, холодной. Он лёг спать, но сон не шёл — тени ОГПУ были слишком близко, их шаги эхом отдавались в его мыслях.

Глава 14

Берлин октября 1935 года был городом контрастов, где роскошь и напряжение переплетались, как нити в сложном узоре. Унтер-ден-Линден бурлила: трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам, автомобили ревели, их фары резали густой туман. Фонари, покрытые инеем, отбрасывали желтоватый свет на фасады зданий с готическими арками, их камни были холодными, как лёд, их тени дрожали в лужах. Витрины на Фридрихштрассе сверкали мехами, часами, шёлковыми платьями, их свет манил прохожих, спешивших в серых пальто, и шляпах. Кафе пахли свежесваренным кофе, сигарами, яблочным штруделем, их окна запотевали от тепла, голоса посетителей смешивались с джазовыми мелодиями, льющимися из граммофонов. На Вильгельмштрассе патрули СС в чёрных мундирах гремели сапогами по мостовой. Паризер Платц тонула в тумане, её фонари дрожали, отражаясь в лужах. Театры и кабаре сияли, их вывески мигали красным, золотым, синим, звуки скрипок, саксофонов, кларнетов лились на улицы, смешиваясь с запахом духов, вина и сигар. Берлин жил, дышал, но под его блеском скрывалась тревога: слухи о манёврах, новых танках, планах, обсуждаемых за закрытыми дверями, витали в воздухе, пропитанном страхом.

Мария Лебедева продолжала свою работу в Берлине, собирая данные для советской разведки. Кох, влюблённый в её обаяние, пригласил её в новый ресторан «Фалькенхоф» на Курфюрстендамм, где собирались офицеры, промышленники, дипломаты, их голоса тонули в звоне бокалов и звуках струнного квартета. Мария, чувствуя, что Кох может выдать ценные сведения, согласилась, её мысли были сосредоточены на задании: каждое слово, каждый намёк — это все могло быть важно для Москвы.

Ресторан «Фалькенхоф» на Курфюрстендамм был воплощением роскоши, символом новой Германии. Зал, просторный и величественный, сверкал под хрустальными люстрами, их свет отражался в зеркальных стенах, покрытых позолоченными узорами с прусскими орлами. Мраморные колонны, украшенные резьбой, возвышались над дубовыми полами, которые скрипели под каблуками официантов, их фраки были безупречными, движения — отточенными, как в балете. Столы, покрытые белыми льняными скатертями, были уставлены серебряными приборами, фарфоровыми тарелками с гербами, хрустальными бокалами, сверкающими, как бриллианты. Воздух был пропитан ароматами блюд: жареный гусь с яблоками и можжевельником, трюфельный суп с кремовой пенкой, запечённый карп с лимоном, тимьяном и сливочным соусом, картофель с розмарином, спаржа в ореховом масле, телятина в винном соусе, яблочный штрудель с ванильным кремом, крем-брюле с хрустящей карамельной корочкой, шоколадный торт с вишней, тарт с малиной и заварным кремом, профитроли с шоколадным соусом. Вина — рейнское белое, бордо красное, шампанское с тонкими пузырьками, мозельское розовое — лились в бокалы, их аромат смешивался с запахом сигар, духов с нотами жасмина, сандала, бергамота, розы, пачули. Официанты в чёрных фраках сновали между столами, их подносы сверкали, движения были быстрыми, но бесшумными. Посетители были элитой Берлина: офицеры вермахта в мундирах с орденами, с блестящими в огнях люстр погонами, их голоса были громкими, но тон сдержанным; промышленники в смокингах, их лица были горделивыми, руки украшали перстни с гербами; дамы в шёлковых платьях с бриллиантовыми брошами, их смех звенел, как хрусталь, а голоса тонули в звуках струнного квартета, игравшего Моцарта, Бетховена, Шуберта. Зал гудел, но разговоры были осторожными, слова подбирались тщательно, глаза гостей скользили по лицам, выискивая угрозу, улыбки скрывали тревогу.

Мария, в тёмно-зелёном шёлковом платье, с жемчужным ожерельем, сидела напротив Вернера Коха, её глаза блестели в свете люстр, улыбка была тёплой. Её духи с нотами жасмина и бергамота смешивались с ароматом вина. Кох был в чёрном мундире с серебряными пуговицами, его голубые глаза сияли, он наклонился к ней, его голос был ласковым, но с ноткой тревоги, пропитанной вином:

— Хельга, ты сегодня восхитительна. Когда смотрю на тебя, то не хочется думать о политике. Но то, что происходит… Мир на грани, знаешь? Скоро в Европе может начаться большая война. Манёвры в Померании — это только начало.

Мария, сделала удивленное лицо и спросила:

— Расскажи подробнее, Вернер. Что еще за манёвры? Какие планы?

Кох вздохнул, его пальцы сжали бокал с рейнским вином, голос стал тише, он оглянулся, проверяя, не слушают ли их:

— Десять тысяч солдат готовы, танки, склады в Штеттине. Мы готовимся, Хельга. Европа не остановит нас — ни Франция, ни Англия. Заводы в Рурском бассейне работают день и ночь. Нам нужна сталь, нужны пушки, броня.

Мария наклонилась ближе, её голос был мягким, но настойчивым:

— Это так волнующе, Вернер. А что говорят генералы? Какие цели?

Кох, отпил вино, его голос понизился до шёпота, его пальцы дрожали, сжимая бокал:

— Бреслау готовит офицеров, новые танки тестируют в Силезии. Планы на восток, Хельга, но это тайна. Польша, Прибалтика — они не устоят. Мы строим новую Европу, где Германия будет первой.

Мария кивнула, её пальцы коснулись жемчужного ожерелья. Она перевела разговор на лёгкие темы — музыку, театр, моду, — чтобы Кох расслабился. Она знала: он уже сказал больше, чем должен, но главная встреча ждала её позже.

На следующий день Мария увиделась с Эрихом фон Манштейном. Его глаза, серые и холодные, смягчились при виде её. Он был стратегом, его разговоры были всегда интересными, но зачастую, он многого не договаривал, скрывая тайны, которые Мария должна была из него вытянуть. Она улыбнулась:

— Эрих, как приятно видеть вас. Скажите, почему все офицеры сейчас обсуждают какие-то приготовления? Слышала о Бреслау, что там происходит?

Манштейн улыбнулся, его взгляд скользнул по залу, где офицеры смеялись, а дамы звенели бокалами, его голос стал тише, а пальцы сжали бокал с бордо:

— Хельга, ты всегда знаешь, как задать правильный вопрос. Учения в Бреслау — это не просто манёвры. Мы готовим элиту для новой войны. Германия скоро заявит о себе в полной мере. Мы должны поквитаться за унижения. И я тебе вот что скажу: Европа не готова к тому, что грядёт.

Мария спросила:

— Как интересно, Эрих. А новые танки? Расскажите, что это за машины?

Манштейн наклонился ближе, его голос был едва слышен над звуками скрипок, а дыхание пахло вином:

— Panzer II, Хельга. Лёгкие, быстрые, с 20-миллиметровой пушкой. Они лучше французских, крепче английских. Мы тестируем их в Силезии, под Бреслау. Скоро они изменят обстановку на поле боя.

Мария улыбнулась, её пальцы сжали салфетку, она наклонилась ближе, её духи с нотами жасмина коснулись его обоняния:

— Это захватывающе. А какие планы, Эрих? Куда направите эти танки?

Манштейн, оглянулся по сторонам:

— Польша — это наш первый шаг. Мы готовим молниеносную войну, Хельга. Блицкриг. Ударим быстро, раздавим их за недели. Франция, Англия — они слишком медлительны и не успеют среагировать на наши удары по полякам. Наши генералы, Гудериан, Роммель, уже готовят карты. Восток — это наша цель, но пока это секрет.

Мария кивнула, она мягко сменила тему, чтобы не вызвать подозрений:

— Эрих, вы всегда так увлечённо говорите о стратегии. А что насчёт Парижа? Говорят, тамошние кафе не хуже наших.

Манштейн рассмеялся:

— Париж? Красивый город, но слишком уж ленивый. Их армия спит, Хельга. Мы пройдём через их линии, как нож через масло. Он сам то уходил от темы, то снова возвращался к ней. Было видно, что внутри него кипела страсть из-за скорых военных действий, и он, не хотел сказать лишнего, но и не мог держать все в себе.

— Но давай о приятном — ты была в опере? Новый «Тристан и Изольда» великолепен.

Мария кивнула:

— Недавно была, Эрих. Вагнер завораживает. Но скажи, эти танки — они уже на заводах? Мария знала, что сейчас самое время разговорить его.

Манштейн, его пальцы сжали бокал, он наклонился ещё ближе, его голос стал почти шёпотом:

— Заводы в Эссене и Дюссельдорфе работают день и ночь. Крупп поставляет сталь, Rheinmetall — пушки. Мы готовим тысячу машин к весне 1936 года. Это только начало, Хельга. Европа увидит нашу мощь.

Мария улыбнулась, её голос был лёгким, но внутри она дрожала от важности услышанного:

— Это впечатляет, Эрих. А как ваши офицеры? Готовы ли к таким планам?

Манштейн загорелся:

— Офицеры? Там лучшие военные умы Германии. В Бреслау мы тренируем их день и ночь. Тактика, манёвры, связь. Мы учим их думать быстрее, чем враг. Французы и англичане застряли в окопах прошлой войны, а мы движемся вперёд.

— Вы так уверены, Эрих. Это вдохновляет меня, как патриотку Германии. Но что говорят другие генералы? Есть сомнения?

Манштейн пожал плечами, его губы дрогнули в полуулыбке, он отпил бордо, его голос стал чуть резче:

— Сомнения? Есть те, кто боится. Генерал Бек считает, что мы торопимся. Но фюрер знает, что время пришло. Мы не можем ждать, пока Франция и Англия очнутся. Польша падёт первой, Хельга. Это решено.

Мария улыбнулась:

— Вы так увлечены, Эрих. Это заразительно. Расскажите ещё, что за планы на Польшу?

Манштейн помедлил, его пальцы постучали по столу:

— Хельга, ты слишком любопытна. Но ладно, для тебя скажу. Мы готовим удар с двух сторон — с запада и севера. Танки, авиация, пехота. Польские дороги узкие, их армия слабая. Мы пройдём через них за месяц.

Мария сменила тему, заговорив о музыке:

— Эрих, вы правы, давайте о приятном. Как вам новый спектакль в Staatsoper?

Манштейн рассмеялся:

— Вагнер лучше, чем война, Хельга. Но война — это искусство, и мы в нём мастера.

Испания октября 1935 года была на грани смуты, её города и деревни дышали тревогой, пропитанные слухами о заговорах, шёпотом предателей, взглядами, полными подозрений. Мадрид, с его узкими улочками, вымощенными скользким булыжником, барочными фасадами домов, шумными площадями, жил в напряжении, как перед ударом молнии. Воздух был тяжёлым, смешанным с пылью, запахом свежесваренного кофе из открытых таверн, сыростью от утреннего дождя, едким дымом от грузовиков, снующих по переулкам. Улицы гудели от шагов прохожих, скрипели под колёсами телег, гружённых бочками вина, мешками с оливками, ящиками с контрабандой. Таверны, с потемневшими деревянными столами, тусклыми лампами, пропахшими табаком, прогорклым маслом и потом, были ареной тайных сделок. Рынки на Пласа-Майор, с прилавками, заваленными апельсинами, рыбой, тканями, гудели слухами: торговцы, в выцветших рубахах, с мозолистыми руками, шептались о генералах, собирающих силы в казармах, их голоса тонули в звоне колоколов, цокоте копыт, криках разносчиков, предлагающих газеты с заголовками о беспорядках. Кафе, с треснутыми стёклами, укрывали заговорщиков, их столики хранили следы пролитого кофе, пепел сигарет, обрывки записок, спрятанных под салфетками. Оливковые рощи за городом, с их искривлёнными стволами, чахлыми ветвями, покрытыми пылью, были местами тайных встреч: мужчины в тёмных плащах, женщины с платками, закрывающими лица, обменивались шифрованными письмами, их шёпот тонул в шелесте листвы, вое ветра, далёком лае собак. Небо, серое, с тяжёлыми тучами, нависало над Мадридом, его тени падали на булыжник, пропитанный сыростью, ожиданием смуты, которая зрела в переулках, в тёмных углах и в сердцах людей.

Рябинин ходил по улицам, его глаза, замечали всё: тени патрулей, лица прохожих, обрывки разговоров. Утром 15 октября он вошёл в таверну «Эль Корсо», где пахло прогорклым маслом, дешёвым вином и сыростью от мокрых плащей, висящих у входа. За угловым столом, под тусклой лампой, чей свет отражался в лужицах пролитого вина, его ждал Антонио, библиотекарь, республиканец, одетый в выцветшую куртку и нервно теребящий сигарету. Антонио передал Рябинину свёрнутую газету, внутри которой лежала записка с адресами трёх конспиративных встреч франкистских офицеров в Мадриде и Толедо. Рябинин спросил:

— Это проверено? Если это ловушка, мы подставим всех.

Антонио, потирая виски, ответил:

— Мой человек подслушал их в кафе на Пласа-дель-Соль. Они говорили о немецких деньгах и итальянских винтовках. Двое упомянули Толедо.

Рябинин, запомнив адреса, сжёг записку над свечой, её пепел осел на стол, запах смешался с табаком, его глаза пробежали по таверне, заметив бармена, слишком внимательно следившего за ними. Он кивнул Антонио, шепнув:

— Уходи через задний выход. За нами следят.

Антонио, побледнев, исчез в тени кухни. Рябинин вышел на улицу. На углу улицы он заметил франкистского агента, молодого, в чёрной шляпе, чьи глаза слишком долго задержались на нём. Рябинин, ускорив шаг, свернул в переулок, где булыжник был скользким от дождя, его пальто намокло, рука сжимала наган под тканью. Агент последовал за ним, его шаги шаркали по камням, но Рябинин, затаившись за углом, в тени мусорного бака, оглушил его ударом в висок, оставив лежать в луже. Обыскав карманы, он нашёл записку с именами республиканцев, которых франкисты планировали устранить, и адресом тайной встречи в Мадриде. Рябинин, спрятал записку в подкладку пальто.

К полудню Рябинин пробрался к особняку франкистского офицера, чьё имя нашёл в записке — капитан Альварес, фигура в заговоре, связанная с итальянскими агентами. Особняк, на окраине Мадрида, с высокими окнами и резными ставнями, был окружён садом с пожухлыми розами, чьи лепестки осыпались на влажную землю. Рябинин, сменив пальто на рабочую куртку, представился садовником, его руки, перепачканные землёй, сжимали секатор, а глаза следили за окнами. Служанка, женщина за 50, с морщинистым лицом, впустила его, с недовольным выражением лица:

— Не копайтесь долго. Хозяин не любит чужих.

Рябинин, кивая, ответил:

— Только подрежу кусты, сеньора.

В саду, под видом работы, он заметил открытое окно кабинета, где Альварес, мужчина, примерно 45 лет, с сединой на висках, говорил с мужчиной в тёмном костюме — итальянским агентом, чьи жесты были резкими, но голос при этом был приглушённым. Рябинин, подползая к окну, спрятавшись за кустами, подслушал их:

— Муссолини даст винтовки Carcano, — говорил итальянец, — но вы должны захватить Толедо к весне.

Альварес ответил:

— Деньги уже в Мадриде. Немцы пришлют пулемёты.

Рябинин сфотографировал их лица, камера щёлкала тихо, как тиканье часов. Внезапно собака, чёрный лабрадор, залаяла, её лай эхом разнёсся по саду. Рябинин, затаив дыхание, бросил кусок хлеба, отвлекая пса. Альварес выглянул в окно, его глаза сузились, но Рябинин, пригнувшись, исчез за кустами. Он покинул сад, оставив секатор. Он думал: «Италия и Германия уже здесь. Нужно найти их склад».

Ночью Мадрид стал лабиринтом теней, его улицы освещались редкими фонарями, их свет дрожал на мокрых булыжниках. Рябинин, в тёмном плаще, пробирался к заброшенному складу на окраине, где, по данным Антонио, франкисты хранили документы о поставках. Склад, с обшарпанными стенами, был окружён колючей проволокой, чьи шипы блестели под луной. Рябинин, крадучись, разрезал проволоку ножом. Внутри он нашёл ящик с документами, его замок был ржавым, но оказался довольно крепким. Используя отмычки, он взломал его. Внутри лежали письма от итальянского консульства, в которых указывались списки поставок: 200 винтовок Carcano, 30 пулемётов Fiat-Revelli, обещания немецких танков Panzer I к весне 1936 года. Рябинин, сфотографировал документы, камера защёлкала в темноте. Внезапно луч фонаря осветил склад — это был франкистский патруль, двое, с винтовками Mauser, их шаги загремели по гравию. Рябинин, затаив дыхание, спрятался за ящиками, чувствуя, как сердце бешено застучало. Один из патрульных, молодой парень с узким лицом, сказал:

— Здесь кто-то был. Проверь ящики.

Рябинин, сжав наган, дождался, пока патруль прошёл мимо, их фонари осветили стены, тени заскользили по полу. Он выскользнул через разбитое окно. На конспиративной квартире, в подвале с тусклой лампой, он передал плёнку связной, Исабель, 27-летней коммунистке. Она сказала:

— Я передам это руководству. Мы можем остановить их до мятежа.

Рябинин ответил:

— Надо найти их связного в Толедо. Он ключ к их планам.

К утру 17 октября Рябинин, сменив плащ на рабочую куртку, прибыл в Толедо, где франкисты встречались с немецким агентом, координирующим поставки оружия. Город, с его средневековыми стенами, узкими улочками, был полон шпионов. Рябинин, под видом торговца, с телегой, гружённой мешками с зерном, пробирался к кафе «Эль Рио» у реки, где, по данным Антонио, франкисты обсуждали планы. На рынке, где пахло специями и рыбой, он встретил Пабло, республиканца, чьи мозолистые руки труженика, сжимали шляпу. Пабло, теребя край рубахи, шепнул:

— Немец в сером костюме, с ним офицер. Они в кафе, столик у окна.

Они двинулись к кафе. Рябинин, усевшись за дальний столик, заказал вино, его глаза следили за немцем, и франкистским офицером, чьи ордена блестели под пиджаком. Он подслушал их разговор:

— Гитлер даст пулемёты MG34, — говорил немец, — но вы должны держать Толедо.

Офицер ответил:

— Деньги уже здесь. Склады готовы.

Когда офицер вышел, Рябинин последовал за ним. В переулке офицер встретился с курьером, передав ему свёрток. Рябинин, затаившись за углом, сфотографировал их. Курьер, заметив тень, ускорил шаг, но Рябинин, обогнав его через соседний переулок, перехватил свёрток, оглушив курьера ударом в затылок. В свёртке были чертежи немецких пулемётов и список складов в Мадриде. Рябинин спрятал свёрток в куртку, его шаги растворились в шуме рынка. Он передал данные Пабло:

— Это должно дойти до Мадрида. Они не начнут без оружия.

Пабло ответил:

— Ты рискуешь всем. Спасибо тебе, товарищ.

Днём Рябинин, сменив куртку, пробрался к заброшенной мельнице у реки, где, по данным курьера, хранились немецкие ящики. Мельница была окружена зарослями камыша, чьи стебли шуршали на ветру. Рябинин, крадучись, обошёл здание, его глаза заметили следы шин, он понял, что грузовик недавно был здесь. Через окно он проник внутрь. В углу он нашёл ящики с маркировкой «Rheinmetall». Он открыл его, внутри были немецкие гранаты, патроны, пулемётные ленты. Он сфотографировал их, затем спрятал несколько патронов в карман, их холодный металл оттягивал ткань. Он аккуратно вылез через окно и пройдя через заросли бесшумно ушел. На рынке он передал патроны и плёнку Пабло, и сказал:

— Это доказательства. Передай их сегодня в штаб.

На следующий день он вернулся в Мадрид, в город, который затаил дыхание, слыша шаги грядущей войны.

Глава 15

Абиссиния октября 1935 года была охвачена войной, где итальянская армия, как стальной клин, врезалась в абиссинские земли, оставляя после себя кровь, пепел и крики людей. Пустыня вокруг Адуа, выжженная солнцем, с красным песком, усеянным колючками акаций, обугленными ветками и осколками костей, дрожала от грохота артиллерии, рёва танков, воя авиации. Воздух был густым, пропитанным пылью, порохом, запахом палёной плоти, пота, ржавого железа и едкого масла от разбитых машин. Горы, с зазубренными пиками и узкими ущельями, раскалялись днём, их скалы покрывали трещины, пятна крови и обломки снарядов. Деревни близ Адуа лежали в руинах: глинобитные хижины зияли пробоинами, соломенные крыши тлели, зола осыпалась на землю, пропитанную кровью, мутную от масла, с запахом смерти.

Рынки, обычно многолюдные, теперь молчали: людей не было и прилавки были опрокинуты, мешки с кофе и зерном валялись разорванные, их содержимое смешалось с песком и кровью. Караваны верблюдов, гружённых патронами, брели через пустыню, их копыта вязли в песке, а погонщики, в рваных рубахах, хрипели от жажды, их голоса тонули в вое ветра. Реки, мутные, с глинистыми берегами, текли медленно, их воды были отравлены ипритом, поверхность блестела от масла и крови. Оазисы, с чахлыми пальмами и пересохшими колодцами, стали прибежищем беженцев: женщины в выцветших платках, мужчины в лохмотьях, дети, босые, с запавшими глазами, жались друг к другу, их шёпот тонул в треске винтовок, визге бомб, ржании умирающих лошадей. Небо, свинцовое от дыма, скрывало от людей солнце, пепел падал на землю, как чёрный снег, а воздух дрожал от артиллерийских залпов, пулемётных очередей и хрипов умирающих.

Итальянцы окружили Адуа с четырёх сторон, их армия была неумолимой. На севере ехали танки Fiat 3000, их броня, покрытая пылью, скрипела под солнцем, гусеницы давили окопы, кусты, тела людей, их рёв заглушал крики раненых, 37-миллиметровые пушки стреляли, разрывая укрепления из камней и мешков с песком. Пехота, в противогазах, с винтовками Carcano M91, наступала за танками, их штыки, сверкали покрытые кровью, а дыхание хрипело под масками, пропитанными потом. На юге атаковала вторая волна пехоты, где солдаты, с серыми от пыли лицами, вонзали штыки в плоть, и крики сливались с треском выстрелов. На западе — пулемёты Fiat-Revelli M1914, на треногах, изрыгали очереди, их 6,5-миллиметровые пули пробивали грудь, черепа, а стволы раскалялись, плюясь огнем. На востоке орудовала артиллерия, 75-миллиметровые орудия Cannone da 75/27, били по холмам, их снаряды взрывали землю, поднимая фонтаны песка, щебня и кусков тел, а их грохот отдавался эхом в горах. Авиация нещадно уничтожала противника. Бомбардировщики Caproni, с рёвом сбрасывали 50-килограммовые бомбы, их взрывы разносили хижины, пальмы, колодцы. Иприт, жёлтый и едкий, стелился по низинам, его запах, как гниющая сера, проникал в лёгкие, вызывая удушье, ожоги и агонию. Абиссинцы, те, кто остался без противогазов, задыхались, их глаза слезились, кожа покрывалась волдырями, их тела корчились, а крики тонули в шуме боя.

Абиссинцы, под командованием Рас Имру, 45-летнего вождя, высокого, с чёрной бородой, одетого в выцветший мундир с маузером за пазухой, держали оборону, но их силы таяли. Окопы, вырытые в песке, были слишком мелкими, укрепления рушились под снарядами. Солдаты, в рваных туниках, с лицами, грязными от пыли, стреляли, их глаза горели отчаянием. Рас Имру кричал:

— Держите окопы! Бейте по танкам! За нашу землю!

Его люди, измотанные жарой, стреляли, их руки дрожали, патроны заканчивались. За три часа боя абиссинцы потеряли 200 человек: тела, изрешечённые пулями, лежали в окопах, их кровь смешивалась с песком, мухи гудели над убитыми. Абебе, 22-летний солдат, с пробитой грудью, хрипел, сжимая винтовку, его глаза, полные слёз, смотрели на небо, кровь стекала в песок. Итальянцы, под командованием Эмилио Де Боно, руководили с холма:

— Танки вперёд! Газ по низинам! Авиация на деревни!

Итальянцы потеряли 50 солдат, их тела лежали в пыли, пробитые пулями и разорванные гранатами. К полудню итальянцы захватили север Адуа, их танки ворвались в город, круша стены, пехота стреляла по бегущим людям, пулемёты косили всех. Рас Имру отступил в горы, его голос дрожал:

— Собирайтесь! Ударим ночью!

Ночью, под холодной луной, абиссинцы, собрав большой отряд, контратаковали. Рас Имру, в ущелье, где лунный свет отражался в лужах, отдавал приказы:

— Ударим с флангов! По пулемётам, по артиллерии! За наших братьев!

Его солдаты, с винтовками и гранатами, крались в тени скал, их шаги были бесшумными, лица были покрыты пылью, а глаза горели местью. Они разделились на три группы: первая, с холодным оружием, ворвалась в итальянские окопы на западе, где расчёты спали. Абиссинцы резали глотки, кровь брызгала на песок, крики итальянцев разорвали ночную тишину. Вторая группа атаковала артиллеристов, их пули пробивали тенты, ящики, черепа, гранаты подорвали орудия. Два Cannone da 75/27 взорвались, их расчёты закричали, тела упали, разорванные осколками. Третья группа, подожгла склад боеприпасов, его взрыв осветил ущелье, пламя лизало небо, а пепел падал на скалы. Тесфайе, 19-летний солдат, с гранатой, подполз к складу, его лицо было грязным, глаза горели решимостью. Он встал и замахнулся, но пуля пробила ему грудь, он упал, а граната взорвалась, разорвав склад и унеся жизни 10 итальянцев. Итальянцы, в панике, открыли огонь, их пулемёты ожили, пули косили абиссинцев. Абиссинцы после боя потеряли 300 человек, их тела, изрезанные штыками, расстрелянные из пулеметов и разорванные гранатами, лежали в ущелье, кровь стекала в лужи. Итальянцы потеряли 80 солдат, 2 орудия, и склад с 300 снарядами. К рассвету абиссинцы отступили. Рас Имру сказал:

— Мы еще вернёмся! Адуа будет наша!

К утру 16 октября итальянцы достигли реки Мареб, их танки Fiat 3000, гремя гусеницами, пересекали пустыню, пушки стреляли по холмам, где окопались абиссинцы. Абиссинцы, под командованием Рас Каса, 50-летннго вождя, с седыми висками, держали оборону на холмах, их окопы рушились под снарядами. Их армия, из 4 000 человек, была измотана, вода кончалась, лица покрылись коркой пыли. Рас Каса, стоя на холме, кричал, пытаясь перекрыть грохот:

— Держите холмы! Бейте танки! Не давайте им переправиться!

Итальянцы, под командованием Пьетро Бадольо, наступали с трёх сторон. На севере наступали танки, их гусеницы крушили кусты, пушки разрывали окопы, а рёв заглушал стоны раненых. Один танк, подбитый гранатой, вспыхнул, его экипаж кричал, сгорая заживо.

На западе наступала пехота. На востоке била артиллерия.

Авиация сбрасывала бомбы, их взрывы разносили укрепления, пламя пожирало пальмы, пепел осыпался на реку. Иприт стелился по низинам, его жёлтые облака душили абиссинцев, их кашель разрывал грудь, кожа покрывалась ожогами. Абиссинцы потеряли 400 человек, их тела, изрешечённые пулями, лежали в окопах, кровь стекала и просачивалась в землю. Итальянцы потеряли 100 солдат, 2 танка, 1 самолёт. К полудню итальянцы форсировали реку, их танки пересекли брод, пехота ворвалась на холмы, пулемёты начали косить всех подряд. Рас Каса, с лицом залитым кровью кричал:

— Отступаем в горы! Мы ещё дадим бой!

Днём 16 октября абиссинцы, собрав большой отряд, устроили засаду в ущелье Тэкэзе. Рас Сейюм, 39 летний вождь, сказал:

— Ждите сигнала! Бейте танки, артиллерию!

Его солдаты, с винтовками, копьями, гранатами, укрылись за скалами, их лица покрыты коркой пыли, руки дрожали от голода, глаза пылали ненавистью. Итальянская колонна — 15 танков Fiat 3000, 700 пехотинцев, 8 орудий — двигалась через ущелье, их гусеницы гремели, голоса тонули в рёве моторов. Абиссинцы ударили с двух сторон: первая группа с гранатами подбила передние танки, их пламя осветило ущелье, взрывы рвали воздух. Один танк, объятый огнём, застыл, его экипаж выл, сгорая, крики эхом отдавались в ущелье. Вторая группа атаковала пехоту, их клинки вонзались в глотки, пули пробивали черепа, кровь брызгала на камни. Третья группа, стреляла по артиллерии, их пули рвали тенты, ящики, плоть. Итальянцы потеряли 4 танка, 70 солдат, 2 орудия, их крики тонули в рёве огня. Абиссинцы потеряли 300 человек, их тела, изрезанные штыками, лежали в ущелье, а кровь стекала в трещины скал. Йоханнес, 17-летний юноша, с копьём, бросился на итальянца, но штык пронзил его живот, он упал, кровь хлынула на песок, глаза застыли, глядя на небо родной страны.

Вечером 16 октября абиссинцы, собрав большой отряд, попытались остановить итальянцев у холмов Аксум, где древние обелиски возвышались над красным песком, а их трещины хранили тени веков. Рас Деста, вождь, с жёстким взглядом, руководил обороной, его голос гремел, перекрикивая стрельбу:

— Окопы держать! Бейте танки!

Абиссинцы стреляли из пулемётов, их пули косили пехоту, но танки наступали, а их броня отражала выстрелы. Абиссинцы потеряли 250 человек, их тела, изрешечённые пулями, лежали среди обелисков, кровь пропитала песок, смешавшись с ним. Итальянцы потеряли 80 солдат, 2 танка, 1 орудие. К ночи итальянцы захватили холмы, их танки ворвались в окопы, пехота добивала раненых, штыки блестели в лунном свете. Один абиссинец, Мэконнен, с разорванным боком, полз к обелиску, сжимая нож, его кровь оставляла след на песке, глаза угасали, но он шептал:

— За Абиссинию…

Рас Деста, раненный в ногу, хромая, отступил в пустыню:

— Мы ещё сразимся! Аксум не будет итальянским!

Карл Вольф, немецкий шпион, получил новое задание из Берлина. Его миссия была в том, чтобы добыть паспорт главного инженера завода Виктора Соколова. Соколов был 50-летним, лысеющим мужчиной, с усталыми глазами, тяжёлой походкой и привычкой теребить лацкан пиджака. Паспорт был нужен для других немецких агентов, готовящих тайную операцию в Москве. Прямой доступ к Соколову был затруднен. Вольфу нужен был посредник, и он нашёл его в лице Светланы.

Светлана, 24-х летняя девушка, с длинными тёмными волосами, бледной кожей и красивыми голубыми глазами, была проституткой, работавшей в элитных гостиницах — «Метрополе», «Национале», «Савое». Её клиенты — партийные функционеры, иностранные дипломаты, инженеры — ценили её за остроумие, умение слушать и хранить секреты. Её платье, тёмно-алое, с глубоким вырезом, подчёркивало её фигуру, а тонкий аромат французского парфюма «Shalimar», подаренного шведским коммерсантом, выдавал её связи с иностранцами. Её улыбка, отточенная годами, была ослепительной, но глаза хранили холод расчёта, а иногда — проблеск боли, как будто она вспоминала жизнь, которой у неё никогда не было. Вольф заметил её в холле «Метрополя», где она, сидя в плюшевом кресле, потягивала коктейль, её губы, накрашенные алой помадой, изгибались в лёгкой улыбке, когда она перебрасывалась взглядами с постояльцами. Он следил за ней неделю, изучая её манеры: как она поправляла волосы, касалась руки собеседника, как её смех, мелодичный и лёгкий, скрывал стальной расчёт. Она была идеальной: незаметная в толпе элиты, опытная с иностранцами, достаточно смелая для риска, но уязвимая из-за ее незаконной деятельности, что делало её жизнь в Москве шаткой, как карточный домик. Вольф знал, что её отчаяние — его козырь, но её ум и интуиция могли стать проблемой.

Вольф начал день с подготовки. В своей комнате в гостинице «Савой», он проверил инструменты: наган, спрятанный под пиджаком, миниатюрную камеру, замаскированную под портсигар, шифрованные заметки, написанные невидимыми чернилами. Его пальцы, привыкшие к холодному металлу, дрожали не от страха, а от холода, проникающего через тонкие стены. Он перечитал инструкции: «Паспорт Соколова. Добыть любой ценой. Срок — 31 октября». Вольф, глядя в зеркало, поправил шляпу.

Вольф отправился к дому Соколова в районе Красной Пресни. Скрываясь за углом, он наблюдал, как инженер вышел из подъезда. Соколов, теребя лацкан пиджака, направился к трамваю, ведущему к заводу в Филях, его глаза бегали по сторонам, как будто он чувствовал слежку. Вольф, держась на расстоянии, последовал за ним, сливаясь с толпой. В трамвае он занял место в задней части вагона, пряча лицо за газетой. Он вышел на остановке у завода, где дымные трубы возвышались над серыми зданиями, и продолжил наблюдение из чайной, напротив. Соколов вошёл на территорию завода и пробыл там до конца рабочего дня.

Днём Вольф вернулся в центр, к «Метрополю», где планировал «случайную» встречу со Светланой. Он знал, что она появляется в холле около шести вечера, заказывает коктейль, флиртует с постояльцами, но держит дистанцию. Вольф, сидя в кафе напротив, наблюдал за входом в гостиницу, его пальцы сжимали стакан чая, глаза следили за каждым движением.

Вечером холл «Метрополя» был полон жизни: хрустальные люстры отбрасывали мягкий свет, звуки рояля смешивались с гулом голосов, запах духов, табака и дорогого вина витал в воздухе. Светлана стояла у выхода, беседовала с портье. Вольф решил действовать тонко, чтобы встреча казалась случайной. Взяв бокал шампанского с подноса официанта, он «нечаянно» задел её локтем, пролив немного на её сумочку.

— Ох, простите, гражданка! Какая неловкость, — он наклонился, вытирая сумочку платком, его глаза встретились с её взглядом, улыбка была обаятельной, но с лёгкой тенью смущения.

— Позвольте загладить вину. Светлана удивилась, её бровь приподнялась, она окинула его взглядом, и ответила игривым голосом, но с ноткой подозрения:

— Ловкий вы. Всегда проливаете шампанское, чтобы познакомиться? Кто вы такой?

Вольф улыбнулся:

— Александр Петров, инженер из Ленинграда. А вы, похоже, из тех, кто не даёт себя обмануть. Лана, верно?

Губы Светланы изогнулись в лёгкой улыбке, она поправила платье, ее движения были грациозными:

— Лана. И я не пью с теми, кто обливает мою сумочку.

Вольф, проводя её к бару, заказал два бокала шампанского:

— Хочу узнать, почему такая женщина, как ты, знает всех в «Метрополе», но сидит одна. А у меня, быть может, есть дело.

Светлана напряглась, её пальцы коснулись бокала, глаза сузились, её голос стал тише:

— Дело? Ты не инженер, Петров. Слишком гладкий, слишком внимательный. Выкладывай, что тебе нужно.

Вольф, наклонившись ближе, шепнул ей:

— Ты права, Лана. Я знаю, что ты работаешь в гостиницах, с иностранцами. Наша служба следит за такими как ты, ты знаешь. Времена меняются, сейчас ужесточают отношение к подобной деятельности, но я могу тебе помочь избежать проблем в будущем. Но сначала, надо поработать.

Светлана напряглась, ее глаза заблестели от интереса и лёгкого страха:

— Ты с ОГПУ? Я не слепая. Говори, что надо делать.

Вольф посмотрел на нее, его пальцы постукивали по стойке, а голос стал тише:

— Дело очень простое. Надо соблазнить одного человека. Напоить его. Взять его паспорт. За это тебе причитается полторы тысячи.

Светлана хмыкнула, её губы искривились в дерзкой улыбке, она откинулась на стуле:

— Паспорт? Это не игрушки. Две тысячи, и я подумаю. Раньше ваши такое никогда не просили.

Вольф сказал:

— Полторы тысячи. Дело не такое сложное, как кажется.

Светлана отвела взгляд:

— Кто он? Иностранец?

Вольф вытащил фотографию Соколова:

— Нет, он не иностранец, но мы подозреваем, что он связан с иностранной разведкой. Поэтому держи язык за зубами. Об этом не должны знать другие сотрудники ОГПУ. За этим делом следят на самом верху.

Зовут его Виктор Соколов. Инженер. Любит водочку и женщин. Подмешаешь это в его стакан, — он показал пузырёк снотворного, и он уснёт. Заберешь у него паспорт и передашь его мне. Об остальном не беспокойся, я тебя прикрою.

— А если он не выпьет? Или заметит? Я буду в номере с ним одна, я боюсь.

Вольф ухмыльнулся:

— Не заметит. Флиртуй с ним, смейся, отвлекай. Ты знаешь, как это делать, он не устоит.

Светлана замялась:

— А где я с ним познакомлюсь? Он ходит в такие же места, куда и я?

Вольф покачал головой:

— Нет, не ходит. Но он часто проходит мимо «Савоя». Попроси у него помощи, как-нибудь привлеки его внимание. Приведи его в номер, а дальше используй свои женские чары.

Светлана вздохнула, повертев в руке пузырек со снотворным.

Вечером следующего дня Светлана стояла в условленном месте. Её алое пальто выделялось среди серой толпы, волосы были уложены в мягкие волны, парфюм «Shalimar» был не похож на духи, которыми пользовались другие женщины. Она заметила Соколова, идущего от трамвайной остановки. Светлана уронила сумочку на тротуар, когда Соколов проходил мимо.

Соколов поднял сумочку, и Светлана слегка коснулась его руки:

— Ой, спасибо вам большое, я такая неряшливая! Вы не могли бы мне помочь, я искала гостиницу «Савой», где я остановилась, но, кажется я перепутала улицу. Еще не привыкла к Москве. А вы местный?

Соколов улыбнулся. Ее внешность, голос, ее парфюм вскружили ему голову. Он был рад побыть рядом с такой красивой молодой девушкой. Он сказал:

— Меня зовут Виктор, я местный и с радостью вас провожу. «Савой» совсем рядом, буквально два шага.

Светлана улыбнулась, её рука слегка коснулась его локтя, она поправила волосы:

— Спасибо, Виктор. Вы настоящий товарищ. Может, зайдёте на чай?

Соколов не верил своим ушам. Его улыбка стала шире, он кивнул:

— Чай? Почему бы и нет. День был долгий, не помешает.

Они вошли в «Савой», Светлана вела его к лифту, её каблуки застучали по мраморному полу, глаза пробежали по холлу. В номере, Светлана сняла пальто, её платье подчёркивало красивую фигуру, она улыбнулась:

— Присаживайтесь, Виктор. Чай сейчас сделаю. А еще есть водка? Все припасено для хороших людей, будете?

Соколов улыбался:

— Водка? За знакомство почему бы не выпить⁈ Вы умеете поднять настроение.

Светлана засмеялась. Ее смех был приятным и мелодичным. Она разлила водку по рюмках и незаметно подмешала снотворное из пузырька. Ее движения были игривые и плавные как танец:

— За добрых людей, Виктор! За такие внезапные и приятные встречи!

Соколов, смеясь, поднял стакан:

— За встречи! И за вас, красавица!

Он выпил, вскоре его речь замедлилась, глаза затуманились, пальцы начали дрожать. Светлана наклонилась ближе, её рука скользнула по его плечу:

— Расскажи, Виктор, как живётся инженеру? Должно быть, интересная жизнь.

Соколов улыбнулся:

— Ничего особенного. Машина, чертежи. Но ты, интереснее любой работы. Он обнял ее за талию.

Светлана подлила еще водки, ее голос был игривым:

— О, я умею быть интересной. Еще стакан?

Соколов засыпал, его голова клонилась, он пробормотал:

— Ты, красивая девочка…

Он уснул, его тело осело в кресле, рюмка выпала из руки. Светлана, подошла к его пальто, вытащила паспорт, спрятав его в сумочку.

Она вышла из номера, её каблуки застучали по коридору. Вольф, ждавший в холле, встретил её у лестницы.

Светлана передала ему документ, а он протянул ей конверт с деньгами:

— Ты молодец. Приятно иметь дело с умным человеком.

Светлана взяла конверт:

— Я все сделала, как договаривались. Надеюсь, у меня не будет проблем?

Вольф улыбнулся:

— Не беспокойся. Живи как жила, только молчок. Он прижал палец к губам, повернулся и ушел. Его шаги растворились в шуме улицы.

Глава 16

Берлин, 25 ноября 1935 года, утро.

Утро в Берлине было сырым и холодным, улицы Вильгельмштрассе покрылись тонким слоем инея, а ветер, завывая между зданиями, нёс запах угля. Рейхсканцелярия, массивное здание с колоннами, возвышалась над улицей, её окна светились тусклым светом, отражая утренний полумрак. Внутри царила суета: адъютанты в чёрных мундирах сновали по коридорам, неся папки с документами, дипломаты в тёмных костюмах шептались в углах, их голоса сливались с шорохом бумаг и звоном кофейных чашек. Запах крепкого кофе и табака пропитал воздух, смешиваясь с едва уловимым ароматом воска, которым натирали мраморные полы. Сегодня здесь, в этом холодном великолепии, Италия, Япония и Германия должны были подписать Антикоминтерновский пакт — союз, направленный против Советского Союза, на год раньше, чем это произошло в реальной истории. Напряжение витало в воздухе, как перед грозой, и каждый, от адъютанта до министра, чувствовал, что этот день изменит ход истории.

Иоахим фон Риббентроп, министр иностранных дел, стоял в своём кабинете на втором этаже, его длинные пальцы перебирали текст пакта, напечатанный на плотной бумаге с золотым тиснением. Его чёрный фрак, идеально выглаженный, контрастировал с бледным лицом, на котором проступали тёмные круги под глазами — следы бессонных ночей. Риббентроп был архитектором этого пакта, но его уверенность была хрупкой, как тонкий лёд. Он знал, что Адольф Гитлер не терпит ошибок. Риббентроп повернулся к своему адъютанту, молодому лейтенанту Карлу Фогелю, чей нервный взгляд выдавал страх перед начальником.

— Карл, проверьте, чтобы зал был готов. Фюрер не простит ни малейшего промаха. Японцы уже здесь?

Фогель кивнул:

— Да, герр министр. Посол Осима прибыл полчаса назад. Итальянцы будут через час.

Риббентроп бросил взгляд на бумаги:

— Хорошо. И убедитесь, что текст пакта на столе у фюрера. Он захочет зачитать ключевые пункты.

Фогель поспешил выйти, его шаги гулко отдавались по коридору. Риббентроп прошёлся по кабинету, его взгляд скользнул по окну, за которым мела позёмка. Он думал: «Этот пакт — мой личный триумф. Но если Гитлер решит, что я недостаточно твёрд, или если Чиано начнёт свои итальянские игры, мне конец». Он знал, что пакт — это не только союз против большевиков, но и хрупкий баланс амбиций: Германия хочет доминировать, Италия ищет престижа, Япония выжидает, как хищник перед прыжком.

В это время Галеаццо Чиано, итальянский посол и зять Бенито Муссолини, подъехал к Рейхсканцелярии на чёрном «Мерседесе». Его тёмно-синий костюм с алой гвоздикой в петлице был безупречен, гладко зачёсанные волосы блестели, но глаза, тёмные и острые, выдавали раздражение. Чиано был молод — всего 32 года, — но его высокомерие и амбиции делали его фигурой, которую невозможно было игнорировать. В машине он повернулся к своему секретарю, худощавому итальянцу с тонкими усами по имени Луиджи Мартино:

— Луиджи, немцы думают, что мы — их младшие братья, — его голос был пропитан сарказмом. — Муссолини ясно сказал: этот пакт должен показать силу Италии.

Мартино, его пальцы нервно теребили ручку, ответил тихо:

— Синьор Чиано, Абиссиния уже тянет наши ресурсы. Если мы свяжем себя с немцами, это может быть рискованно.

Чиано хмыкнул, его губы искривились в полуулыбке:

— Риск? Это наш билет в историю. Германия хочет доминировать, но мы не будем их пешками.

Он поправил гвоздику, его взгляд пробежал по фасаду Рейхсканцелярии, где немецкие солдаты в чёрных мундирах стояли, как статуи. Чиано думал: «Гитлер видит себя императором Европы. Но Муссолини не позволит Италии остаться в тени».

Хироси Осима, японский посол, уже находился в зале ожидания. Лицо Осимы, было непроницаемым, как маска, глаза внимательно изучали каждого, кто входил в зал. Он стоял у окна, глядя на заснеженную улицу, его мысли были о союзе: «Германия сильна, но её амбиции безграничны. Италия слаба, её хвастовство — это пустой звук. Япония должна быть осторожной». Его адъютант, молодой японец по имени Таро Ямада, в строгом костюме, подошёл ближе:

— Господин Осима, император ждёт, что пакт усилит наше влияние в Азии. Но немцы… они хотят слишком многого.

Осима, сказал тихо, почти шёпотом:

— Мы подпишем. Но наши цели — это интересы Японии, а не тройственного союза. Япония не будет слугой Гитлера.

Он повернулся, его взгляд скользнул по немецким офицерам, выстроившимся вдоль стен. Осима знал, что этот пакт — лишь начало, и Япония должна использовать его, чтобы укрепить свои позиции против Китая и СССР.

Эрих фон Манштейн, стоял у другого окна, его орлиный профиль выделялся на фоне тусклого света. Он не участвовал в переговорах, но его присутствие в зале было значимым — Гитлер ценил его стратегический ум. Манштейн наблюдал за происходящей суетой, его мысли были тяжёлыми: «Этот пакт — шаг к войне. Но готовы ли мы? Италия увязла в Абиссинии, её армия не способна на серьезные сражения. Япония слишком далеко, её интересы в Азии. А мы… мы ещё не знаем, какую цену заплатим». Он заметил, как Риббентроп бросил на него быстрый взгляд, и подумал: «Он не знает, что я вижу дальше, чем они все». Манштейн поправил манжеты, его пальцы слегка дрожали — не от страха, а от осознания, что этот день изменит судьбу Европы и мира.

Берлин, 25 ноября 1935 года, день.

К полудню делегации собрались в малом зале для финальных переговоров. Стол был завален бумагами, воздух пропитался запахом чернил и табака. Риббентроп, сидя во главе, говорил:

— Господа, текст пакта согласован. Мы объявляем войну большевизму. Но детали требуют ясности. Германия готова взять на себя лидерство, но мы ожидаем полной поддержки.

Чиано, откинувшись на стуле, ответил с лёгкой насмешкой:

— Лидерство, герр Риббентроп? Италия хочет гарантий, что Германия не будет диктовать условия. Мы равные партнёры.

Риббентроп напрягся, его глаза сузились, но он подавил раздражение:

— Германия предлагает единство, синьор Чиано. Мы не собираемся диктовать вам свою волю.

Осима держался спокойно, он сказал почти без эмоциональным тоном:

— Япония согласна, но мы ожидаем равенства. Наши интересы в Азии должны быть учтены.

Напряжение в зале росло, как натянутая струна. Риббентроп думал: «Чиано играет на публику, Осима выжидает. Но фюрер не потерпит слабости». Чиано, постукивая пальцами по столу, добавил:

— Италия уже сражается в Абиссинии. Мы показываем силу. А чего хочет Германия?

Риббентроп ответил немного резко:

— Германия хочет порядок. Коммунизм — это наш общий враг. Или вы сомневаетесь, синьор Чиано?

Чиано улыбнулся:

— Сомнения? Нет. Но Италия не будет младшим братом.

Осима молчал, его взгляд скользил между ними. Он думал: «Они уже спорят о добыче, а война ещё не началась».

Берлин, 25 ноября 1935 года, вечер.

К вечеру зал Рейхсканцелярии наполнился людьми. Мраморные полы отражали свет люстр, их хрустальные грани дробили свет на сотни осколков. Золотые орлы на стенах, алые знамёна с чёрной свастикой и запах дорогих сигар создавали атмосферу холодного великолепия. Немецкие офицеры в чёрных мундирах стояли вдоль стен, их шаги гулко отдавались по мрамору. Адольф Гитлер вошёл последним, его тёмный костюм контрастировал с бледным лицом, глаза горели фанатичным огнём. Его голос, резкий и напористый, разрезал тишину:

— Господа, сегодня мы создаём щит Европы! Коммунизм — это чума, и мы выжжем её огнём!

Он поднял руку, его жест был резким, как удар хлыста. Делегаты, стоя у стола, затаили дыхание. Риббентроп, подписывая документ первым, чувствовал, как пот выступил на его ладонях. Чиано, с лёгкой улыбкой, подписал следом, но его глаза выдавали раздражение. Осима, его движения были медленными, почти ритуальными, подписал последним, его лицо осталось неподвижным.

Гитлер, подняв бокал с шампанским, провозгласил:

— За наш союз! За победу над красной чумой! За новый мир!

Бокалы звякнули, эхо разнеслось по залу, но напряжение не рассеялось. Риббентроп думал: «Фюрер доволен, но Чиано уже строит планы, как обойти нас». Чиано шепнул своему секретарю:

— Немцы хотят всё контролировать. Мы им покажем, что Италия не так проста.

Осима молчал. Он думал: «Этот пакт лишь инструмент. Но Япония будет держать его в своих руках».

Манштейн, стоя у стены, допил шампанское, его мысли были не такими радужными: «Сегодня мы объединились. Завтра начнём делить добычу». Он покинул зал, направляясь к особняку на Тиргартенштрассе, где хотел представить Марию своим друзьям из элиты.

Особняк на Тиргартенштрассе сиял огнями, его окна отражали свет фонарей, а внутри пахло сигарами, коньяком и дорогим парфюмом. Зал, украшенный гобеленами с изображениями прусских битв, был заполнен элитой: там были партийные лидеры, офицеры, промышленники. Рояль в углу играл Шопена, но его мелодия тонула в гуле голосов. Эрих фон Манштейн, в безупречной форме, ввёл в зал Марию, в чёрном платье с открытыми плечами. Её волосы были уложены в элегантный узел, глаза скрывали расчёт, а улыбка была обворожительной.

Манштейн подвёл её к Рудольфу Гессу, заместителю фюрера, чьи холодные глаза изучали её, оценивая, что она из себя представляет. Рядом стоял Герман Геринг, массивный, в мундире с орденами, и Йозеф Геббельс, худощавый, с пронизывающим взглядом. Гесс сказал:

— Фройляйн, генерал говорит, вы интересуетесь политикой. Что вы скажете о Москве?

Мария внутренне напряглась, но не показав виду, улыбнулась:

— Москва — это очень скрытный город, герр Гесс. Мне трудно сказать, что там на уме у русских.

Геринг, стоящий рядом, спросил:

— Интересно, что русские думают о нашем пакте?

Мария ответила спокойным тоном:

— Я думаю, что они боятся, герр Геринг. Они еще не знают, как быстро Германия может двигаться к своей цели.

Манштейн, стоя рядом, шепнул ей:

— Фройляйн, вы только что пообщались с очень важными людьми. Но с ними надо держать ухо востро, политики не такие прямые люди, как мы, военные. Никогда не поймешь, что у них на уме.

Мария сказала:

— Я знаю, Эрих. А про себя подумала: «Но я играю лучше, чем они».

Кремль в это утро был окутан серым туманом, который оседал на Красной площади, покрывая булыжники тонким слоем влаги. В кабинете Сергея, пахло табаком, кофе и старыми книгами. Массивный дубовый стол, заваленный бумагами, картами и номерами «Правды», был освещён светом настольной лампы с зелёным абажуром. За окном, за тяжёлыми красными шторами, мела позёмка, а внизу, на площади, маршировали солдаты, их шаги гулко отдавались в утренней тишине. Сергей, в тёмно-зелёной гимнастёрке, стоял у окна, его пальцы сжимали трубку, дым поднимался к потолку, растворяясь в полумраке.

На столе лежал свежий номер «Правды», заголовок кричал: «Италия, Япония и Германия подписали Антикоминтерновский пакт». Сергей знал: в его истории, в его времени, этот пакт был подписан в ноябре 1936 года. Теперь, в 1935-м, история ускорилась, и война, унёсшая миллионы жизней, могла начаться уже в 1937 или 1938 году. Его сердце сжалось, мысли метались: «Почему всё пошло не так? Что я упустил? Если пакт подписан на год раньше, то Мюнхен, Польша, всё рухнет быстрее. Я должен остановить войну, но как? Моя власть огромна, но я до сих пор не смог ничего кардинально поменять».

Он подошёл к столу, его пальцы пробежали по карте Европы, где красные и синие линии обозначали границы, армии, возможные фронты. Его знания о будущем — о танках «Пантера», о Блицкриге, о ядерном грибе над Хиросимой — были не только его козырем, но и тяжёлым бременем. Он думал: «Я знаю, как всё закончится в 1941 году, если не вмешаюсь. Барбаросса, блокада Ленинграда, миллионы погибших». Он набил трубку свежим табаком, его пальцы слегка дрожали, не от страха, а от осознания, что каждый его шаг — это игра на грани пропасти.

Сергей вызвал наркомов: Климента Ворошилова, наркома обороны, Вячеслава Молотова, наркома иностранных дел, и Глеба Бокия, наркома ОГПУ. Встреча была назначена в малом кабинете, где стены, обшитые дубовыми панелями, поглощали звук, а портрет Ленина в углу смотрел с немым укором. Первым вошёл Ворошилов, коренастый, с красным лицом, в шинели, слегка помятой от долгой дороги. Его голос был громким, с ноткой раздражения:

— Товарищ Сталин, этот пакт — провокация! Немцы готовят войну, я говорил об этом ещё летом! Нужно ускорить производство танков, укрепить западные границы!

Сергей, сидя за столом, пыхнул трубкой, дым заклубился, его голос был спокойным, с лёгким грузинским акцентом:

— Климент Ефремович, армия — это наш приоритет. Но война ближе, чем вы думаете. Испания — это наш первый фронт. Усильте поставки оружия и инструкторов для республиканцев. Я хочу, чтобы Мадрид стал крепостью.

Ворошилов кивнул:

— Фалангисты уже получают оружие от немцев.

Сергей ответил:

— Вот поэтому нам надо поторопиться. Если Испания падёт, Гитлер двинется дальше. Действуйте.

Молотов сказал:

— Товарищ Сталин, дипломатия ещё может замедлить их. Лига Наций слаба, но мы можем использовать Францию и Британию, чтобы надавить на Гитлера. Теперь, когда немцы заключили союз, они видят всю серьезность Германии. Они ведь понимают, что этот договор не только против нас, это уже дележка пирога в будущем. Так что пакт — это угроза, но не повод для паники.

Сергей, пыхнув трубкой, ответил:

— Лига Наций — это пустой звук, Вячеслав Михайлович. Они будут говорить до тех пор, пока танки Гитлера не войдут в Париж.

Глеб Бокий заговорил следующим:

— Товарищ Сталин, наши агенты в Берлине плодотворно работают. Наш агент внедрена в окружение немецких генералов и постоянно держит нас в курсе их намерений.

Сергей ответил:

— Я знаю, Глеб Иванович. Разведка работает хорошо. Но одной информации мало, надо еще уметь ее правильно применить.

После ухода наркомов Сергей остался один. Он прошёлся по кабинету, его шаги гулко отдавались по деревянному полу. Он думал: «Мы должны остановить Гитлера как можно раньше. Франция, Британия и Штаты уже показали, что не готовы к серьезным действиям до начала войны. Переубедить их так и не удалось. Но мы должны сделать так, чтобы итальянцы теряли силы и увязли в Абиссинии. Мы должны изменить ход истории в Испании. Была еще Япония и ее планы на Китай, но сейчас нужно было направить силы хотя бы на Европу».

Поздним утром Сергей созвал ещё одну встречу — с секретарём ЦК Андреем Ждановым и начальником Генштаба Александром Егоровым. Жданов, коренастый, с густыми бровями, был осторожен:

— Товарищ Сталин, вы настаиваете на Испании. Но партия волнуется — не слишком ли мы рискуем? Ресурсы нужны на внутренние дела, на промышленность:

Сергей, пыхнув трубкой, ответил:

— Андрей Александрович, фашизм — это не только внешняя угроза. Если мы не остановим его в Испании, он придёт к нам.

Жданов сказал, настороженно:

— Но ресурсы… Мы не можем разбрасываться ими.

Сергей ответил, повысив тон:

— Ресурсы найдутся. А вот Фашизм ждать не будет.

Егоров добавил:

— Товарищ Сталин, армия готова, но Испания — это не наш фронт. Мы можем потерять больше, чем выиграть.

Сергей нахмурился, его пальцы сжали край стола:

— Александр Ильич, Испания — это как раз наш фронт. Если фалангисты победят, Гитлер получит плацдарм. Усильте подготовку инструкторов. Я хочу, чтобы они были в Мадриде через две недели.

Егоров кивнул.

Ночью, когда Кремль затих, Сергей сидел в кабинете, глядя на карту. Его мысли были мрачными: «Я видел фотографии Сталинграда, руины Берлина, Хиросиму. Я знаю, что будет, если я ошибусь. Но как повернуть историю? Он взял чай, который был уже остывший и горький, и убрав чашку в сторону, написал ещё одну директиву: 'Ускорить поставки оружия в Испанию. Любой ценой».

Глава 17

В пригороде Мадрида, на широком поле, окружённом оливковыми рощами и редкими апельсиновыми деревьями, утро было жарким и пыльным. Солнце, едва поднявшееся над горизонтом, уже обжигало землю, поднимая красноватую пыль, которая оседала на потных лицах, потрёпанных куртках и стволах винтовок. Пахло оружейной смазкой, потом, сухой травой и дымом от костров, где готовили кофе и кукурузные лепёшки. Поле, изрытое следами гусениц, было усеяно деревянными мишенями, колючей проволокой и ящиками с боеприпасами. Советские инструкторы — Иван Григорьев, Алексей Смирнов и Сергей Лебедев — обучали отряд из восьмидесяти республиканцев, чьи лица, молодые и усталые, отражали смесь решимости и страха. Их оружие — винтовки, гранаты РГД-33, несколько пулемётов — лежало на брезенте, блестя под утренним солнцем. Четыре танка: их броня нагрелась, стояли в тени олив, их гусеницы оставляли глубокие борозды в сухой земле. Запах бензина смешивался с ароматом апельсинов, доносившимся из рощи.

Иван Григорьев, 40-летний, коренастый, с обветренным лицом, покрытым морщинами, и короткой стрижкой, в выцветшей гимнастёрке, стоял на деревянной платформе, сооружённой из ящиков. Его голос, хриплый от пыли и криков, гремел, перекрывая шум ветра и гул танковых моторов:

— Товарищи! Фашисты идут с немецкими винтовками, итальянскими танками, с дисциплиной, которой у вас пока нет! Но у нас есть советская техника, воля и правда! Сегодня вы учитесь, чтобы завтра бить врага! Винтовка — ваш друг, танк — ваш кулак. Запомните это и не подводите!

Его серые глаза, скользили по лицам бойцов. Среди них были юноши, едва достигшие двадцати, и девушки, чьи руки, загрубевшие от работы в поле, дрожали от тяжести винтовок. Пабло, молодой 22-х летний, с чёрными кудрями и шрамом на щеке, поднял винтовку, но его движения были неуклюжими, затвор заклинило. Он крикнул, его голос задрожал от волнения:

— Синьор Иван, она не стреляет! Что я делаю не так?

Григорьев, спустился с платформы, его сапоги захрустели по сухой земле. Его пальцы, натёртые от работы с оружием, ловко разобрали затвор. Пыль сыпалась, как песок. Он показал:

— Пыль — надо вычищать, Пабло. Чисти винтовку каждый день. Смотри: снимаешь крышку, вытираешь, смазываешь вот так. И жми курок плавно, а не дёргай, как козёл. Понял?

Пабло, покраснев от стыда, кивнул, повторяя движения. Его пальцы, загрубевшие от работы в поле, были неуклюжими, но он старался.

Рядом Кармен, 20-летняя девушка, с короткими тёмными волосами, в мужской рубашке и потрёпанных брюках, пыталась зарядить винтовку. Её руки дрожали, не от страха, а от усталости — она не спала двое суток, помогая в лагере с ранеными. Алексей Смирнов, 28-летний инструктор, худощавый, в пропылённой гимнастёрке подошел к ней:

— Спокойно. Ствол вниз, патрон вставляй вот так. Не торопись.

Кармен ответила:

— Я не тороплюсь, товарищ Алексей. Я хочу, чтобы фашисты заплатили за Гвадалахару, за моих братьев, за всё.

Алексей кивнул:

— Тогда учись быстро. Они не простят ошибок. Если ошибешься — тебе конец.

Кармен, сжав губы, вставила патрон, её движения стали увереннее. Она думала: «Я не подведу. Не ради себя — ради тех, кто уже не вернётся».

Сергей Лебедев, сидел на башне танка, вытирая пот с лица. Его гимнастёрка была расстёгнута, обнажая грудь, покрытую пылью и маслом. Он крикнул хриплым голосом:

— Пабло, не пялься на танк, как на корову! Это машина войны! Хочешь попробовать?

Пабло кивнул:

— Синьор Сергей, это как трактор, но с пушкой!

Лебедев рассмеялся:

— Не трактор, парень! Это смерть для фашистов! Залезай, покажу, как им управлять.

Пабло, забравшись на танк, тронул рычаги, его лицо озарила улыбка. Лебедев, направляя его, думал: «Мальчишка зелёный, но сердце у него доброе».

19-летний Рауль, анархист с длинными волосами, завязанными в хвост, стоял в стороне, скрестив руки. Его куртка, порванная на локтях, была покрыта значками с анархистскими лозунгами. Он отказался чистить винтовку:

— Синьор Иван, я сражаюсь за свободу, а не за ваши правила! Зачем мне чистить винтовку, если я готов умереть за дело?

Григорьев, шагнул к нему:

— Рауль, без дисциплины вся твоя свобода кончится в могиле. Чисть винтовку или убирайся из лагеря.

Рауль, сжал кулаки, его лицо покраснело, он ответил:

— Вы, русские, думаете, что всё знаете! Это наша война!

Кармен, стоя рядом, вмешалась, её голос был спокойным, но твёрдым:

— Рауль, не глупи. Фашисты не будут спрашивать, за что ты сражаешься. Они просто убьют тебя.

Рауль смягчился, он пробормотал:

— Я подумаю.

Он взял тряпку и начал чистить винтовку, хотя его движения были ленивыми. Григорьев, наблюдая, подумал: «Они молодые, горячие. Но без дисциплины быстро проиграют».

Хуан Гарсия, 35-летний испанский командир с густой бородой, подошёл к Григорьеву. Его форма, выцветшая и пропылённая, пахла потом и табаком. Его голос был хриплым, с ноткой отчаяния:

— Синьор Иван, ваши танки — чудо. Но мои люди боятся. Фалангисты уже в часе от Мадрида. Мы слышали, что немцы прислали им пулемёты MG-34 и итальянские гранаты.

Григорьев сказал:

— Хуан, страх — это нормально. Но если твои люди научатся хорошо воевать, фалангисты побегут, как крысы. Дайте им веру в победу. И держите винтовки чистыми.

Хуан кивнул, но его мысли были тяжёлыми: «Мы сражаемся за свободу, но сколько из нас доживёт до весны? Я потерял брата в Сарагосе. Теперь я должен отвечать за них всех».

Молодая девушка, с темными косами, по имени Луиза, была медиком. Она перевязывала раны бойцов, пострадавших на учениях. Её руки, двигались быстро, но глаза были полны боли. Она сказала Алексею, пока тот нёс ящик с патронами:

— Товарищ Алексей, я лечу их, но это пока только учения. Сколько ещё ран я увижу? Эти мальчики… они слишком молоды.

Алексей ответил ей тихим голосом:

— Луиза, они сражаются за вас, за Испанию. Делай своё дело, а мы сделаем своё.

Луиза кивнула:

— Я знаю. Но сердце все равно болит.

Алексей, уходя, подумал: «Она права. Прольется много крови. Но если мы остановимся, фашисты победят».

Учения продолжались весь день. Бойцы учились стрелять по мишеням, метать гранаты, ползать под колючей проволокой. Пыль поднималась столбом, запах пороха смешивался с жаром земли. Танк, под управлением Лебедева, проехал по полю, демонстрируя манёвры. Пабло, сидя в башне, крикнул:

— Эта машина как зверь! Фашисты не устоят!

К вечеру Григорьев ввёл ночные учения. Под светом костров, чей дым поднимался к звёздам, бойцы учились маскироваться в темноте, передвигаться бесшумно, использовать гранаты. Кармен, метнув гранату, попала в цель, деревянный ящик разлетелся в щепки. Её лицо осветила редкая улыбка. Алексей, наблюдая, подумал: «Она станет бойцом. Но сколько таких, как она, погибнет?»

В лагере, где бойцы ночевали, пахло жареной кукурузой и кофе. Палатки, натянутые между оливковыми деревьями, дрожали от ветра. Бойцы сидели у костров, делясь историями. Кармен рассказала о своём брате, убитом фалангистами в Гвадалахаре. Пабло, теребя шрам, говорил о своей деревне, сожжённой месяц назад. Рауль, всё ещё сердитый, но смягчившийся, добавил:

— Мой отец был анархистом. Его убили в Барселоне. Я сражаюсь за него.

Григорьев, слушая их, думал: «Они сражаются за свои дома. Мы — за будущее всего человечества. Но времени мало».

Он получил шифрованную записку от Москвы: «Ускорить обучение. Фалангисты готовят наступление». Его сердце сжалось: «Время уходит. Если они не будут готовы, всё пропало».

На следующее утро конфликт вспыхнул между Хуаном и Кармен. Хуан, раздражённый её упрямством, крикнул:

— Кармен, ты не солдат! Иди в палатку с Луизой, там твоё место!

Кармен вспыхнула гневом и ответила:

— Хуан, я стреляю лучше тебя! Если хочешь, проверь!

Григорьев, вмешавшись, сказал:

— Хватит! Хуан, Кармен — женщина, но она такой же боец, как и ты. Сражайтесь вместе, а не друг против друга или фашисты всех перебьют.

Хуан, пробормотав извинения, отошёл. Кармен, сжав кулаки, подумала: «Я докажу им всем».

Барселона тонула в сумерках, её узкие переулки у порта были пропитаны запахами мазута и рыбы. Фонари отбрасывали дрожащие тени на облупленные стены, где краска слезала, обнажая кирпич. Рябинин пробирался к таверне «Эль Тибурон». Его волосы были скрыты под поношенной фетровой шляпой, а серый костюм, мятый и выцветший, делал его похожим на местного рабочего. В кармане лежал блокнот, карандаш, небольшой нож и камера. Его миссия была смертельно опасной: собрать данные о поставках оружия фалангистам из Германии и Италии, чтобы помешать их наступлению на Барселону.

Таверна, деревянное здание с облупленной синей краской, гудела, как улей. Портовые рабочие в засаленных куртках спорили за столами, контрабандисты с хитрыми глазами шептались в углах, а старый граммофон скрипел, играя фламенко. Запах дешёвого вина, жареной рыбы и табака висел в воздухе, смешиваясь с солёным ветром с моря. Рябинин сел за столик в углу, заказал стакан красного вина и раскрыл газету, делая вид, что читает. Его глаза, скрытые под полями шляпы, следили за Хосе, толстым контрабандистом с потным лбом и красным носом, который сидел за стойкой. Хосе шептался с Куртом, немецким связным в кожаном пальто, чьи голубые глаза холодно блестели в тусклом свете масляных ламп. Их разговор был едва слышен, но Рябинин, обострив слух, уловил:

— Винтовки Mauser, пять тысяч штук, — голос Хосе был хриплым, пропитанным вином. — Придут через Аликанте в декабре. Немцы платят щедро, Курт.

Курт говорил на испанском с сильным немецким акцентом:

— Фалангисты хотят больше. Пулемёты MG-34, сто штук. Гранаты, миномёты. Сможете?

Хосе, вытирая пот грязным платком, хмыкнул:

— Если деньги будут, всё смогу. Но порт проверяют. Нужны люди на причале, чтобы отвлечь охрану.

Рябинин, записал в блокнот, спрятанный под газетой: «Аликанте, Mauser, 5000, декабрь. MG-34, 100. Гранаты, миномёты». Его мысли были об одном: «Если я ошибусь, фалангисты вооружатся, и Барселона падёт. Если меня поймают, я не доживу до утра».

Он допил вино, вкус которого оказался кислым, оставил монету на столе и вышел, его шаги были быстрыми, но бесшумными. В переулке, где тени фонарей дрожали на стенах, он услышал шаги за спиной. Обернувшись, заметил Курта и Диего, испанца в тёмной куртке, наёмника фалангистов с узким лицом и шрамом под глазом. Рябинин свернул в другой переулок, его рука сжала нож в кармане. Сзади послышались ускоренные шаги. Он нырнул в толпу на набережной, и растворился среди портовых рабочих. Курт отстал, но Диего, продолжал идти, его рука сжимала револьвер под курткой.

Рябинин свернул к старому складу у пирса, где хранились ящики с рыбой и контрабандой. Запах гниющей рыбы и мокрых досок бил в нос, пол был скользким от морской воды. Он спрятался за ящиками. Диего вошёл, его шаги гулко отдавались по бетонному полу. Его голос, низкий и угрожающий, разнёсся в темноте:

— Приятель! Я знаю, ты здесь. Выходи, или я найду тебя и прикончу.

Рябинин, прижавшись к ящику, думал: «Он один. Если я его выведу из строя, у меня будет шанс». Он бросил камень в дальний угол, звук эхом разнёсся по складу. Диего повернулся, его револьвер блеснул в свете фонаря. Рябинин прыгнул, выбив оружие. Завязалась борьба, кулаки Диего были тяжёлыми, его дыхание пахло табаком и ромом. Рябинин ударил ножом в плечо, Диего зашипел, его кровь закапала на пол, тёмная, как мазут. Он застонал и отступил, схватившись за рану, и Рябинин выбежал оттуда с мыслями: «Теперь они знают моё лицо. Нужно передать данные и исчезнуть».

На конспиративной квартире, Рябинин встретился с Мигелем, 25-летним шифровальщиком с дрожащими руками и бледным лицом. Мигель взял записку:

— Синьор, это слишком опасно. Немцы следят за портом. Если они поймают меня, меня убьют.

Рябинин сказал:

— Опасно будет, если фалангисты получат эти винтовки, Мигель. Передай в Мадрид. Сегодня. Никаких задержек.

Мигель кивнул, его пальцы дрожали, шифруя сообщение на старом шифровальном блоке. Рябинин, глядя в треснутое окно, где тени кораблей качались на воде, думал: «Я хожу по краю. Один неверный шаг — и всё кончено. Но если Барселона выстоит, значит все было не зря».

На следующий день Рябинин проник на склад в порту, где разгружали немецкие ящики. Он заметил маркировку: «Mauser, 5000». Его сердце забилось быстрее: «Это они». Он достал камеру, и сделал снимки. Внезапно рядом мелькнула тень — это был охранник, молодой фалангист, лет двадцати, с винтовкой на плече. Рябинин спрятался за ящиком, стараясь не дышать. Охранник, напевая, прошёл мимо. Рябинин, выскользнув, направился к выходу.

Осторожно выйдя со склада, он побежал через порт. Когда он выбежал оттуда на улицу, его мысли были: «Я все-таки это сделал».

Позже он встретился с Мануэлем, пожилым рыбаком и информатором, чьё лицо было изрезано морщинами, как старая карта. Они сидели в тёмной таверне у пирса, где пахло ромом и рыбой. Мануэль, сказал своим хриплым, от многолетнего курения, голосом:

— Амиго, я видел корабль. Немецкий, должен будет привести винтовки и пулеметы. Он придёт завтра ночью, пирс номер три.

— Сколько всего охраны? Кто там будет?

Мануэль сжал стакан:

— Фалангисты, человек десять. И немец, офицер, кажется. Высокий, с неприятным взглядом. Будь осторожен, Амиго. Они убьют без разговоров.

Рябинин кивнул, его голос был спокойным, но внутри всё кипело:

— Спасибо, Мануэль. Если я не вернусь, передай данные Инес.

Мануэль покачал головой:

— Ты вернёшься. Ты всегда возвращаешься, везунчик.

Инес, 30-летняя, подпольщица с тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу, ждала Рябинина в заброшенной квартире, где пахло сыростью и старыми газетами. Увидев его, она сказала:

— Русский, ты рискуешь слишком многим. Если тебя поймают, то мы все окажемся под ударом. Порт просто кишит фалангистами.

Рябинин, снял шляпу, его волосы были влажными от пота. Он сказал:

— Инес, если я не рискну, то фалангисты получат оружие, и Барселона падёт. Ты знаешь, что это значит — будут тысячи мёртвых, и улицы утонут в крови.

Инес поджала губы:

— Знаю. Но мне не нравится то, что ты ходишь на опасные задания один. И ты не местный. Возьми Антонио, он хорошо знает порт.

Рябинин ответил:

— Я хожу один, потому что так безопаснее. Для вас. Если я попадусь, то они возьмут только одного человека, а вы продолжите дело.

Инес вспыхнула:

— Безопаснее? Ты думаешь, что я боюсь? Я потеряла мужа в Сарагосе. Я готова умереть за дело.

Рябинин положил руку на её плечо:

— Я знаю, Инес. Но дай мне сделать это так, как я считаю нужным. А ты, передай снимки в Мадрид.

Инес кивнула, но думала: «Он храбрый, но слишком упрямый. Если он погибнет, то кто продолжит дело? Я не смогу его заменить».

Ночью Рябинин проник на пирс три, где немецкий корабль разгружал ящики. Тени охранников двигались в темноте, их голоса были приглушёнными. Он спрятался за бочками, его камера щёлкала, фиксируя маркировку: «MG-34, 100». Внезапно луч фонаря осветил его. Раздался голос фалангиста, хриплый и злой:

— Кто там? Стой, или стреляю!

Рябинин побежал, пули просвистели, одна оцарапала плечо, другая разбила бочку, мазут потёк по земле. Он нырнул в переулок, его дыхание было тяжёлым, кровь пропитала рукав: «Ещё немного, и я бы не ушел ушёл», подумал он. Он передал снимки Инес, его голос хриплый от бега:

— Передай в Мадрид. Немцы везут пулемёты. Если мы не остановим корабль, всё пропало.

Инес испугалась увидев его рану:

— Ты ранен. Останься, я вызову врача.

Он, отмахнулся:

— Пустяки. Работай, Инес. Время не ждёт.

Глава 18

Ночь в районе Аксум была душной, звёзды над холмами мерцали холодным светом, отражаясь в красной пыли, покрывавшей землю, как кровавый саван. Узкое ущелье, где змеилась тропа, было окружено скалами, изрезанными ветром, их тени падали на лагерь, где горели костры. Запах жареной кукурузы, горького кофе и машинного масла смешивался с едким дымом, поднимавшимся от палаток. Советские отряды, тайно поддерживающие эфиопские силы, готовились к бою: десять танков БТ-5, лёгких и манёвренных, стояли за холмами, их броня была покрыта брезентом, чтобы не блестеть. Пулемёты ДП-27, установленные в окопах, вырытых в твёрдой земле, были заряжены, ленты патронов поблёскивали в свете костров. Абиссинские бойцы, вооружённые винтовками и гранатами РГД-33, проверяли оружие, их тёмные лица, покрытые потом и пылью, были напряжёнными, но полные решимости. Поддержка СССР вселяли в них надежду на благополучный исход. Но все же, советских инструкторов и солдат было слишком мало, а местные бойцы, обладавшие силой и бесстрашием, были малоподготовленные для ведения современной войны. Итальянцы имели большое численное и техническое преимущество, но у них был и недостаток: они знали, что пришли на чужую землю и получат отпор, а слухи о советских войсках, намеренно преувеличенные местными жителями, вселяли в них неуверенность.

Майор Павел Ковалёв, с обожжённым солнцем лицом, покрытым морщинами, и выцветшей гимнастёркой, сидел у костра, его бинокль лежал рядом на камне. Он говорил с сержантом Михаилом Орловым, чьё лицо было покрыто сажей и потом:

— Михаил, разведка вернулась? Что докладывает Йоханнес?

Орлов, вытирая пот с лица, ответил:

— Товарищ майор, Йоханнес видел итальянцев. Пятнадцать танков Fiat 3000, около пятисот пехотинцев, пулемёты Fiat-Revelli. Идут с юга, через ущелье. Будут здесь к утру.

Ковалёв кивнул:

— Хорошо. Проверь танки, Михаил. Если хоть один БТ-5 встанет, мы потеряем фланг. Сапёры готовы?

Иван Соколов, сапёр, поднёс карту:

— Мины заложены, товарищ майор. Двадцать пять штук на тропе, ещё десять на флангах. Окопы укреплены, пулемёты на местах.

Ковалёв, глядя на карту, сказал:

— Надо постараться победить, ребята. Если мы их не остановим, Аксум падёт. А с ним — вся надежда.

Эфиопский командир Асфау, с лицом, покрытым шрамами от прошлых боёв, стоял у соседнего костра. Его белая рубаха, пропитанная потом, прилипала к телу. Он повернулся к своим бойцам, его голос был глубоким, полным силы:

— Братья, итальянцы идут, чтобы забрать нашу землю! Но мы — сыны Аксум! Мы сражаемся за наших мёртвых, за наших детей, за нашу свободу! Мы не будем рабами Муссолини! Не отступайте!

Тесфай, молодой боец с худым лицом и дрожащими руками, сжимал винтовку. Он шепнул Йоханнесу, 22-летнему:

— Йоханнес, я устал. Я не спал три ночи. Я боюсь, что не попаду. Что будет, если я подведу?

Йоханнес, проверяя пулемёт ДП-27, ответил, его голос был спокойным, но уверенным:

— Тесфай, страх на войне — это нормально. Но если ты не будешь стрелять, итальянцы сожгут твою деревню. Целься в грудь, жми спуск плавно. И ничего не бойся. Мы с тобой.

Тесфай, сжав губы, кивнул, его мысли были тяжёлыми: «Я должен. Ради сестры, ради отца, которого они убили».

Гебре, 20-летний боец, с короткими кудрями, проверял гранаты РГД-33. Он сказал Кидане, 19-летнему партизану с худым лицом и шрамом на шее:

— Кидане, эти гранаты разорвут их танки. Мы покажем им, что такое Аксум!

Кидане, с глазами полными ярости, ответил:

— Они убили мою сестру. Я хочу, чтобы их кровь текла рекой.

Гебре сказал чуть тише:

— Мы все потеряли кого-то. Но если мы умрём, кто защитит оставшихся?

Мириам, молодая медсестра работала в палатке, пропахшей йодом и кровью. Она готовила бинты, её руки дрожали от усталости. Ковалёв подошёл к ней. Мириам, не поднимая глаз, сказала:

— Павел, я видела, как умирали наши люди в прошлом бою. Сколько ещё мальчиков я зашью? Скольких не спасу?

Ковалёв ответил:

— Мириам, я не знаю. Но если мы не остановим итальянцев, будет хуже. Ты спасаешь тех, кто сражается за Аксум. Мы должны бороться. Должны сражаться, не жалея своих жизней.

Мириам всхлипнула, её глаза наполнились слезами:

— Я знаю. Но каждый, кого я не спасу, остаётся со мной навечно. Мне снятся кошмары.

Ковалёв, положив руку на её плечо, сказал:

— Держись, Мириам. Ты их надежда.

Солнце взошло, окрашивая холмы красным светом, пыль висела в воздухе, как кровавый туман. Итальянские танки Fiat 3000, старые, но грозные, появились в ущелье, их гусеницы гремели, поднимая облака пыли. Пехота, около пятисот человек, маршировала за танками, их винтовки Carcano поблёскивали, а штыки блестели, как иглы. Итальянский капитан Марио, с суровым лицом и чёрной бородой, кричал, размахивая пистолетом Beretta:

— Вперед! Не останавливаться!

Его голос тонул в рёве двигателей, но солдаты, потные и усталые, шли вперёд, их ботинки гулко стучали по камням.

Ковалёв, стоя на холме, поднял руку:

— Огонь! Бейте по танкам!

Первый танк БТ-5, под управлением Орлова, выскочил из укрытия, его 45-мм пушка стрельнула, и снаряд пробил броню Fiat 3000. Взрыв разнёсся эхом, чёрный дым поднялся вверх, а куски металла и гусениц разлетелись по скалам. Итальянский экипаж пытался выбраться, но пулемёт ДП-27, под управлением Йоханнеса, открыл огонь. Пули пробивали тела, один итальянец, молодой солдат с перекошенным лицом, упал, его грудь была разорвана, кровь хлынула, заливая красную пыль. Другой, сержант с густыми усами, закричал, схватившись за ногу, и рухнул, его винтовка Carcano упала, штык воткнулся в землю.

Асфау, стреляя из винтовки, крикнул своим людям:

— Бейте пехоту! Не дайте им подняться!

Тесфай, с дрожащими руками, выстрелил, пуля попала в грудь итальянскому солдату, тот упал, его глаза застыли, кровь текла изо рта. Тесфай испугался, его лицо побледнело, он шепнул:

— Я убил его… Господи, я убил человека.

Йоханнес, перезаряжая пулемёт, крикнул:

— Тесфай, не думай! Стреляй, или они убьют нас!

Второй танк Fiat 3000 подорвался на мине, заложенной Соколовым. Взрыв поднял столб пыли, обломки разлетелись, один осколок пробил шею итальянскому лейтенанту Джиованни. Тот рухнул, его белое кепи покатилось по земле, кровь хлынула, как фонтан. Итальянская пехота запаниковала, их строй начал ломаться. Капитан Марио, его лицо было искажено яростью, кричал:

— Огонь! Не останавливайтесь, трусы!

Но пулемёт ДП-27, под управлением Гебре, косил солдат, один, молодой парень лет восемнадцати, упал, его рука была оторвана, он громко кричал, пока не затих, его кровь смешалась с пылью.

Орлов, в танке, стрелял, его пушка била по третьему Fiat 3000, пробивая башню.

Запах пороха, палёной плоти и горящего металла висел в воздухе, смешиваясь с рёвом танков и криками раненых. Скалы ущелья, изрезанные ветром, отражали эхо выстрелов, усиливая хаос.

Майор Павел Ковалёв, стоя на холме, наблюдал через бинокль, как итальянская пехота ломает строй. Его голос, хриплый от пыли, кричал в рацию:

— Михаил, бей по четвёртому танку! Он идёт на левый фланг!

Сержант Михаил Орлов, в танке БТ-5, крикнул, перезаряжая пушку:

— Понял, товарищ майор! Дмитрий, целься в башню!

Дмитрий, 23-летний наводчик с рыжими волосами ответил:

— Готово, Михаил! Огонь!

Пушка БТ-5 рявкнула, снаряд пробил башню четвёртого Fiat 3000, танк вспыхнул, чёрный дым поднялся к небу. Итальянский экипаж, двое солдат, выбрались, их одежда горела, они кричали, катаясь по земле, пока пули ДП-27 не оборвали их страдания. Дмитрий сказал:

— Я не хотел… Они горели, Михаил…

Орлов, сжав зубы, ответил:

— Не думай, Дима. Стреляй, или мы следующие.

Тесфай стрелял из винтовки, его пальцы дрожали, пот заливал глаза. Пуля попала в грудь итальянского солдата, тот рухнул, его винтовка Carcano упала в пыль, кровь текла изо рта, глаза застыли. Тесфай, шепнул Йоханнесу, который перезаряжал пулемёт:

— Я убил ещё одного…

Йоханнес ответил, не отрываясь от пулемёта:

— Тесфай, они пришли на нашу землю. Ты защищаешь сестру, мать, свою деревню. Стреляй, брат, или они убьют нас всех.

Тесфай, сжав винтовку, кивнул, но его мысли не давали покоя: «Я защищаю Аксум, но каждая смерть — это рана в душе».

Кидане, метнул гранату РГД-33. Она взорвалась у ног итальянской пехоты, трое солдат упали, их тела разорвало, кровь и пыль смешались в воздухе. Кидане радостно крикнул Гебре:

— За мою сестру! За Адис-Абебу! Они заплатят за все!

Гебре, стреляя из винтовки, ответил:

— Мы заставим их бежать, Кидане! Но будь аккуратен, не лезь под пули!

Пуля оцарапала плечо Кидане, он упал, его крик эхом разнёсся по ущелью. Мириам, подбежала к нему под свист пуль. Она потащила Кидане в укрытие:

— Держись, Кидане! Я не дам тебе умереть!

Кидане, его лицо побледнело, пробормотал:

— Мириам… скажи моей матери… я сражался…

Мириам, перевязывая его плечо, ответила, её глаза были полны слёз:

— Ты скажешь ей сам. Ты выживешь.

Итальянский лейтенант Джиованни, с тонкими усами и бледным лицом, пытался собрать пехоту. Его голос, резкий и отчаянный, перекрывал шум боя:

— Перегруппируйтесь! Не дайте им победить!

Но пуля попала ему в грудь, он упал на колени, его белое кепи покатилось по пыли, кровь хлынула, пропитывая форму. Он протянул руку к винтовке, но рухнул, его глаза застыли навеки. Асфау, увидев это, крикнул своим:

— Они теряют офицеров! Бейте их, братья!

Абиссинские бойцы, вдохновлённые, усилили огонь, пули свистели, итальянцы падали один за другим, их крики смешивались с рёвом танков.

Иван Соколов, сапёр, руководил установкой новых мин на тропе. Он крикнул Ковалёву:

— Товарищ майор, мины готовы! Если они пойдут дальше, мы их разнесём!

Ковалёв ответил:

— Молодец, Иван! Держи фланги, они могут обойти!

Но танк БТ-5, под управлением молодого водителя Саши, получил прямое попадание. Снаряд пробил броню, танк вспыхнул, Саша и его наводчик, Григорий, не успели выбраться. Их крики заглушил взрыв, чёрный дым поднялся к небу. Ковалёв, увидев это, сжал кулаки: «Мальчишки… Я обещал их матерям, что верну их. Но я не могу остановить эту мясорубку».

Через два часа итальянцы перегруппировались, их подкрепления — ещё семь танков Fiat 3000 и триста пехотинцев — вошли в ущелье. Два самолёта Fiat CR.32 пролетели над холмами, их пулемёты начали стрелять, пули взрывали пыль вокруг окопов, выбивая камни. Ковалёв, укрывшись за скалой, крикнул в рацию:

— Готовьте пулемёты, бейте по самолётам! Танки мы берем на себя!

Йоханнес, стреляя из пулемета, ответил:

— Товарищ Павел, они слишком быстрые! Мы не попадаем!

Ковалёв кричал:

— Стреляй, Йоханнес! Хоть одного собьём, уже хорошо!

Орлов, в танке, выстрелил, пробив ещё один Fiat 3000. Взрыв разнёс башню, итальянский экипаж погиб на месте. Но третий БТ-5 получил попадание, его гусеница разлетелась. Экипаж, два молодых танкиста, выбрались, но пуля попала в грудь водителю. Он упал, его глаза застыли. Орлов, увидев это, крикнул в рацию:

— Товарищ майор, Иван мёртв! Мы теряем людей!

Ковалёв кричал в ответ:

— Держись, Михаил! Мы не можем отступить!

Асфау, стреляя, крикнул своим:

— Держите левый фланг! Они обходят!

Тесфай, перезаряжая винтовку, ответил:

— Асфау, их слишком много! Они лезут с холма!

Асфау крикнул:

— Не отступать, Тесфай! Если они прорвутся, нам всем конец!

Итальянский капитан Марио, с перевязанным плечом, стоял за танком, его голос был полон ярости:

— Вперед! Задайте им! Не дайте им победить!

Но пуля попала ему в ногу, он рухнул, а его пистолет выпал из руки. Гебре, подбежав, направил винтовку. Марио был напуган, побледнев, он сказал:

— Не стреляйте… Пожалуйста…

Гебре смотрел на него взглядом, полным ненависти:

— Ты пришёл на нашу землю. Ты умрёшь за это.

Асфау, подбежав, крикнул ему:

— Гебре, не стреляй! Он наш пленный!

Гебре опустил винтовку и недовольно спросил:

— Зачем они нам нужны, Асфау? Они убили моих братьев! Он заслуживает смерти!

Асфау ответил:

— Мы не звери, Гебре. Давай отведем его.

Текле, эфиопский старейшина с белой бородой, наблюдал бой с холма. Его голос, дрожащий от скорби, обратился к Ковалёву:

— Павел, твои танки спасают нас. Но сколько наших сыновей умрёт?

Ковалёв, вытирая пот, ответил:

— Текле, я не хочу их смертей. Но если мы не остановим итальянцев, они сожгут ваши деревни и убьют вообще всех.

Текле посмотрел на него, его глаза были полны слёз:

— Моя деревня уже потеряла половину мужчин. Я не знаю, как мне с этим жить.

К ночи итальянцы начали третью атаку. Пять танков Fiat 3000 и сто пехотинцев двинулись под покровом темноты. Фонари на танках отбрасывали дрожащие лучи, освещая скалы. Ковалёв, стоя у окопа, крикнул:

— Готовьтесь! Огонь по свету!

Йоханнес, за пулемётом, ответил:

— Товарищ Павел, я вижу их! Бьют с фланга!

Пулемёт ДП-27 загрохотал, пули пробивали итальянскую пехоту, один солдат упал, его лицо было изуродовано выстрелом. Тесфай, стреляя, крикнул:

— Они идут! Они слишком близко!

Асфау, метнув гранату, ответил:

— Держись, Тесфай! Мы их остановим!

Граната взорвалась, разорвав двух итальянцев, их крики эхом разнеслись по округе. Один танк Fiat 3000 подорвался на мине, взрыв осветил ночь, обломки разлетелись, и один осколок пробил ногу итальянскому сержанту, тот рухнул, застонав. Танкист выстрелил, пробив ещё один танк. Но пуля попала в плечо Дмитрия, он упал в башне, его кровь залила рычаги. Орлов крикнул:

— Дима, держись! Мириам, сюда!

Мириам, подбежав, перевязала Дмитрия:

— Ты выживешь, Дмитрий. Не закрывай глаза!

Бой длился весь день и всю ночь. Итальянцы потеряли двенадцать танков, триста солдат, десятки винтовок Carcano и пулемётов Fiat-Revelli. Абиссинцы потеряли пятьдесят бойцов, советские потери составили девять человек. Поле боя было усеяно телами, кровь давно смешалась с землей, запах пороха, палёной плоти и металла висел в воздухе. Молодой итальянский солдат, по имени Лука, лежал у скалы, его нога была разорвана осколком, он стонал. Тесфай, подойдя, спросил Ковалёва:

— Товарищ Павел, он жив. Что делать?

Ковалёв сказал:

— Оставь его, Тесфай. Мириам, помоги.

Мириам, перевязывая Луку, шепнула:

— Ты выживешь, мальчик. Зачем ты пришёл сюда?

Лука, не знал ее языка, но он ответил ей по-итальянски:

— Меня заставили… Я не хотел…

Ковалёв, стоя над телами советских танкистов, думал: «Они сражались за чужую землю. Я привёл их сюда. Их кровь на мне». Он повернулся к Асфау:

— Асфау, твои люди молодцы. Собери трофеи, и готовьтесь. Итальянцы скоро вернутся.

Асфау, вытирая кровь с лица, кивнул:

— Мы будем сражаться, Павел. Но мои люди устали. Сколько ещё это продлиться?

Ковалёв покачал головой:

— Сколько нужно, Асфау. Если мы остановимся раньше времени, значит всё было зря.

В лагере, ночью, пахло моторным маслом. Григорий, механик, чинил танк, и ворчал:

— Пыль убивает двигатели, товарищ майор. Ещё один бой, и половина танков встанет.

Ковалёв, у костра, ответил:

— Чисти, Григорий. Без танков мы не удержим Аксум.

Тесфай, поднеся кашу, сказал:

— Русские, вы как боги войны. Но сколько нас в итоге останется?

Ковалёв вздохнул:

— Сколько бы не осталось, главное, чтобы могли сражаться, Тесфай.

Йоханнес, вернувшись с разведки, доложил:

— Итальянцы готовят подкрепления. Танки, самолёты, тысяча пехоты. Идут с юга.

Ковалёв, глядя на карту, кивнул:

— Укрепите фланги, Йоханнес. Мы их встретим.

Ковалёв, глядя на звёзды, думал: «Я солдат, но эта война… она чужая. Или все же наша? Если Муссолини победит, он двинется дальше. Но эти смерти… они на мне». Он послал сообщение командованию: «Противник отброшен, потери тяжёлые. Нам нужны танки, снаряды, люди».

Глава 19

Берлин в декабре 1935 года был городом, где праздничная суета Рождества сталкивалась со страхом, который поселился в людях с приходом нацистской власти. Снег, выпавший за ночь, покрыл улицы толстым белым ковром. Унтер-ден-Линден, главная артерия столицы, сверкала под утренним солнцем, её фонари, украшенные еловыми венками, отбрасывали золотистые блики на витрины магазинов, где красовались стеклянные шары, деревянные игрушки и пряничные домики, обещающие уютное Рождество. Флаги со свастикой развевались над зданиями, их алый фон резко контрастировал с белизной снега, напоминая о режиме, который следил за каждым шагом. Запах жареных каштанов, глинтвейна и хвои смешивался с едким дымом угля, поднимающимся из труб домов, а звуки — скрип снега под ногами, звон колоколов Бранденбургских ворот, смех детей, лепящих снежные крепости — создавали иллюзию праздника. Но под этой поверхностью таилась тревога: подписание Антикоминтерновского пакта сделало Берлин центром шпионских игр, где каждый разговор мог быть подслушан, каждый взгляд — истолкован как угроза. Нацистские патрули в чёрных мундирах шагали по тротуарам, их сапоги оставляли чёткие следы в снегу, а прохожие, закутанные в шарфы, старались не встречаться с ними взглядом.

Мария, известная как Хельга Шварц, шла по Унтер-ден-Линден, её высокие чёрные сапоги утопали в снегу, а элегантное пальто с меховым воротником подчёркивало её стройную фигуру. Снежинки оседали на её длинных ресницах, но она не замечала холода — её разум был занят заданием. Сегодня она встречалась с полковником Вернером Кохом, её «другом» из Вермахта, который, не зная о её истинной миссии, был ценным источником информации.

Она остановилась у кафе «Кранцлер», их назначенного места встречи. Кафе было тёплым убежищем в холодном Берлине: витражные окна пропускали мягкий свет, запах свежесваренного кофе, ванильной выпечки и сигарет наполнял воздух, а звуки граммофона, игравшего рождественскую мелодию, смешивались с гулом разговоров. Столики были заняты: пары, офицеры в форме, дамы в меховых шубах, их смех и звон бокалов создавали иллюзию беззаботности. Мария выбрала столик у окна, её пальцы в тонких кожаных перчатках слегка постукивали по деревянной столешнице, глаза следили за входной дверью. Она заказала глинтвейн, его аромат гвоздики и апельсина успокаивал нервы, но её сердце билось быстрее, чем обычно.

Дверь отворилась, и вошёл Вернер Кох. Его лицо, смягчилось, когда он заметил Марию. Он снял фуражку, стряхнул снег с плеч и подошёл, его голос был ласковым, с лёгким баварским акцентом:

— Хельга, ты, как всегда, точна, как швейцарские часы. В этом снежном хаосе ты выглядишь как луч солнца.

Мария лучезарно улыбнулась ему:

— Вернер, ты всегда знаешь, как польстить.

Он сел напротив, заказал кофе и глинтвейн, его глаза светились радостью, но в них мелькала усталость:

— Знаешь, Хельга. Город меняется. Пакт, совещания, беготня… Но давай не о работе. Ты как? Мария, отпивая глинтвейн, его тёплый вкус согревал горло, ответила:

— О, обычная неделя. Документы, встречи, скука. А ты? Вермахт, должно быть, бурлит.

— Вермахт всегда бурлит. Но сегодня я свободен. Давай, после кафе, прогуляемся? Снег делает Берлин волшебным, как в сказке.

Они вышли из кафе, холодный ветер ударил в лицо, снег скрипел под их ногами. Унтер-ден-Линден была полна жизни: дети катались на санках у обочины, торговцы предлагали горячие каштаны, их голоса перекрикивали гул толпы, а рождественские ёлки, украшенные стеклянными шарами и серебряными лентами, сияли на каждом углу. Рука Марии в кожаной перчатке слегка касалась локтя Вернера, поддерживая иллюзию близости. Её глаза, скрытые под длинными ресницами, скользили по толпе, замечая всё: двух офицеров СС, шепчущихся у витрины, женщину с ребёнком, покупающую рождественскую звезду, и мужчину в сером пальто, который, кажется, мелькнул в толпе уже второй раз. «Слежка? Или я слишком подозрительна?» — подумала она, её сердце забилось быстрее, но улыбка осталась безупречной.

Вернер указал на огромную ёлку у Бранденбургских ворот, украшенную сотнями свечей и стеклянных шаров:

— Хельга, посмотри на эту ёлку. Она напоминает мне Мюнхен в детстве. Мы с братом строили снежные крепости до тех пор, пока мать не звала нас на ужин.

Вернер остановился, его глаза потеплели, он повернулся к ней, снег оседал на его фуражке:

— Знаешь, что я подумал… Может, сбежать от всего этого? В Баварские Альпы. Снег, лыжи, шале с камином. Только ты и я, Хельга. Без этого берлинского шума.

— В горы? Звучит как мечта, Вернер. Но твоя работа… Разве тебя отпустят на пару дней?

Вернер наклонился ближе, его дыхание коснулось её щеки:

— Для тебя — да. Работа может подождать.

Они свернули к Тиргартену, где деревья, усыпанные снегом, стояли, как молчаливые стражи. Дорожки были почти пустынны, лишь редкие прохожие, закутанные в шарфы, спешили домой. Запах мокрой хвои и дыма от каминов витал в воздухе, а звуки далёкого органа из Берлинского собора неподалёку добавляли меланхолии. Мария, думала: «Горы — идеальный шанс выведать больше. Но это риск. Если он заподозрит, я не выберусь». Она сказала:

— Баварские Альпы… Я представляю, как мы катаемся на лыжах, пьём глинтвейн у камина. Но, Вернер, ты правда сможешь оставить свои дела?

— Хельга, для тебя я найду время. Даже если весь Берлин будет гореть.

Они дошли до рождественского рынка у Жандарменмаркт, где толпы горожан сновали между деревянными лотками, украшенными гирляндами и фонариками. Лотки были завалены игрушками, свечами, оловянными фигурками, а торговцы в красных колпаках выкрикивали: «Glühwein! Bratwurst! Лучшие подарки к Рождеству!» Мария указала на лоток с деревянными ангелами, вырезанными с тонкой детализацией:

— Вернер, посмотри, какие милые. Напоминают мне детство.

Вернер, улыбаясь, купил ей маленького деревянного ангела:

— Для тебя, Хельга. Чтобы напоминал о нашей прогулке.

Мария, принимая фигурку, её пальцы коснулись его руки:

— Спасибо, Вернер. Ты очень милый.

Но её взгляд скользнул по толпе, заметив мужчину в сером пальто, который, казалось, следил за ними. Он быстро отвернулся, растворившись в толпе, но её сердце сжалось: «Слежка? Или я параноик? Я не могу ошибиться».

Они зашли в кафе «Адлон», роскошное и тёплое, где пахло свежей выпечкой, кофе и дорогим табаком. Официанты в белых перчатках скользили между столами, где сидели офицеры, дипломаты и элегантные дамы. Мария и Вернер сели у окна, заказав коктейли: «Сайдкар» для него, «Мартини» для неё. Вернер, отпивая, сказал:

— Хельга, в горах будет лучше. Без этого шума, без Берлина. Только снег и тишина.

Мария коснулась губами бокала, её голос был игривым:

— Тишина? Ты, Вернер, сможешь молчать? Вермахт, должно быть, держит тебя на коротком поводке.

Вернер закивал головой:

— Иногда я устаю от поводка. Но не будем о работе. Расскажи, что ты хочешь на Рождество?

Мария подумала: 'Он уходит от темы. Но я должна надавить:

— Мир, Вернер. Но это слишком сложно, да? А ты?

— Мир? Хороший подарок. Но я бы хотел просто побыть пару дней с тобой. Без всего этого.

Внезапно Вернер заметил фигуру у входа — полковника Абвера Ханса фон Бека, 42-х лет, высокого, с седеющими висками и острым взглядом, в тёмной форме с портфелем в руке. Бек, заметив Вернера, улыбнулся и подошёл:

— Вернер! Старый волк! Что ты делаешь в этом праздничном хаосе?

Вернер, встав, обнял друга:

— Ханс! Сколько лет! Хельга, это полковник Ханс фон Бек, мой товарищ по академии. Ханс, это Хельга Шварц, мой… близкий друг.

Мария посмотрела на Бека, её улыбка была обаятельной, но глаза внимательно изучали Бека, она протянула руку:

— Приятно познакомиться, полковник. Вернер рассказывал о вас.

Бек посмотрел ей в глаза:

— Приятно, фройляйн Шварц. Вернер всегда выбирает лучших. Давайте посидим? У меня есть полчаса.

Они сели, заказав ещё коктейлей. Бек сказал:

— Фройляйн Шварц, как вам Берлин в снегу? Волшебно, не так ли?

— Волшебно, полковник. Но холод пробирает до костей. А вы? Любите Рождество?

— Люблю. Снег, ёлки, семья, разве плохо. Но в этом году, боюсь, работы больше, чем праздника.

Вернер, смеясь, вмешался:

— Ханс, не начинай! Расскажи лучше о той охоте в Баварии. Помнишь, как мы загнали оленя? Бек широко улыбнулся:

— О, та охота! Снег был по колено, мы с Вернером замерзали, но олень ускользнул. А потом мы грелись в шале, пили шнапс…

Вернер предложил:

— Ханс, давай встретимся завтра? Посидим, вспомним старые времена.

Бек, кивнув, ответил:

— С удовольствием. С фройляйн Шварц, разумеется.

Мария заулыбалась:

— Буду рада, полковник. Люблю хорошие истории.

В кафе «Адлон» свет хрустальных люстр отражался в зеркалах, создавая золотистый полумрак. Запах свежесваренного кофе, дорогого табака и ванильной выпечки наполнял воздух, смешиваясь с тонким ароматом духов, которыми пропитались меховые шубы посетительниц. Звуки фортепиано, игравшего рождественскую мелодию, вплетались в гул разговоров, звон бокалов и шаги официантов в белых перчатках, скользящих между столами. Мария сидела напротив Вернера Коха, её пальцы в кожаных перчатках сжимали бокал с «Мартини. Её глаза внимательно следили за полковником Хансом фон Беком, который только что присоединился к ним, его тёмная форма Абвера с серебряными эполетами контрастировала с белоснежной скатертью. Вернер, отпивал 'Сайдкар», его цитрусовый аромат смешивался с запахом коньяка:

— Ханс, ты всё такой же. Помнишь, как мы в академии спорили о тактике? Ты всегда был за осторожность, а я рвался вперёд.

Ханс отхлебнул кофе:

— Вернер, ты не изменился. Всё ещё хочешь бежать впереди паровоза. Но время учит осторожности.

Мария сказала:

— Полковник фон Бек, Вернер говорил, вы мастер историй. Расскажите что-нибудь из академии. Или, может, что-то из вашей работы? Абвер, должно быть, полон интересных историй.

Бек взглянул на нее, словно оценивая, и ответил уклончиво:

— Фройляйн Шварц, работа — это скучные бумаги и бесконечные совещания. А истории… Я же не рассказал вам вчера до конца про охоту в Баварии.

Вернер, смеясь, кивнул, его глаза блестели:

— Ханс, ты тогда чуть не утонул в реке! А потом мы грелись шнапсом в шале. Хельга, он до сих пор жалуется на тот холод.

Мария подумала «Бек уходит от темы. Он знает больше, чем говорит. Нужно надавить, но осторожно»:

— Полковник, вы с Вернером как братья. Но охота — это одно, а работа… Неужели в Абвере всё так скучно?

— Скучно? Иногда. Но в Рождество я предпочитаю думать о семье, а не о бумагах. А вы, фройляйн Шварц? Как планируете праздновать?

— О, ничего грандиозного. Может, останусь в Берлине. А вы?

Бек, отпивая кофе, ответил:

— Семья в Дрездене. Ёлка, дети, подарки. Простые радости.

— Простые радости — это то, чего нам всем не хватает. Вернер предлагал съездить в Баварские Альпы. Звучит заманчиво.

Вернер наклонился ближе:

— Хельга, я серьёзно. Шале, снег, лыжи. Мы могли бы уехать на пару дней. Ханс, что скажешь? Поедешь с нами? Бек ответил с лёгкой насмешкой:

— Вернер, ты и романтика? Не думал, что доживу до этого. Но Альпы… Звучит заманчиво. Если Абвер не завалит меня делами.

Мария сказала:

— Тогда решено. Завтра в «Кранцлер» обсудим детали. Полковник, вы должны рассказать больше историй:

— С удовольствием, фройляйн Шварц. Но только про охоту. Работа остаётся в кабинете.

Разговор продолжался, но Мария чувствовала, как напряжение нарастает. Бек был слишком осторожен, его уклончивость подтверждала, что он скрывает что-то важное. Вернер, напротив, казался расслабленным, его влюблённость в неё делала его менее бдительным, но это тоже был риск: если он станет слишком близок, он может начать задавать вопросы. Она думала: «Вернер доверяет мне, но Бек — это человек иного склада. Он видит во мне угрозу, даже если не говорит этого. Завтра я должна быть безупречной».

Они покинули «Адлон», снег снова закружился в воздухе, падая мягкими хлопьями на их плечи. Вернер предложил продолжить прогулку, его голос был полон энтузиазма:

— Хельга, давай пройдёмся до Потсдамской площади? Там тоже рынок, и фонари красиво светят в снегу.

— Конечно, Вернер. Берлин в эту пору прекрасен.

Они направились к Потсдамской площади, где город кипел жизнью. Снег покрывал трамвайные пути, но трамваи, звеня, пробивались сквозь сугробы, их красные вагоны контрастировали с белым пейзажем.

Они остановились у лотка, где пожилая женщина с красными от холода щеками продавала имбирные пряники в форме сердец. Вернер купил два, протянул один Марии:

— Попробуй, Хельга.

Мария, откусив кусочек, почувствовала сладость имбиря и корицы:

— Вкус детства. Ты знаешь, как меня удивить.

Они продолжили прогулку, направляясь к Берлинскому собору. Снег падал гуще, покрывая их пальто белым налётом. Собор возвышался над городом, его купол, покрытый снегом, блестел в лучах закатного солнца. Внутри пахло ладаном и воском, а звуки органа, исполняющего рождественский гимн, эхом разносились под сводами. Мария и Вернер сели на скамью, её глаза пробежали по витражам, где ангелы и святые смотрели на них с холодной торжественностью. Она шепнула:

— Здесь так тихо. Можно забыть о суете большого города.

— Поэтому я люблю соборы. Они напоминают, что есть что-то выше всей этой суеты.

Они недолго посидели в тишине. Марию встала:

— Вернер, давай вернёмся на рынок? Хочу ещё глинтвейна.

Вернер, кивнув, ответил:

— Хорошо. Я не против согреться.

Они пришли к лотку, где пожилой торговец с красным от холода носом наливал дымящийся глинтвейн в глиняные кружки. Запах гвоздики, корицы и апельсина ударил в ноздри, согревая изнутри. Мария взяла кружку, её пальцы ощутили тепло через перчатки, но её взгляд заметил патруль СС, остановившийся неподалёку. Два офицера, с суровыми лицами, проверяли документы у молодого парня в потрёпанном пальто. Парень, с глазами полными страха, что-то бормотал, пока один из эсэсовцев не ударил его кулаком в живот. Толпа вокруг замерла, но никто не вмешался — все отвернулись, словно ничего не видели. Мария подумала: «Это Берлин. Праздник и страх идут рука об руку». Она сказала:

— Вернер, посмотри, как дети лепят снежную бабу. Напоминает тебе твое детство? Вернер шел задумчивый:

— Да, Хельга. В детстве мы с братом делали такие же. Мы еще вешали на снеговика старый шарф отца.

Они двинулись дальше по рынку, снег скрипел под их ногами, а толпа становилась гуще. Лотки сверкали игрушками: деревянные солдатики, оловянные ангелы, стеклянные шары, переливающиеся в свете фонарей. Торговец, толстый мужчина с густыми усами, выкрикивал: «Рождественские свечи!» Мария остановилась у лотка с вышитыми платками, её пальцы пробежали по мягкой ткани. Она повернулась к Вернеру, её голос был игривым:

— Вернер, как насчёт платка? Или ты думаешь, мне больше подойдут перчатки? Вернер, улыбаясь, взял платок с узором:

— Платок. Он очень идет тебе, Хельга.

Он заплатил торговцу, протянул ей платок, их пальцы соприкоснулись, и Мария почувствовала, как её сердце дрогнуло. «Он искренен, — подумала она. — Но я не могу позволить себе чувствовать симпатию. Это слабость». Она сказала:

— Спасибо, Вернер. Ты знаешь, как сделать день особенным.

На следующий день Мария, Вернер и Ханс фон Бек встретились в кафе «Кранцлер». Снег всё ещё падал, но уже мягче, покрывая улицы тонким слоем. Кафе было переполнено: офицеры, дамы в мехах, студенты, спорящие о политике, — все они создавали гул, который заглушал рождественские мелодии граммофона. Мария, в тёмно-синем платье, сидела напротив Вернера и Бека, её «Мартини» сверкал в свете лампы. Вернер, его форма была слегка помята после долгого дня, поднял бокал с «Сайдкаром»:

— За Рождество, Друзья. И за хорошую компанию.

Бек поднял свою чашку кофе:

— За Рождество. За старых и за новых друзей.

Мария широко улыбнулась:

— За Рождество. И за новые знакомства.

Она посмотрела на Бека, её глаза пытались проникнуть в его мысли.

— Полковник, вы обещали истории. Расскажите что-нибудь ещё.

Бек, улыбнувшись, ответил:

— Фройляйн Шварц, хотите расскажу про ту зиму в Дрездене, когда мы с Вернером катались на санках.

Вернер, смеясь, вмешался:

— Ханс, ты тогда сломал сани и винил меня! Хельга, он до сих пор не простил.

Вернер продолжил:

— Ханс, ты всё ещё должен мне реванш за ту игру в шахматы в академии. Помнишь, как ты меня обыграл?

Бек отхлебнул кофе, его голос был спокойным и сдержанным:

— Вернер, ты всегда преувеличиваешь мои победы. Но если ты желаешь отыграться, то я готов к реваншу. Только не сегодня — неохота много думать.

Внезапно Мария заметила тень у входа в кафе — мужчину в сером пальто, того же, которого она подозревала в слежке. Он стоял у стойки, делая вид, что заказывает кофе, но его взгляд мельком скользнул по их столику. Её сердце сжалось: «Он здесь. Это не случайность. Абвер или гестапо? Я должна узнать». Она встала, её голос был спокойным:

— Простите, господа, мне нужно припудрить нос.

Вернер, кивнув, сказал:

— Не задерживайся, Хельга. Мы ещё не обсудили Альпы.

Мария направилась к дамской комнате, её каблуки стучали по деревянному полу, но она намеренно замедлила шаг, проходя мимо мужчины в сером пальто. Его лицо было частично скрыто шарфом, но она заметила шрам на виске и холодные серые глаза. «Гестапо, — подумала она. — Или агент Абвера». Она вошла в дамскую комнату, её пальцы сжали холодный металл маленького пистолета, спрятанного в подкладке сумки. Она вернулась к столику, её улыбка была безупречной, но внутри она была готова к худшему.

Вернер, заметив её возвращение, сказал:

— Хельга, ты выглядишь взволнованной. Всё в порядке? Мария ответила:

— Просто холод, Вернер. Давай закажем ещё коктейлей? Бек сказал:

— Хорошая идея, ребята. Но я, пожалуй, пойду. Завтра тяжёлый день.

Вернер сказал:

— Ханс, ты всегда убегаешь. Мы еще не договорились про Альпы, не забудь!

Бек, кивнув, ответил:

— Не забуду. Фройляйн Шварц, до скорых встреч.

Мария кивнула:

— До скорых встреч, Ханс.

Бек ушёл, его шаги растворились в гуле кафе. Вернер, отпивая коктейль, сказал:

— Хельга, ты сегодня какая-то задумчивая. Что-то беспокоит?

Мария ответила:

— Просто устала, Вернер. Погода такая, что меня тянет в сон.

Они покинули кафе. Вернер проводил её до дома, маленькой квартиры на тихой улице недалеко от Тиргартена. У подъезда он остановился:

— Хельга, подумай про Альпы. Это будет наше лучшее Рождество.

Мария улыбнулась:

— Я подумаю, Вернер. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Хельга.

Он ушёл, его шаги растворились в снежной тишине.

Глава 20

Мадрид, 28 декабря 1935 года.

Мадрид в последние дни декабря 1935 года был городом, разрываемым противоречиями. Зимнее солнце, мягкое и золотистое, заливало узкие улицы и широкие площади, но к вечеру холодный ветер с гор Сьерра-де-Гвадаррама приносил сырой туман, оседавший на брусчатке и витринах. Температура днём поднималась до 10–12 °C, но ночью опускалась до нуля, заставляя прохожих кутаться в шерстяные пальто и шарфы. Пласа Майор, сердце города, сверкала рождественскими украшениями: гирлянды из еловых веток висели над входами в таверны, а фонари, украшенные красными лентами, отбрасывали тёплый свет на толпы горожан, спешащих с покупками. Запах жареных каштанов, хамона и сладкого анисового печенья витал в воздухе, смешиваясь с дымом сигарет и ароматом дешёвого вина, льющегося в тавернах. Звуки — звон колоколов церкви Сан-Исидро, перекрикивание торговцев, стук копыт по брусчатке, обрывки гитарных мелодий — создавали праздничную какофонию, но под ней чувствовалась тревога. Политическая напряжённость раздирала Испанию: левые и правые спорили на улицах, листовки Фаланги и социалистов валялись в подворотнях, а слухи о возможной гражданской войне витали в воздухе, как дым от костров. Флаги Фаланги, мелькали на углах, а католические процессии, с крестами и свечами, добавляли городу торжественности и страха.

Рябинин, под видом Антонио Переса, испанского коммерсанта из Барселоны, шёл по Пласа Майор, его тёмное шерстяное пальто и фетровая шляпа делали его похожим на зажиточного горожанина. Его глаза внимательно разглядывали толпу, замечая всё: группу студентов, спорящих у фонтана, двух полицейских, проверяющих документы у торговца, женщину в чёрном платке, молящуюся у уличного алтаря. Его волосы, слегка тронутые сединой, были аккуратно зачёсаны, а лёгкая щетина добавляла образу небрежности, необходимой для маскировки. Рябинин должен был собрать информацию о фалангистах, чья активность росла на фоне политического хаоса. Сегодня он должен был встретиться с их представителями в таверне «Эль Торо», популярном месте среди правых радикалов.

Таверна «Эль Торо» находилась в узком переулке недалеко от Пласа Майор. Её деревянная вывеска, потемневшая от времени, скрипела на ветру, а из открытых окон доносились запахи жареного мяса, красного вина и табака. Внутри было шумно: длинные деревянные столы были заставлены кувшинами с сангрией, тарелками с хамоном и оливками, а стены украшали выцветшие картины с изображением корриды. Гитарист в углу наигрывал фламенко, его мелодия смешивалась с гулом голосов, смехом и звоном стаканов. Рябинин вошёл, его взгляд быстро оценил помещение: группа молодых фалангистов в синих рубашках спорила у стойки, пожилой бармен с густыми усами наливал бренди, а в дальнем углу сидела женщина в красном платье, её голос, пропитанный вином, пел что-то о любви и свободе. Он снял шляпу, стряхнул капли влаги с пальто и направился к столику, где его ждали.

За столом сидели трое: Мануэль Кортес, 38 лет, коренастый фалангистский лидер с жёстким взглядом, Рауль Гарсия, 25 лет, худощавый студент с горящими глазами, и Карлос Мендоса, 45 лет, бывший военный с седыми усами, чья форма была увешана значками Фаланги. Рябинин улыбнулся, он заговорил с лёгким каталонским акцентом:

— Господа, добрый вечер. Антонио Перес, коммерсант из Барселоны. Рад знакомству.

Мануэль взглянул на него настороженно, он кивнул:

— Садись, Антонио. Я слышал, ты разделяешь наши взгляды. Будешь вино?

Рябинин, садясь, ответил:

— С удовольствием. Красное, если можно.

Рауль поднял кувшин с сангрией:

— За Испанию, Антонио! За новую Испанию!

Рябинин, поднимая стакан, ответил:

— За Испанию. И за тех, кто борется за неё.

Разговор начался с общих тем: Мануэль говорил о кризисе в правительстве, Рауль жаловался на левых, заполонивших университет, а Карлос, отпивая бренди, вспоминал старую армию. Рябинин слушал их и думал: «Они все горят идеей, но Мануэль их лидер. Если я завоюю его доверие, я лучше узнаю их планы». Он сказал:

— Господа, я видел, что творится в Барселоне. Социалисты и анархисты разрушают всё, что было построено нашими предками. Нам нужна сильная рука. Как вы думаете, фаланга сможет навести порядок?

Мануэль заговорил, его глаза загорелись энтузиазмом:

— Это единственный шанс, Антонио. Фаланга — это будущее. Мы не дадим красным разорвать Испанию.

Рауль, уже изрядно подвыпивший, включился в разговор, его голос дрожал от возбуждения:

— Мы готовимся, Антонио! Завтра собрание. Будет сам Хосе, Антонио. Придёшь?

Рябинин кивнул:

— Конечно приду. Это честь для меня.

Туман сгустился над Мадридом, холодный и липкий, оседая на брусчатке узких улочек района Саламанка, где проходило собрание фалангистов. Температура упала до 2 °C, и дыхание Рябинина, вырывалось паром, пока он стоял в переполненной комнате частного дома. Запах бренди, табака и пота смешивался с едким дымом от камина, где тлели сырые дрова. Около тридцати человек, от молодых студентов в синих рубашках до пожилых ветеранов с усталыми глазами, толпились в комнате, их лица были освещены мерцающим светом свечей. Хосе Антонио Примо де Ривера, 32-х летний, харизматичный лидер Фаланги, стоял у камина, его голос, страстный и твёрдый, разносился над толпой:

— Испания на краю пропасти! Левые разрывают её, но мы, Фаланга, спасём нашу родину! За Бога, за Испанию, за революцию!

Толпа ответила криками одобрения, подняв стаканы с вином и бренди. Рябинин, в тёмном костюме, стоял у стены, его глаза внимательно следили за Хосе Антонио. «Он опасен, — подумал он. — Его слова зажигают их, как огонь. Если я завоюю его доверие, я узнаю всё».

После речи началась пьяная суета. Кувшины с сангрией, терпкой и сладкой, с нотами апельсина и корицы, переходили из рук в руки. Мануэль Кортес хлопнул Рябинина по плечу:

— Антонио, ты слышал его? Пей, за Испанию!

Рябинин, поднял стакан анисовой настойки. Её сладковатый вкус обжигал горло. Он ответил:

— За Испанию, Мануэль! Но скажи, каковы планы? Хосе Антонио говорит о революции, но как мы все это сделаем?

Мануэль, уже прилично поддавший, наклонился ближе, его дыхание пахло бренди:

— Скоро, Антонио. Мы ударим, когда красные меньше всего ждут. Армия с нами, ты увидишь.

Рябинин заинтересовался, но сохранил спокойствие:

— Армия? Это серьёзно. Но кто ещё с нами?

Мануэль, махнув рукой, пролил немного вина на пол:

— Монархисты, церковь, некоторые буржуа. Все, кто устал от беспорядков.

Рауль Гарсия, подскочил к ним возбужденный, его синяя рубашка была расстёгнута, а волосы были растрепаны:

— Антонио, ты должен быть с нами! Мы очистим Испанию от красных! Хосе Антонио знает, как это сделать!

Рябинин подумал: «Рауль молод и горяч. Он может проговориться», он улыбнулся:

— Рауль, я и так с вами. Но расскажи, что ты видел в университете? Левые действительно сильны у вас?

Рауль, отпивая сангрию, ответил:

— Они везде, Антонио! Профессора, студенты — все пропитаны их ядом. Но мы их раздавим!

Карлос Мендоса, присоединился к ним, его стакан бренди дрожал в руке:

— Мальчик прав. Но нужна дисциплина. Антонио, ты был в армии?

— Нет, Карлос. Но я видел, что творится в Барселоне. Красные разрушают всё. Нам нужна дисциплина, такая же как в армии.

Карлос ответил:

— Дисциплина — это основа всего не только в армии. Я служил в Марокко, видел, как рушатся империи. Фаланга — это наш последний, и я бы сказал, единственный шанс.

Рябинин сказал:

— Марокко? Расскажи подробнее, Карлос.

Карлос, отхлебнув бренди, сказал:

— В Марокко я видел кровь, Антонио. Мы сражались за будущее Испании, но политики предали нас. Хосе Антонио знает, как использовать нас — ветеранов. Мы тренируем молодых ребят, таких как Рауль. Скоро они будут готовы.

Разговор прервала женщина в красном платье, Мария-Луиза, 30-летняя певица из таверны «Эль Торо», чей голос, разнёсся по комнате, когда она запела фламенко. Её тёмные волосы развевались, пока толпа хлопала в такт. Рябинин, наблюдая за ней, подумал: «Она знает тут всех. Если я подружусь с ней, она может быть полезна». Он подошёл к ней, когда она закончила петь:

— Мария-Луиза, твой голос — самое прекрасное, что я слышал. Поёшь для Фаланги?

Она, смеясь, отхлебнула вина, её губы были красными от помады:

— Пою для Фаланги и пью за Фалангу! А еще за Мадрид! За любовь! А ты, Антонио, за что пьёшь?

Рябинин, поднимая стакан, ответил:

— За Испанию. И за красивые голоса.

Утром Рябинин шёл по Пуэрта-дель-Соль, где толпы горожан готовились к Новому году. Солнце пробивалось сквозь облака, температура поднялась до 11 °C, но ветер с гор всё ещё приносил холод. Площадь была украшена гирляндами, а торговцы выкрикивали: «Апельсины! Виноград к Новому году!» Запах жареных каштанов и кофе смешивался с дымом сигарет. Рябинин заметил группу фалангистов, раздающих листовки, и подошёл к Раулю, который стоял у фонтана, его синяя рубашка выделялась в толпе.

— Рауль, ты чего не спишь? После вчерашнего? — спросил Рябинин.

Рауль смотрел на него красными от недосыпа глазами. Он улыбнулся:

— Антонио, ради Испании я готов не спать вечно! Пойдём со мной, выпьем в «Эль Торо».

В таверне они сели за стол, заказав сангрию и тапас. Запах хамона и оливок наполнял воздух, а гитарист играл мелодию, полную страсти. Рауль, отпивая вино, сказал:

— Антонио, ты видел вчера Хосе Антонио⁈ Он говорит, как пророк. Мы спасем Испанию, и я буду в первом рядах. Мы начнём совсем скоро, я это знаю.

Рябинин улыбнулся:

— Рауль, твой энтузиазм заразителен. Но скажи, что тебя привело в Фалангу? Ты молод, мог бы учиться, жить спокойно.

Рауль, отпивая вино, ответил:

— Спокойно? Антонио, ты видел университет? Левые профессора, анархисты, коммунисты — они отравляют умы! Я вырос в деревне, мой отец был фермером, но красные забрали его землю. Фаланга — это мой шанс вернуть прежнюю Испанию!

Рябинин сказал:

— Я понимаю, Рауль. Твой отец гордился бы тобой. Но как вы планируете бороться? У вас есть оружие, люди?

Рауль понизил голос, он оглянулся:

— У нас есть всё, Антонио. Хосе Антонио договаривается с военными. Скоро ты сам все увидишь. Но только, не говори никому.

Рябинин кивнул:

— Никому, Рауль. Он поднял бокал: «За Испанию!»

Мадрид, 31 декабря 1935 года, ночь

Пласа Майор в новогоднюю ночь сияла, как драгоценный камень, её брусчатка блестела от недавнего дождя, отражая свет фонарей и фейерверков, взрывающихся в тёмном небе. Холодный воздух, около 3 °C, пронизывал пальто, но толпы горожан, собравшихся на площади, не замечали мороза: мужчины в шерстяных костюмах, женщины в шалях и меховых воротниках, дети с бумажными фонариками пели, танцевали и поднимали стаканы с вином и сангрией. Запах жареных каштанов, хамона, апельсинов и анисового печенья смешивался с едким дымом фейерверков и сигарет, создавая густую, почти осязаемую атмосферу. Звуки — звон колоколов церкви Сан-Исидро, гитарные переливы фламенко, крики «¡Feliz Año Nuevo!», треск петард — сливались в праздничный хаос, но под этой радостью скрывалась тревога. Листовки Фаланги и социалистов валялись под ногами, а группы молодых людей в синих рубашках и с красными флагами косились друг на друга, готовые к новой стычке. Мадрид, разрываемый политической враждой, балансировал на грани: Новый год обещал не только радость, но и перемены, пахнущие порохом.

Рябинин стоял в таверне «Эль Торо», примыкающей к Пласа Майор. Его тёмный костюм был слегка помят, взгляд скользил по переполненной комнате. Таверна гудела: деревянные столы были заставлены кувшинами сангрии, бутылками бренди, тарелками с хамоном, оливками и жареным перцем. Запах табака, вина и пота пропитал воздух, а свет масляных ламп отбрасывал тени на выцветшие картины. Гитарист в углу играл страстную мелодию, а Мария-Луиза, пела о любви и свободе. Рябинин, держал стакан бренди, его резкий вкус с нотами ванили обжигал горло. Он стоял рядом с Мануэлем Кортесом, Раулем Гарсией и Карлосом Мендосой.

Мануэль поднял кувшин сангрии, его лицо покраснело от выпивки, а голос хрипел:

— Антонио, за 1936 год! За Фалангу! За Испанию, которая восстанет из пепла!

Рябинин поднял стакан:

— За Испанию, Мануэль! Но скажи, как мы начнём этот год? Хосе Антонио говорил о революции. Когда?

Мануэль наклонился ближе, пролив немного сангрии на стол, его дыхание пахло вином:

— Скоро, Антонио. Очень скоро. Хосе Антонио договаривается с генералами. Мы ударим, когда красные будут праздновать свои победы. В Мадриде, Севилье, Толедо.

— Генералы? Это серьёзно. Кто с нами, Мануэль? Я хочу быть готов.

Мануэль, несмотря на опьянение, понизил голос, он оглянулся, словно проверяя, не слушает ли кто:

— Имена тебе не нужны, Антонио. Но армия с нами. Поверь.

Рауль Гарсия, подскочил к ним. Он держал стакан красного вина и почти кричал:

— Антонио, ты видел фейерверки? Мы зажжём Испанию!

Рябинин улыбнулся:

— Рауль, ты можешь зарядить своей энергией кого угодно. Но скажи, что ты сделаешь, когда все начнётся? Ты действительно готов драться?

Рауль стукнул кулаком по столу:

— Готов! Я возьму винтовку и пойду за Хосе Антонио!

Рябинин сказал:

— Ты храбр, Рауль. Но война — это не только лозунги, это прежде всего грязь и кровь. Ты готов к этому?

Рауль выпрямился и сказал чуть тише:

— Мой отец умер за Испанию. Я готов, Антонио. А ты?

Рябинин кивнул:

— Я с вами, Рауль.

Карлос Мендоса присоединился:

— Антонио, ты задаёшь вопросы, как священник на исповеди. Почему тебе так любопытно?

Рябинин улыбнулся:

— Карлос, я коммерсант. Люблю знать, во что вкладываюсь. Фаланга — это будущее, но я хочу быть уверен.

Карлос отхлебнул бренди:

— Умно. Мы все надеемся на победу над красными. Именно поэтому я и тренирую ребят.

Рябинин кивнул:

— Тренировки, это серьёзно, Карлос. Расскажи, где вы готовите бойцов?

Карлос, пьяно рассмеявшись, махнул рукой:

— В полях, Антонио! Под Мадридом, в горах, всюду. Но не спрашивай слишком много — пей!

Внезапно в таверну вошёл Хосе Антонио Примо де Ривера, его появление вызвало рёв одобрения. Его тёмный костюм был безупречен, а глаза горели харизмой. Он поднял стакан бренди, его голос разнёсся над толпой:

— Друзья, за 1936 год! За Испанию, которая восстанет!

Рябинин, стоя рядом с Мануэлем, поднял стакан. Он протиснулся к Хосе Антонио и обратился к нему:

— Сеньор Примо де Ривера, ваша речь на собрании была вдохновляющей. Я Антонио Перес, коммерсант из Барселоны. Как я могу помочь Фаланге?

Хосе Антонио улыбнулся:

— Антонио, мы нуждаемся в людях с верой в сердце. Ты коммерсант? Нам нужны ресурсы. Оружие, деньги, связи.

Рябинин сказал:

— У меня есть связи в Барселоне. Но скажите, когда начнётся? Я хочу быть готов.

— Скоро, Антонио. Будь с нами, и ты увидишь.

Разговор прервался, когда толпа хлынула на Пласа Майор, где фейерверки озаряли небо. Рябинин, стоя среди фалангистов, заметил мужчину в чёрном пальто, который подозрительно смотрел на него. Он стоял у таверны, его глаза были скрыты шляпой. «Слежка, — подумал Рябинин. — Я должен исчезнуть». Он повернулся к Мануэлю:

— Мануэль, я вернусь. Нужно встретить друга.

Мануэль, пьяно махнув рукой, ответил:

— Не пропадай, Антонио! Ты наш брат!

Рябинин вернулся в свою маленькую квартиру на окраине Мадрида. Он запер дверь, его руки дрожали, когда он доставал шифрованный блокнот. Под светом тусклой лампы он записал: «Фаланга готовит восстание. Генералы, тренировки в горах, удары в Мадриде и Севилье. Хосе Антонио — центр. Слежка подтверждена». Он спрятал блокнот в тайник. Он думал: «Я близок. Рауль, Мануэль, даже Мария-Луиза — они верят мне. Но этот человек в чёрном… Кто он? Может быть я уже в ловушке?» Он лёг на кровать, звуки фейерверков всё ещё доносились с Пласа Майор, он думал: «1936 год будет годом крови. И я должен быть готов».

Москва в последние дни декабря 1935 года была скованная морозом. Температура упала до −15 °C, и снег, падавший всю ночь, укутал Красную площадь, кремлёвские стены и узкие улочки белым покрывалом, скрипящим под сапогами. Ветер с Москвы-реки, порывистый и ледяной, гнал снежинки вдоль гранитных стен, а фонари, украшенные еловыми ветками к Новому году, отбрасывали тусклый свет на сугробы. Запах угля из труб домов смешивался с ароматом хвои от ёлок на площадях и едким дымом грузовиков, пробивавшихся через снег.

Сергей сидел в своём кремлёвском кабинете. Его глаза, уставшие от постоянного напряжения, смотрели на стопку документов: шифрованные телеграммы из Мадрида, отчёты из Аддис-Абебы, доклады агентов. Тиканье настенных часов нарушали тишину. Сергей думал: «Я знаю, что будет. Испания утонет в крови, Франко победит, если мы не вмешаемся. Абиссиния падёт под Муссолини, и фашизм окрепнет. Я должен изменить это. Но как? Один неверный шаг, и я потеряю всё».

Его мысли были смесью знаний XXI века и страха перед настоящим. Он знал, что Гражданская война в Испании начнётся летом 1936 года, и без мощной советской помощи — оружия, танков, самолётов, советников — республиканцы проиграют. «Фаланга готовит восстание, — размышлял он. — Наши агенты в Мадриде пишут о тренировках, о связях с армией. Если мы не поддержим левых, Испания станет плацдармом фашизма». Абиссиния, атакованная Италией с октября 1935 года, была другим вызовом. 'Муссолини использует газ, — думал Сергей. — Хайле Селассие просит помощи, но Лига Наций бессильна.

Дверь кабинета скрипнула, и вошёл Вячеслав Молотов. Его чёрный костюм был безупречен, но очки, слегка съехавшие на нос, и бледное лицо выдавали усталость. Он сказал:

— Иосиф Виссарионович, ты опять не спишь? Эти телеграммы сведут тебя в могилу. Что на этот раз — Испания или Абиссиния?

Сергей, отложил телеграмму из Мадрида:

— Обе, Вячеслав. Испания на грани войны. Фаланга готовит удары, наши люди на местах это подтверждают. Абиссиния стонет под итальянскими бомбами. Мы не можем сидеть сложа руки.

Молотов сел напротив, его пальцы нервно постукивали по столу:

— Ситуация тяжелая, Иосиф. Испания — это болото, в котором можно крепко увязнуть. Если мы вмешаемся, Франция и Британия заклеймят нас агрессорами. Скажут, что мы распространяем коммунизм и угрожаем им. Если не вмешаемся, левые проиграют.

Сергей ответил:

— Пусть заклеймят. Если Франко победит, фашизм укрепится в Европе. Мы должны отправить республиканцам оружие — пулемёты, винтовки, самолёты. И больше советников. Наши агенты уже в Мадриде.

Молотов возразил:

— Оружие? Советники? Это дорого, Иосиф. И рискованно. А Абиссиния? Хайле Селассие просит Лигу Наций, а не нас. У нас нет ресурсов на два фронта. Мы и так отправили им своих людей, технику, оружие, куда же больше⁈

— Лига Наций — пустышка, Вячеслав. Ресурсы у нас есть. Мы должны бить врагов на дальних подступах. Показать миру, что мы против Муссолини. Это особенно важно после их пакта с немцами.

Молотов сжал губы, он откинулся в кресле:

— Ты говоришь, как революционер, Иосиф. Но разве не твои слова были о том, что сейчас не время для мечтаний. Если мы будем раздавать свои ресурсы, нам в критический момент может не хватить самим.

Сергей ответил:

— Знаю. Но если мы не попробуем, история осудит нас. Испания — это наш фронт против фашизма в Европе. Абиссиния — символ того, что мы не позволим фашизму колонизировать другие страны.

Разговор прервал стук в дверь. Вошёл Павел, молодой секретарь. Он держал папку с отчётами:

— Товарищ Сталин, новые телеграммы из Мадрида. Фаланга планирует удары в январе. Левые просят инструкций.

Сергей, взяв папку, кивнул:

— Спасибо, Павел. Оставь нас.

Молотов, дождавшись ухода Павла, сказал:

— Видишь, Иосиф? Испания уже горит. Но если мы отправим много оружия, это будет война с Европой. Ты готов к этому?

Сергей подумал: «Война придёт в 1941-м, если я не остановлю фашизм сейчас». Он ответил:

— Не война, Вячеслав. Мы не воюем с Европой. Всего лишь, небольшая помощь.

Молотов кивнул и вышел, оставив его одного.

Сергей думал: «Я буду играть на опережение, мое знание будущего не должно оказаться бесполезным. Но время уходит. Я должен действовать. Немедленно».

3. Я — Товарищ Сталин 3

Глава 1

Январь 1936 года.

За окнами, покрытыми узорами, Москва утопала в снегу при морозе −16 °C, а ветер с Москвы-реки гнал снежинки вдоль кремлёвских стен. Звуки — тиканье настенных часов, приглушённые звонки телефонов, шаги курьеров по мраморным полам — создавали напряжённый ритм. В кабинете Сергея, стол был завален документами: шифрованные телеграммы из Мадрида, отчёты из Берлина, Рима, Парижа, Лондона, доклады о заводах Урала и Донбасса. Запах крепкого кофе смешивался с дымом трубки. Сергей размышлял. Его мысли были смесью знаний XXI века и давления настоящего. Германия Гитлера наращивает армию, готовясь к ремилитаризации Рейнской зоны. Это первый шаг к большой войне. Италия Муссолини использует химическое оружие в Абиссинии, уничтожая деревни и подавляя сопротивление Хайле Селассие. В Испании Фаланга договаривается с генералами, готовя восстание, которое перерастёт в гражданскую войну уже совсем скоро. Франция и Британия, поглощённые политикой умиротворения, не видят угрозы, надеясь умилостивить Гитлера и Муссолини. «Если мы не вмешаемся, — думал Сергей, — Испания станет фашистской, Абиссиния падёт, Гитлер пойдёт на Польшу, а потом на нас. Но если я начну действовать, Запад обвинит нас в экспансии. А внутри страны — заводы буксуют, армия не готова, саботажники мешают». Его сердце сжималось: «Я в теле Сталина. У меня вся полнота власти. Но одна ошибка — и миллионы заплатят».

Сергей вызвал Вячеслава Молотова, Климента Ворошилова и Глеба Бокия. Когда они вошли, Сергей начала говорить:

— Товарищи, Европа на краю войны. Гитлер перевооружает Германию, игнорируя Версаль. Его заводы штампуют танки и самолеты. Вскоре он начнет ремилитаризацию Рейнской зоны. Муссолини душит Абиссинию газом, его амбиции идут дальше Африки — это и Средиземноморье и Балканы. Испания на грани — Фаланга скупает оружие, готовит восстание, чтобы уничтожить коммунизм. Франция и Британия молчат, показывая слабость. Внутри страны — свои вызовы: заводы на Урале и в Донбассе отстают от нужных темпов, армия нуждается в большем количестве танков и самолетов, но саботажники нам мешают. Мы должны ответить на все стоящие перед нами вызовы.

Молотов заговорил:

— Иосиф Виссарионович, ты видишь далеко, но наши риски огромны. Я согласен, что Германия наша главная угроза. Если Гитлер займёт Рейнскую зону, Франция ничем не ответит — Блюм слаб, его Народный фронт раздирают споры. Британия? Чемберлен и Болдуин мечтают о мире любой ценой. Испания — это настоящее болото, республиканцы разобщены, коммунисты и анархисты грызутся между собой и объединить их никак не получается. Абиссиния? Мы и так туда много всего отправили, на большее ресурсов нет.

Сергей наклонился вперёд:

— Ресурсы надо найти, Вячеслав. Мы должны сделать так, чтобы итальянцы завязли в Африке. В Испании нельзя дать республиканцам быстро проиграть. Мы должны либо помочь им выиграть, либо затянуть войну по максимуму. В Германии мы должны усилить нашу разведку. Мы должны знать планы Гитлера, но не только. Нам надо понять, чего хочет его окружение. Так ли они его поддерживают или держат нос по ветру? Франция и Британия? Их слабость — это наш шанс. Мы будем действовать там, где они бездействуют.

Ворошилов взял слово. Он хлопнул по столу:

— Я поддерживаю, Коба! Дадим фашистам бой в Испании! Красная Армия готова! Но сколько можем отправить? Границы не оголим? Японцы зарятся на наш Дальний Восток.

Сергей сказал:

— Сколько нужно, Клим, столько и отправим. Надо ускорить производство и увеличить призыв. Нам понадобятся солдаты на Дальнем Востоке. Но это чуть позже. Сергей повернулся к Бокию:

Глеб Иванович, что с разведкой?

Бокий сказал:

— Мои люди работают. В Берлине наши агенты подготовили доклады о заводах Krupp, Rheinmetall. Гитлер готовит авиацию, танки, обучает офицеров. Рейнская зона — это вопрос нескольких месяцев.

Сергей холодно ответил:

— Пока ничего нового. Усиливайте разведку, Глеб Иванович. Мне нужно знать лучше не только планы Гитлера, но и что в голове у его окружения. Людям свойственно говорить по душам. Надо иметь своих людей поближе к политическому руководству Рейха.

Сергей отпустил Бокия и Ворошилова. С ним остался Молотов. Он заговорил:

— Иосиф, ты хочешь всё и сразу. Но если мы растянемся во все стороны, то Запад использует это против нас. Не забывай, что они считают угрозой не только Гитлера, но и нас. Еще несколько лет назад мы обещали перевешать всех капиталистов. С чего бы им сейчас нам помогать⁈ Поэтому, я думаю, нам надо быть не такими резкими. Франция и Британия уже высказывают мне, что мы слишком активны в Абиссинии и Испании. Если мы отправим оружие в Испанию в еще большем количестве, они введут эмбарго. Это не шутки, меня предупредили. Но конечно, решать в итоге тебе.

Сергей выслушал Молотова не перебивая. Когда тот закончил, он сказал:

— Вячеслав, твои беспокойства обоснованы. Но угроза гораздо серьезнее, чем можно подумать изначально. Французы и Британцы будут только мешаться. Они не возьмутся за ум, пока Гитлер не захватит Париж и не начнет бомбить Лондон. Эмбарго? Это меня не пугает. Как введут, так потом и снимут. Они нам не доверяют, я знаю, как и мы им. Но надо их убедить, что мы не будем действовать против них. Если они бояться действовать против Гитлера, то пусть хотя бы не мешают нам.

Молотов протер очки и сказал:

— Иосиф, убедить их, что мы не против них не удастся. Они не хотят, как усиления Гитлера, так и усиления коммунистов Европы. Пытаются использовать систему сдержек и противовесов. Или как они еще это называют: сохранять баланс сил.

Сергей перебил его:

— Вячеслав, в таком случае, пусть думают, что хотят. Мы не имеем главного — времени. Мы не можем ждать, когда Гитлер придет к нам, чтобы до них наконец-то дошло. Будем рисковать, идти на обострение, но делать все, чтобы улучшить свое положение. А сейчас, мне надо остаться одному. Иди, мы еще вернемся к этому разговору.

Молотов кивнул и вышел.

После совещания Сергей вызвал Павла Судоплатова, молодого, 28-летнего оперативника ОГПУ, который работал в Иностранном отделе. Сергей, в своем времени, много читал про этого легендарного человека, и решил, что его потенциал надо использовать как можно раньше. Судоплатов был в то время всего лишь лейтенантом госбезопасности. Но он, с его умом, был нужен Сергею как можно раньше.

Его мысли прервал стук в дверь.

— Заходите, сказал Сергей.

Дверь открылась и вошел Павел Судоплатов:

— Вызывали, Товарищ Сталин⁈

— Вызывал, Павел Анатольевич. Он видел, что Судоплатов, человек привыкший к риску и не боящийся самых сложных заданий, волновался, стоя перед вождем. Сергей, встав из-за стола, с трубкой в руке, продолжил:

— Товарищ Судоплатов. Наша страна стоит сейчас перед огромной угрозой со стороны некоторых капиталистических держав. Ваш отдел, как раз плотно занимается такими странами. Но времени мало. Я хорошо подумал и решил, что нам нужны молодые, активные и дерзкие люди, которые смогут точечными ударами в тылу врага, наносить ему болезненные удары, чтобы не дать врагам времени, для подготовки удара по нашей стране. И вы, один из таких людей. Несмотря на ваш возраст и звание, я вижу ваш потенциал. И хочу от имени партии доверить вам очень сложный и ответственный участок работы. С сегодняшнего дня вы вступаете в должность начальника Иностранного отдела ОГПУ.

Сергей увидел, как у Судоплатова поднялась бровь от удивления, но он быстро взял себя в руки, стараясь не показывать волнения и как человек привыкший выполнять приказы не раздумывая, ответил:

— Благодарю вас за оказанное доверие, товарищ Сталин! Служу трудовому народу!

Сергей одобрительно кивнул головой.

Судоплатов продолжил:

— Товарищ Сталин, какие ставите передо мной задачи?

Сергей сказал:

— Хотя, меня и интересуют все страны, но все же основной приоритет сейчас — Европа. И в первую очередь, меня интересует Германия. Мне нужно знать, как можно больше о том, что на уме у окружения Гитлера и в немецком генералитете. Нацисты, загнали в подполье коммунистическую партию. Нашим людям там пришлось тяжело. Но, против них не только коммунисты. Там есть люди разных взглядов, в том числе, довольно высокопоставленные, которые против власти Гитлера, но вынуждены ему служить. Мне надо, чтобы наши люди вышли на них. Аккуратно, чтобы не спугнуть. Но нам нужно готовить оппозицию. Это основное.

По другим странам, вы сейчас знаете какая обстановка: Испания, Италия, это тоже наш приоритет, второго порядка. Надо чтобы итальянцы увязли в Африке, больше недовольства против Муссолини в Италии. В Испании больше поддержки левым партиям. Нужна разведка, саботаж на местах, дезинформация. Используйте любые методы. Касательно Франции и Британии, надо прощупать их политиков и дипломатов. Кто за нас, кто категорически против. Пока так.

Судоплатов сказал:

— Сложная задача, товарищ Сталин. Необходимы большие ресурсы и хорошо подготовленные кадры. Но я буду делать все, чтобы достичь поставленных задач.

Сергей подумал: «Он молод, но у него есть хватка. Он справится». Он ответил:

— Ресурсы будут, товарищ Судоплатов. Работайте тихо и результативно. Он остановился и посмотрев ему в глаза, добавил:

— История не простит нам ошибок.

Абиссиния, окрестности Амба-Алаги, январь 1936 года

Рассвет над Амба-Алаги был зловещим, словно сама природа оплакивала грядущую бойню. Кроваво-красное солнце медленно поднималось над зазубренными вершинами гор, отбрасывая длинные тени на поле боя, усыпанное обломками итальянских танкеток L3/35, покорёженными снарядами, и телами павших, чьи силуэты терялись в густом пыльном мареве. Горная местность вокруг города была суровой и беспощадной: крутые склоны, поросшие колючими акациями и усеянные валунами, вели к узкому ущелью, ключевому пути к Амба-Алаги. Пыль, поднятая вчерашними боями, висела в воздухе, как плотный занавес, смешиваясь с едким, удушающим запахом иприта, который итальянские самолёты Caproni сбросили накануне. Жара, достигшая +26 °C, усиливала усталость, пот стекал по лицам бойцов, оставляя тёмные полосы на запылённой коже, а горячий ветер нёс запах пороха, крови и гари. Советско-абиссинский отряд — 700 советских добровольцев под командованием майора Алексея Власова, и 5000 абиссинских воинов под руководством Дэджазмача Вольде, седобородого вождя, удерживал позиции в ущелье и на высотах. Их окопы, вырытые в каменистой почве и укреплённые мешками с песком, дрожали от артиллерийских ударов. Советский арсенал включал 76-мм пушки, пулеметы Дегтярёва, ящики гранат и несколько миномётов, а абиссинцы полагались на винтовки Mannlicher, старые пулемёты Hotchkiss, сабли и другое холодное оружие, компенсируя нехватку оружия знанием местности и неукротимой яростью. Итальянская дивизия под командованием генерала Пьетро Бадольо, около 9200 солдат после потерь первого дня, готовилась к новому штурму. Их сорок танкеток L3/35, лёгких, с тонкой бронёй, гудели, поднимая облака пыли, пехота в хаки выстраивалась в три колонны, а артиллерия — 75-мм пушки на холмах южнее города — открыла огонь, сотрясая скалы громом разрывов. Самолёты Caproni кружили над ущельем, готовясь сбросить новые бомбы с ипритом, чей едкий запах уже пропитал воздух.

Власов, укрывшись за массивным валуном на западном склоне, вглядывался в бинокль, его гимнастёрка была пропитана потом, а голос был хриплым от криков и пыли:

— Итальянцы идут тремя колоннами. Танкетки — примерно сорок штук, впереди, пехота за ними. Артиллерия бьёт по левому флангу, хотят отрезать нас от города.

Лейтенант Иван Козлов, у одной из 76-мм пушек, вытирал пот с лица, его глаза покраснели от постоянной пыли, а голова болела от бессонницы:

— Алексей Петрович, снарядов хватит на полдня, если бить в таком же темпе. Их танкетки — это жестянки, но их слишком много, и авиация с ипритом. Если ветер переменится, то газ пойдет в нашу сторону.

Власов, сжимая бинокль, думал: «Не думал я, что будет так плохо. Если мы не удержим ущелье, то все пропало». Он ответил:

— Ветер пока с севера, держит газ в низине. Перенеси две пушки на восточный склон, бей по танкеткам. Абиссинцы пусть заманивают пехоту в ущелье — там узко, их танки застрянут.

Козлов, проверяя прицел, кивнул:

— Понял. Но, Алексей Петрович, если их авиация усилит налёты, наши позиции не выдержат.

Власов, сжав зубы, сказал:

— Выдержат, Иван. Мы здесь не для того, чтобы сдаваться.

Дэджазмач Вольде, в белой тунике, порванной и запылённой, с саблей на поясе, подошёл к майору, его седеющая борода колыхалась на ветру, а голос был полон ярости:

— Майор, мои воины готовы умереть за Амба-Алаги. Итальянцы жгут наши деревни, убивают женщин и детей. Мы не отступим. Но иприт… Он душит, как демон. Масок хватает только для сотни человек.

Власов, глядя в глаза Вольде, почувствовал укол вины: «Я привёл их сюда, но не могу защитить от газа», он ответил:

— Ваши люди поразили меня своим бесстрашием, Дэджазмач. Раздайте маски командирам, остальным — мокрые тряпки на лицо. Держитесь на высотах, газ оседает внизу. Вы заманите итальянцев в ущелье, а мы там их раздавим.

Вольде, сжимая рукоять сабли, сказал:

— Мои воины знают эти горы, как свои пальцы. Итальянцы поплатятся за то, что пришли на нашу землю. Но нам нужны еще пулеметы, майор.

Власов, указав на ящики у окопа, ответил:

— Берите двенадцать Дегтярёвых. Алему и Тесфайе знают, как с ними обращаться. покажут остальным. Стреляйте короткими очередями, патронов мало.

Абиссинский воин Алему, худощавый, с винтовкой Mannlicher на плече, подбежал, его голос был полон решимости:

— Майор, только дайте приказ! Мы можем ударить с правого фланга, там узкий проход, итальянцы там застрянут!

Рядом стоял Тесфайе, широкоплечий абиссинский воин. Он добавил:

— Мои люди готовы, майор. Дайте нам пулемёты, и мы перебьем их пехоту! Власов, оценив их энтузиазм, кивнул:

— Хорошо, Алему, Тесфайе. Ведите по двести воинов, устройте засаду в правом проходе. Ждите сигнала — это будет красная ракета. Не атакуйте раньше, иначе раскроете позицию.

На итальянской стороне, в блиндаже на холме, капитан Марио Росси, с красным от жары лицом, кричал в рацию, его голос дрожал от злости и усталости

: — Avanti, черт возьми! Танкетки, давите их! Артиллерия, бейте по центру ущелья!

Его лейтенант, Луиджи Верди, кашляя от пыли, ответил:

— Синьор капитан, их пулемёты косят нашу пехоту! Абиссинцы прячутся за скалами, а эти… русские? Их пушки бьют слишком точно! Росси, стукнув кулаком по столу, крикнул:

— Какие русские? Это слухи! Продолжайте наступление! Где авиация? Верди, глядя в бинокль на дымящееся ущелье, ответил:

— Caproni на подходе, синьор капитан. Они сбросят иприт. Но абиссинцы… они дерутся как демоны!

Итальянская артиллерия обрушила шквал снарядов на ущелье, камни разлетались, поднимая густые облака пыли, которые смешивались с дымом от горящих танкеток. Сорок L3/35 двигались по узкой дороге, пулемёты стреляли без остановки, но советские пушки отвечали с убийственной точностью. Козлов, у 76-мм пушки, крикнул, перезаряжая:

— Алексей Петрович, попал! Головная танкетка горит! Снаряд разнёс L3/35, её обломки запылали, блокируя путь остальным. Вспышка взрыва осветила ущелье, и крики итальянских солдат, попавших под осколки, смешались с рёвом моторов. Абиссинские воины, укрытые за валунами, открыли огонь из винтовок Mannlicher и пулемётов Hotchkiss, их крики эхом отдавались в горах. Вольде, стоя на скале, размахивал саблей, его голос гремел на амхарском:

— За Абиссинию! За наших братьев! Бейте их!

Его воины, вооружённые саблями и винтовками, бросились на итальянскую пехоту, которая пыталась обойти ущелье. Алему, в узком проходе, вёл свою группу:

— Ждите ракету! Готовьте гранаты!

Самолёт Caproni, гудя моторами, пролетел над ущельем, сбросив бомбы с ипритом. Жёлтые облака газа поползли по низине, их едкий запах проникал даже через маски, заставляя абиссинских воинов кашлять и отступать к высотам. Один из воинов, молодой парень лет двадцати, упал, задыхаясь, его лицо посинело, а руки судорожно сжимали горло. Власов, натянув противогаз, крикнул Козлову:

— Иван, бей по их батареям! Они на холме, видишь?

Козлов, прицелившись, ответил:

— Вижу! Два выстрела, и их пушки замолчат! Снаряд разнёс итальянскую батарею, взрыв поднял столб пыли, но второй Caproni сбросил новый заряд газа. Власов крикнул:

— Противогазы! Всем противогазы! Отводите людей на высоты!

Вольде кричал своим воинам:

— К скалам! Не дышите газом! Держите линию!

Алему, пробираясь через дым, подбежал к Власову, его лицо было покрыто сажей:

— Майор, мы готовы ударить с фланга! Дайте ракету! Власов, выстрелив красную ракету, крикнул:

— Бейте, Алему! Отрезайте их пехоту!

Четыреста абиссинцев под командованием Алему и Тесфайе ворвались в узкий проход, их сабли сверкали, винтовки стреляли, а гранаты рвались среди итальянской пехоты.

Итальянский лейтенант Верди, в окопе, кричал солдатам:

— Держать линию! Стреляйте, черт возьми!

Но абиссинцы, используя скалы как укрытие, резали пехоту, их крики заглушали рёв танкеток. Один из итальянских солдат, молодой парень, попытался бежать, но пуля из винтовки Алему настигла его, и он рухнул в пыль.

Росси, в блиндаже, кричал в рацию, его голос был полон отчаяния:

— Генерал Бадольо, мы теряем правый фланг! Абиссинцы в проходе, их пушки бьют по танкам!

Бадольо, в штабе в десяти километрах, отвечал ему:

— Росси, вы должны взять ущелье! Используйте газ, давите их! Росси кричал в ответ:

— Синьор генерал, газ не помогает! Они держат высоты, а эти русские… их артиллерия выбивает нас!

Бой затянулся, солнце клонилось к закату, окрашивая горы в багровый цвет, словно кровь впитывалась в скалы. Итальянские танкетки, потеряв пятнадцать машин, застревали в узком ущелье, где абиссинцы устраивали засады, бросая самодельные гранаты и камни с высот. Одна из танкеток, попав под гранату, вспыхнула, и её экипаж, охваченный огнём, кричал, пока пламя не поглотило их. Советские пушки Козлова уничтожили ещё одну батарею на холмах, их взрывы эхом отдавались в горах. Власов, у пулемёта, кричал Козлову:

— Иван, перенеси огонь на их тыл! Они дрогнули! Козлов, в рваной гимнастерке, перезаряжая пушку, ответил:

— Снарядов на час, Алексей Петрович! Надо добить их сейчас!

Власов думал: «Если мы не сломим их, Бадольо приведёт резервы», он крикнул:

— Добивай, Иван! Вольде, гоните их в ущелье!

Вольде, ведя воинов в атаку, кричал на амхарском:

— За Абиссинию! За наши дома! Его люди, вооружённые саблями, ножами и винтовками, бросились на итальянскую пехоту, отрезая пути отступления. Алему, в проходе, рубил солдат саблей, его голос был полон ярости:

— За наших братьев! Не дайте им уйти!

Тесфайе пронзил ещё одного итальянца, но пуля попала ему в грудь, и он упал, шепча:

— За… Абиссинию…

Сержант Пётр Смирнов стрелял из пулемета короткими очередями, но осколок снаряда разорвал ему руку. Он, стиснув зубы, крикнул Власову:

— Алексей Петрович, держу позицию! Но патронов мало! Власов, подбежав, перевязал его рану:

— Держись, Пётр!

К ночи итальянцы дрогнули. Советские пушки уничтожили ещё пятнадцать танкеток, их обломки дымились в ущелье, а абиссинские засады перерезали их линии снабжения. Один из итальянских солдат, надышавшись газом, кричал, пока не затих, его лицо было покрыто волдырями. Власов, собрав командиров в укрытии за скалой, говорил хриплым голосом:

— Мы сломали их. Потеряли 200 наших и 1500 абиссинцев, но город удержали.

Вольде ответил:

— Мои люди устали, но будут драться. Что дальше, майор?

Власов, глядя на карту местности, ответил:

— Укрепляйте высоты, Дэджазмач. Если итальянцы вернутся, встретим их в ущелье.

Козлов, перевязывая рану на руке, добавил:

— Алексей Петрович, патронов почти нет. Иприт убил сотни. Москва пришлёт нам помощь?

Власов ответил:

— В Москве знают о наших потребностях, Иван. Держитесь.

К утру итальянцы отступили, потеряв около 1200 солдат, 30 танкеток и три батареи. Амба-Алаги остался за советско-абиссинским отрядом, но цена была высокой. Власов, стоя на скале, смотрел на поле боя, усеянное телами, он думал: «Мы остановили их. Но они вернутся». Он записал в блокнот: «Амба-Алаги наш. Ждём подкрепления». Закрыв блокнот, он подумал: «Я сделал всё, что мог. Но война только начинается».

Глава 2

Оливковая роща в 15 километрах от Мадрида, где располагался лагерь республиканцев, просыпалась под холодным ветром с Сьерра-де-Гвадаррама. Температура держалась на отметке 10 °C, и утренний туман, смешанный с запахом оливкового масла, жареного хамона и едкого пороха, пропитывал воздух. Брезентовые палатки, потрёпанные вчерашней атакой фалангистов, дрожали под порывами ветра, а земля была усеяна следами гусениц от 50 танков Т-26, которые выстроились в ряд, их 45-мм пушки поблёскивали в слабом свете солнца, пробивающегося через облака. Ящики с пулемётами Дегтярёва, винтовками Мосина и гранатами были сложены под навесами, окружёнными республиканцами и советскими добровольцами, чьи лица были покрыты пылью и усталостью. Запах смазки от оружия смешивался с ароматом кофе, который варили на кострах, а звуки — лязг затворов, рёв танковых двигателей, крики инструкторов — создавали атмосферу напряжённой подготовки к войне. Вчерашняя атака фалангистов, унёсшая жизни семерых республиканцев и одного добровольца, оставила лагерь в состоянии тревоги: палатки дымились, земля была пропитана кровью, а тела, павших всё ещё лежали под брезентом, ожидая погребения.

Сергей Иванов, инструктор с короткой стрижкой и шрамом на руке от старой раны, стоял перед группой из 50 республиканцев и 20 советских добровольцев:

— Товарищи, фалангисты вчера ударили по нам, но мы смогли отбить их атаку. Сегодня они вернутся, и мы должны быть готовы. Танк Т-26 — это ваше главное оружие, но пока мало кто из вас умеет им управлять. Учитесь управлять им, стрелять, маневрировать. Время не ждёт! Противник тоже готовится.

Республиканец Пабло Гарсия, с худым лицом, покрытым сажей шагнул вперёд, его голос был полон решимости:

— Сергей, я вчера пробовал стрелять из Т-26. Ваша машина — это настоящая мощь! Научи нас управлять ею лучше, я хочу раздавить фалангистов за брата, которого они убили в Сарагосе.

Иванов, указывая на танк, ответил:

— Пабло, забирайся в танк. Заряжаешь 45-мм снаряд — вот так, целишься через прицел и жми спуск. Попробуй ещё раз, цель — в 600 метрах.

Пабло, забравшись в Т-26, выстрелил по деревянной мишени, установленной в поле. Снаряд с рёвом разнёс цель в щепки, подняв облако пыли, и Пабло, высунувшись из люка, крикнул:

— ¡Madre de Dios, Сергей! Это мощь! С такими танками мы раздавим Франко и его псов!

Иванов кивнул:

— Молодец, Пабло. Но экономь снаряды — их не так много. Фалангисты знают, где мы, и их атака вчера была лишь пробой. Готовьтесь к худшему.

Рядом Хуан Родригес, республиканский офицер в потрёпанном пальто, с винтовкой Enfield на плече, осматривал лагерь, его лицо было измождённым, а глаза горели яростью:

— Сергей, вчера мы потеряли Мигеля, Хосе и пятерых других. Фалангисты резали нас, как свиней. Твои танки спасли нас, но они вернутся. Как ты думаешь, сколько у нас времени?

Иванов ответил:

— Хуан, они ударят сегодня или завтра. Укрепляйте фланги, ставьте пулемёты на востоке и юге.

Педро Альварес, помощник Хуана, с перевязанной ногой, хромая, подошёл к ним, его револьвер болтался на поясе, а зубах дымилась сигарета:

— Сергей, патронов мало, гранат тоже. Как нам держать оборону?

Иванов, проверяя ящик с гранатами, ответил:

— Педро, гранаты кидай только наверняка. С пулеметов стреляйте короткими очередями. Мы привезли в Испанию 200 тысяч патронов, но это не бесконечность. Держись, товарищ.

Тренировки продолжались: танки Т-26 маневрировали по роще, их гусеницы ломали сухие ветки, а двигатели ревели, заглушая команды. Республиканцы стреляли из пулемётов Дегтярёва, их очереди разрывали мишени, а гранаты взрывались, поднимая столбы земли.

Вдруг тишину разорвали выстрелы — фалангисты, около 50 человек, с винтовками Carcano и гранатами, напали с южного фланга. Их тени мелькали среди оливковых деревьев, а гранаты рвались, разбрасывая осколки и поджигая палатки. Республиканец Карлос Мендес, получил пулю в грудь, его кровь хлынула на землю, а крик боли заглушил рёв танка. Он рухнул, сжимая винтовку, его глаза остекленели. Иванов, подбежав к пулемёту, крикнул:

— К бою! Держите южный фланг! Пабло, в танк!

Пабло, забравшись в Т-26, выстрелил по группе фалангистов, укрывшихся за валуном. Снаряд разнёс камень, и трое врагов упали, их тела были разорваны снарядом, а оторванная рука одного из них повисла на ветке. Педро, хромая, бросил гранату, которая взорвалась среди фалангистов, разорвав двоих. Фалангист, молодой парень с безумными глазами, бросился с ножом на республиканца Антонио, но Пабло, стреляя из винтовки, попал ему в голову, и тот рухнул. Хуан, стреляя из винтовки Enfield, кричал:

— ¡Por la República! ¡No pasarán!

Иванов, ведя огонь из пулемёта, разорвал пятерых фалангистов, их тела рухнули, изуродованные пулями, кровь текла, смешиваясь с грязью. Фалангисты, потеряв 18 человек, отступили в рощу. Лагерь потерял шестерых, включая Карлоса Мендеса, а палатки дымились, пропитанные кровью и порохом. Иванов, перевязывая раненого Педро, который получил осколок в плечо, сказал:

— Держись, Педро. Ты еще послужишь республике.

Педро, стиснув зубы от боли, ответил:

— За Республику, я умру, но не сдамся.

Хуан осматривал разрушенный лагерь, где дымились палатки и лежали тела убитых:

— Сергей, эти perros fascistas заплатят за каждого нашего брата.

В Барселоне таверна «Эль Торо» гудела от голосов, пропитанных вином. Запах красного вина, табака и жареного мяса заполнял воздух, а тусклые лампы отбрасывали тени на деревянные столы, за которыми сидели фалангисты. Рябинин, под видом Антонио Переса, сидел с Мануэлем Кортесом, Раулем Гарсия, и Карлосом Мендесом. Мануэль, отпивая бренди, сказал:

— Антонио, наши ударили по лагерю под Мадридом, но у них были танки, эти дьявольские машины. Мы потеряли 18 человек. Это все из-за русских. Если бы не они, то мы бы перестреляли там всех республиканцев. Нам надо бить сильнее, сжечь всю их технику.

Рябинин сказал:

— Мануэль, откуда сведения, что там советские солдаты и техника? Я слышал, что свои лагеря республиканцы очень хорошо охраняют, они не дураки и готовятся к возможному нападению. Если мы ошибёмся снова, то потеряем ещё больше.

Рауль, стукнув кулаком по столу, заявил:

— От наших людей в Картахене, Антонио! Они видели советские танки, ящики с оружием и людей, явно непохожих на испанцев. Ты вообще с нами или сомневаешься?

Рябинин ответил:

— Я с вами, Рауль. Но нужен план. Сколько людей у нас есть? Где будем бить?

Карлос, затянувшись сигаретой, сказал:

— Антонио, лагерь под Мадридом — это наша главная цель. Их танки и добровольцы в основном там. Наши ударят ночью, через несколько дней. Надо сжечь их технику, перерезать там всех. У нас есть около 100 человек, есть гранаты, винтовки.

Рябинин кивнул:

— Хорошо, Карлос. А с Барселоны кто-нибудь едет?

Мануэль ответил:

— Едут, Антонио. Сбор завтра ночью у старого моста.

Рябинин, выйдя из таверны, вдохнул холодный воздух Барселоны, пропитанный запахом моря, вина и табака. Его мысли были тяжёлыми: «Фалангисты готовят большой удар. Надо предупредить наших, но если они догадаются, кто передает информацию, то я буду мёртв». Он отправил зашифрованное сообщение о планах фалангистов.

Берлин в начале января 1936 года был скован морозом, температура держалась на отметке −5 °C, а снег падал мягкими хлопьями, укрывая брусчатку Унтер-ден-Линден белым покрывалом, которое хрустело под ногами прохожих. Алые флаги с чёрной свастикой, развешанные на строгих фасадах зданий, колыхались на ледяном ветру, их яркий цвет контрастировал с серостью камня и снега. Улицы гудели от скрипа трамваев, чьи рельсы блестели под тонким слоем льда, шагов прохожих, кутающихся в тяжёлые пальто и шарфы, и ритмичного топота патрулей СА, чьи коричневые мундиры мелькали в тусклом свете газовых фонарей.

Кафе «Кранцлер», расположенное на углу Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе, было тёплым убежищем от ледяного ветра, который нес циклон с Балтики. Его запотевшие окна светились мягким, янтарным светом, отражая силуэты посетителей, чьи тени дрожали на стекле, словно призраки старого Берлина. Внутри воздух был густым от запаха свежесваренного кофе, дорогих сигар, чей дым поднимался к потолку, и тонких духов элегантных дам, чьи меховые воротники поблёскивали в свете люстр. Звуки фортепиано, мягко исполняющего ноктюрн Шопена, смешивались с приглушёнными разговорами офицеров вермахта в штатском, дипломатов в строгих костюмах и светских дам в шёлковых платьях, сидящих за столиками, покрытыми белоснежными скатертями. Официанты в чёрных жилетах и белых рубашках скользили бесшумно, словно тени, разнося серебряные подносы с пирожными, ликёрами и кофейниками, чей аромат наполнял зал. Камин в углу потрескивал, отбрасывая танцующие тени на стены, украшенные гравюрами старого Берлина — города, который, казалось, исчез под тяжестью новых флагов и новых страхов. Атмосфера кафе была обманчиво уютной: каждый взгляд, каждая пауза в разговоре могли скрывать шпионскую игру, а за столиками прятались уши гестапо, готовые уловить малейший намёк на нелояльность. Посетители говорили тихо, их смех был сдержанным, а глаза скользили по залу, выискивая чужаков или слишком любопытных соседей.

Мария, сидела за угловым столиком, укрытым в тени, где свет от люстры падал мягко, не выдавая её лица. Её светлые волосы были уложены в аккуратный пучок, а тёмно-зелёное платье, строгое, но с тонким намёком на элегантность, подчёркивало её изящную фигуру. Её глаза скрывали холодный расчёт, а улыбка, тёплая и отточенная, казалась искренней, но была частью тщательно выстроенной маски советской шпионки.

Хельга знала генерала Эриха фон Манштейна не так долго, но за их участившиеся встречи она достаточно изучила его манеры: лёгкое постукивание пальцами, когда он нервничал, длинные паузы перед ответом на сложные вопросы, едва заметное напряжение в уголках рта, когда разговор касался политики. Эти детали были её картой, по которой она надеялась найти трещины в его лояльности нынешнему режиму.

Напротив, сидел Манштейн, в тёмно-сером штатском костюме, но с военной выправкой, выдающей его профессию даже без мундира. Его лицо с резкими чертами и внимательными глазами было спокойным, но пальцы, постукивающие по фарфоровой чашке кофе, выдавали едва уловимое напряжение. Его волосы, тронутые сединой, были аккуратно зачёсаны, а голос, был тёплым, но с оттенком настороженности, как будто он привык взвешивать каждое слово:

— Хельга, ты выбрала «Кранцлер» для встречи. Соскучилась по нашим беседам или работа у Круппа стала слишком утомительной?

Хельга улыбнулась, её улыбка была мягкой, с лёгкой игривостью, а глаза внимательно следили за его реакцией, подмечая каждую паузу, каждый жест:

— Эрих, ты знаешь, как я ценю наши разговоры. Работа у Круппа — это бесконечные контракты, цифры, отчёты. А твои рассказы — это как глоток воздуха. Но, признаюсь, Берлин волнует меня больше. Столько энергии на улицах, столько… надежд. Ты видишь это, сидя в своих штабах?

Манштейн подумал, его брови слегка поднялись, но он сохранил улыбку, отпивая кофе, его пальцы ненадолго замерли на чашке:

— Надежды? Германия восстаёт из небытия, Хельга. Ты видишь это в каждом флаге на Унтер-ден-Линден, в каждом марше. Рейх полон силы, и Берлин дышит ею.

— О, флаги и марши впечатляют, Эрих. Я вижу их каждый день, когда иду на работу. Но в кулуарах Круппа, за кофе, коллеги иногда говорят, что не все в армии… так уж уверены в этом новом ритме. Ты ведь бываешь на приёмах, слышишь такие разговоры?

Манштейн напрягся, его пальцы снова начали постукивать по чашке, взгляд стал острее, но голос остался ровным, почти небрежным, как будто он отмахивался от пустяка:

— Комментировать кто, о чем шепчется — это не моё, Хельга. Армия служит Германии, а Германия — это фюрер. Ты же знаешь, я не люблю сплетен. Лучше расскажи, как там у Круппа? Сталь всё ещё лучшая в Европе?

Хельга улыбнулась:

— Сталь у Круппа безупречна, Эрих, ты это знаешь лучше меня. Но я не могу не замечать, как Берлин изменился. Мы знакомы с тобой достаточно, и я знаю, что ты тоже думаешь о будущем. Неужели в штабах никто не говорит о том, куда ведёт эта… энергия? Не о сплетнях, а о Германии через пять, десять лет?

Манштейн, сделав долгую паузу, посмотрел на неё, его глаза сузились, а голос стал тише, с лёгкой насмешкой, но в нём чувствовалась напряжённость:

— Хельга, ты всегда была любопытной. Я стратег, а не философ. Будущее Германии — в её силе, а сила — в действиях, а не в разговорах за кофе.

Мария, чувствуя, что он уводит разговор, но уловив его паузу, улыбнулась, её голос стал лёгким, почти кокетливым, чтобы смягчить напряжение:

— Ты прав, Эрих, я слишком любопытна. Но твои идеи о танках, о манёврах — они ведь тоже о будущем? Расскажи, я всегда любила слушать тебя.

Манштейн кивнул, его плечи слегка расслабились, но взгляд остался насторожённым, словно он взвешивал её слова:

— Танки — это война, Хельга. Для этого их и производят. Но это разговор не для кофеен. Ты слишком умна для секретарши, я всегда это говорил. Почему бы тебе не заняться чем-то большим, чем перебирать бумаги у Круппа?

Их разговор прервал Ганс Келлер, 40-летний бармен, с густыми усами, который принёс новый кофейник:

— Фрау Шварц, генерал, ещё кофе?

Она кивнула:

— Спасибо, Ганс. Кофе прекрасен.

Разговор возобновился, Мария сменила тактику, её голос стал мягче, словно она вспоминала прошлое, чтобы вернуть доверие:

— Эрих, помнишь приём у Круппа полгода назад? Ты рассказывал о своих учителях, о старой Пруссии, о чести и долге. Тогда ты говорил, что долг — это не только приказы, но и совесть. Берлин так изменился с тех пор. Неужели все в армии верят, что этот новый путь… единственный?

Манштейн откинулся на спинку стула, его пальцы постукивали по столу, а голос был задумчивым, но осторожным:

— Пруссия научила меня дисциплине, Хельга. Она в моем сердце навечно. Но рейх задаёт новый ритм, и мы следуем ему.

— Может, ты прав, Эрих. Но я вижу, как ты думаешь о Германии. Расскажи лучше о своих манёврах. Я слышала, ты готовишь что-то грандиозное.

Манштейн внутренне напрягся:

— Манёвры — это подготовка, Хельга. Германия должна быть готова. Но детали… об этом пока не могу рассказать.

Мария решила, что она сегодня чересчур настойчива, и надо сбавить обороты, она сказала:

— Эрих, в кафе уютно, но снег за окном так манит. Прогуляемся? Берлин в январе — это ведь чудо, правда?

Майнштейн кивнул:

— Хельга, ты права. Надо пройтись.

Они вышли из кафе, и холодный воздух ударил в лицо, заставляя Марию плотнее запахнуть шерстяное пальто. Она взяла Манштейна под руку, создавая видимость светской прогулки, её голос был мягким:

— Эрих, этот снег… он как из детства. Помнишь свои снежные крепости? Каким ты был мальчишкой?

Майнштейн вдохнул воздух, его взгляд скользнул по заснеженной улице, голос стал тише, с лёгкой ностальгией:

— Мальчишкой? Бегал по полям, когда был у деда в имении, строил крепости, воображал себя Фридрихом Великим. Пруссия была… другой. Тишина, леса, порядок.

Мария сказала:

— А я помню реку. Зимой она замерзала и была как плоское зеркало. Мы с подружками катались на льду до темноты, пока матери не звали нас домой. Иногда я скучаю по той простоте, что была в детстве. А ты, Эрих? Скучаешь по тому времени?

Манштейн задумался, он остановился, его пальцы сжали трость:

— То время… Оно навсегда в сердце, Хельга. Но мир меняется. Берлин в то время был другим, Германия тоже. Но мы должны идти вперед.

Их прервала пожилая женщина, лет 70, в тёмном пальто и шляпке, украшенной потрёпанной брошью. Её голос был хрипловатым и добродушным:

— Простите, фрау, герр, не подскажете, где тут Фридрихштрассе? Я совсем заблудилась.

Мария улыбнулась:

— Прямо по Унтер-ден-Линден, фрау, потом направо. Будьте осторожны, там скользко.

Женщина кивнула:

— Спасибо, милая. А вы… хорошая пара. Берегите друг друга, Берлин нынче неспокойный.

Манштейн ответил:

— Спасибо, фрау. Мы просто гуляем.

Они тоже свернули на Фридрихштрассе, где огни магазинов тонули в начинающейся метели.

— Эрих, она права. Берлин неспокойный. Но с тобой я чувствую себя… защищённой.

Манштейн коротко засмеялся:

— Защищённой? Хельга, ты умеешь говорить комплименты.

Мария улыбнулась:

— Нам надо почаще встречаться и гулять. Кофе, снег, неспешная прогулка. Такие дни всегда запоминаются.

Глава 3

Москва, Кремль, 15 января 1936 года, вечер

Москва в середине января 1936 года была закована в мороз, температура опустилась до −10 °C, и снег, падающий крупными хлопьями, покрывал Красную площадь и кремлёвские стены белым покрывалом. Башни Кремля, увенчанные рубиновыми звёздами, едва виднелись в метели, а их контуры растворялись в сером сумраке.

Кабинет Сергея в Кремле, был тёплым убежищем от зимней стужи. Тяжёлые красные шторы закрывали окна, отрезая комнату от метели, а свет лампы с зелёным абажуром падал на массивный стол, заваленный папками, картами и телеграммами. Запах табака, смешанный с ароматом кофе, наполнял воздух, а потрескивание дров в камине создавало обманчивую уютность. Сергей курил трубку, его пальцы сжимали её чуть сильнее, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение. Он уже давно хотел заменить Ворошилова на посту наркома обороны и сегодня этот день пришел.

Напротив, него стоял Борис Михайлович Шапошников, начальник Генерального штаба РККА. Его худощавое лицо с глубокими морщинами и внимательными глазами было спокойным, но пальцы, сжимавшие папку с отчётами, выдавали лёгкую нервозность. Его тёмный мундир с золотыми пуговицами сидел на нем безупречно. Рядом, у карты Европы и Дальнего Востока, стоял Климент Ефремович Ворошилов, бывший нарком обороны, чьё массивное лицо с густыми бровями выражало сдержанную обиду. Его красный мундир с маршальскими звёздами выглядел торжественно, но его поза — чуть сгорбленная — выдавала уязвлённое самолюбие. В углу кабинета сидели Семён Константинович Тимошенко, командующий Киевским военным округом, и Семён Михайлович Будённый, с пышными усами и громким голосом. Адъютант, капитан Иван Петров, с короткими светлыми волосами, записывал каждое слово, его карандаш тихо скрипел по бумаге. Атмосфера была тяжёлой: каждый знал, что смена наркома — не просто кадровое решение, а сигнал, который может изменить судьбу каждого.

Сергей затянулся трубкой, выпустил облако дыма и заговорил:

— Товарищи, сегодня мы принимаем решение, которое определит судьбу Советского Союза. Климент Ефремович, вы много лет служили наркомом обороны, укрепляли Красную Армию. Партия и страна благодарны вам. Но время требует новых подходов. С сегодняшнего дня наркомом обороны назначается товарищ Шапошников. Борис Михайлович, вы понимаете ответственность?

Шапошников заговорил. Его голос был спокойным, но с лёгкой дрожью:

— Товарищ Сталин, я осознаю доверие партии. Наркомат обороны готов работать день и ночь, чтобы укрепить оборону страны. Но… позвольте уточнить, какие задачи вы ставите?

Сергей встал, подошёл к карте, указал на Германию:

— Борис Михайлович, мир на пороге войны. Гитлер в Германии не остановится на рейнской зоне. Его танки, самолёты, вся его армия готовится к удару. Мы должны быть готовы к войне в Европе через пять лет, может, раньше. И на Дальнем Востоке — Япония. Их армия в Маньчжурии — это угроза Владивостоку, Забайкалью. Ваша задача спланировать действия, чтобы мы смогли достойно противостоять противникам. Конкретные планы, детальные, с расчётами. Мы не можем ждать.

Ворошилов заговорил с ноткой обиды:

— Товарищ Сталин, я всегда служил партии. Красная Армия под моим руководством строила танки, самолёты, укрепляла границы. Я всегда работал не жалея себя. Почему теперь… такой поворот?

Сергей взглянул на него с лёгкой улыбкой, чтобы смягчить удар:

— Климент Ефремович, никто не сомневается в вашей преданности. Ваш опыт пригодится нашему государству. Вы нужны партии в новой роли — в Совнаркоме, в Комитете обороны.

Ворошилов кивнул, его голос стал тише:

— Я понимаю, товарищ Сталин. Партия решает. Я готов служить там, где нужен.

Шапошников сказал:

— Товарищ Сталин, планы войны — это сложная задача. Германия укрепляет вермахт, увеличивает численность армии, их танки и авиация — это серьёзная угроза. На Дальнем Востоке Япония наращивает силы в Маньчжурии. Нам нужны данные разведки, состояние округов, расчёты по танкам, артиллерии, авиации. Наркомат начнёт работу, но… это потребует времени.

Сергей думал: «Он прав, но времени нет. Я знаю, что будет в 1941 году. Надо все ускорить». Он постучал пальцем по карте, указывая на Польшу, а потом на Маньчжурию:

— Времени мало, Борис Михайлович. Германия готовит удар через Польшу, Прибалтику, Белоруссию. Японцы смотрят на Владивосток и Хабаровск. Мы должны опередить их. Ваши планы — это не просто бумаги, это судьбы миллионов людей, жизнь которых может оборваться. Начните с реорганизации Генштаба. Нам нужны новые структуры, направления, спецотделы по авиации, ПВО, танкам.

Шапошников преобразился, его глаза блеснули интересом его, но голос остался сдержанным:

— Реорганизация Генштаба… Это возможно, товарищ Сталин. Я предлагал это ещё в прошлом году, но… обстановка была сложной. Мы можем создать отделы по направлениям — Запад, Дальний Восток, — усилить оперативное планирование. Но нам нужны ресурсы, кадры, время.

Сергей ответил:

— Ресурсы будут. Кадры — подберите лучших. Время… а вот его у нас нет. К 1937 году я хочу видеть конкретные планы: оборона западных границ, наступательные операции в Европе, защита Дальнего Востока. И учтите, Борис Михайлович, я доверяю вашему уму, но партия следит за каждым шагом.

Шапошников кивнул:

— Я понял, товарищ Сталин. Я начну работу немедленно. Позвольте предложить: для Европы — укрепить Киевский и Белорусский округа, увеличить танковые бригады, ускорить выпуск новых танков. Для Дальнего Востока — усилить Забайкальский округ, построить укрепрайоны у Владивостока. Но… нужны данные о противнике.

Сергей кивнул:

— Данные будут, Борис Михайлович. Разведка работает. И ещё: подумайте о манёврах. Нам нужны не парады, а реальные учения. Германия готовит блицкриг, а мы должны ответить молнией.

Тимошенко, до этого молчавший, подался вперёд:

— Товарищ Сталин, Киевский округ готов. Но танков мало, заводы не справляются. Если немцы ударят, как вы говорите, через Польшу, мы не удержим границу без резервов. Я считаю, что нам надо выделить дополнительные средства. А Япония… Дальний Восток слишком далеко, чтобы держать там крупные силы.

Сергей указал на карту:

— Семён Константинович, вы ошибаетесь. Дальний Восток очень важный регион, не меньше Европы. Японцы уже в Маньчжурии, их армия — миллион штыков. Укрепляйте Киев, но мы не можем забывать и про Хабаровск.

Будённый заговорил, полный энтузиазма с кавалерийской бравадой:

— Товарищ Сталин, конница ещё покажет себя! Погоняют наши парни и японцев, и немцев. Главное — дух, а он у нас есть!

Сергей подумал: «Будённый живёт в прошлом. Конница не спасёт от танков». Он покачал головой, его тон был спокойным, но с небольшим укором:

— Семён Михайлович, дух, конечно, важен, но еще лучше иметь больше современной техники. Конница — это вчерашний день, хотя польза есть и от нее. Но нам сейчас нужна броня и скорость. Борис Михайлович, учтите это в своих планах.

Шапошников ответил:

— Товарищ Сталин, я согласен. Танки, авиация, артиллерия — это основа. Но нам нужны кадры. Академия Фрунзе выпускает офицеров, но их мало. И… политическая обстановка. Люди боятся говорить, боятся ошибок. Это мешает работе.

Сергей затянулся трубкой:

— Борис Михайлович, партия разберётся с врагами. Ваша задача — это армия, займитесь ею. Подберите людей, которым доверяете. Поищите даже среди комбригов и комдивов, можно выдвинуть молодых, в которых есть потенциал. И не бойтесь ошибок. Ошибки партия исправит, а вот слабость — не простит.

Барселона, 20 января 1936 года, утро.

Город дрожал, словно перед бурей. Узкие портовые улочки, зажатые между облупившимися домами с потрескавшейся штукатуркой и ржавыми пирсами, пропахли морем, углём, и сыростью. Холодный ветер гнал по брусчатке листовки, кричащие лозунгами: «¡Viva la República!» и «¡Arriba España!». Площадь у собора Санта-Эулалия, окружённая готическими арками, старыми фонарями с мутными стёклами и облупившимися стенами, гудела от криков митингующих. Звуки церковных колоколов, тяжёлых и гулких, смешивались с гудками кораблей из порта, топотом сапог и редкими выстрелами, доносившимися с далёких улиц. Жители Барселоны — рыбаки в заношенных куртках, торговцы с усталыми глазами, рабочие с мозолистыми руками — прятались за ставнями, но окна дрожали от шагов толпы, а слухи о насилии и грядущих чистках ползли по городу.

Фалангисты, около ста человек в синих рубашках, собрали митинг на площади, требуя «очистить Испанию от красных крыс». Мануэль Кортес, стоял на ящике, он кричал хриплым голосом, перебивая шум ветра и крики чаек:

— Испания не должна пасть на колени перед красными! Мы вернём короля, вернем веру, вернем порядок! Барселона — наша земля, и мы выметем этот мусор с наших улиц!

Рауль Гарсия раздавал листовки с портретом Хосе Антонио Примо де Риверы, но его голос дрожал от сомнений:

— Мануэль, мы провоцируем их! Красные вооружены, им теперь помогает Москва! Я не думаю, что сражаться с ними открыто хорошая идея. Может затаимся и ударим по ним неожиданно?

Кортес, спрыгнув с ящика, схватил Рауля за грудки, его пальцы сжались, как тиски, голос был грубым, с нотами раздражения:

— С каких пор ты стал таким осторожным? Рауль, красные уже жгут нас! Они грабят церкви, убивают наших братьев в Мадриде, в Сарагосе! Если мы не дадим отпор, Барселона станет их трофеем, а мы — их рабами!

Рябинин, стоял в стороне, его глаза скользили по толпе, подмечая движения рук, блеск оружия, тени в переулках. Он всматривался в лица фалангистов, подмечал кто с кем приходит. Он уже узнавал постоянных участников и активных сторонников фаланги. Он стоял молча, сжимая револьвер в кармане, его пальцы касались холодного металла.

Карлос Мендоса, стоял рядом с Кортесом, он кричал:

— Красные — это зараза! Мы выжжем их, как чуму! За Испанию! За Хосе Антонио! Его глаза горели фанатичным огнём, а рука сжимала пистолет, готовый к бою.

В это время республиканцы, около двухсот человек, вооружённые камнями, палками, ножами и винтовками, готовились к атаке на фалангистский митинг. Во главе была Исабель Рамирес, женщина тридцати лет, с короткими тёмными волосами, спутанными ветром, и шрамом на щеке — это был след от ножа, оставленный фалангистом.

Она собрала бойцов в портовом переулке:

— Фалангисты хотят захватить Барселону! Они уже убили моего брата Хосе, они толпой били его, как собаку, на этих же улицах! Сегодня мы ударим первыми! Её кулаки сжимались, револьвер оттягивал пояс под курткой, а глаза пылали мстительным огнём.

Луис, тридцатидвухлетний республиканец, с худым лицом и колючими глазами, стоял рядом, его голос был резким, с хрипотцой:

— Исабель, они ждут нас. Мендоса там, Кортес, Гарсия тоже. У них есть оружие, полиция на их стороне. Мы должны бить быстро, иначе нас раздавят.

Хуан Карденас, сорокалетний лавочник, сжимал палку, но его голос дрожал от неуверенности:

— Исабель, это безумие! Фалангисты вооружены, за ними стоят монархисты, полиция! Если мы нападём, то вся Барселона утонет в крови!

Исабель, резко повернулась

— Хуан, молчи, или я заткну тебя! Фалангисты убили моего брата, а ты боишься за свою лавку? Если хочешь жить, бери палку и иди с нами!

Падре Мигель, пятидесятилетний священник с морщинистым лицом и сутулой спиной, стоял в стороне, его чёрная сутана колыхалась на ветру, а голос был тихим и уклончивым. Он сказал:

— Дети мои, насилие порождает насилие. Господь видит всё, и он не одобряет крови.

Исабель вспыхнула:

— Падре, но ведь Господь не остановил фалангистов, когда они убивали Хосе! Если вы не с нами, то стойте в стороне и молитесь!

Митинг фалангистов превратился в хаос, когда республиканцы ворвались на площадь с криками, швыряя камни и размахивая палками. Исабель, с обломком доски, бросилась вперёд с криком:

— Фалангисты, убирайтесь! Барселона — это не ваш хлев! Прочь отсюда! Луис, укрывшись за перевёрнутым лотком, стрелял из пистолета, целясь в фалангистов. Он кричал:

— Бейте их главарей! Без них они разбегутся, как крысы!

Хуан Карденас, отступив к стене собора, бормотал, а его пальцы теребили палку:

— Это безумие… нас всех убьют…

Падре Мигель, прижавшись к готической арке, шептал молитвы, его руки дрожали, сжимая чётки:

— Господи, прости их, ибо не ведают, что творят…

Кортес выстрелил в воздух, пули засвистели, выбивая крошку из арок собора: — Держитесь, братья! За Испанию! Не дайте красным взять площадь!

Рауль, швырнув камень, попал в республиканца. Он крикнул:

— Мануэль, их слишком много!

Мендоса, на ступенях собора, размахивал пистолетом, его глаза горели фанатизмом:

— За Хосе Антонио! Утопим этих красных крыс в их собственной крови!

Он выстрелил, пуля попала в плечо молодого республиканца, который рухнул с криком, хватаясь за рану, его кровь растекалась по брусчатке. В хаосе, среди пыли, криков и звона колоколов, простой республиканец, парень лет двадцати, схватил тяжёлый булыжник с брусчатки. Его голос сорвался в отчаянный крик:

— За республику! За свободу!

Камень, острый и тяжёлый, пролетел над толпой и с глухим, тошнотворным хрустом ударил Карлоса Мендосу в висок. Кровь хлынула, заливая его синюю рубашку, глаза закатились, он прохрипел, хватаясь за ступень:

— Проклятые… вы все сгорите в аду…

Его тело дёрнулось, пистолет выпал из руки, звякнув о камень, и он рухнул на ступени, неподвижный. Фалангисты, увидев падение Мендосы, дрогнули, некоторые бросились бежать к портовым улочкам. Республиканцы, воодушевлённые, теснили их, швыряя камни и обломки дерева.

Кортес, увидев тело Мендосы, сплюнул и закричал:

— Проклятье! Карлос мёртв! Рауль, Антонио, уводите людей, пока полиция не пришла! Рауль помогал раненому фалангисту подняться.

Рябинин, незаметно обыскав карманы Мендосы, вытащил сложенный лист бумаги, исписанный адресами и именами: «Склады, маршруты, имена. Это ключ к их планам. Москва будет довольна».

Исабель, вытирая кровь с рассечённой губы, крикнула:

— Гоните их к воде!

Падре Мигель, всё ещё шепча молитвы, посмотрел на тело Мендосы и перекрестился:

— Господи, прости нас за эту кровь…

Стычка утихла, оставив площадь усеянной битым стеклом, листовками, кровью и обломками. Девять фалангистов и десять республиканцев лежали ранеными, шестеро не двигались, их тела остались на брусчатке. Исабель, тяжело дыша, оглядела площадь:

— Мы их прогнали, но они вернутся. Луис, Хуан, уходим к подвалу!

Луис, вытирая кровь с лица, кивнул:

— Они знают, где мы. Надо ударить первыми, по их складу.

Хуан Карденас дрожал:

— Это безумие, Исабель. Я не хочу умирать за ваши идеи.

Исабель шагнула к нему с ножом:

— Хуан, если ты предашь нас, я найду тебя. Клянусь.

Падре Мигель, шагая позади, шептал:

— Кровь за кровь… это не путь к спасению…

Кортес, Рауль и Рябинин отступили к фалангистскому штабу — это был старый склад на краю порта. Железные ворота заскрипели, внутри горели тусклые лампы, отбрасывая тени на ящики с патронами и винтовками. Кортес, с перевязанной рукой, стукнул кулаком по столу:

— Мендоса мёртв, Карлос Мендоса, наш брат мёртв! Красные убили его на площади, прямо перед собором!

Рауль, сидел на ящике, его лицо было бледным, а голос дрожал от боли:

— Мануэль, мы теряем близких людей! Мендоса хрипел «сгорите в аду», и я видел, как он умер. Он умер на моих глазах. Это была настоящая бойня!

Рябинин, крутил папиросу в пальцах, его голос был с лёгкой насмешкой:

— Бойня, Рауль? На войне невозможно остаться чистеньким. Если мы хотим отстоять Испанию, мы должны пролить еще много крови!

Глава 4

Москва, 22 января 1936 года, поздний вечер.

Кремль, массивный и суровый, возвышался над заснеженной Красной площадью, его кирпичные стены, покрытые инеем, отражали тусклый свет газовых фонарей. Температура упала до минус шестнадцати, и морозный воздух, пропахший угольным дымом, висел над городом.

Внутри, в кабинете Сталина, воздух был тяжёлым, пропитанный запахом табака, старой бумаги, чернил и лака полированного дубового стола. Зеленая лампа отбрасывала дрожащие тени на стены, где висели карты Европы и Азии, испещрённые красными линиями и чёрными пометками. Часы с маятником тикали в углу, их звук смешивался с треском дров в камине, где угли тлели, испуская слабое тепло.

Сергей сидел за столом. Его тёмные глаза, скользили по карте Азии, где красным карандашом была обведена Маньчжурия. Пальцы, пахнущие табаком, постукивали по столу, а голос, с лёгким грузинским акцентом, был низким и твёрдым, когда он говорил по телефону, вызывая Судоплатова:

— Товарищ Судоплатов, зайдите в мой кабинет. Дело не терпит.

Через двадцать минут дверь скрипнула, и вошёл Павел Судоплатов, начальник иностранного отдела ОГПУ.

— Товарищ Сталин, вызывали⁈

Сергей, не отрывая глаз от карты, где красная линия тянулась от Маньчжурии к Владивостоку, ответил:

— Товарищ Судоплатов, сегодня меня интересует Япония. Их генералы — Араки, Тодзио, их политики — прежде всего Хирота Коки. Они подписали пакт с немцами в прошлом году, и я хочу знать, что они планируют дальше. Куда двинет Квантунская армия? Что шепчут в Токио? Активизируйте все спящие ячейки, всех агентов. Я хочу знать их мысли, их страхи, их планы. И самое главное, вот что: мне интересны люди, среди военных и политиков, которые не поддерживают милитаристские настроения. Возможно, они скрывают это. Но я уверен, что такие люди там точно есть. Нам надо их найти.

Судоплатов, стоя у стола, слегка сжал пальцы, его голос был спокойным, но с едва заметной ноткой сомнения:

— Товарищ Сталин, Япония — это крепкий орех. Кэмпэйтай следит за каждым шагом, их полиция вылавливает коммунистов, как рыбу в сетях. У нас есть агенты в Токио, Осаке, даже в штабах Квантунской армии, но спящие ячейки — это наш последний резерв. Если их разбудить, мы рискуем потерять всю сеть. Вы уверены, что это стоит риска?

Сергей сжал трубку:

— Риск, товарищ Судоплатов? Вы говорите о риске, когда японцы стоят в Маньчжурии, а их флот смотрит на Владивосток? Я знаю, что будет, если мы не будем готовы. Япония — не просто враг, это буря, которая сметёт нас, если мы не помешаем их планам. Активизируйте ячейки. Всех. Найдите агента, который близок к Хироте, к Тодзио. И к тем, кто против них.

Судоплатов напрягся, но не подал виду. Его брови слегка дрогнули, голос стал тише, но твёрже, с лёгким вызовом:

— Товарищ Сталин, если вы считаете, что мы не можем ждать, то конечно я начну действовать. Но разведка — это не такое простое дело, это люди, которые рискуют жизнью каждую минуту. У нас есть один очень хороший внештатный агент в Токио — он из местных, японец, скрытый коммунист, работает в газете «Асахи Симбун». Он близок к министерству иностранных дел, подбирается к Хироте, но даже он не может просто войти в их кабинеты и взять документы. Это требует времени, прикрытия, денег. Если мы сделаем один неосторожный шаг, Кэмпэйтай тут же заметит.

Сергей, встав из-за стола, прошёлся по кабинету, его сапоги скрипели по паркету. Он остановился у карты, ткнул пальцем в Токио:

— Активизируйте этого агента в Токио. Дайте ему еще деньги, связных, шифры. Если он близок к Хироте, пусть подбирается ближе. Пусть слушает, записывает, крадёт информацию. Время, товарищ Судоплатов, это то, чего у нас нет.

Судоплатов ответил, с легкой тревогой:

— Хорошо, товарищ Сталин. Я дам приказ. Но если Кэмпэйтай раскроет агента, мы потеряем не только его, но и всю сеть в Японии. Вы готовы к такой цене?

Сергей, закурив трубку, выпустил клуб дыма, который закружился в свете лампы:

— Цена? Она будет выше если мы это не сделаем.

— Я понял, товарищ Сталин. Приказ будет выполнен. Я свяжусь с Токио сегодня. Наш агент получит инструкции.

Сергей, кивнув, вернулся к столу, его пальцы сжали трубку, голос стал тише, с ноткой усталости:

— Идите. И помните — от этого зависит судьба страны. Не подведите меня.

Токио, 24 января 1936 года, раннее утро.

Город просыпался под низким серым небом, где редкие снежинки кружились, оседая на узких улочках, покрытых брусчаткой, утрамбованной землёй и местами скользким льдом. Температура держалась около нуля, и холодный ветер, пропахший углём и дымом от жаровен, гнал обрывки газет по тротуарам Гиндзы, где трамваи звенели, их колёса скрипели по рельсам, а резкие звонки смешивались с криками торговцев: «Тофу! Горячий тофу, согреет душу!» и «Макрель с Цукидзи, свежая, как утренний бриз!». Улицы, зажатые между деревянными домами с потемневшими балками и бумажными сёдзи, чьи края пожелтели от времени, и кирпичными зданиями в западном стиле, с облупившейся краской и неоновыми вывесками, гудели от жизни. Женщины в шёлковых кимоно, с узорами цветущей сакуры, журавлей или волн, шагали медленно, их деревянные гэта стучали по брусчатке, зонтики из промасленной бумаги защищали от снега, а лица, слегка напудренные, скрывали тревогу, мелькавшую в глазах. Мужчины в серых пиджаках, с потёртыми портфелями и фетровыми шляпами, спешили в офисы, их дыхание вырывалось паром, смешиваясь с запахом угля, рыбы, соевого соуса и благовоний, пропитавших воздух. В рабочих кварталах Асакусы стояли деревянные дома, тесно прижавшиеся друг к другу, их крыши, покрытые инеем, блестели в тусклом свете утренних фонарей. Запах жареной рыбы и мисо висел над переулками, где дети, в рваных куртках и шарфах, связанных матерями, играли в камешки или гонялись за кошками, их смех разносился над лаем собак и скрипом тележек, тянущих пассажиров через снег. Храмы, Сэнсо-дзи в Асакусе и Мэйдзи в Синдзюку, окружённые вишнёвыми деревьями, чьи ветви гнулись под инеем, звенели бронзовыми колоколами, их глубокий гул плыл над городом, перебивая шум трамваев, гудки автомобилей и крики торговцев. На рынке Цукидзи, где воздух был густым от запаха свежей рыбы, торговцы, с покрасневшими от холода руками, разделывали тунца, макрель и осьминогов, их ножи сверкали в свете фонарей, а голоса звучали: «Тунец! Лучший в Токио, прямо с моря!», «Осьминог, свежий, только для вас!». Чайные, с деревянными вывесками, вырезанными каллиграфией, и бумажными фонарями, качавшимися на ветру, манили теплом, их интерьеры пропахли маття, рисом и дымом от жаровен, где грелись старики, попивая сакэ. В центре Гиндзы неоновые вывески магазинов и кафе — «Сигареты Асахи», «Мыло Као» — мигали, отражаясь в лужах, а из открытых дверей кафе доносился джаз, смешиваясь с запахом кофе, сигарет и дешёвых духов. Молодёжь, студенты в свитерах и клерки с узкими галстуками, спорили о Париже, о моде, о фильмах Чарли Чаплина, но их голоса затихали, когда мимо проходили офицеры Кэмпэйтай в чёрных мундирах, их шаги были тяжёлыми, а глаза — цепкими, выискивая коммунистов, шпионов или просто тех, кто выглядел подозрительно. Напряжение висело над Токио, как дым от угольных печей, подпитываемое слухами о Маньчжурии, о генералах, жаждущих войны, и о пакте с Германией, подписанном в прошлом году. Уличные музыканты, играющие на сямисэне в переулках, пели о любви и море, но их голоса дрожали, словно предчувствуя бурю.

Кэндзи Ямада, тридцати пяти лет, японец, коммунист и агент Москвы, жил в скромном доме в Асакусе, деревянном, с потемневшими балками, татами, пропахшими сыростью, и бумажными сёдзи, через которые просачивался холодный свет. Дом, окружённый низким забором, заросшим мхом, пах благовониями, и варёным рисом, который Кэндзи готовил на маленькой жаровне. Его худощавое лицо с острыми скулами и тёмными глазами, скрывалось за стёклами круглых очков. Утром он сидел у низкого стола, пил зелёный чай из потрескавшейся чашки, его пальцы дрожали, перебирая шифрованные заметки, спрятанные в книге «История самураев», между страницами которой лежала тонкая бумага с цифрами и кодовыми словами. Его мысли были о новом, тяжелом и опасном задании: «Москва требует планы генералов — Араки, Тодзио, планы Хироты. Но Кэмпэйтай дышит в затылок. Если меня поймают, то мне конец, а сестра в Осаке, больная, останется одна». Кэндзи, сын рыбаков с Хоккайдо, стал коммунистом в университете, вдохновлённый идеями равенства, но его любовь к Японии — её морю, храмам, вишнёвым деревьям, запаху жареных каштанов на улицах — разрывала его душу. Он пробормотал, глядя на снег, падающий за сёдзи:

— Японию губит милитаризм, но это мой дом. Как спасти его, не предав?

Кэндзи надел серый пиджак, потёртую фетровую шляпу и вышел на улицу. Улицы Асакусы, узкие и извилистые, были заполнены жизнью: старуха в тёмном кимоно, с корзиной репы и моркови, торговалась с продавцом риса, её голос был хриплым, но настойчивым:

— Две йены за кило? Таро-сан, ты меня грабишь! В прошлом году было дешевле!

Таро, торговец лет пятидесяти, с красными от холода щеками и добродушной улыбкой, ответил с лёгкой насмешкой:

— Бабушка, война в Маньчжурии, всё дорожает! Бери за две, или иди к Хироси, он ещё хуже!

Кэндзи, проходя мимо, улыбнулся. На соседней улице рикша, молодой парень лет двадцати, с обветренным лицом и потёртым шарфом, крикнул звонким голосом:

— Эй, господин, до Гиндзы за пять сен! Я самый быстрый в Токио, клянусь! Кэндзи покачал головой. Он свернул в переулок, где пахло жареной рыбой, а старушка, продающая онигири, напевала старую песню о сакуре, её голос дрожал от холода:

— Сакура цветет, но сердце тоскует…

Кэндзи, купив онигири, завернутый в водоросли, кивнул ей:

— Спасибо, Мицу-сан. Ваши онигири такие же как дома, на Хоккайдо.

Морщинистое лицо Мицу осветилось улыбкой:

— Кэндзи-сан, ты всегда знаешь, как согреть старуху добрым словом! Приходи завтра, добавлю рыбы!

В редакции «Асахи Симбун», Кэндзи писал статьи о торговле с Китаем, но его настоящая работа заключалась в другом: подслушивание разговоров клерков, сбор слухов в чайных, где офицеры пили сакэ и спорили о политике. Он часто общался и с многими военными и разного ранга политиками, как корреспондент.

Его стол, заваленный газетами, корректурами и пустыми чашками, стоял у окна, откуда открывался вид на Гиндзу, где мигали неоновые вывески, рекламируя сигареты, мыло и модные шляпы. Редактор, Сато, толстый мужчина в мятом костюме, с сигарой во рту, крикнул через комнату:

— Ямада, твоя статья о Маньчжурии — скучная как сонная рыба! Добавь туда огня и щепотку перца, или читатели умрут от скуки!

Кэндзи, улыбнувшись, ответил:

— Сато-сан, если я добавлю огня, Кэмпэйтай придёт за мной в нашу редакцию.

Сато, смеясь, хлопнул по столу, его сигара выпустила клуб дыма:

— Ха, Кэндзи, ты слишком осторожен! Пиши смелее, или я поручу тебе писать про моду!

Кэндзи подумал: «Если бы ты знал, Сато, какие горячие статьи я пишу для Москвы». Он вернулся к рабочей статье, но его уши ловили обрывки разговоров двух клерков за соседним столом. Один, молодой, с тонкими усиками, шепнул:

— Слышал, Хирота вчера спорил с Тодзио. Генералы хотят забрать Монголию, но Хирота боится русских.

Другой, постарше, ответил:

— Пусть спорят. Если начнётся война, нам, простым клеркам, не жить.

Кэндзи, делая пометку в блокноте, подумал: «Монголия. Это может быть полезным для Москвы».

Сегодня Кэндзи должен был встретиться с Хидео Такэдой, сорокалетним клерком в министерстве иностранных дел, близким к Хироте Коки. В чайной у реки Сумида, где деревянные стены были украшены каллиграфией, а запах риса, мисо, угля и сакэ висел в воздухе, Кэндзи сел напротив Такэды, и после вопросах о семье, доме, родных, принятых по японскому этикету, перешел к делу:

— Хидео-сан, говорят, что генералы спорят. Араки хочет Владивосток, Тодзио — Пекин. А что думает Хирота?

Такэда, потягивая маття из глиняной чашки, сидел напрягшись. Его глаза бегали, голос был тихим, с ноткой страха, он произнес почти шёпотом:

— Кэндзи-сан, ты лезешь в самое пекло. Араки думает о русских, говорит, Владивосток — это их слабое место. Тодзио хочет Китай, Пекин, Шанхай, взять как можно больше. Хирота пытается их утихомирить, но армия сейчас как буря, их не остановить. Но если Кэмпэйтай услышит, что я тебе это сказал, то мне конец.

Кэндзи, улыбнулся, он говорил спокойным голосом, стараясь больше шутить, чтобы успокоить его:

— Хидео-сан, я просто любопытный журналист. Но если армия двинется на СССР, то разразится очень большая война. Русские просто так не сдадутся. Ты сам видел какие-нибудь документы? Может слышал имена, даты?

Руки Такэды задрожали, пот стекал по вискам, голос стал ещё тише:

— Я видел бумаги. Армия готовит планы на Монголию и Владивосток. Хирота боится русских, хочет переговоров, но генералы его не слушают. Кэндзи, не спрашивай меня больше, умоляю. Если они узнают, моя семья…

Кэндзи подумал: «Монголия, Владивосток. Это точно ценная информация для Москвы». Он улыбнулся:

— Хидео-сан, не волнуйся ты так. Просто любопытство, не буду же я об этом писать в газете. Чай прекрасен, как всегда. Спасибо, что нашёл время для нашей встречи.

Такэда, вытирая пот со лба, пробормотал:

— Кэндзи-сан, ты слишком любопытен. Будь осторожен, Токио сегодня — это не место для острых вопросов.

Вечером Кэндзи встретился с Таро Сайто, сорокалетним агентом, так же работающим на Москву. Сайто скрывался под видом уличного художника, рисующего пейзажи в парке Уэно. Парк был тихим, вишнёвые деревья, покрытые инеем, стояли в сумерках, их ветви слегка качались на холодном ветру, пропахшем благовониями из соседнего храма и дымом от жаровен уличных торговцев. Тусклый свет бумажных фонарей отбрасывал мягкие жёлтые пятна на снег, а колокола храма изредка звенели, их глубокий гул плыл над деревьями, смешиваясь с далёким звоном трамваев и обрывками мелодии сямисэна, доносившейся издалека. Таро, в потёртом кимоно тёмно-синего цвета, с шерстяным шарфом, прикрывающим подбородок, сидел у мольберта, рисуя заснеженные вишни, его движения кистью были плавными, но глаза, острые и внимательные, скользили по парку, проверяя, нет ли рядом лишних ушей. Рядом лежала коробка с красками, где под тюбиками прятались шифры и свёрнутые иены. Кэндзи, подойдя, остановился у мольберта, притворяясь, что любуется картиной:

— Таро-сан, твои вишни — как стихи Басё, чувствуют душу зимы. Москва передала что-нибудь новенькое?

Таро, мазнув кистью по холсту, добавил красный штрих к ветке сакуры:

— Кэндзи-сан, ты всегда начинаешь с поэзии, будто пишешь для «Асахи» хайку, а не репортерские заметки. Москва голодна как волк зимой. Им срочно нужны планы Тодзио, мысли Хироты, даты, имена, маршруты Квантунской армии. Что ты мне принес, поэт?

Пальцы Кэндзи незаметно сжали записку в кармане пиджака, его глаза смотрели на снег, падающий на ветви:

— Таро-сан, я слышал споры в чайной. Араки мечтает о севере, Тодзио смотрит на Пекин. Хирота хочет мира, но его голоса никто не слышит. Я записал имена, но… у меня сестра в Осаке, больна, я посылаю ей деньги. Если я слишком глубоко копну, кто позаботится о ней?

Таро, добавлял тень к картине, его движения были медленными:

— Кэндзи-сан, я тоже из рыбацкой деревни, с Сикоку. Мой отец учил меня ловить рыбу, а не шпионить. Но мы выбрали с тобой другой путь. Москва говорит, война близко. Если ты не добудешь данные, Токио скоро станет пеплом, и твоя сестра не увидит следующей сакуры.

Кэндзи сказал:

— Таро-сан, я и так постоянно рискую. Сестра пишет мне письма, просит рассказать о Токио. Что я ей скажу если меня вдруг схватят?

Таро, отложив кисть, взглянул на Кэндзи:

— Кэндзи, ты романтик, как те поэты, что пьют сакэ под луной. У меня тоже есть семья — младший брат в Киото, мечтает стать художником, как я. Но послушай: если мы не остановим наших генералов, не будет ни Токио, ни Киото, ни Осаки.

Он незаметно сунул Кэндзи пачку иен и шифровальную книжку, спрятанную в коробке с красками, добавив с лёгкой улыбкой:

— Нарисуй мне что-нибудь, Кэндзи-сан. Не все же только мне рисовать для других. Хоть одну ветку сакуры.

Кэндзи, взяв карандаш, нарисовал на клочке бумаги грубый набросок вишни:

— Таро-сан, моя сакура — хоть и кривая, но зато с душой.

Таро, усмехнувшись, поправил шарф, его голос был тёплым, но с намёком на серьёзность:

— Иди Кэндзи, и будь как тень под вишнями — незаметной, но вечной.

Кэндзи, спрятав книжку в рукав пиджака, ушёл, его мысли были тяжёлыми: «Если я не успею добыть информацию, моей страны может вскоре не быть. А если буду слишком любопытен, то могу погибнуть первым. И где выход? Я иду по тонкой нити».

Глава 5

Абиссиния, 25 января 1936 года, рассвет.

Равнина близ Аксум, окружённая крутыми холмами и узкими ущельями Тигре, дрожала от утренней жары, температура поднималась к 28 °C. Каменистые тропы, ведущие к равнине, вились между валунами и колючими кустами, где пастухи в белых тогах и выцветших тюрбанах гнали коз, их посохи стучали по камням, голоса перекликались на амхарском: «Йалла, йалла, шевелись!»

На холмах, окаймляющих равнину, эфиопские воины, в потёртых тогах, с кинжалами, винтовками Mannlicher, гранатами РГ-14 и минами, прятались за скалами. Лошади ржали, их копыта поднимали облака пыли, барабаны, обтянутые козьей кожей, били ритм, задавая тон лагерю. Деревни, с глиняными домами и соломенными крышами, пропахли ынджерой, кофе и жареной козлятиной, женщины в платьях с вышитыми крестами несли кувшины с водой, их лица были тревожными — война пожирала Тигре. Рынки у подножия холмов гудели: торговцы кричали, расхваливая кофе, зерно, мёд: «Йиргачеффе, лучший в Абиссинии! Берите, братья!» Церковные колокола звонили, их звук плыл над горами, сливаясь с псалмами священников в белых тюрбанах.

Итальянские войска, в хаки мундирах, пропахших потом, двигались к равнине, их танки Carro Veloce CV-35, лёгкие, но уязвимые в горах, скрипели гусеницами, пулемёты Fiat-Revelli стрекотали в такт шагу, 75-мм пушки стреляли по скалам, а самолёты Caproni Ca.111 жужжали как рой ос, сбрасывая бомбы и разведывая тропы. Напряжение висело над Тигре, подпитываемое слухами о наступлении итальянцев и приказах Хаиле Селассие.

Тэсфа Алему, командир эфиопского отряда, стоял на северном хребте, глядя на равнину, где его воины, тысяча двести горцев, прятались среди валунов и кустов. Его лицо, обветренное, с короткой бородой, было спокойным, но глаза выдавали тревогу. Он думал «Император требует победы, но Мэриэм и дети — услышу ли я еще их смех?»

Тэсфа, сын пастуха из Гондэра, вырос среди гор, слушая рассказы о битве при Адуа 1896 года. Он сказал:

— Господь и император с нами. Мы обязательно победим. Но доживу ли я до этого?

Тэсфа спустился в лагерь, где воины чистили винтовки, пахнущие оружейным маслом, точили сабли, проверяли гранаты и мины, их голоса смешивались с ржанием лошадей. Молодой воин, Асрат, лет двадцати, подбежал к нему:

— Рас Тэсфа, кони оседланы, мины готовы! Мы раздавим этих итальянцев, как гиен!

Тэсфа, улыбнувшись, хлопнул Асрата по плечу:

— Асрат, ты смел, как лев, но не торопись. Жди сигнала, воевать надо с умом.

Асрат, полный энтузиазма, ответил:

— Рас, мы разобьём их, как в Адуа! Ради императора и нашей святой земли!

Тэсфа кивнул, его мысли вернулись к Мэриэм: «Если я тут погибну, то кто расскажет детям обо всем, что было⁈»

Равнина, шириной два километра, была окружена крутыми холмами: северный хребет, высотой сто метров, с валунами и кустами; южный склон, более пологий, с тропами; два узких ущелья на западе и востоке, шириной три метра, вели к равнине. Советские инструкторы, шестьдесят человек под командованием капитана Ивана Петрова, заманили итальянцев ложным отступлением: они оставили следы телег, копыт, поддельные радиосигналы, имитирующие панику, и сожгли десять телег с сеном в центре равнины, подняв дым. Мины, замаскированные и засыпанные песком, были заложены в трёх зонах: пятьдесят у входа с восточного ущелья, тридцать в центре равнины, двадцать у западного выхода. Ложный лагерь — палатки, факелы, мешки с зерном — стоял в километре, привлекая самолёты Caproni. Абиссинцы, тысяча двести воинов под командой Тэсфы, заняли позиции: пятьсот на северном хребте, четыреста на южном склоне, двести в резерве у западного ущелья, сто у восточного. Воины, в белых тогах, с винтовками Mannlicher (6.5-мм патроны, 1890-х годов), гранатами РГ-14 минами и кинжалами, лежали за валунами. Барабаны били ритм, их звук эхом отдавался, смешиваясь с молитвами: «Господь, дай силу!» Тэсфа, проверяя винтовку, сказал Асрату на северном хребте:

— Брат, сегодня мы должны разбить их.

Асрат, сжимая гранату, ответил:

— Рас, их железо не устоит перед нашими горами. Господь нас направит.

Итальянская колонна, тысяча солдат, пятнадцать танков CV-35, двенадцать пулемётов Fiat-Revelli, восемь 75-мм пушек, под командой Лоренцо Бьянки, вошла на равнину в 05:30 с восточного ущелья. Танки, весом 3 тонны, с бронёй 14 мм, скрипели гусеницами, поднимая пыль, их пулемёты MG 13 стреляли по холмам. Солдаты, в хаки мундирах, пропахших потом, шли растянутой колонной, их винтовки Carcano M91 болтались на плечах. Аскали, триста эритрейских наёмников, шагали впереди, их штыки блестели на утреннем солнце. Два самолёта Caproni Ca.111, жужжа, пролетели над равниной, сбросив четыре 50-кг бомбы на ложный лагерь, подняв облака дыма и пыли. Лоренцо, находившийся в центре колонны, рядом с пятым танком, крикнул:

— Маттео, держи фланг! Где подкрепления?

Сержант Маттео ответил:

— Синьор, они близко! Но эти дикари хитры!

Лоренцо, вытирая пот, пробормотал:

— Муссолини хочет новую империю, а я просто хочу эспрессо в Риме…

В 05:45 Иван, укрывшись на северном хребте, дал сигнал — факелы в ложном лагере погасли, дымовые шашки, подожжённые инструкторами, подняли чёрный дым, закрыв восточное ущелье. Мины у входа рванули: шесть взрывов разворотили тропу, три танка CV-35 подорвались, их гусеницы отлетели, броня треснула, экипажи закричали, пытаясь выбраться. Пламя из топливных баков осветило равнину, запах гари и бензина смешался с пылью. Первый танк горел как спичка, его пулемёт замолчал, второй врезался в обломки, застряв, третий накренился, его экипаж покинул машину, попав под огонь абиссинцев.

Тэсфа, на северном хребте, поднял руку и крикнул:

— За императора! Бей!

Абиссинцы с северного хребта ударили из пулеметов, кося итальянских солдат и аскали, двадцать человек упали, их крики смешались с рёвом горящих танков. Винтовки Mannlicher, заряженные 6.5-мм патронами, били с высот, пули пробивали мундиры, ещё тридцать солдат упали, заливая песок своей кровью. Гранаты РГ-14, брошенные с хребта, рвались у пулемётов Fiat-Revelli, два пулемётчика были убиты взрывом, их оружие замолчало. Иван, укрывшись за валуном, крикнул Тэсфе:

— Рас, мины в центре — жди, пока танки подойдут ближе!

Итальянцы, потеряв три танка, двинулись вперёд, их колонна растянулась на двести метров. В 06:00 мины в центре равнины рванули: четыре взрыва уничтожили два танка, их гусеницы разлетелись, экипажи горели заживо, а запах палёного металла и плоти заполнил воздух.

На южном склоне, находилось четыреста абиссинцев, они ударили: винтовки и пулеметы били по солдатам и наемникам, угодившим в ловушку. Огромные камни, весом до ста килограммов, сброшенные с северного хребта, катились вниз, давя солдат, их крики тонули в грохоте. Пушки итальянцев выстрелили, три снаряда попали в северный хребет, убив восемь абиссинцев, обломки скал посыпались, ранив ещё пятерых снизу. Самолёты Caproni сбросили шесть бомб, две попали в южный склон, убив десять воинов, четыре попали в пустую равнину. Лоренцо, укрывшись за шестым танком, крикнул:

— Маттео, пушки на холм! Бей их!

Маттео, стреляя из Carcano, ответил:

— Синьор, они везде! Мы в ловушке!

В 06:30 итальянцы перегруппировались, их танки, десять оставшихся, двинулись к центру равнины, пулемёты Fiat-Revelli стреляли, пули рикошетили от валунов. Пушки били по южному склону, четыре снаряда убили пятнадцать абиссинцев, их тоги окрасились кровью. Аскали, эритрейские наемники, двести человек, пошли в атаку. Тэсфа, на северном хребте, крикнул:

— Асрат, держи юг! Гранаты на танки!

Асрат, бросив гранату, ответил:

— Рас, их железо сгорит тут вместе с ними!

Гранаты РГ-14 взорвались под двумя танками, их топливные баки вспыхнули, а экипажи закричали. Самолёт Caproni сбросил ещё четыре бомбы, попав в пустой склон, пыль закрыла равнину.

В 07:00 абиссинцы из резерва, двести воинов у западного ущелья, ударили с тыла, их пулеметы и винтовки били в спины аскали, а гранаты разрывали пушки. Мины у западного выхода рванули, уничтожив еще один танк, его броня треснула, а экипаж погиб.

С восточного ущелья, сто абиссинских воинов, перекрыли отступление итальянцев, их винтовки стреляли по солдатам не переставая. Итальянцы, окружённые, потеряли ещё три танка, четыре пушки, и двести человек. Лоренцо, раненый в ногу, упал за валуном, он хрипел:

— Проклятье… Зачем я приехал в этот ад…

Маттео, находившийся рядом, крикнул:

— Синьор, мы пропали!

В 07:30 абиссинцы, сомкнули кольцо. Пулеметы косили солдат, винтовки били по аскали, гранаты рвали последние пулемёты итальянцев. Танки, четыре оставшихся, застряли в песке, их экипажи покинули машины, попав под огонь. Самолёты Caproni, сбросив последние бомбы, улетели, не нанеся существенного урона. Итальянцы, потеряв семьсот человек, десять танков, шесть пушек и восемь пулемётов, дрогнули. Лоренцо, сдавшись, упал на колени:

— Basta… Я не хочу умирать за этот песок…

Победа была за абиссинцами. Равнина была усеяна телами, обломками танков, горящими пушками. Запах крови, пороха и гари висел в воздухе, барабаны били, воины кричали: «За Абиссинию!» Тэсфа, вытирая кровь с кинжала, сказал Асрату:

— Брат, мы дрались как львы.

Асрат сиял от счастья:

— Рас, император будет гордится нами!

Берлин, 30 января 1936 года, вечер.

Зима сковала город, температура упала до −10 °C, снег падал тяжёлыми хлопьями, укрывая булыжники Унтер-ден-Линден. Улицы, освещённые газовыми лампами, гудели звуками: тут раздавался цокот копыт, звон трамвайных колоколов, хриплые голоса из пивных, где рабочие пили шнапс, и звон колоколов кирхи Святого Николая, плывущий над городом. Витрины сверкали мехами, часами, книгами Гёте, Шиллера, Ницше, но в переулках нищие жались к кострам, их лица, чёрные от сажи, смотрели с безнадёжностью. В кафе Josty пели шансонетки, в Staatsoper гремел Вагнер, а в особняках элиты звенели бокалы, и скрипел паркет под вальсами Штрауса. Берлин жил двойной жизнью: блеском нацистской элиты и суровостью улиц, где патрули СА ловили каждый подозрительный взгляд, подозревая каждого в нелояльности.

Особняк в Тиргартене, четырёхэтажный, с мраморными колоннами и позолоченными карнизами, сиял светом хрустальных люстр, отражавшихся в зеркалах с бронзовыми рамами. Раут, организованный при поддержке министерства пропаганды Геббельса, собрал сливки Рейха. Офицеры вермахта в чёрно-серых мундирах, увешанных Железными крестами и орденами, стояли группами, их лица — от юных, с горящими глазами лейтенантов до морщинистых, с тяжёлыми взглядами полковников и генералов — выдавали смесь амбиций и усталости. Их жёны, в соболиных манто и платьях из алого шёлка, изумрудного атласа, чёрного бархата, сверкали бриллиантами, их смех звенел, а пальцы теребили жемчужные ожерелья или веера. Дипломаты — итальянец в смокинге, с тонкими усами, размахивающий руками, венгр с моноклем, поправляющий его с надменной улыбкой, британец в тёмном фраке, постукивающий пальцами по бокалу, — шептались в углах, их глаза скользили по залу. Промышленники, в чёрных фраках, с сигарами, источавшими едкий дым, обсуждали контракты. Аристократы, с выправкой старой Пруссии, держали осанку, но их улыбки были холодными, как январский ветер. Прислуга в ливреях, с подносами шампанского, устриц и фуа-гра, двигалась бесшумно, их лица были бесстрастными, но глаза ловила каждый жест. Зал, украшенный картинами романтизма — бурные воды Рейна, рыцари в доспехах, — был наполнен звуками: звон хрустальных бокалов, скрип навощённого паркета, вальсы Штрауса из угла, где оркестр в чёрных фраках играл на скрипках, виолончелях и флейтах. Запахи шампанского, устриц, жареного фазана, трюфелей, сигарного дыма и духов (роза, мускус, лаванда) смешивались с воском свечей, горевших в серебряных канделябрах. Столы, накрытые белыми скатертями с золотой каймой, ломились от серебряных блюд: копчёный лосось, чёрная икра, пирожные с кремом, марципан. Женщины покачивали бёдрами в ритме фокстрота, их смех был звонким, а глаза лучились счастьем. Мужчины шептались о Рейнской области, Италии, Гитлере, их голоса тонули в гуле зала.

Мария вошла в зал в 20:15, её тёмно-синее бархатное платье струилось по мраморному полу, сапфировое колье блестело в свете люстр, перчатки до локтя подчёркивали грацию. Её волосы, уложенные в элегантный пучок, обрамляли лицо с высокими скулами и светлыми глазами, в которых пряталась холодная решимость, прикрытая лёгкой улыбкой.

Она улыбнулась лакею, молодому Карлу в чёрной ливрее, чьи карие глаза блеснули лукавством, когда он протянул ей бокал шампанского. Её голос был лёгким, с теплотой:

— Чудесный вечер, правда, Карл? Берлин зимой будто оживает под этими люстрами.

Карл, поправляя манжету, ответил с хитрой усмешкой, его тон был чуть дерзким, но почтительным:

— Фройляйн Шварц, вы сияете ярче этих люстр. А вечер? О, тут каждый хочет быть звездой.

Мария улыбнулась, её глаза сверкнули, голос стал игривым:

— Звездой? Скажите, Карл, много ли тут сегодня ярких звёзд среди офицеров?

Карл, понизив голос, шепнул, его брови дрогнули:

— Полно, фройляйн. Генералы спорят, итальянцы болтают, а вино делает их языки длиннее.

Эрих фон Манштейн, заметил её у мраморной лестницы, ведущей на второй этаж. Его мундир, украшенный Железным крестом и орденами, блестел в свете люстр, походка была уверенной, но он слегка наклонял голову, слушая, словно выискивая какую фразу, лучше сказать. Он подошёл:

— Фройляйн Шварц, вы здесь, чтобы затмить всех или просто подышать воздухом Тиргартена?

Мария, слегка наклонив голову, ответила:

— Герр генерал, мне просто нужен глоток шампанского вместо чернил и бумаг в конторе. А вы что, сбежали от штабных споров?

Губы Манштейна дрогнули в полуулыбке, глаза сузились:

— Споры? Да уж, Хельга. В штабе точно скучнее, чем в этом зале. Но я хочу предупредить, что даже тут нельзя расслабляться. Здесь каждый играет в свою игру и за кем-то присматривает. А вы за кем наблюдаете?

Мария ответила с легкой улыбкой:

— Наблюдаю? Я просто слушаю, герр генерал. Разговоры здесь интереснее, чем пишут в сухих газетных статьях.

Манштейн, прищурившись, ответил, его тон был остроумным, но с намёком: — Чуткий слух — опасная вещь сегодня, фройляйн. Пойдёмте, познакомлю вас с парой мастеров разговоров.

Он повёл её к двум генералам, стоявшим у камина, где трещали дрова. Эрвин фон Вицлебен, пятидесяти пяти лет, с седеющими висками и строгой осанкой, в мундире с Железным крестом, смотрел на зал с лёгкой меланхолией, его пальцы теребили манжету, а морщинистое лицо скрывало тень сомнений за маской формальности. Ганс Гюнтер фон Клюге, пятидесяти четырёх лет, коренастый, лысеющий, с тяжёлым взглядом, держал сигару, её дым вился к потолку, мундир был слегка помят, но ордена на нем сияли. Манштейн, с лёгким поклоном, сказал, его голос был твёрдым, но с искрой иронии:

— Фройляйн Хельга Шварц, позвольте представить: генерал Эрвин фон Вицлебен, генерал Гюнтер фон Клюге.

Мария, грациозно поклонившись, сказала:

— Герр Вицлебен, герр Клюге, большая честь. В Берлине только и говорят, что о ваших маневрах.

Вицлебен заговорил, его голос был низким и сдержанным, а пальцы теребили манжету:

— Манёвры? Фройляйн, в этом городе сейчас слишком много разговоров об армии и политике. Хотелось бы отвлечься от этих тем. Что вы думаете о здешней музыке?

— О музыке? Этот вальс кружит голову, герр Вицлебен. А вы, любите этот ритм?

— Ритм, для меня, слишком быстрый, фройляйн. Иногда хочется старой мелодии, потише. Как в былые дни.

Клюге, пыхнув сигарой, громко хмыкнул, его голос был немного грубоватым:

— Старой мелодии? Эрвин, ты опять о своих конюшнях. Надо идти в ногу со временем. Фройляйн, слышали про наши новые Panzer? Наверное, герр Манштейн вам их уже показал?

Мария сказала:

— Panzer? Герр Клюге, я слышу только, как оркестр играет Штрауса. А герр Манштейн не хочет мне показывать свои машины.

Глаза Клюге сверкнули, он ответил с хвастовством, но с тоской, потирая подбородок:

— Мне так жаль, что я не танкист, фройляйн. Вы бы видели, как они рычат. Эрвин, ты же их видел. Подтверди фройляйн, какая это мощь.

Вицлебен, ответил тихим голосом:

— Если по правде, Гюнтер, то мне по душе моя старая Пруссия, которая пахла лошадьми, а не бензином. Фройляйн, вам по душе весь этот… гул?

— Гул? Я его не замечаю, герр Вицлебен. Я прихожу сюда пообщаться с интересными людьми и стараюсь забыть о проблемах, поэтому меня здесь все расслабляет. А вы о чём думаете у этого камина?

Вицлебен, немного помолчав, ответил:

— Я думаю о том, куда нас всех несёт этот танец, фройляйн. А вы, верите в то, что можно предсказать будущее?

Мария улыбнулась слегка наклонив голову:

— Никогда не задумывалась о предсказаниях. Я верю в тех, кто строит будущее, герр генерал. А вы? Что вы видите?

Вицлебен ответил:

— Иногда, мне кажется, что мы зашли в тупик, из которого нам не выбраться. Но прошлое не вернуть и приходится идти вперёд.

Манштейн, наблюдая за их разговором, вмешался:

— Ты опять ударился в ностальгию Эрвин? Ты портишь фройляйн настроение. Лучше станцуем вальс. Хельга, рискнёте?

Мария лучезарно улыбнулась, её тон был игривым, она поправила перчатку: — Вальс⁈ Только если вы не собьётесь с шага, герр генерал.

Манштейн, усмехнувшись, повёл её к паркету, его рука была твёрдой, но лёгкой:

— Если собьюсь, то поправьте меня, фройляйн. Но я стараюсь держать ритм.

На паркете, под звуки «Голубого Дуная» Штрауса, Мария танцевала с Манштейном, её платье струилось, а мысли летели: «Panzer. Рейн. Вицлебен колеблется. Клюге болтает. Что ещё они могут рассказать?» Она заметила британского дипломата, мистера Генри Уилсона, в тёмном фраке, с аккуратной бородкой, стоявшего у мраморной колонны. Его холодные глаза следили за ней, пальцы постукивали по бокалу с шампанским, а лёгкая улыбка скрывала подозрительность. Фройляйн Анна Кессель, в алом шёлковом платье, с яркой помадой и томным взглядом, стояла неподалёку, играя с чёрным веером, её движения были медленными, но взгляд метался по залу, словно выискивая добычу. Фрау Клара фон Линден, жена полковника, в изумрудном платье с жемчужным ожерельем, громко смеялась у стола с икрой, поправляя светлые локоны, её голос был звонким, и его нельзя было перепутать ни с чьим другим. Барон фон Штейнберг, в чёрном фраке, с моноклем, надменно поднял бровь, беседуя с венгерским посланником, его жесты были размеренными, но голос — резким, они о чем-то спорили. Клюге, у стола с икрой, шептался с итальянским атташе, синьором Альберти, чьи тонкие усы дёргались, а руки размахивали, подчёркивая каждое слово. Их голоса тонули в гуле оркестра, но жесты были резкими, словно спор касался чего-то важного. Вицлебен, у камина, смотрел в огонь, его лицо было задумчивым, пальцы теребили манжету, словно он видел не пламя, а тени прошлого.

Мария, кружась с Манштейном, шепнула:

— Герр генерал, в этом зале так много важных гостей. И я, как простой секретарь, чувствую себя единственной пешкой на доске, среди королей.

Манштейн ответил ей с иронией, чуть наклонив голову:

— Бросьте ваши мысли, Хельга. Здесь нет королей, в Берлине все пешки. Но главное, чтобы нашу шахматную доску не перевернули вместе с нами.

Она скользнула к столу, где Клюге и Альберти спорили, их голоса были приглушёнными, но оживлёнными. Альберти, в смокинге, с тонкими усами, размахивал руками, его итальянский акцент был певучим, но резким, глаза блестели от вина. Клюге, пыхтя сигарой, хмыкал, его тяжёлый взгляд был прикован к итальянцу. Мария, взяв устрицу, улыбнулась Альберти:

— Синьор Альберти, в таком холоде, вы поди, тоскуете по вашему солнцу. Как вам наш Берлин со своим снегом?

Альберти улыбнулся, его усы дрогнули, он ответил поправляя лацкан:

— Фройляйн, Рим греет мне сердце, как кьянти. А Берлин — он холодный, но зато очень динамичный и живой. И я очень люблю посещать ваш город.

Она отошла к лестнице, где Вицлебен, отойдя от камина, пил шампанское, его взгляд был тяжёлым. Рядом фройляйн Анна Кессель, в алом платье, играла веером, её томный взгляд скользил по Марии, губы с яркой помадой слегка изогнулись.

Мария, подойдя к Вицлебену, сказала: — Герр Вицлебен, вы такой задумчивый. Вальс не поднимает настроение?

Вицлебен покачал головой, его глаза сузились, голос был тихим, с горькой иронией:

— Вальс? Он хорош, фройляйн, но этот темп не для меня. А вам весело в этом круговороте?

Мария слегка наклонила голову:

— Да, я ведь прихожу сюда веселиться, герр генерал. А что сегодня не дает веселиться вам?

Вицлебен, помолчав, ответил:

— Мысли о прошлом, фройляйн. И о том, куда все это нас заведет.

Мария подумала: «Он из тех, кто недоволен нацистами. Это мой шанс». Она улыбнулась и сказала:

— Прошлое? Говорят, оно учит нас не повторять ошибок в будущем, герр генерал. А что вы думаете?

Вицлебен взглянул на нее:

— Я думаю, что у нас еще есть шанс, фройляйн. Но время уходит.

Глава 6

Конец января 1936 года, Москва, Кремль.

Тусклый свет настольной лампы падал на массивный дубовый стол, заваленный бумагами с грифом «секретно», картами Европы и мира, где красные и синие линии вились, обозначая границы и угрозы. Портрет Ленина смотрел со стены над камином, где трещали дрова, выбрасывая искры. Тяжёлые красные шторы колыхались от сквозняка, за окнами выла метель, её звук едва пробивался сквозь стены. Половицы скрипели под шагами охранников в коридоре.

Сергей, в тёмном кителе, с густыми усами и тяжёлым взглядом, сидел за столом, постукивая пальцами по дереву. Его трубка дымила, он пыхтел, выпуская клубы табака. Попаданец из XXI века, он знал, что ждёт мир: Рейнская область, Испанская война, японская экспансия. Он вызвал Павла Судоплатова, чтобы узнать всё, что он добыл о Германии, Испании, и Японии.

Дверь скрипнула, и вошёл Судоплатов. Его лицо было сдержанным, но глаза выдавали настороженность, пальцы слегка теребили манжету, выдавая внутреннее напряжение. Сергей, затянувшись трубкой, кивнул:

— Товарищ Судоплатов, присаживайтесь. Рассказывайте, что ваши агенты узнали насчет Германии? И не бойтесь, если результаты скромные, говорите все как есть. Мне нужна только правда.

Судоплатов, садясь, поправил воротник, его голос был с лёгкой осторожностью:

— Товарищ Сталин, мои агенты роют, как кроты. И вот что нам стало известно насчет немецкого генералитета: генералы Манштейн, Вицлебен, Клюге — они из тех, кто недоволен режимом Гитлера. Теперь будем думать, как их разговорить и склонить к более активным действиям. Зацепки и ниточки к ним есть, но пока очень тонкие. Мы боимся их спугнуть нашей настойчивостью.

Сергей, постукивал пальцами, он прищурился и сказал:

— Зацепки? Павел Анатольевич, мне нужна конкретика, а не общие слова. Расскажите подробнее, что они собой представляют, ваши зацепки?

Судоплатов сказал:

— Товарищ Сталин. Манштейн — хитёр, как лис. Говорит, что одобряет планы на Рейнскую область, но Гитлера недолюбливает, сам шепчется в кабаках с другими офицерами. Вицлебен аристократ, и он верен присяге, вне зависимости от того, какая власть, но нацистов он недолюбливает и надеется, что у власти они ненадолго. Клюге — прагматик, тоскует по старой Пруссии, но подчиняется нынешнему режиму, его болтовня — это наш основной козырь. Он слишком много говорит в своем кругу, где есть и наши агенты. Особенно разговорчив, когда выпьет. Но пока это только слова, к активным действиям по их вербовке мы еще не приступили. Дело довольно сложное.

Сергей, пыхнув трубкой, усмехнулся:

— Пока маловато конкретики, товарищ Судоплатов. Продолжайте наблюдение, но я жду более детальной и ценной информации, которая могла бы нам помочь. Подумайте, как к ним можно поступиться и склонить их если не к сотрудничеству, то хотя бы понять, как далеко они готовы зайти в своем недовольстве к Гитлеру. А что насчет их совместной деятельности и помощи итальянцам?

Судоплатов ответил:

— Итальянцы шлют технику и людей в Африку, но с Берлином шепчутся постоянно. Наш человек в их посольстве перехватил разговоры о поставках через Геную. Немцы стараются открыто их не поддерживать, но готовы всячески помочь им оружием, если потребуется. Немцам выгодна война в Абиссинии. Во-первых, это отвлекает Лигу Наций и США от Германии, а во-вторых, чем больше стран будут вести захватническую политику, тем легче Германии оправдаться.

Сергей, постукивая пальцами, кивнул, он пыхнул трубкой:

— Это все понятно. Но пока они не мешают нашим войскам в Абиссинии и это уже неплохо. Будем там давить итальянцев дальше. А что с твоими людьми? Все чисты, или кто-то играет на две стороны?

Судоплатов помолчал, его глаза сузились, голос стал тише:

— На две стороны? Товарищ Сталин, я слежу за своими людьми. Но в разведке, сами знаете, чистоты не бывает. Есть подозрения на одного сотрудника в Берлине, но пока без доказательств.

Сергей нахмурился, его взгляд стал тяжёлым, тон остался лёгким, но с угрозой:

— Подозрения? Павел Анатольевич, вы ведь не гадалка. Надо найти доказательства иначе вся сеть в Берлине может рухнуть. Мы не можем допустить, чтобы перед такой важной миссией, крот выдал все наши планы. А что с Испанией? Есть там что-то новое?

Судоплатов вздохнул:

— Там у нас все не очень хорошо, товарищ Сталин. Испания на краю пропасти. Фалангисты крепнут, а республиканцы, наоборот, слабеют. Если мы действительно хотим победить в Испании, то нам нужно послать минимум 50 тысяч бойцов, еще больше танков, артиллерии, авиации. Иначе левых там раздавят.

Сергей нахмурился, его брови поднялись, он наклонился вперёд:

— 50 тысяч? Это очень много. Мне надо укреплять Дальний Восток, надо уделять внимание западным границам, помогать Абиссинии. А тут еще найти столько толковых людей для Испании? Это тяжело. Кто вообще там за нас? Только коммунисты или все левые?

Судоплатов, помолчав, ответил, его тон был осторожным:

— Пока коммунисты, товарищ Сталин. Но социалисты и анархисты рвутся в бой. Если их вооружить, фронт против фашистов будет крепче, но и хаоса тоже прибавится.

Сергей, затянувшись трубкой, хмыкнул:

— Хаос? Ну так пусть будет хаос, Павел Анатольевич. Вооружай всех — коммунистов, социалистов, анархистов, всех антифашистов. Винтовки, танки, патроны, снаряды — всё везем в Испанию. Пусть дерутся, а мы посмотрим, кто выстоит. Главное, чтобы против фаланги у всех была возможность себя защитить.

Судоплатов ответил, его тон был скептичным:

— Рискованно, товарищ Сталин. Анархисты — как искры, могут рвануть не туда. Тяжело будет потом навести порядок. Я бы им не доверял.

Сергей сказал:

— И все же, их тоже надо вооружить. Чем больше проблем будет у фашистов, тем нам лучше. Лучше рискнуть, чем просто подарить власть. Теперь скажи, что у нас с Японией?

— Японцы копят силы в Маньчжурии, смотрят на Китай и Монголию.

Сергей, постукивая пальцами, кивнул:

— Пока все то, что я уже слышал. Мне надо больше подробностей и главное мне нужны мысли, как нам улучшить свое положение, исходя из наших возможностей на местах. Усиливайте разведку, и особенно в Германии не зевайте.

Сергей встал вместе с трубкой и подошел к окну, показывая, что аудиенция закончена.

Судоплатов, встав, сказал:

— Слушаюсь, товарищ Сталин. Разрешите идти?

Сергей, пыхнув трубкой, сказал:

— Идите, Павел Анатольевич. Работайте. Надеюсь, у вас будут для меня хорошие новости.

Дверь скрипнула, Судоплатов вышел, его шаги затихли в коридоре.

Сергей подошел к телефону и вызвал к себе Молотова.

Через десять минут вошёл Вячеслав Молотов. Зайдя в кабинет, он сказал:

— Товарищ Сталин, вызывал? Что сегодня у нас на повестке?

Сергей, постукивая пальцами, ответил:

— Вызывал, Вячеслав Михайлович. Садись. Пора потолковать про наших западных друзей.

Молотов, садясь, поправил пенсне, его голос был осторожным, он слегка откинулся на стуле:

— Англичане и французы, вы ведь про них? Они, как лисы, — хвостом метут, а следы прячут.

Сергей, пыхнув трубкой, усмехнулся:

— Лисы? Тогда гони их к капкану, Вячеслав. Испания горит, республиканцы просят помощи. Прозондируй, что скажут Британия и Франция, если мы туда влезем по полной.

— По полной? Такое они точно не примут. Они за невмешательство, товарищ Сталин. Англичане хитрят, а французы боятся собственной тени. Но я поговорю с их послами, аккуратно. Но мне нужны новые доводы, а то снова отмахнуться.

— Мы должны избежать блокады, Вячеслав. А все остальное нам не страшно. Можем пообещать французам уменьшить помощь их коммунистам на время. Скажем комминтерну затихнуть. А британцам мы можем поставлять нашу нефть, в которой они так нуждаются.

Молотов покачал головой:

— Британцы слишком антисоветски настроены. Но я поговорю с ними. Возможно, мои доводы будут для них убедительными, хотя, если честно, я сомневаюсь.

Сергей, постукивая пальцами, сказал:

— Поговори, Вячеслав. Терять нам нечего. Мы должны найти выход.

Молотов вышел, его шаги затихли, а Сергей, оставшись один, затянулся трубкой, его мысли метались: «Испания, Германия, Япония. Я должен решить проблемы, но какой ценой?»

Кабинет Луиса Компаниса, президента Каталонии, был пропитан запахами крепкого кофе, чернил, сигар и воска от свечей, тлевших в бронзовом канделябре. Массивный ореховый стол был завален бумагами, картами Барселоны, телеграммами из Мадрида. Атмосфера была удушающей: Барселона кипела, фалангисты сеяли страх, а анархисты требовали оружия.

Луис Компанис, пятидесяти лет, в строгом костюме, в очках, с морщинами и потом на лбу, теребил галстук, его голос был резким:

— Товарищи, фалангисты готовят бойню! Фредерик, твои гвардейцы патрулируют улицы или спят?

Фредерик Эскофет, комиссар порядка, в военной форме, стоял у стола:

— Не спят, сеньор президент. Патрули утроены, но эти фалангисты — как змеи, лезут из всех щелей. У них винтовки, гранаты, военные тоже за них.

Компанис, нахмурившись, сказал:

— Военные за них. А мы раздаём листовки! Фредерик, что там с CNT? Бунтуют?

Эскофет ответил:

— CNT на площади, листовки раздают. Дуррути их сдерживает, но они рвутся драться. Если фалангисты ударят по ним, то анархисты не отступят.

— Не отступят? Они Барселону в пропасть утащат. Фредерик, твоя гвардия наготове?

— Сеньор президент, мои люди готовы. Мы стараемся следить, чтобы беспорядки не захлестнули улицы.

Компанис вздохнул:

— Следи, Фредерик. Если площадь сгорит, я не один отвечать буду. Иди, без сюрпризов.

Эскофет кивнул и вышел. Компанис, оставшись один, посмотрел на карту: «Я либо сохраню город, либо позволю ему утонуть в крови» Рядом зазвонил телефон, он не ответил.

Пласа-де-Каталунья бурлила: торговцы кричали, зазывая покупателей, кафе гудели от споров, анархисты CNT раздавали листовки. Запахи кофе, фруктов, махорки, бензина смешивались с пылью и горелым деревом от тележек.

Хуан Гарсия, двадцатипятилетний анархист, одетый в потрёпанную куртку, в кепке, с мозолистыми руками и кровью, запекшейся на щеке от старой драки, размахивал листовками у кафе 'Суррих:

— За свободу! За рабочих! Фашистов в могилу!

Кармен, тридцатилетняя женщина, в рабочей одежде с платком на голове, раздавала листовки и кричала:

— Бери, товарищ! Не дай буржуям раздавить нас!

Мануэль, пятидесятилетний рабочий, стоял рядом, сказав хриплым голосом:

— Хуан, не ори, фалангисты рядом. Чую, беда близко.

Хуан, усмехнувшись, махнул рукой:

— Беда? Мануэль, мы — CNT! Если сунутся, получат по морде!

Кармен ответила, сжимая нож:

— Хуан, не трынди. Кто-то из наших сливает планы. Вчера пропали листовки, которые я не успела раздать.

Хуан, нахмурившись, ответил:

— Сливает? Кармен, это слухи. CNT — как одна семья, мы братья!

Мануэль, поправив кепку, пробормотал:

— Братья? Хуан, да в Барселоне каждый второй за песету продаст. Будь начеку.

Внезапно площадь взорвалась выстрелами. Фалангисты, около ста пятидесяти человек, в чёрных плащах с повязками, укрылись за баррикадами из тележек, ящиков, и перевёрнутых столов. Они начали стрелять из винтовок и револьверов. Хосе Мария Фонтана, фалангист, двадцати восьми лет, с винтовкой в руках крикнул:

— За Испанию! Смерть красным! Бейте всех без пощады!

Пули разбивали стёкла кафе «Суррих», впивались в брусчатку, кровь брызгала на стены. Толпа в панике стала разбегаться в стороны. Хуан бросился за столб, вытаскивая револьвер:

— Кармен, в укрытие! Нас окружили, сволочи!

Кармен, за тележкой, сжала нож, пыль оседала на ее лице:

— Окружили? Пусть попробуют! Мануэль, держи фланг!

Мануэль, пригнувшись за ящиком, крикнул:

— Фланг? Кармен, мы не армия!

Бойня развернулась с ужасающей силой. Фалангисты наступали с четырёх сторон, их баррикады — тележки, мешки, столы, бочки — прикрывали фланги. Гранаты рвались, разбрасывая щепки. Анархисты, около семидесяти человек, отвечали револьверами, ножами, самодельными гранатами. Пабло, двадцатилетний анархист, бросил гранату, но пуля пробила ему грудь, кровь хлынула на рубашку, он рухнул, крича:

— Не сдавайтесь!

Его тело дёрнулось, глаза застыли, кровь растекалась лужей, пропитывая брусчатку. Кармен, видя его смерть, закричала:

— Пабло! Сволочи, вы заплатите!

Она метнула нож в фалангиста, попав в плечо, но пуля оцарапала ей руку, кровь потекла по рукаву, она зашипела:

— Хуан, стреляй! Не дай им подойти!

Хуан, стреляя из револьвера, попал в фалангиста, тот рухнул, хватаясь за ногу, кровь залила его сапог, но пуля с другого угла пробила Хуану плечо, он закричал:

— Кармен, держись! Задержим их, пока гвардия не придёт!

Мануэль, таща раненого товарища, крикнул, голосом полным отчаяния:

— Гвардия? Хуан, нас тут раздавят! Где же они⁈

Фалангисты наступали. Фонтана, перезаряжая винтовку, крикнул:

— Бейте красных! За Примо де Риверу! Ни шагу назад!

Очередь сразила анархиста Рауля, пуля вошла в шею, кровь брызнула фонтаном, он упал, хрипя, его пальцы скребли брусчатку, но глаза помутнели, и он затих. Кафе «Суррих» горело, пламя лизало стены, а стёкла хрустели под сапогами.

Граната взорвалась у баррикады, щепки впились в лицо анархистки Марии. Кровь потекла у нее из глаз, она закричала, ослепнув, рухнула на колени, её крик смешался с воплями:

— Помогите! Я не вижу!

Хуан, видя её падение, крикнул:

— Мария! Держись, товарищ!

Он выстрелил, но патроны закончились, пуля фалангиста пробила ему ногу, кровь хлынула, он упал, стиснув зубы:

— Кармен, бери мой револьвер! Не сдавайся!

Кармен, схватив револьвер, стреляла, ее рука дрожала, а кровь продолжала течь из раны.

Граната взорвалась рядом, осколки впились ей в бок, кровь залила платок, она рухнула и ее дыхание прервалось. Мануэль, пытаясь поднять раненого, получил пулю в грудь, кровь хлынула у него изо рта, кепка слетела на землю, он упал, хотев что-то сказать, но не смог.

Фонтана кричал:

— Добейте их! Испания не для красных крыс!

Пуля пробила голову анархиста Антонио, мозг брызнул на брусчатку, тело рухнуло наземь, а пальцы разжали листовку. Педро, бросив гранату, не успел укрыться, взрыв разворотил баррикаду, осколки впились ему в живот, кровь текла между пальцев, он закричал, падая:

— Не сдавайтесь, братья!

Площадь превратилась в ад: кровь текла рекой, тела лежали среди обломков, дым душил, брусчатка была усыпана гильзами, листовками, кусками дерева. Анархистка София, пытаясь вытащить раненого, получила пулю в спину, кровь брызнула, она упала, её крик затих. Хуан, ползя, крикнул, его голос слабел:

— CNT не умрёт! За свободу!

Пуля в шею оборвала его жизнь, кровь хлынула из артерии, а тело застыло. Десять анархистов пали, около тридцати были ранены. Фалангисты, потеряв восьмерых, отступили в переулки, оставив площадь в руинах: кафе горели, везде были разбитые баррикады, тела убитых, а вопли и стоны раненых были слышны повсюду.

Штаб CNT на Рамбле гудел от гнева. Буэнавентура Дуррути, в куртке, с револьвером, стоял перед толпой:

— Товарищи, фалангисты пролили нашу кровь! Но мы не сломимся! Мы отомстим и будем бороться дальше!

Анархист крикнул:

— Они убили Хуана, Кармен, Мануэля! Дайте нам оружие, Дуррути!

Дуррути посмотрел на него и сказал:

— Оружие вы получите! Но кто-то сдал наши планы. Ищите предателя, товарищи!

Ночью Компанис, кричал на Эскофета:

— Десять убитых, тридцать раненых, Фредерик! Площадь вся в крови! Где была твоя гвардия⁈

Эскофет, бледный, ответил, поправляя фуражку:

— Опоздали, сеньор президент. Фалангисты растворились. Все произошло очень быстро, и мы просто не успели. Кто-то из гвардии сливал им планы, я найду кто это сделал.

Компанис, ударив по столу, горько усмехнулся:

— Сливал планы? Дать CNT оружие означало поджечь Барселону. Нам нужна помощь Мадрида, Фредерик. Без войск нам конец.

Глава 7

Тайная квартира Рябинина в Эль-Равале была пропитана густыми запахами крепкого кофе, чернил и воска от свечей, тлевших в потрёпанном бронзовом подсвечнике с тремя рожками, где воск капал на облупленный стол, оставляя белёсые пятна. Узкий стол, стоявший у стены, был завален поддельными документами: накладные на поставки вина, паспорт на имя Антонио Переса, коммерсанта из Барселоны, письма от мнимых поставщиков из Риохи, печати с выгравированными гербами, пожелтевшие от времени. Карта Барселоны, расстеленная на столе, была испещрена карандашными пометками: красный кружок вокруг склада на улице Сан-Рамон, линии маршрутов через переулки Эль-Раваля, крестики у патрульных постов жандармов. Одинокая лампа, подвешенная на истёртом шнуре, мигала, отбрасывая резкие тени на облупленные стены, где висели вырезки из газет: заголовки о стычках фалангистов с анархистами, прокламации с лозунгами «¡Por España Una!» и «¡Viva la Falange!». Ящики с динамитом, аккуратно сложенные в углу, источали едкий запах пороха, смешиваясь с сыростью старого дома, где плесень проступала чёрными пятнами у потолка. Половицы скрипели под каждым шагом, тиканье старых часов на стене резало слух, их маятник качался с монотонным стуком, словно отсчитывая последние часы перед миссией. За окном, завешанным плотной шторой, гудели переулки Эль-Раваля: шаги запоздалых прохожих, крики торговцев, закрывающих лавки, звон церковных колоколов. Атмосфера была удушающей: Барселона кипела, фалангисты готовили удар, анархисты CNT патрулировали Рамблу, жандармы в шинелях рыскали по углам, а Рябинин знал — его миссия висит на волоске.

Рябинин сидел за столом, его элегантный тёмно-серый костюм, сшитый по мерке, чтобы соответствовать образу Антонио Переса, был слегка помят, пиджак расстёгнут, белая рубашка прилипла к телу от пота. Шляпа, чёрная, с узкими полями, лежала на краю стола, рядом с пачкой поддельных накладных. Пот блестел на висках, лёгкая щетина оттеняла его лицо, глаза, холодные и цепкие, привыкшие скрывать эмоции, изучали карту. Морщины на лбу углубились от напряжения, пальцы, мозолистые, но ловкие, сжимали карандаш, чертя маршрут к складу. Его голос, низкий, тщательно замаскированным под каталонский выговор, звучал тихо, почти шёпотом, словно боялся, что стены подслушают:

— Склад на Сан-Рамоне — их логово. Тридцать португальских наёмников, винтовки, гранаты, патроны. Всё для фалангистов. Завтра они исчезнут. Он говорил сам с собой, но мысли были тяжёлыми: «Если гражданские пострадают, если Фонтана заподозрит — всё рухнет. Москва не простит провала».

Вчера он, пил вино с Хосе Марией Фонтаной в таверне «Эль Торо», улыбался, кивал, когда тот, захмелев, хвастался: «Португальцы раздавят красных крыс, Антонио! За Примо де Риверу!» Рябинин тогда поднял стакан и сказал: «За Испанию, Хосе». Теперь он сжал кулак, ногти впились в ладонь, оставляя красные следы, и шепнул:

— Фонтана, ты мне веришь. И за это заплатишь.

Рябинин провёл ночь за планированием, не смыкая глаз. Он изучал карту, запоминая каждый переулок Эль-Раваля: узкий проход у таверны «Ла Сомбра», где тени скрывали человека; тупик за рынком, где пахло гниющей рыбой; угол, где жандармы курили, не глядя по сторонам. Его прикрытие — поставка вина и масла для фалангистов — давало доступ к складу. Он знал: наёмники собираются в полдень, пьют, чистят оружие, хвастаются, смеются. Десять динамитных шашек, каждая длиной в ладонь, с серыми фитилями, пахнущими порохом, лежали в рюкзаке, замаскированном под ящик с вином. Таймер, старый, с медными шестерёнками, тикал, когда он проверял его, поворачивая стрелку. Он провёл пальцем по фитилю, вдохнул резкий запах динамита. Он достал поддельную накладную, подписанную «Антонио Перес, поставщик», проверил печать, сказал:

— Десять шашек, десять минут. Всё рассчитано.

Но мысли терзали: «Дома рядом, там живут рабочие, женщины, дети. Если они пострадают? Если Фонтана заметит?» Он вспомнил инструкции из Москвы, переданные через шифровку: «Уничтожить наёмников, ослабить фалангистов, не раскрыться». Он стиснул зубы, отогнал сомнения:

— За дело… за свободу… но если ошибусь, кровь на мне.

Он встал, прошёлся по комнате, половицы скрипели, свеча мигала, отбрасывая тень на карту. Он достал рюкзак, проверил каждую шашку, каждый провод, пальцы дрожали, но движения были точными, как у часовщика. Пот стекал по шее, он вытер его рукавом, поправил воротник, надел шляпу, взглянул в треснувшее зеркало на стене. Он шепнул:

— Антонио, ты сделаешь это. Завтра.

Утро в Эль-Равале было сырым, холодным, серое небо нависало над мощёными булыжником переулками, скользкими от ночной сырости. Запахи гниющей рыбы с рынков, дыма из труб, махорки от прохожих, пота, сгоревшего масла смешивались в густой смрад. Торговцы кричали, зазывая покупателей: «Рыба! Свежая рыба!» Тележки скрипели, колёса гремели по булыжникам, церковные колокола гудели, споры людей доносились из открытых окон, листовки CNT и фалангистов валялись под ногами, размокшие от луж. Жандармы в шинелях, с усталыми лицами, стояли у углов, их винтовки блестели под фонарями, дым от их сигарет вился в воздухе. Рябинин шел в тёмно-сером костюме, с низко надвинутой шляпой, рюкзак с динамитом, замаскированный под ящик с вином, оттягивал плечо. Он шёл быстро, но незаметно, сливаясь с толпой, глаза скользили по переулкам, выискивая патрули. Жандарм, зевая, курил у таверны «Ла Сомбра», его шинель намокла, лицо было изможденным от усталости. Рябинин замедлил шаг, поправил шляпу, пробормотал, изображая спешащего коммерсанта:

— Проклятье, опаздываю…

Жандарм бросил взгляд, но отвернулся, затянувшись сигаретой. Рябинин ускорил шаг, сердце бешено колотилось, пот стекал под воротник, рюкзак давил на плечо. Он свернул в узкий переулок, где пахло рыбой и мочой, стены были покрыты листовками: «¡Viva la Falange!» и «¡No pasarán!». Он сказал:

— Спокойно. Ты почти на месте.

Улица Сан-Рамон была впереди, склад — обветшалое кирпичное здание с облупленной красной краской и ржавыми воротами — высился за углом. Запах пороха и масла сочился из щелей, смешиваясь с вонью рыбы и дыма. Рябинин остановился, вдохнул, сжал кулак, проговорил:

— Пора.

Склад был пропитан запахами пороха, масла, дешёвого вина и плесени от сырых стен. Ящики с винтовками, патронами, гранатами громоздились вдоль кирпичных стен, их дерево было исцарапано и покрыто пылью. Бочки с вином стояли у входа, их пробки сочились, оставляя тёмные пятна на полу. Тусклые фонари, подвешенные на балках, мигали, отбрасывая тени на лица тридцати португальских наёмников, которые пили, смеялись и чистили оружие. Их голоса гудели, хриплые, пьяные, проклиная «красных крыс» Барселоны. Дуарте, 35 лет, лидер наёмников, с шрамом на щеке, в потрёпанной кожаной куртке, сидел на ящике со стаканом вина в руке, и орал хмельным голосом:

— Анархисты сдохнут под нашими пулями! Кровь зальёт Рамблу!

Наёмники гоготали, звеня стаканами. Хосе Мария Фонтана, в чёрном плаще, с фалангистской повязкой на рукаве, стоял у входа, его холодный взгляд скользил по складу.

Рябинин вошёл на склад, неся рюкзак с динамитом замаскированный под ящик с вином, а в руках была поддельная накладная, подписанная «Антонио Перес, поставщик». Он поправил воротник, вдохнул запах пороха, шагнул вперёд, заговорив:

— Хосе, друг! Я привез вино для братьев, лучшее из Риохи, как обещал! Фонтана, хлопнув его по плечу, усмехнулся:

— Антонио, ты вовремя! Португальцы пьют, как быки! Дуарте там, орёт, как всегда. Проверь ящики, но не напейся с ними!

Рябинин, кивнув, улыбнулся:

— Хосе, я пришел работать, а не пить. Где Дуарте? Проверю поставку.

Фонтана, махнув рукой вглубь склада, ответил дружеским тоном:

— Там, у ящиков. Иди, Антонио, но не задерживайся. Что-то неспокойно сегодня.

Рябинин прошёл внутрь, шаги гулко отдавались по бетонному полу. Лицо Дуарте было красное от вина. Подняв стакан он гаркнул:

— За Примо де Риверу! За то, чтобы очистить Барселону от погани!

Наёмники загоготали, один, с грязной бородой, пролил вино, пятна растеклись по ящику. Рябинин дошёл до штабеля ящиков в углу, где фонарь едва светил. Якобы проверяя поставку, он опустился на колено, открыл рюкзак, пальцы быстро достали десять динамитных шашек, каждая была тяжёлая, холодная, пахнущая порохом. Он соединил их с таймером, старым, с медными шестерёнками, стрелка затикала, отсчитывая секунды. Он шепнул:

— Еще немного и конец.

Наёмник, шатаясь, подошёл к нему, его сапоги скрипели, голос был хриплый и пьяный:

— Эй, коммерсант, вино где? Хватит копаться!

Рябинин, не поднимая глаз, улыбнулся, ответив спокойным тоном:

— Там, у стены, друг. Пей, за победу Испании!

Наёмник, буркнув, ушёл, споткнувшись о ящик, вино плеснуло на пол. Рябинин сунул бомбу под штабель, прикрыл досками, спрятав провода.

Он встал, поправил шляпу, прошёл к выходу, сердце колотилось, пот стекал по шее. Фонтана, у ворот, взглянул на него, глаза сузились:

— Антонио, все проверил? Быстро ты сегодня.

Рябинин, улыбнувшись, кивнул:

— Всё в порядке, Хосе. Вино на месте, братья довольны. Дела зовут.

Он выскользнул через чёрный ход, ржавые ворота скрипнули, наёмник у входа зевнул, не заметив. Рябинин побежал по переулку, пот заливал лицо, рюкзак, теперь пустой, болтался на плече. Он пробормотал, задыхаясь:

— Быстрее… быстрее…

Склад взорвался с адской силой, будто само небо раскололось. Десять динамитных шашек разнесли кирпичные стены, пламя взметнулось, багровое, яростное, пожирая всё на своём пути. Обломки кирпича, дерева, металла разлетелись, как шрапнель, вонзаясь в стены соседних домов, пробивая стёкла, сбивая прохожих. Ударная волна, горячая, тяжёлая, разбила окна в радиусе трёх кварталов, стекло сыпалось, как град, звеня по булыжникам, разрезая кожу, оставляя кровавые царапины. Ящики с патронами и снарядами внутри склада взорвались, вторичные вспышки озаряли чёрный дым, огонь ревел, как зверь, балки рушились, треща, как ломающиеся кости. Тридцать португальских наёмников погибли мгновенно: Дуарте, лидер, был отброшен к стене, его грудь раздавлена падающей балкой, кровь хлынула изо рта, шрам на щеке исчез под ожогами, глаза застыли, стеклянные, полные ужаса. Другой наёмник, с бородой, был разорван, его рука, всё ещё сжимающая стакан, отлетела, вино смешалось с кровью, растёкшейся по брусчатке. Третий, молодой, с пробитым животом, полз, хрипя, кровь пузырилась на губах, он кричал. Его тело обмякло, глаза помутнели, кровь пропитала потрёпанную куртку. Четвёртый, с оторванными ногами, лежал в луже крови, его крик затих, пальцы царапали бетон. Пятый, с обожжённым лицом, корчился, кожа слезала лоскутами, он шептал: «Мама…», пока огонь не поглотил его.

Остальные представляли собой груду тел, разорванных, обугленных, кровь текла реками, пропитывая брусчатку, смешиваясь с пеплом, гильзами, обрывками фалангистских листовок. Склад пылал, запах горелого мяса, пороха, масла заполнил улицу, въедаясь в горло. Крыша рухнула, балки ломались, искры взлетали, поджигая соседние здания. Кафе напротив склада горело, его деревянные ставни трещали, а крики раненых резали слух.

Улица Сан-Рамон утопала в хаосе. Граждане бежали, их крики сливались в рёв: женщины прижимали детей, их лица были в слезах, кровь текла из царапин от стекла; старик упал, обломок кирпича рассёк ему лоб, кровь заливала морщины, он шептал, крестясь: «Боже, спаси…» Торговец рыбой, чья тележка перевернулась, орал:

— Проклятье! Мой товар! Кто это сделал⁈

Ребёнок, лет пяти, кричал, цепляясь за мать, его глаза были полны ужаса. Жандармы, в шинелях, с винтовками, бежали к складу. Один, с усталым лицом, потным лбом, пробормотал, задыхаясь:

— Фалангисты? Анархисты? Черт их разбери.

Брусчатка была усыпана обломками, гильзами, кровью, листовками, сорванными ветром. Дым стелился по улице, как чёрный саван, запах горелого мяса душил, прохожие кашляли, закрывая рты платками.

Рябинин, укрывшись в переулке за углом, стоял в тени. Его губы шептали:

— Тридцать… все мертвы… миссия выполнена. Но дома рядом… если люди пострадали…

Он сжал кулак, ногти впились в ладонь, кровь проступила, он сказал:

— Антонио Перес, держись. Ты ещё нужен.

Мрачный особняк на окраине Барселоны, служивший убежищем фалангистов, был пропитан запахами дешёвого вина. Тусклые лампы, подвешенные на ржавых цепях, мигали, отбрасывая дрожащие тени на стены, увешанные портретами Хосе Антонио Примо де Риверы, чьи глаза, казалось, следили за каждым. Флаги с ярмом и стрелами свисали с балок, их края были потрёпаны и покрыты пылью. Половицы скрипели под сапогами, голоса фалангистов гудели, полные ярости и скорби, звенело разбитое стекло, щелчки затворов винтовок резали слух, шелест фалангистских листовок, сорванных со стен, смешивался с гулом шагов. Воздух был тяжёлым, пропитанным дымом от сигарет, запахом крови, принесённым на одежде тех, кто видел руины склада на улице Сан-Рамон. Взрыв, унёсший жизни тридцати португальских наёмников и Хосе Марии Фонтаны, их брата по борьбе, оставил фалангистов в смятении, ярости и жажде мести.

Мануэль Гонсалес, 30-летний фалангист, в чёрном плаще, с фалангистской повязкой на рукаве, мерил шаги, сжатые кулаки дрожали. Его лицо, покрытое сажей от дыма, было искажено горем, глаза горели, голос хрипел, срываясь на крик:

— Хосе Фонтана! Наш брат! Тридцать португальцев! Сгорели за Испанию! Кто-то предал нас! Кто сдал склад⁈

Рауль Кордеро, молодой фалангист, в чёрной рубашке, с револьвером, стоял у стола, его руки дрожали, повязка на рукаве была перепачкана кровью — он был у склада, видел тела. Его голос, дрожал от ярости:

— Мануэль, это не просто красные! Кто-то знал всё: где склад, когда братья там! Антонио Перес… он был утром, привёз вино, а потом исчез!

Гонсалес, остановившись, ударил кулаком по столу, стаканы звякнули, вино, багровое как кровь, разлилось. Его глаза сузились, он гаркнул:

— Перес? Этот гладкий коммерсант? Он пил с Хосе недавно, клялся за Испанию! Если он предатель, я вырву его сердце!

Фалангист, постарше, с ожогом на щеке, хрипло добавил:

— Мануэль, склад знал узкий круг. Хосе доверял Пересу. Он был там, а потом — взрыв. Случайность?

Гонсалес, сжал винтовку, лицо побагровело, он крикнул:

— Случайность? Нет никаких случайностей! Либо Перес, либо красные! Я найду его, и он заплатит за Хосе!

Другой фалангист, молодой, с кровью на рукаве, хрипло сказал, туша сигарету о пол:

— Если это Перес, он не один. Кто-то дал ему взрывчатку. Красные? Или кто-то еще?

Гонсалес, швырнув стакан в стену, стекло разлетелось, он рявкнул:

— Всех проверим! Каждый шаг Переса, каждого, кто говорил с Хосе! За Испанию, за братьев — месть будет неотвратима!

Штаб CNT на Рамбле гудел, как растревоженный улей, воздух был пропитан запахами махорки и кофе, исходившими от десятка анархистов, собравшихся в тесной комнате. Листовки, прокламации, карты Барселоны валялись на полу, ящики с револьверами и патронами громоздились у стен. Голоса анархистов сливались в рёв, кулаки стучали по столам.

Буэнавентура Дуррути, в рабочей куртке, с револьвером на поясе, стоял перед толпой, его голос был полный страсти:

— Товарищи, склад фалангистов в огне! Тридцать наёмников, и их пёс Фонтана сгорели, как крысы! Но это были не мы — кто же это сделал?

Тереза, 25-летняя девушка, в красной косынке и ножом в сапоге, ударила кулаком по ящику, ее глаза пылали, а голос был яростный и звенящий:

— Не мы? Да какая разница. Дуррути, это дар небес! Фалангисты слабеют! Дай оружие, мы ударим ещё, пока они в панике!

Мигель, 45-летний мужчина, с сединой на висках, закурил, дым вился, он сказал скептическим тоном:

— Тереза, жилые дома рядом. Если рабочие, дети пострадали, Компанис и его жандармы нас раздавят. Подумают ведь на нас. Кто это был? Не CNT, не республиканцы…

Дуррути, сжав кулаки, сказал твердым тоном:

— Кто бы ни был, они ударили по врагу. Но мы не звери. Проверьте, есть ли жертвы среди наших, оказавшихся случайно поблизости. CNT борется за свободу, не за хаос.

Тереза, фыркнув, крикнула, ее глаза сверкали, косынка сбилась:

— Свобода? Дуррути, это война!

Молодой анархист, с красным платком, пот на лбу, добавил:

— Фалангисты в ярости. Теперь они будут думать на нас. Если они ударят по Рамбле, Барселона сгорит.

Кабинет Луиса Компаниса, ночь.

Компанис, кричал на Фредерика Эскофета, срываясь на хрип:

— Тридцать наёмников и Фонтана! Склад в руинах! Кто это сделал, Фредерик⁈ CNT? Или фалангисты сами себя взорвали⁈

Эскофет стоял бледный, держа перед собой фуражку в руке:

— Сеньор президент, это не CNT. Слишком все профессионально сделано. Кто-то знал их планы — время, место, всё. Предатель среди фалангистов или чужак. Я уже проверяю.

Компанис, ударил кулаком по столу, бумаги разлетелись, чернила плеснули, он крикнул:

— Предатель? Чужак? Фредерик, Барселона горит! Если это анархисты, они подожгут город! Если фалангисты — мы в ловушке! Найди этого бомбиста, или Мадрид нас раздавит!

Эскофет, поправляя фуражку, кивнул:

— Найду, сеньор президент.

Компанис, потирая виски, сказал:

— Зови Мадрид на помощь, Фредерик. Зови всех. Жандармов, гвардию — всех!

Жандарм, стоявший у двери, в шинели, с потным лбом, кашлянул:

— Сеньор президент, на улицах паника. Люди говорят о войне. Фалангисты готовят месть.

Компанис, сжав кулак, крикнул:

— Война? Она уже давно здесь идет! Фредерик, найди его! Сейчас же!

Глава 8

Таверна в деревне близ Аддис-Абебы, вечер, февраль 1936 года.

Таверна в абиссинской деревне, в нескольких милях от Аддис-Абебы, была ветхой, пропитанной запахами прогорклого масла, дешёвого вина, пота и табака, исходившими от десятка итальянских солдат и местных, собравшихся за шаткими столами. Глинобитные стены, покрытые трещинами, были закопчены дымом от масляных ламп, свисавших с потолка на верёвках, их тусклый свет отбрасывал тени на лица, усталые, покрытые пылью пустыни и потом, который был постоянным спутником в этой жаре. Пол, утоптанный, скрипел под сапогами, звенели стаканы, смех солдат смешивался с ругательствами, итальянские песни гудели, заглушая шорох пальмовых листьев за окном, иногда покачивающихся от долгожданного ветра.

Марко Витале, 25-летний итальянский лейтенант, сидел в углу, его военная форма, запылённая, пропиталась потом, тёмные волосы прилипли к потному лбу, усталые карие глаза скользили по таверне. Его пальцы, мозолистые от винтовки, сжимали стакан с вином, красным, как кровь, пролитая в окопах. Он был разочарован войной: обещания славы обернулись грязью, криками раненых, запахом смерти. Он пробормотал, низким голосом, с сарказмом:

— Per la patria… а тут только пыль и смерть.

Рядом, за столом, сидел Тэсфа Гебре, 30-летний абиссинец, в потрёпанной тунике и сандалиях. Он пил вино, его движения были лёгкими, почти небрежными, но в каждом жесте чувствовалась скрытая сила. Итальянцы считали его своим — он поставлял им воду, зерно, иногда переводил с амхарского, но Марко подозревал: что-то в нём не так. Тэсфа поднял стакан, улыбнулся, голос был тёплый, он говорил на итальянском с лёгким акцентом: — Лейтенант, выпьем за Италию! Или за мир? Что тебе ближе?

Марко, нахмурившись, взглянул на него, пальцы сжали стакан:

— Мир? Ты, Тэсфа, говоришь о мире? Твой народ стреляет в нас из-за каждого камня.

Тэсфа, усмехнувшись, отпил вино, его глаза блестели, он ответил саркастическим тоном:

— Мой народ? Марко, ты же видишь, что я сижу тут и пью вместе с тобой, а не стреляю. Война — это ваша игра, а не моя.

Марко, сжав губы, сказал:

— Игра? Скажи это тем, кто лежит в окопах с пробитыми лёгкими. Почему ты с нами, Тэсфа? Продал своих?

Тэсфа, не дрогнув, улыбнулся шире, его пальцы постучали по столу:

— Продал? Лейтенант, я просто выживаю. А ты? Зачем ты здесь? Сражаешься за Муссолини? Или за медали?

Марко отставил стакан:

— Я солдат, Тэсфа. Делаю, что приказано. Но эта война… она несёт только зло.

Тэсфа, наклонившись ближе, понизил голос, его глаза сверкнули:

— Несёт зло? Тогда, Марко, подумай: может, ты на неправильной стороне? Марко замер, его сердце заколотилось сильнее, он взглянул на Тэсфу, подозрение росло, но что-то в его голосе, в его взгляде заставило замолчать. Он сказал, неуверенным тоном:

— Неправильная сторона? Ты о чём, чёрт возьми?

Тэсфа, откинувшись на стуле, допил вино и улыбнулся:

— Допивай, лейтенант. Потом поговорим. Есть люди, которые видят войну иначе.

Ночь в абиссинской деревне была жаркой, воздух был пропитан пылью, запахами козьего молока, дыма от костров и душистых трав. Глинобитные хижины стояли в темноте, пальмовые листья шуршали под ветром. Марко, в запылённой форме, шёл за Тэсфой, который вёл его через деревню, его сандалии бесшумно ступали по земле. Марко, вытерев пот на лбу, сжал револьвер в кобуре, спросив напряжённым голосом:

— Куда ты меня тащишь, Тэсфа? Если это ловушка, клянусь, ты не уйдёшь живым.

Тэсфа, обернувшись, усмехнулся, ответил:

— Ловушка? Марко, я пью с тобой вино, а не стреляю. Расслабься. Хочу показать тебе правду.

Марко, пробормотал:

— Правду? Твоя правда — это предательство? Я видел, как ты говоришь с нашими о численности ваших солдат.

Тэсфа, остановившись у хижины, повернулся, его лицо стало серьёзным, голос понизился:

— Марко, я не с вашими. Я против этой войны. Итальянцы жгут мои деревни, травят газом моих людей. Но я не стреляю в вас — я умнее.

Марко, шагнув ближе, сжал кулак, его голос дрожал от гнева:

— Умнее… Ты продаёшь своих за миску еды! Как ты смотришь в глаза своему народу?

Тэсфа напрягся, он ответил уже более твёрдо:

— Мой народ умирает, Марко. Я борюсь иначе. Есть люди, которые хотят остановить всё это. Пойдём, покажу тебе одного.

Марко вытер пот, который стекал по шее, револьвер в руке дрожал, он сказал:

— Если ты выкинешь фокус, Тэсфа, я выстрелю. Клянусь.

Тэсфа, улыбнувшись, кивнул:

— Стреляй, если захочешь. Но сначала послушай.

Заброшенная хижина в горах, тайное убежище Степана Волошина, была пропитана запахами пороха, воска свечей, и сырой земли. Стены, сложенные из глины и камня, не спасали от ветра, щели пропускали холод, единственная лампа, подвешенная на гвозде, мигала, отбрасывая тени на стол, заваленный картами Абиссинии. Степан Волошин, сотрудник ОГПУ, сидел за столом, его тёмный костюм был помят, плащ потрёпан, шляпа лежала рядом, голубые глаза, холодные и цепкие, изучали карту. Он заговорил на итальянском с небольшим русским акцентом, когда они вошли. Его тон был спокойным и расслабленным:

— Тэсфа, ты привёл его? Не ошибся?

Тэсфа, введя Марко в хижину, закрыл дверь, засов скрипнул:

— Не ошибся, Степан. Лейтенант Марко Витале. Молод, храбр, и умён. Он тоже ненавидит эту войну.

Марко замер, револьвер в руке дрожал:

— Кто ты, чёрт возьми? Тэсфа, что это за игра?

Волошин, встав, поправил воротник, улыбнулся и заговорил:

— Лейтенант Витале, меня зовут Степан. Садись, поговорим.

Марко, сжав револьвер, отошёл назад:

— Поговорим? Ты не итальянец, не абиссинец. Кто ты? Русский? Шпион? Волошин, усмехнувшись, налил кофе из жестяного котелка, резкий запах наполнил хижину:

— Шпион? Марко, я просто человек, который видит чуть дальше этой войны. Тэсфа сказал, ты устал от крови. Это правда?

Марко вытер пот:

— Устал. Я видел, как газ убивает людей. Но я солдат, я не предаю свою страну!

Тэсфа, стоя у стены, вмешался:

— Никто не просит предавать. Марко, Италия травит мой народ. Ты видел детей, задыхающихся от газа. Это разве защита интересов Италии?

Марко крикнул:

— Ты предал своих, Тэсфа! А теперь меня тянешь за собой? Зачем я здесь⁈

Волошин, поставив кружку, шагнул ближе, его глаза буравили Марко, он сказал:

— Марко, ты никого не предаёшь. Но ты можешь спасти людей. Италия продолжит убивать мирных жителей, но мы можем остановить это. Передашь нам планы — где стоят танки, где хранят газ, где будут нанесены удары. Мы должны знать, куда пойдут войска и предупредить людей, чтобы они ушли.

Сердце Марко бешено колотилось, несмотря на количество выпитого, он протрезвел, пот заливал ему глаза, он вытер лоб и сказал слабым голосом:

— Рассказать вам планы⁈ Вы шпионы. Если меня поймают, то я буду мёртв.

Волошин, улыбнувшись, сказал:

— Тут и так можно быстро погибнуть. Всюду пули, снаряды, мины и засады. Но так ты сможешь спасти какое-то количество людей. Тэсфа рискует жизнью каждый день. Ты хочешь мира? Помоги нам.

Тэсфа, кивнув, добавил, с горечью в голосе:

— Марко, я видел, как моя деревня, где я вырос, горит. Я работаю с ними, чтобы всё это кончилось.

Марко, опустив револьвер, сел, его руки дрожали:

— Если я соглашусь… что потом? Я не хочу быть предателем.

Волошин ответил:

— Ты не будешь предателем. Ты будешь героем, Марко. Для тех, кто сейчас умирает под вашими бомбами. Подумай.

Итальянский лагерь близ Аддис-Абебы гудел, как растревоженный улей, пропитанный запахами бензина, крепкого кофе, пороха, жареного хлеба, и похлёбки, поднимавшегося от костров, где солдаты грели котелки. Палатки, потрёпанные ветром, колыхались, их брезент был покрыт пылью, окопы вокруг были усеяны гильзами, обрывками бумаги, окурками. Грузовики ревели, их моторы кашляли, выпуская чёрный дым.

Марко Витале вернулся в лагерь после ночной встречи с Волошиным и Тэсфой. Капитан Маттео Кальвади, в запылённой форме и низко надвинутой фуражке, стоял у штабной палатки. Он листал карту, испещрённую пометками. Увидев Марко, он кивнул:

— Витале, наконец-то! Где тебя носило? Патрули вернулись, докладывай, что видел в деревне.

Сердце Марко замерло, но он не подал виду:

— Капитан, всё тихо. Крестьяне, скот, ничего подозрительного. Тэсфа помог с переводом. Там нет ничего интересного.

Кальвади, хмыкнув, ткнул пальцем в карту:

— Тихо? Эти туземцы только и ждут, чтобы ударить в спину. Завтра усилим патрули на севере. Проверь склад за своими сержантами, Витале. Надо всё контролировать. Бензин, патроны, снаряды — всё должно быть готово.

Марко кивнул:

— Слушаюсь, капитан. Проверю.

Кальвади, не глядя на него, махнул рукой:

— И не таскайся по тавернам, Марко. Нам нужны трезвые головы. Скоро наступление.

Марко, сжав кулак, сказал:

— Понял, капитан. Всё будет сделано.

Солдат, чистящий винтовку неподалёку, ухмыльнулся:

— Лейтенант, Тэсфа опять напоил вас? Смотрите, эти абиссинцы хитрые, как змеи.

Марко, улыбнувшись, чтобы скрыть страх, ответил:

— Хитрые? Да он пьёт хуже меня, Карло. Не о чём беспокоиться.

Деревня утопала в знойной пыли, пропитанной запахами козьего молока и трав, выжженных солнцем. Глинобитные хижины, потрескавшиеся от жары, стояли в тени пальм, их листья шуршали под ветром. Женщины в потрёпанных платьях несли кувшины с водой, дети, босые, с царапинами на ногах, цеплялись за матерей, их глаза были полны страха. Следы шин грузовиков, вмятины от сапог, обломки хижин, сожжённых во время налёта, усеивали землю.

Марко шёл через деревню, его револьвер оттягивал пояс, мысли путались:

«Я солдат… но Степан прав? Эта война — ад».

Тэсфа Гебре ждал его у разрушенной хижины. Он сказал Марко, с лёгким сарказмом:

— Лейтенант, ты выглядишь, будто призрака увидел. Волошин так напугал? Марко, остановившись, сжал револьвер, он был весь напряжённый:

— Тэсфа, я не знаю, во что ты меня втянул. Планы, шпионаж… если меня поймают, это конец.

Тэсфа, прислонившись к стене, улыбнулся:

— Поймают? Марко, ты же умён. Никто не знает, кроме нас. Видел, что случилось с деревней⁈ Это ваша работа. Хочешь, чтобы так продолжалось? Марко взглянул на хижину, где женщина, лет тридцати, плакала, прижимая ребёнка, он сказал:

— Моя работа? Я выполняю приказы, Тэсфа. Но дети… газ… это не то, зачем я пошёл в армию.

Тэсфа подошёл ближе:

— Тогда сделай что-то, Марко. Передай то, что просит Волошин. И мы остановим это.

Айяна, двадцатилетняя девушка, в цветастом платье, с косами, стояла у колодца, её быстрые глаза следили за ними, уши ловили слова. Она поднесла кувшин к губам, скрывая взгляд, но не подошла, её движения были осторожными, словно она боялась выдать себя.

Марко заметил её, сердце замерло, он сказал:

— Эта девушка… она слышала? Тэсфа, если она донесёт…

Тэсфа, усмехнувшись, махнул рукой:

— Айяна? Она не понимает по-итальянски. Не бойся, лейтенант. Идём. Волошин ждёт.

Степан Волошин, стоял, склонившись над столом, его тёмный костюм, помятый и запылённый, обтягивал плечи, потрёпанный плащ свисал со стула, шляпа лежала рядом. Его глаза буравили Марко Витале. Лёгкая щетина покрывала щёки, пот блестел на висках, выдавая напряжение, скрытое за спокойной улыбкой. Его голос, низкий, с лёгким русским акцентом, звучал твёрдо, но с оттенком ободрения:

— Марко, я рад, что ты пришел. Мы все заинтересованы, чтобы эта бойня прекратилась как можно скорее. Расскажи, с чем ты пришел?

Марко выдохнул, его руки дрожали, он заговорил:

— Наступление… 15 февраля, два батальона пойдут с севера, вдоль реки Аваш. Танки — тридцать машин, в ущелье, пять километров от лагеря. Склады… боеприпасы, топливо, на востоке, три километра от Аддис-Абебы. Охрана слабая, патрули каждые два часа.

Волошин внутреннее заликовал, его глаза вспыхнули триумфом, он быстро записал сведения на клочке бумаги, его голос был спокойным, и с ноткой удовлетворения:

— Отлично, Марко. Ты сделал шаг к миру. Никто ничего не заподозрит, обещаю.

Тэсфа, улыбнулся, он сказал с лёгкой иронией:

— Молодец, лейтенант. Я знал, что ты не из тех, кто слепо марширует за Муссолини. Ты с нами, Марко. Ты сделал доброе дело для простых людей.

Марко, подняв глаза, сжал кулак, пот стекал по вискам, голос дрожал, полный сомнений:

— Если вы меня обманули, и это не поможет остановить убийства, я найду вас, Волошин. И тебя, Тэсфа. Клянусь, найду.

Волошин, сложив бумагу, сунул её в карман костюма:

— Ты все сделал правильно, Марко. Теперь иди, веди себя как обычно. Никто не заметит.

Тэсфа, шагнул к двери:

— Ты спас людей, Марко. Это стоит риска. Иди, и не думай о плохом.

Карло Бьянки, сержант итальянской армии, давно работающий на Волошина, вошёл в комнату. Его усталые глаза сузились, осматривая Степана Волошина и Тэсфу Гебре. Его пальцы, сжимали сложенный лист бумаги, голос, низкий и хриплый, был полон сарказма:

— Волошин, твой лейтенант Марко надул тебя. Он наговорил вам полную чушь. Наступление не 15 февраля, и танки не в ущелье, как он наплёл. Думает, он умнее нас.

Волошин нахмурился:

— Надул, Карло? Разложи по полкам. Что там не сходится? Я не люблю, когда меня водят за нос.

Карло, бросив лист на стол, скрестил руки, он сказал, с насмешкой:

— Всё. Наступление — 12 февраля, три батальона, а не два, с севера, вдоль реки Аваш. Танки — сорок машин, в лагере, не в ущелье. Склады — у реки, два километра от Аддис-Абебы, с двойной охраной. Твой Марко играет в свои игры, но я слышу приказы в лагере.

Тэсфа улыбнулся, его голос был тёплый, но с острым сарказмом:

— Игры, Карло? Марко ведь пил с нами, клялся, что всё правда. Может, он просто не в курсе? Лейтенанты ведь не генералы, правда ведь.

Волошин, выпрямившись, поправил воротник, глаза буравили Тэсфу, голос понизился:

— Не в курсе? Тэсфа, ты привёл его. Если он лжёт, это твой промах. Слушай: делай вид, что мы ему верим. Ни слова о том, что мы знаем. Понял?

Тэсфа, кивнув, его улыбка стала шире:

— Понял, Степан. Я буду вести себя как обычно — пить вино, шутить, говорить о дружбе. Марко ничего не заподозрит.

Волошин, достав из кармана пачку итальянских лир, аккуратно завёрнутых в бумагу, бросил её на стол перед Карло:

— Хорошая работа, Карло. Здесь твоя доля. Проверь ещё раз, но тихо. Мы сыграем с Марко по его правилам. Пусть думает, что мы ему верим.

Карло, взяв пачку, быстро пролистал купюры, он сказал:

— Неплохая сумма, но рисковать ради твоего лейтенанта? Он слишком скользкий. Если Кальвади заметит, что я копаюсь, мне конец. Назови цену за следующий шаг.

Волошин, смотрел с холодной насмешкой:

— Цену? Карло, ты знаешь, что я плачу щедро. Но если спугнём Марко, он замолчит или побежит к Кальвади. Тэсфа, ты держишь его на поводке. Карло, твои люди в лагере надёжны?

Тэсфа кивнул:

— Я знаю, как держать Марко. Пару стаканов, и он будет петь. Но если он снова подсунет чушь, что тогда? Будем играть в его игру вечно?

Волошин сказал:

— Нет, Тэсфа. Карло, достань настоящие планы. Мы сыграем с Марко, пока он не запутается сам.

Карло, засунув лиры в карман формы, сказал:

— Настоящие планы? Кальвади проверяет всех. Мои люди надёжны, но это не легкая прогулка. Если Марко снова врёт, я сам с ним разберусь, без твоего вина, Тэсфа.

Тэсфа, шагнув вперёд, сказал:

— Без вина? Карло, ты слишком серьёзен. Оставь Марко мне. Он будет думать, что он нас обвёл.

Волошин, кивнув, сказал:

— Три дня, Тэсфа. Карло, ты тоже. Проверь всё, что он дал, и принеси мне точные данные.

Карло, поправив форму, ответил:

— Степан, если он нас перехитрит, я не буду платить за это головой. Думаю, его надо просто пустить в расход.

Тэсфа, улыбнулся:

— Ты слишком кровожадный Карло, расслабься. Я знаю, как держать лейтенантов на коротком поводке.

Глава 9

Сергей сидел за столом, его френч был слегка помят, усы подрагивали, пока он набивал трубку табаком. Сегодня он ждал визита Борис Шапошникова, наркома обороны, чтобы обсудить с ним военные планы. Вскоре дверь открылась и в кабинет зашел Шапошников.

Сергей поднял взгляд на наркома, стоявшего перед ним, его голос был твёрдым:

— Борис Михайлович, реформа армии идет успешно. Новый призыв дал нам полмиллиона бойцов, верно? Армия теперь составляет два миллиона человек. Доложите, насколько мы готовы к большому шагу в плане создания армии, готовой решать любые задачи. И без общих слов — мне нужны только цифры и факты.

Борис Шапошников, стоял напротив стола, в военной форме, его очки поблёскивали на свету. Его пальцы, сжимавшие папку с бумагами, слегка дрожали. В последнее время он работал долго и без выходных, чтобы успеть выполнить все задачи, поставленные перед ним вождем.

Он сказал:

— Товарищ Сталин, реформа идёт, но с трудом. Новый призыв прошел успешно. Он дал нам дополнительно полмиллиона человек, армия теперь около двух миллионов. Но вот по вооружению пока все не так хорошо. Винтовок Мосина — один миллион, и они устарели. Танков тоже мало: Т-26 — около семи тысяч, БТ-5 — две тысячи. Т-26 устарели, 15 мм брони пробиваются легко, БТ-5 быстрее, но броня там слабая. Артиллерия — 76-мм пушки, около пяти тысяч, но транспорт… грузовиков не хватает, лошадей у нас больше, чем машин. Командиры — с ними тоже проблемы, треть без опыта, обучение отстаёт на три месяца.

Сергей, зажигая трубку, выпустил облако дыма, он прищурил глаза:

— Три месяца, говорите? Борис Михайлович, в Испании, у людей, земля под ногами горит уже сейчас. Республиканцы просят танки, артиллерию, людей. Мы не можем позволить фашистам их убивать. Я хочу отправить туда 50 тысяч наших военных — двести Т-26, сто пятьдесят БТ-5, пятьсот орудий, тысячу самолетов и побольше советников. Что скажете? И не говорите, что это невозможно, я слышал это слишком часто.

Шапошников, сжав папку, ответил:

— Пятьдесят тысяч? Товарищ Сталин, это очень много и это огромный риск. Армия не готова к такой операции. Т-26 — да, двести можем выделить, но половина требует ремонта. БТ-5 — тоже выделим сто пятьдесят, но запчастей мало. Да и число солдат слишком велико, мы сейчас не можем оголять наши границы, а много людей нам нужно на Дальнем Востоке, сдерживать японцев.

Сергей, постучав трубкой по столу, сказал:

— Борис Михайлович, я уже много раз в своей жизни слышал слово невозможно. Если бы каждый раз я сдавался перед обстоятельствами, то мы бы так и остались топтаться на месте и не провели бы ни одной реформы за последние годы. Мы должны сделать то, что говорю я. Поверьте, я вижу немного дальше, чем вы думаете.

Шапошников, выдержав небольшую паузу, сказал:

— Товарищ Сталин. Мы можем отправить советников увеличить число танков, но 50 тысяч солдат? Это истощит резервы. Логистика — это главный кошмар, порты под контролем французов и британцев. Если они введут блокаду, то мы окажемся в ловушке.

Сергей, улыбнувшись, сказал:

— Ловушка? Борис Михайлович, мы сделаем так, что в ловушку попадут фашисты, а не мы. Готовьте план по переброске войск, техники, орудий. И докладывайте мне незамедлительно, если у вас возникнут какие-то проблем. Об остальном позаботимся мы с Молотовым. А сейчас идите, работайте!

Шапошников кивнул головой:

— Я все сделаю, товарищ Сталин. Будет так, как вы хотите.

Он вышел из кабинета, оставив Сергея одного.

Сергей набил табаком трубку и вызвал к себе Молотова.

Вскоре раздался стук в дверь и через несколько секунд вошел Вячеслав Молотов. Зайдя в кабинет, он сказал:

— Иосиф, я говорил с французами и британцами по поводу Испании. Новости у меня нехорошие.

Сергей, подняв взгляд от лежавших на столе документов, его усы дрогнули, он сказал, с сарказмом:

— Нехорошие, Вячеслав Михайлович? Французы ноют, как обычно, а британцы пьют чай и качают головой? Рассказывайте, что говорят Блюм и Болдуин.

Молотов, поправив очки, сказал:

— Блюм сказал, что наше вмешательство разожжёт войну в Европе. Народный фронт слаб, он боится фашистов и своих генералов. Британцы — Болдуин и Иден, угрожают усилить флот в Средиземном море, если мы пошлём войска. Они создают комитет по невмешательству, требуют, чтобы мы присоединились. Санкции, блокада портов — это реальная угроза. И… я слышал, в нашем посольстве пропали две страницы конфиденциальных документов.

Сергей, постучал трубкой, глаза вспыхнули, он повысил голос:

— Пропали документы? Вячеслав Михайлович, это уже никуда не годится. Я скажу Бокию, чтобы разобрался с этими шпионами. Нам нужно чистить партию от кротов. А по поводу наших иностранных дел, то мы медлить не можем. Испания горит, фашисты Франко рвут республиканцев, а вы мне про комитеты? Мы отправим 50 тысяч солдат, отправим Т-26, БТ-5, орудия, советников. Что скажут их послы, когда наши танки будут на улицах Мадрида?

Молотов, сжал портфель, лицо напряглось:

— В Мадриде? Иосиф, это опасно. Франция закроет порты, Британия усилит флот. Можем отправить технику, советников — как в Китае. Но 50 тысяч? Это вызов всему миру. И если документы попали к фашистам…

Сергей встал. Он подошел к Молотову с трубкой в руке и сказал:

— Вызов? Вячеслав Михайлович, мир уже сам бросил нам вызов. Если Испания падёт, фашисты Франко победят, Муссолини захватит Абиссинию, то и Гитлер посмотрит в нашу сторону. Нельзя, чтобы фашисты почувствовали свою силу. Чтобы они думали, будто бы для них уготована легкая прогулка. Мы должны не дать им такой возможности. И никто, кроме нашей страны, не сможет им помешать. А это значит, что ответственность лежит на нас с вами, а не на британцах или французах. Только мы сможем их остановить.

Молотов, вытер пот со лба, он ответил, глухим голосом:

— Я все подготовлю, товарищ Сталин. Но если Европа ответит, а шпионы выдадут планы… это будет на нашей с вами совести.

Сергей, покачав головой, сказал:

— Совесть? Вячеслав Михайлович, о совести мы потом подумаем. Мы не можем колебаться, когда наша страна стоит перед величайшим вызовом в истории. И я знаю, мы победим. А сейчас иди, Вячеслав. И держи меня в курсе всех новостей.

Молотов вышел. Сергей слышал его быстрые шаги в коридоре. Оставшись один, Сергей зажёг трубку, его мысли путались: «Шпионы в стране, шпионы в посольстве, танки ломаются, Европа угрожает… Я из XXI века, но даже я не знаю, как это все разгрести». Он сжал кулак, сказал сам себе шепотом: «Но я вытяну. Испания — наш главный ход». Он постучал трубкой, глаза сузились, мысли продолжали кружиться в голове: «Если шпион в штабе, если Блюм или Болдуин заблокируют порты… нет, я не могу отступить».

Барселона в феврале 1936 года, пылала, словно факел, брошенный в сухую траву. Улицы, заваленные баррикадами CNT, где около пятидесяти тысяч бойцов держали позиции, и POUM с их десятью тысячами, гудели от криков, выстрелов и топота ног. Взрыв склада, где хранились боеприпасы, унёс жизни тридцати португальских наёмников и десяти мирных жителей, оставив дым и пожары, которые захлестнули город.

Рябинин крался через узкие переулки порта, его пальто промокло от морской сырости. Его глаза, усталые, но цепкие, шарили по теням в переулках, а пальцы сжимали револьвер. Барселона стояла на ушах: толпы бежали от пожаров, баррикады из досок, бочек и старых телег перекрывали улицы, а время, чтобы спастись от расправы фалангистов, утекало, как песок из разбитых часов.

Подпольщица Луиза, около тридцати лет, в потрёпанном платье, с короткими тёмными волосами и глазами, горящими решимостью, вынырнула из тени, её шаги были быстрыми, как у кошки. Она сказала резким голосом:

— Антонио, десять мирных погибли у рынка. Ты что, не предусмотрел, что взрыв убьет простых людей?

Рябинин, сжав револьвер, ответил:

— Луиза, мне надо было убрать их любой ценой. Но у них было слишком много снарядов, поэтому взрыв был сильнее, чем все предполагали. Но главное, что я все сделал. И я бил по фашистам, а не по рынку! Салазар шлёт наёмников, а ты мне лекции читаешь?

Луиза ответила деловым тоном:

— Забудь, некогда спорить. Письмо о POUM у тебя?

Рябинин вытащил мятый лист, где аноним указал на утечку из POUM о том, что Рябинин, он же Антонио Перес, не фалангист, а связан с республиканцами. Она, пробежав глазами, сунула бумагу в карман и сказала:

— Это меняет расклад. Теперь они будут искать тебя с удвоенной силой. Нам нужен третий причал, там будет судно до Марселя.

Они рванули через переулок, дым от пожаров резал глаза, а крики толпы заглушали шаги. Баррикады CNT, сложенные из досок, ящиков и старых телег, перекрывали пути. Луиза, указав на узкий проход между домами, сказала:

— Здесь завал, но можно пролезть. Бежим скорее, или мы оба пропали!

Рябинин рванул за ней через улицы, заваленные ящиками. Вскоре они были на месте. Луиза, остановившись у входа, шепнула напряжённым голосом:

— Ворота закрыты, Антонио. Надо попробовать пролезть через ящики.

Они пробирались через склад. Луиза ловко пробиралась вперед через лабиринты с грузами. Рябинин, чуть не застряв в узком проходе, упал и уронил ящик. Луиза, испугавшись, бросилась к нему:

— Антонио, ты в порядке? Нам нельзя шуметь, охрана может услышать.

Рябинин, поднявшись, старался идти как можно тише. Вскоре, Луиза остановилась и показала вперед:

— Спускаемся к третьему причалу, судно там. Рябинин, спустившись, почувствовал, как сердце бьётся быстро, как пулемёт. В любой момент их могли поймать и тогда им обоим конец.

Рябинин, ступив на палубу, прижался к борту, чувствуя, как судно качается под ногами. Порт Барселоны, пылающий за его спиной, растворялся в дыму, где крики сливались в сплошной рёв.

Луиза сказала:

— Судно отходит, Антонио, нам надо спрятаться!

Рябинин, скорчившись за ящиками с грузом, чувствовал, как судно дрожит, отрываясь от пирса Барселоны, где дым пожаров всё ещё клубился в ночи. Путь до Марселя занимал около пятнадцати часов, и каждая минута на борту была испытанием, где малейший шорох мог выдать их команде корабля. Луиза, присев рядом, коснулась его плеча, сказав тихим голосом:

— У рубки мелькнул фонарь — команда ходит. Мы ведь справимся, да?

Рябинин, сжав револьвер, кивнул:

— Справимся, Луиза. Ты же всегда находишь выход. Куда теперь?

Луиза шепнула:

— К трюму, Антонио. Там ящики с грузами. Идём.

Рябинин пополз за ней к ржавому люку, но палуба скрипнула под его весом. Он замер.

Луиза обернулась:

— Ничего, Антонио. Люк впереди, держись за мной.

Они нырнули в трюм, где ящики громоздились, как стены лабиринта. Рябинин, прижавшись к ящику, шепнул:

— Тесно тут, Луиза. Пятнадцать часов нам надо торчать в этом лабиринте.

Луиза показал вперед:

— Смотри, там есть закуток. Идём.

Они добрались до переборки, где узкий закуток между ящиками с грузами был тесным, как нора. Луиза, ловко проскользнув, указала на угол за бочками. Она шепнула:

— Здесь, Антонио. Затаимся. Ты в порядке?

Рябинин, втиснувшись в угол, кивнул.

Шаги прогремели над головой, и луч фонаря мелькнул в щели люка. Они затаились и старались не двигаться и не дышать.

Часы тянулись медленно. Пятнадцать часов пути до Марселя были полны напряжения, но Рябинин и Луиза, затаившись в закутке, обменивались тихими разговорами. Рябинин сказал:

— Луиза, если мы выберемся, я обязан тебе жизнью.

— Не надо мне твоей жизни. Просто держись, Антонио. Мы почти у цели.

Судно, скрипя, замедлило ход, и гул двигателей стал тише. Рябинин, прижавшись к ящику, шепнул:

— Это Марсель, Луиза? Мы сделали это?

Луиза, радостно кивнула:

— Марсель, Антонио. Мы доплыли.

Судно, качнувшись в последний раз, причалило к порту Марселя. Рябинин и Луиза, пережив пятнадцать часов в трюме, выбрались из укрытия. Главная опасность осталась позади.

Карл Вольф, под видом инженера Александра Петрова, шагал по заснеженной улице вечерней Москвы, где февральский ветер 1936 года хлестал в лицо, а серые здания, покрытые инеем, нависали, словно безмолвные стражи. Внезапно из-за угла вынырнули двое — хулиганы, их шаткая походка и мутные глаза выдавали хмель, но в их движениях чувствовалась скрытая цель. Высокий, с редкой бородой, ткнул пальцем в Вольфа, его голос был пьяный, с явной провокацией:

— Эй, умник! Куда спешишь? Поделись папироской.

Вольф, сохраняя хладнокровие, ответил спокойно, ровным голосом:

— Папирос нет. Идите своей дорогой.

Коренастый хулиган, с красным лицом и тяжёлым взглядом, шагнул ближе, дыхнув перегаром:

— Своей дорогой? А ты кто такой, чтобы нам указывать что делать? Покажи документы.

Вольф отступил на шаг, и спокойно сказал:

— Документы? Я инженер, иду с завода. Оставьте меня.

Высокий хулиган, покачнувшись, схватил его за рукав:

— Инженер? А ну, стой! Проверим, что за птица.

Вольф, пытаясь избежать конфликта, шагнул в сторону:

— У меня нет времени на споры. Дайте пройти.

Коренастый преградил путь:

— Покажи сумку, инженер, или хуже будет.

Вольф, понимая, что уход невозможен, сжал кулаки, и сказал с раздражением:

— У меня ничего, что вам нужно. Отойдите.

Высокий хулиган, ухмыльнувшись, толкнул его в плечо:

— Сначала разберёмся, кто ты такой! Бей его, Петя!

Коренастый замахнулся кулаком, и Вольф уклонился, схватив его руку, и рванул вниз, заставив хулигана рухнуть на колени. Высокий бросился на него, но Вольф, развернувшись, ударил локтем в грудь, отшвырнув его к стене. Вольф сказал:

— Уходите, пока целы. Я не хочу драки.

Высокий, сплюнув кровь, крикнул:

— Не хочешь? Поздно, инженер! Ты попался!

Тьму прорезал свет фонарей, и из двух машин вылезли люди. Четверо в чёрных шинелях окружили их, с винтовками наперевес. Один, с жёстким лицом и шрамом на брови, рявкнул суровым голосом:

— Стоять! Руки вверх, Петров! Ты задержан!

Вольф, поднял руки:

— Задержан? За что? Я защищался от хулиганов.

Сотрудник со шрамом, шагнув ближе, прищурился и сказал:

— Защищался? Мы знаем, кто ты, Александр Петров. Пошли, разберёмся.

Вольф, чувствуя, как ловушка ОГПУ захлопнулась, понял: хулиганы были подосланы. Кто-то в Германии сдал его, и эта драка — часть плана. Коренастый хулиган, держась за челюсть, буркнул пьяным голосом:

— Он первый начал, товарищи! Мы только спросили!

Вольфа схватили за руки, наручники щёлкнули на запястьях. Его поволокли к чёрному автомобилю, припаркованному у переулка. Вольф, сидя в тесной машине, чувствовал, как наручники врезаются в кожу. Он сказал:

— Это ошибка, товарищи. Я инженер, работаю на заводе.

Сотрудник со шрамом, сидящий спереди, обернулся:

— Инженер? Мы знаем, что ты шпион. На Лубянке расскажешь всё.

Вольф, сохраняя хладнокровие, ответил:

— Это я шпион? У вас нет доказательств. Я требую объяснений.

Худой сотрудник, сидящий рядом, наклонился к нему:

— Доказательства? Это ты скоро будешь рассказывать, а не мы тебе. Сиди тихо, Петров.

Машина мчалась по заснеженным улицам Москвы, где фонари бросали тусклый свет на сугробы. Вольф, глядя в окно, обдумывал варианты: побег невозможен, оказать сопротивление — это верная смерть.

Моральная дилемма сжимала его: раскрыть часть правды, чтобы выиграть время, или молчать, рискуя всем? Он выбрал молчание, но напряжение росло с каждой минутой. Воспоминания о тренировках в Абвере, о холодных ночах в Берлине, где его учили держаться под давлением, всплывали в голове, но Лубянка была иным испытанием. Автомобиль остановился у мрачного здания Лубянки. Вольфа выволокли из машины, провели через узкий коридор, где сырость и холод пробирали до костей, и втолкнули в тесную камеру с железной скамьёй. Пол был ледяным, стены — серыми, свет тусклой лампы едва пробивал мрак. Дверь лязгнула, и сотрудник со шрамом, стоя в дверях, сказал:

— Садись, Петров. Расскажешь, кто ты и зачем здесь.

Вольф, сев на холодную скамью, ответил:

— Я Александр Петров, инженер. Вы ошиблись.

Сотрудник, прищурившись, шагнул ближе:

— Ошиблись? Назови имена, или пожалеешь.

Вольф чувствовал, как сердце колотилось, но его лицо оставалось непроницаемым, он ответил тихим голосом:

— Имена? Я не знаю, о чём вы.

Худой сотрудник, войдя в камеру, хлопнул ладонью по столу:

— Кто твой куратор? Что ты искал в Москве, шпионское отродье?

Вольф выбрав тактику не признаваться, ответил:

— Я инженер. Работаю на заводе. Вы зря тратите время.

Сотрудник со шрамом, наклонившись, шепнул ему:

— Время? У нас его много, Петров. А вот у тебя его нет.

Вольф, глядя в глаза сотруднику, молчал, он понимал, что допросы будут все жестче.

Глава 10

Эрвин фон Вицлебен шагал по заснеженному лесу, где февральский холод 1936 года пробирал до костей, а высокие сосны и дубы, возвышались над землёй, словно стражи. Их ветви, отягощённые снегом, изгибались под ветром, а серое небо, затянутое низкими облаками, отбрасывало тусклый свет. Его шинель, тяжёлая от сырости, колыхалась при каждом шаге, а руки, сжимавшие охотничье ружьё с холодным стволом, коченели, несмотря на шерстяные перчатки. Пальцы, онемевшие от мороза, едва чувствовали спусковой крючок, и Вицлебен, стиснув зубы, пытался сохранить тепло, переминаясь с ноги на ногу. Снег хрустел под его сапогами, каждый шаг отдавал эхом в тишине леса, где карканье ворон, сидящих на голых ветвях, смешивалось с щебетанием синиц, мелькавших в кустах, и далёким уханьем совы, скрытой в глубине чащи. Рядом шёл Гюнтер фон Клюге, его дыхание вырывалось густым паром, а глаза, внимательные и цепкие, шарили по земле, выискивая следы оленя или кабана, чьи отпечатки, глубокие и чёткие, виднелись на белом покрывале снега. Лес, окутанный серой мглой, был тих, лишь ветер шелестел в ветвях, сбрасывая снег с сосновых игл, которые падали с мягким шорохом. Вицлебен, остановившись у глубокого следа оленя, провёл пальцем по краю отпечатка, снег был рыхлым, свежим, ещё не схваченным морозом. Он сказал:

— Гюнтер, след свежий. Олень близко, был тут не позже получаса.

Клюге, поправив ружьё на плече, кивнул, его глаза пробежались по горизонту, где сосны смыкались в плотную стену. Его голос был ровным, но с ноткой тревоги, едва уловимой, как шорох снега:

— Вижу. След глубокий, зверь тяжёлый, взрослый. Но ты не о зверье хотел поговорить, верно? Я вижу, ты стал задумчивый. Что у тебя на уме?

Вицлебен, прищурившись, смотрел в чащу, где тени сосен сгущались, а снег падал медленно, покрывая их следы тонким слоем.

— Этот ефрейтор, Гюнтер. Выскочка, который играет Германией, как своей игрушкой. Он не тот, кто нам нужен. Его речи, его планы — это путь к пропасти.

Клюге, замерев, огляделся, его взгляд пробежал по голым ветвям, где ворона, каркнув, сорвалась и улетела, хлопая крыльями. Его голос был тихим, словно он боялся, что его слова унесёт ветер:

— Осторожно, Эрвин. Даже сосны могут слушать в эти времена. Но я согласен — он ведёт нас к хаосу, а не к величию.

Снег падал гуще, покрывая их шинели белым налётом, а холод пробирал сквозь одежду, заставляя тело дрожать. Вицлебен, чувствуя, как пальцы немеют, достал серебряную фляжку со шнапсом, её поверхность была холодной, но содержимое обещало скорое тепло. Он отхлебнул, и горло обожгло резким теплом, которое растеклось по груди. Передав фляжку Клюге, он сказал с лёгкой хрипотцой:

— Выпей, Гюнтер. Холод кусается, а нам ещё идти. Этот разговор… он давно назрел, и лес — это сейчас единственное место, где мы можем говорить.

Клюге, приняв фляжку, сделал глоток, шнапс согрел его, и он вытер губы тыльной стороной перчатки, оставив на ней снежинки:

— Назрел. Но говорить такое — это всё равно что стрелять в темноте, промахнешься и только навредишь себе. Его шпионы повсюду — в Берлине, в штабе, даже здесь. Что ты задумал?

Вицлебен, вытерев снег с приклада ружья, ответил:

— Задумал? Ничего. Это просто мои мысли. Этот выскочка рвётся к войне, но армия — не его игрушка. Мы служим Германии, а не его прихотям.

Клюге, заметив новый след оленя, указал на него пальцем, он говорил осторожно, словно он взвешивал каждое слово:

— Германии, да. Но как служить, если он толкает нас к развалу страны⁈ След впереди, идём тихо, Эрвин.

Они двинулись глубже в лес, где сосны смыкались плотнее, а снег, хрустя под сапогами, заглушал их шаги. Вороны, сидя на высоких ветвях, каркали, словно предостерегая, а синицы, мелькая в заснеженных кустах, щебетали, добавляя жизни в мёртвую тишину леса. Совы, скрытые в глубине, изредка подавали голос, их уханье отдавалось эхом, усиливая ощущение уединения. Вицлебен, выслеживая оленя, шепнул:

— Ефрейтор не видит дальше своего носа. Его планы — авантюра, а не стратегия. Что говорят в штабе? Есть ли там те, кто разделяет наши мысли?

Клюге, прицелившись в чащу, где мелькнул тёмный силуэт оленя, ответил, чуть напряжённо и сдержанно:

— В штабе шепчутся, Эрвин. Генералы недовольны, но боятся. Его глаза и уши везде — в казармах, в кабинетах. Стреляй, олень близко.

Вицлебен, подняв ружьё, прицелился, его глаза сузились, следя за тенью в чаще. Палец замер на спусковом крючке, дыхание затаилось, но в последний момент олень, почуяв опасность, метнулся в сторону. Выстрел гулко разнёсся по лесу, вороны вспорхнули с ветвей, их крики разнеслись над заснеженной землёй, но олень исчез в тени сосен. Вицлебен, опустив ружьё, сказал спокойно, но с лёгкой досадой:

— Промах. Как и этот ефрейтор — промах для Германии. Гюнтер, есть ли у нас союзники в армии, кто готов не просто шептаться, а действовать?

Клюге, перезаряжая ружьё, вставил новый патрон с лёгким щелчком, его голос был тихим, почти шёпотом:

— Союзники? Есть те, кто думает, как мы, но молчат. Действовать опасно, Эрвин. Один неверный шаг — и мы окажемся в подвалах Гестапо. След впереди, идём дальше.

Холод усиливался, пальцы Вицлебена, сжимавшие ружьё, онемели, кожа на костяшках покраснела, и он снова отхлебнул шнапса, передавая фляжку Клюге. Жидкость обожгла горло, но тепло растеклось по телу, ненадолго отгоняя мороз. Моральная дилемма сжимала его: долг перед Германией требовал верности, но Гитлер, с его безумными планами, казался угрозой, которую нельзя игнорировать. Внезапно хруст ветки неподалёку заставил их замереть. Звук был резким, не похожим на шорох снега под лапами зверя. Клюге, подняв ружьё, шепнул, голос был напряжённый, с едва уловимым страхом:

— Слышал? Это не зверь. Кто-то следит за нами?

Вицлебен, оглядевшись, всмотрелся в тени между соснами, где снег лежал нетронутым, но лёгкое движение воздуха подсказывало, что лес не так пуст, как кажется. Он сказал:

— Может, кабан. Но в эти времена, Гюнтер, даже лес не безопасен. Идем дальше?

Клюге, сжав ружьё, кивнул:

— Идем, Эрвин.

Горы Абиссинии, окутанные ночной мглой февраля 1936 года, дышали холодом, а звёзды, бесчисленные и яркие, мерцали над вершинами, отбрасывая призрачный свет на каменистые тропы, где деревья дрожали под резкими порывами ветра. Река в долине текла медленно, её воды, чёрные, как ночь, отражали звёзды, а вой шакалов, эхом разносившийся по ущельям, вплетался в шорох листвы, создавая зловещую симфонию.

Абиссинский воин Алем, высокий, с кожей, тёмной, как обсидиан, и глазами, горящими решимостью, притаился за скалой, его босые ноги мёрзли на ледяных камнях, но сердце билось ровно, готовое к бою. Его винтовка, старая, с потёртым прикладом, лежала в руках, её холодный ствол обжигал пальцы. Рядом, укрывшись за валуном, стоял советский командир Иван. Его лицо, покрытое щетиной, было напряжённым.

Двести советских солдат, рассредоточившихся в лесу, ждали сигнала, их шаги заглушались хрустом веток и шорохом листвы. Итальянский лагерь внизу, окружённый частоколом из брёвен, освещался кострами, чьи языки пламени бросали тени на палатки, ящики и склад, полный снарядов, укрытый брезентовым навесом, окружённый пулемётными гнёздами.

Алем, всматриваясь в лагерь, шепнул Ивану:

— Иван, часовые у склада. Три пулемёта на вышках, патрули проходят каждые восемь минут. Взрыв склада разнесёт весь лагерь в щепки.

Иван, прищурившись, изучал лагерь, где силуэты итальянцев двигались у костров.

— Алем, похоже, что на это складе весь арсенал и снаряды целого полка. Охрана у них крепкая. Твои бомбы надёжны? Один промах, и мы все погибнем.

Алем, сжав винтовку, кивнул, его глаза сверкнули решимостью, но голос дрогнул от моральной дилеммы:

— Бомбы готовы, Иван. Но эта война… мы проливаем кровь ради свободы, но какой ценой? Можем ли мы доверять твоим людям до конца? Что вы не оставите нас один на один с Муссолини?

— Мои люди здесь, чтобы помочь, Алем. Но в этом бою основная роль у вас. А мы прикроем фланги. Повтори план ещё раз.

Алем, указал на тропу, ведущую к лагерю:

— Разведчики отвлекут южный фланг — зажгут факелы, выстрелят в воздух, закричат. Итальянцы побегут туда. Мы с севера проберёмся к складу. У нас сорок бомб, их хватит, чтобы всё разнести. Твои пулемёты должны держать фланги, и не дать нас окружить.

Иван, развернув карту, указал на позиции своих солдат:

— Мои пулемётчики на холмах, готовы бить по контратакам. Но, Алем, если часовые заметят вас до взрыва, мы не выберемся. Ты уверен в своих воинах?

Алем, посмотрев на звёзды, ответил быстро, но с тенью сомнения:

— Уверен, Иван. Но кровь… сколько её прольётся ради страны? Стоит ли свобода такой цены?

Иван, сжав револьвер, ответил с лёгкой горечью:

— Свобода всегда требует жертв, Алем. Мы здесь, чтобы их минимизировать. Начинаем.

Ночь сгущалась, ветер завывал, срывая листья с кедров, а шакалы, воющие в ущельях, добавляли зловещую ноту. Абиссинцы, в тёмных плащах, двигались бесшумно, их ноги тихо скользили по камням, едва касаясь земли. Разведчики на южном склоне зажгли факелы, их крики и выстрелы разорвали тишину, как гром. Итальянские часовые, встревоженные, бросились к югу, их крики смешались с грохотом пулемётов, чьи вспышки осветили ночь, окрашивая скалы в багровый свет. Алем, ведя группу из пятидесяти воинов, прокрался с севера, где склад, полный ящиков со снарядами, стоял под брезентовым навесом, окружённый пулемётными гнёздами и часовыми, чьи тени мелькали в свете костров. Его сердце колотилось, каждый шаг был пропитан риском, а тени часовых заставляли держать винтовку наготове. Иван, с пулемётчиками на холмах, следил за лагерем, их стволы были направлены вниз, готовые открыть огонь. Алем, подползая к складу, шепнул Тесфайе, молодому воину с горящими глазами:

— Тесфайе, бомбы готовы? Если промахнёмся, мы не уйдём.

Тесфайе, сжимая мешок с самодельными взрывчатками, кивнул:

— Готовы, Алем. Но итальянцы… они будут драться до конца. Что будем делать, если нас окружат?

Алем, положив руку на плечо Тесфайе, ответил:

— Мы сражаемся за свою страну, Тесфайе. Бросай, когда я дам сигнал.

Крики с юга усилились, итальянцы метались, их пулемёты били по теням, а лагерь ожил, как потревоженный улей. Алем махнул рукой, и Тесфайе, метнувшись к складу, бросил первую бомбу. Взрыв разорвал ночь, как молния, склад вспыхнул, и огненный столб взметнулся к небу, сотрясая горы. Снаряды начали рваться, их грохот раскатился по ущельям, разрывая брезент, деревянные ящики, металлические укрепления. Огонь, жадный и неумолимый, пожирал склад, палатки, повозки, превращая лагерь в пылающий ад. Осколки снарядов, раскалённые и острые, летели во все стороны, врезались в частокол, сбивая деревья, оставляя дымящиеся воронки, глубокие, как кратеры. Пули итальянцев свистели, врезаясь в камни, сбивая ветки кедров, а крики раненых тонули в грохоте взрывов. Дым, густой и чёрный, поднимался к звёздам, застилая небо, а палатки, охваченные пламенем, рушились, их обугленные обломки падали на землю, разбрасывая искры. Итальянцы, в панике, бежали, их шинели горели, оружие падало из рук, а пулемёты, перегревшись, замолкали, их стволы дымились в ночи. Новые взрывы сотрясали лагерь, когда бочки с топливом вспыхивали, разбрасывая пламя и обломки, которые ломали укрепления, сносили вышки, превращали частокол в груду щепок.

Советские пулемёты загрохотали с холмов, их пули косили итальянцев, пытавшихся организовать оборону. Пули свистели, врезались в землю, разрывали остатки палаток, пробивали ящики, а крики раненых смешивались с треском огня. Осколки снарядов, раскалённые, как метеоры, разлетались, пробивая укрепления, сбивая часовых с вышек, оставляя за собой дымящиеся борозды. Огонь распространялся, пожирая всё — склады, повозки, ящики с боеприпасами, бочки с топливом, превращая лагерь в море пламени. Итальянские солдаты, крича, бежали, их шинели вспыхивали, как факелы, а оружие, брошенное в спешке, валялось среди обломков. Алем, пробираясь через дым, заметил итальянского полковника, высокого, с седыми висками, чья шинель была изорвана, но голос, отдающий приказы, был полон ярости. Полковник, сжимая пистолет, стрелял в темноту, его глаза горели страхом и гордостью, а вокруг него солдаты пытались построить оборону, но огонь и взрывы ломали их ряды. Алем, указав на него, крикнул Тесфайе:

— Полковник! Взять его живым!

Тесфайе, метнувшись вперёд, получил пулю в плечо, его кровь брызнула на камни, окрашивая снег алым, но он, стиснув зубы, бросился к полковнику. Алем, прикрывая его, стрелял по часовым, чьи тени мелькали в огне. Пули свистели мимо, одна задела его плащ, другая разбила камень у ног, разбрасывая осколки. Полковник, окружённый абиссинцами, выронил пистолет, его руки дрожали, но голос был твёрдым, полным вызова:

— Вы не сломите Италию! Убейте меня, но мы вернёмся с большей силой!

Алем, наставив винтовку на полковника, ответил ему по-итальянски:

— Мы сражаемся за нашу землю, а вас никто сюда не звал. Ты пойдёшь с нами, полковник.

Буря, начавшаяся в горах, усиливалась, ветер завывал, срывая ветви с кедров, а огонь продолжал пожирать всё — палатки, укрепления, повозки, оставляя лишь дымящиеся обломки, воронки, искры, взлетавшие к небу. Итальянцы, в панике, отступали, их крики тонули в грохоте новых взрывов, когда остатки склада рвались, разбрасывая металл, дерево, раскалённые осколки, которые врезались в землю, сносили деревья, оставляли дымящиеся ямы.

Утро в горах Абиссинии, ясное и холодное, наступило с первыми лучами солнца, что пробивались сквозь зазубренные вершины, окрашивая скалы в золотистый свет, словно пламя, готовое поглотить мир. Леса кедров и акаций, влажные от росы, шелестели под лёгким ветром, их ветви качались, будто оплакивая грядущий день. Река в долине, отражая небо, текла спокойно, её воды поблёскивали, как жидкое серебро, а птицы, щебетавшие в ветвях, замолкали, заслышав далёкий гул шагов и лязг металла. Итальянские войска, собравшиеся в низине, двигались колонной, их шинели, пропылённые и тяжёлые, колыхались в такт маршу, а стволы винтовок, пулемётов и артиллерийских орудий, установленных на повозках, сверкали в утреннем свете. Командир Данте, высокий, с жёстким лицом, покрытым шрамами, и глазами, полными холодной решимости, ехал впереди на лошади, его голос, отдающий приказы, разносился над колонной, как раскат грома. Тысячи солдат шли, их шаги сотрясали землю, артиллерия, скрипя колёсами, и повозки с боеприпасами двигались к деревням, лежащим в долине, где дома из глины и соломы, окружённые полями проса, ещё дремали под солнцем. Данте, повернувшись к своему адъютанту, молодому офицеру Николо, чьё лицо было бледным от бессонной ночи, сказал с яростью:

— Николо, эти деревни укрывали бунтовщиков. Они заплатят за их дерзость. Сожжём всё, никого не щадить.

Николо, сжимая поводья, кивнул, но его голос дрогнул, выдавая сомнение:

— Командир, жители… они не все воины. Стоит ли жечь их дома? Что скажет начальство в Риме?

Данте, сжав кулак, ответил:

— Рим требует контроля, Николо. Абиссинцы ударили ночью и нанесли нам большой урон. Мы покажем, что бывает с теми, кто против нас.

Колонна вошла в первую деревню, где дома, сложенные из глины, с соломенными крышами, стояли вдоль узких троп, окружённые полями, где колосья проса качались под ветром. Жители, заслышав топот тысяч ног, выбегали из хижин, их лица, полные ужаса, бледнели при виде солдат, чьи винтовки были наготове. Старейшина деревни, Гебре, седой, с морщинистым лицом, вышел вперёд, его руки, поднятые в мольбе, дрожали, он сказал:

— Мы мирные люди! У нас нет оружия! Пощадите нашу деревню!

Данте, не глядя на него, махнул рукой, и солдаты, с винтовками наперевес, открыли огонь. Пули, со свистом разрывая воздух, врезались в глиняные стены, пробивали соломенные крыши, разбрасывали осколки. Крики жителей, пронзительные и отчаянные, разорвали утреннюю тишину, смешавшись с треском выстрелов. Мужчины падали, их тела, пробитые пулями, оседали в пыль, кровь текла по земле, впитываясь в сухую почву. Женщины, крича, бежали, хватая скудные пожитки — глиняные горшки, тканые одеяла, — но пули настигали их, и они падали, их крики обрывались. Старики, пытаясь укрыться за деревьями, ковыляли, но пулемёты, установленные на холмах, косили их без разбора, их очереди разрывали ветки, врезались в стволы, оставляя дымные следы. Итальянцы поджигали дома факелами, солома вспыхивала мгновенно, и пламя, жадное и яростное, пожирало крыши, стены, превращая деревню в пылающий хаос. Глиняные стены рушились, обломки падали с грохотом, дым, густой и чёрный, поднимался к небу, застилая солнце. Крики жителей, смешанные с треском огня, эхом разносились по долине, а ветер нёс пепел, оседавший на полях. Молодая женщина, с растрёпанными волосами, бежала, прижимая к груди узел с одеждой, но пуля ударила её в спину, и она рухнула, её крик оборвался, а узел покатился по земле. Гебре, стоя на коленях перед горящим домом, смотрел на разрушение, его голос, полный отчаяния, кричал:

— За что? Это наша земля! Почему вы несёте смерть?

Итальянский солдат, молодой, с дрожащими руками, наставил на него винтовку, но заколебался, его глаза выдавали страх. Данте, заметив это, крикнул:

— Стреляй, или сам станешь врагом Италии!

Солдат выстрелил, и Гебре упал, его кровь смешалась с пылью, а тело замерло среди обломков.

Деревня горела, дома рушились, поля проса, подожжённые, пылали, их колосья, охваченные пламенем, превращались в пепел. Жители, те, кто успел, бежали в леса, их фигуры мелькали среди кедров, преследуемые пулями, которые свистели, впиваясь в стволы.

Вторую деревню, в километре от первой, постигла та же участь: пулемёты били по хижинам, их очереди разрывали глиняные стены, артиллерия, установленная на холмах, обстреливала дома, снаряды рвались, оставляя воронки, дым и обломки. Жители, крича, бежали к реке, их фигуры, освещённые солнцем, мелькали среди камышей, но пули настигали их, вода окрашивалась кровью, а тела падали на берег. Один мужчина, раненый, пытался ползти к реке, но штык итальянского солдата вонзился в его спину, и он замер, его взгляд угас.

Данте, наблюдая за разрушением, сказал Николо:

— Это урок, Николо. Абиссинцы узнают, что с нами не шутят.

Николо, глядя на горящую деревню, где дым поднимался к небу, ответил дрожащим голосом:

— Но, командир… сколько ещё погибнет? Это же люди, как мы.

Данте, сжав кулак, ответил ему с яростью:

— Они враги, Николо. Если не мы их, то они нас. Вперед.

Итальянцы двинулись дальше, оставляя за собой дымящиеся руины, где огонь пожирал дома, поля, деревья, а крики уцелевших тонули в гуле марша. Пепел, поднятый ветром, оседал на их шинелях, а солнце, скрытое дымом, казалось кроваво-красным.

Впереди, в узком ущелье, их ждало войско абиссинцев под командованием Кефале, чьи воины, укрывшись за скалами и деревьями, готовились к бою. Кефале, стоя на холме, смотрел на приближающуюся колонну, его лицо, покрытое пылью, было напряжённым, но глаза горели решимостью. Он повернулся к Йонасу, молодому воину, чьё плечо, раненное в ночном бою, было перевязано грубой тканью:

— Йонас, они идут. Их тысячи, с пушками. Мы не можем бежать, но можем драться.

Йонас, сжимая винтовку, ответил:

— Кефале, они сожгли деревни. Если мы падём, кто защитит нашу землю?

Кефале, глядя на дым, поднимающийся из долины, сказал:

— Мы защитим нашу землю, Йонас. Или умрём за неё. Другого выхода нам все равно не оставляют.

Абиссинцы, числом около полутора тысяч, заняли позиции в ущелье, их винтовки и самодельные гранаты были готовы. Они знали местность — каждый камень, каждое дерево, каждый изгиб тропы, — но итальянцы, с артиллерией, пулемётами и численным превосходством, были подобны лавине. Бой начался с артиллерийского залпа: снаряды рвались среди скал, разбрасывая осколки, сбивая деревья, оставляя воронки, глубокие, как могилы. Земля дрожала, пыль поднималась, смешиваясь с дымом, а крики абиссинцев, задетых осколками, разрывали воздух. Кефале, укрывшись за скалой, стрелял, его пули били по итальянским шеренгам, но пулемёты врага, установленные на холмах, косили его воинов, их очереди врезались в камни, разрывали тела. Йонас, бросив гранату, попал в пулемётное гнездо, взрыв разнёс укрепление, но новая очередь ударила рядом, ранив его в ногу. Он упал, закричав:

— Кефале, их слишком много! Они давят нас!

Кефале, стреляя из-за скалы, крикнул в ответ:

— Бей по пулемётам, Йонас!

Итальянцы, наступая, стреляли без остановки, их пули свистели, впиваясь в землю, пробивая деревья, а артиллерия била по позициям абиссинцев, разрывая скалы. Рукопашный бой начался, когда итальянцы ворвались в ущелье: штыки сверкали в утреннем свете, лязг металла смешался с криками, а кровь лилась на камни, окрашивая их алым. Абиссинцы дрались отчаянно, их кулаки, штыки и сабли били по врагу, но итальянцы, превосходя числом, ломали их ряды. Один воин, раненый в плечо, вонзил острый клинок в итальянского солдата, но штык другого ударил его в грудь, и он упал. Кефале, сражаясь в гуще боя, крикнул своим воинам, голосом полного отчаяния:

— За Абиссинию! Не отступать!

Но итальянцы, под командованием Данте, давили, их штыки и пули косили абиссинцев, чьи тела падали среди скал, их винтовки выскальзывали из рук. Йонас, раненый, пытался подняться, но пуля ударила его в грудь, и он замер, его глаза, полные решимости, угасли, а рука всё ещё сжимала винтовку. Кефале, увидев это, закричал, но пуля задела его плечо, кровь хлынула, и он упал за камень, стиснув зубы. Итальянцы, наступая, добивали раненых, их штыки вонзались в тела, а крики абиссинцев тонули в грохоте артиллерии. Один абиссинец, раненый, попытался бросить гранату, но пуля сбила его, и граната, взорвавшись у его ног, разнесла землю, оставив воронку.

Данте, стоя на холме, смотрел на разгром:

— Николо, это конец их сопротивления. Абиссинцы сломлены.

Николо, глядя на поле боя, где тела абиссинцев лежали среди камней, ответил, голосом полным сомнения:

— Но какой ценой, командир?

Данте, не отвечая, махнул рукой, и войска двинулись дальше, оставляя за собой дымящееся ущелье, где кровь смешивалась с землёй, а крики уцелевших абиссинцев, бегущих в леса, тонули в гуле артиллерии. Буря, начавшаяся в горах, усиливалась, ветер нёс запах гари и дым, а солнце, скрытое облаками, казалось, оплакивало разгром. Пепел оседал на камнях, река в долине несла кровь, а птицы, замолкшие, больше не пели.

Глава 11

В кабинете Кремля, где холод февраля 1936 года проникал сквозь окна и тяжёлые шторы, мрак сгущался, несмотря на тусклый свет настольной лампы, отбрасывавшей тени на дубовый стол. Стены, обшитые тёмным деревом, поглощали звуки, и лишь тиканье часов в углу, медленное и неумолимое, нарушало тишину, да шаги охраны за дверью, едва слышные, напоминали о бдительности.

Сергей сидел за столом, его пальцы, сжимавшие перо, застыли над листом бумаги, а глаза, тёмные и внимательные, изучали пространство, будто ища в нем скрытую угрозу. Его ум, пропитанный знаниями будущего, боролся с грузом настоящего, где каждое решение могло стать роковым.

Напротив, стоял Глеб Бокий, нарком ОГПУ, худощавый, с резкими чертами лица. Сергей, отложив перо, заговорил:

— Глеб Иванович, начинайте ваш доклад. Что у нас в Москве? Кто предал дело партии?

Бокий, выпрямившись, открыл папку:

— Товарищ Сталин, за последние две недели мы арестовали семерых членов партии. Трое из Центрального аппарата, четверо из московских отделений. Подозрения в шпионаже подтверждены перехваченными письмами и показаниями. Они, через свои источники, передавали сведения за границу.

Сергей, прищурившись, постучал пальцем по столу, звук эхом отразился в тишине кабинета:

— Семеро, говорите? Имена, связи, доказательства. Кто их завербовал? Немцы, англичане, кто ещё?

Бокий, перелистнув страницу, ответил:

— Следы ведут к немцам. Среди предателей — Пономарёв, из отдела кадров. Его письма к неизвестному адресату перехвачены на почте. Содержат детали о военных поставках. Остальные — его связи в аппарате, их показания подтверждают существующую сеть. Но главное — мы задержали немецкого агента, Карла Вольфа, действовавшего под именем инженера Александра Петрова.

Сергей, подняв бровь, наклонился вперёд, его взгляд, острый, как лезвие, впился в Бокия:

— Карл Вольф? Инженер Петров? Расскажите, Глеб Иванович. Как вы его нашли? Кто он такой?

Бокий переложил папку на стол:

— Вольф работал на заводе. Его документы были безупречны, но мы получили письмо — анонимное. В нём были указаны его встречи, явки, шифры. Мы проверили, нашли тайник с радиопередатчиком. Он передавал сведения в Берлин. Мы установили за ним слежку и ждали удобного момента. Думали, раскрыть его сеть. Но похоже, в Москве он действует в одиночку. Он был арестован нами три дня назад.

Сергей, откинувшись в кресле, сжал кулаки, его голос стал тише, но напряжение в нём росло:

— Анонимное письмо? Интересно. Кто сдал Вольфа, Глеб Иванович? Ваш завербованный агент в Германии? Или кто-то из его окружения?

Бокий, замявшись, отвёл взгляд к окну, где мрак ночи сгущался за стеклом, и ответил:

— В том и дело, что мы пока не знаем, товарищ Сталин. Письмо пришло без подписи, без обратного адреса. Написано от руки, на простой бумаге. Указаны точные места встреч Вольфа, имена связных. Мы проверили — всё совпало. Но кто написал… пока неясно.

Сергей, встав из-за стола, медленно подошёл к окну, его шаги гулко звучали по паркету. Он смотрел на заснеженную Москву, где огни фонарей едва пробивали тьму, и заговорил:

— Неясно? Глеб Иванович, вы возглавляете ОГПУ. Анонимное письмо раскрывает немецкого агента, а вы не знаете, кто его написал? Это не случайность. Кто-то играет с нами.

— Мы проверяем, товарищ Сталин. Всех, кто мог знать о Вольфе. Но письмо… оно слишком точное. Кто-то знал больше, чем должен.

Сергей, повернувшись, посмотрел на Бокия, его глаза сузились:

— Слишком точное, говорите? Это пахнет заговором, Глеб Иванович. Если это не ваш агент, то кто мог его сдать? Может это провокация? Агент слишком мелкий, он не был внедрен в нашу разведку или партийный аппарат, возможно им специально пожертвовали, но ради чего?

Бокий сказал:

— Будем выяснять, товарищ Сталин! Мы работаем днём и ночью. Вольф под арестом, его допрашивают. Он пока молчит, но мы сломаем его. А письмо… мы найдём источник, уверяю вас.

Сергей, вернувшись к столу, взял папку, пролистал документы, его пальцы задержались на листе с текстом письма. Он заговорил:

— Ваши уверения хороши, Глеб Иванович, но мне нужны результаты. Если это ловушка, кто её поставил? И если ОГПУ не справится, то чья голова полетит первой?

Бокий, побледнев, ответил:

— Мы найдём правду, товарищ Сталин. Если это ловушка, мы вычислим врага. Если правда, мы найдём того, кто написал. Никто не уйдёт от последствий.

Сергей, закрыв папку, посмотрел на Бокия:

— Хорошо, Глеб Иванович. Найдите источник. И докладывайте мне все незамедлительно.

Бокий, кивнув, взял папку:

— Есть, товарищ Сталин. Будет сделано.

Сергей, махнув рукой, отпустил его, и Бокий вышел, его шаги, вскоре, затихли в коридоре.

Токио, утром февраля 1936 года, пробуждался под тяжёлыми облаками, что нависали над городом, словно предвестники грядущей бури. Холодный ветер, дующий с залива Эдо, нёс по улицам лепестки сакуры, их розовые вихри кружились среди деревянных домов, крытых черепицей, и каменных зданий министерств, чьи серые фасады блестели от утренней росы. Узкие переулки, пропитанные ароматом жареной рыбы и угольного дыма, гудели от толп: торговцы, толкая тележки с рисом, лапшой и сушёной треской, выкрикивали цены, их голоса тонули в звоне трамваев, скрипе колёс рикш и гомоне прохожих. Женщины в кимоно, с узлами в руках, торопились к рынкам, их сандалии стучали по булыжникам, а мужчины в европейских костюмах, с газетами под мышкой, спешили к конторам. Храм Ясукуни, с красными воротами тории и соснами, качавшимися под ветром, возвышался над дорогой, его колокола звенели, призывая к молитве, но гул автомобилей и клаксоны заглушали их. Императорский дворец, окружённый рвом, чьи воды отражали серое небо, стоял в тишине, его белые стены, словно стражи, хранили молчание императора. В центре города, среди зданий военного министерства, возвышался штаб — массивное сооружение с серыми стенами и узкими окнами, чьи стёкла, покрытые инеем, отражали тусклый свет утра. Внутри, в просторном зале, стены были увешаны картами Китая, Маньчжурии, Сибири, их края, потёртые и пожелтевшие, топорщились под сквозняком. Длинный дубовый стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами, чернильницами, пепельницами, где тлели сигареты, их дым, серый и густой, поднимался к потолку, смешиваясь с холодным воздухом. Лампы, висевшие на цепях, отбрасывали жёлтый свет, высвечивая лица генералов, чьи мундиры, украшенные золотыми пуговицами и орденами, поблёскивали, как доспехи. Карты, испещрённые красными и синими линиями, показывали Пекин, Шанхай, маньчжурские железные дороги, порты Янцзы. За окнами шумел Токио, его гул проникал сквозь стёкла, но в зале царила тишина, прерываемая лишь шелестом бумаг, скрипом стульев, редкими шагами адъютантов и тиканьем настенных часов, чьи стрелки отсчитывали время до войны.

Генерал Ито, высокий, с сединой на висках и глазами, полными холодной решимости, стоял у карты, его пальцы, сжимавшие бамбуковую указку, чертили линии вдоль китайской границы, от Шанхая до Пекина. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, помнило годы сражений в Маньчжурии, а мундир, застёгнутый на все пуговицы, подчёркивал его авторитет. Голос, глубокий и властный, разрезал тишину:

— Господа, Китай — наш первый путь к величию. Чан Кайши слаб, его армия разлагается. Мы должны ударить в июле: захватить Шанхай, затем Пекин. Маньчжурия — это наш плацдарм на севере, но без юга мы не удержим империю.

Генерал Накамура, коренастый, с жёстким лицом и шрамом, пересекавшим щеку, нахмурился, его кулак сжал край карты, пальцы оставили вмятины на бумаге. Его глаза, тёмные и гневные, сверкали, а голос, резкий, дрожал от нетерпения:

— Ито, вы торопите нас, чтобы мы рухнули в пропасть. Шанхай — это ловушка. У нас не хватит войск, чтобы удержать его, пока Маньчжурия не укреплена. А СССР? Их дивизии на границе — это не слухи, а реальность. Вы готовы к войне на два фронта?

Ито, повернувшись к Накамуре, посмотрел на него, его указка замерла над картой:

— СССР занят внутренними проблемами, Накамура. Их армия не готова к удару. Мы захватим Шанхай за месяц, Пекин — за три. Ресурсы Китая дадут нам силу. Вы боитесь Советов больше, чем нужно.

Капитан Сато, адъютант Ито, переложил стопку документов:

— Генерал Ито, разведка подтверждает: китайские войска плохо вооружены, их артиллерия устарела. Но партизаны в Шанхае… они уже взрывают мосты. А американцы усиливают флот в Тихом океане. Санкции или вмешательство неизбежны.

Ито, бросив взгляд на Сато, кивнул, но его глаза сузились, выдавая раздражение:

— Американцы — торгаши, Сато. Они не полезут в войну из-за Китая. Но Германия… их Антикоминтерновский пакт — это наш общий щит против Советов. Они боятся удара с запада, поэтому о нас думают в последнюю очеред. Хирота, что вы скажете о Берлине?

Премьер-министр Хирота, сидевший во главе стола, в чёрном костюме, с лицом, лишённым эмоций, но с глазами, полными хитрости, откинулся в кресле. Его пальцы, тонкие и бледные, постукивали по столу, а голос, спокойный, разнёсся по залу:

— Германия задумала свою игру. Риббентроп, их посланник, требует, чтобы мы связали Советы в Маньчжурии, пока они готовят удар в Европе. Я не доверяю немцам — они играют за себя, а мы можем стать их пешками.

Накамура, стукнув кулаком по столу, так что чернильница подпрыгнула, прервал, его голос дрожал от гнева:

— Пешками? Хирота, вы это серьёзно? Немцы тянут нас в войну с СССР, а мы должны сосредоточиться на Китае! Советы — это спящий медведь, которого мы разбудим, если свяжемся с Берлином.

Масато, офицер Кэмпэйтай, худощавый, с холодными глазами и мундиром, застёгнутым на все пуговицы, вмешался, его голос был тихим, но зловещим:

— Генерал Накамура, вы забываете о врагах внутри. Кэмпэйтай перехватила сообщения: кто-то в Токио передаёт наши планы в Пекин. Даты наступления, маршруты в Шанхай. Если мы не найдём предателя, вторжение провалится.

Ито, повернувшись к Масато, нахмурился, его голос стал резче:

— Предатель? Масато, вы снова сеете панику. Назовите имена, или это пустые слова? Кэмпэйтай видит шпионов в каждом углу, но где доказательства?

Масато, не дрогнув, достал лист бумаги:

— Доказательства будут, генерал. Мы арестовали двух связных в порту Йокогамы. Они подтвердили: некто под псевдонимом «Ветер» знает о наших планах. Он в Токио, возможно, среди нас. Кэмпэйтай следит за каждым.

Тишина, тяжёлая, как гранит, накрыла зал, лишь тиканье часов и шорох ветра за окном нарушали её. Генералы переглянулись, их взгляды, полные подозрений, скользили по лицам. Нобуо, адъютант Накамуры, кашлянул и сказал:

— Господа, если мы подозреваем друг друга, то вторжение в Китай подождёт. СССР усиливает армию в Маньчжурии — пригнали три дивизии, танки, артиллерию. Если они ударят первыми, мы потеряем Маньчжурию.

Хирота, постучав пальцами по столу, заговорил:

— Нобуо, вы слишком категоричны. СССР — это конечно угроза, но вторичная. Китай — вот наш более легкий путь к огромным ресурсам. Мы ударим в июле, если будем готовы. Германия может прикрыть нас от Советов, но за определенную цену. Готовы ли мы её заплатить?

Накамура, встав, ткнул пальцем в карту, его голос дрожал от гнева и решимости:

— Цена? Хирота, я вижу кровь! Много крови! Наши солдаты погибнут, если мы свяжемся с немцами. Они хотят, чтобы мы ослабили СССР, а сами захватят Европу. Мы не их пешки!

Ито, шагнув к карте, ответил:

— Накамура, без риска нет победы. Китай — наш шанс. Шанхай, Пекин, Янцзы — это ресурсы для империи. Если мы не ударим, Советы или американцы опередят нас. Но шпионы… Масато, что у вас есть?

Масато, развернув лист, начал читать:

— Сообщение от «Ветра»: даты наступления — июль, численность — двести пятьдесят тысяч войск, маршруты через Шанхай и Тяньцзинь. Передано в Пекин через шифр. Кэмпэйтай нашла тайник в порту, но «Ветер» ускользнул. Информация конфиденциальная, значит источник приближен к Генштабу. Мы проверим каждого в этом зале.

Сато, побледнев, посмотрел на Масато, его голос дрожал, выдавая страх:

— Каждого? Масато, вы обвиняете нас? Это может быть кто угодно — даже ваш человек в Кэмпэйтай!

Масато, улыбнувшись краем губ, ответил:

— Мои люди чисты, Сато. Но кто-то знает больше, чем говорит. Кэмпэйтай найдёт его, даже если придётся обыскать весь Токио.

Хирота, подняв руку, прервал спор:

— Господа, хватит ссор. Мы стоим на пороге нового величия. Китай падёт, если мы будем едины. СССР, Германия, американцы — все ждут нашего шага. Масато, найдите «Ветра». Ито, Накамура, готовьте планы. Июль — это наш срок, к которому все должно быть готово.

Сергей сидел за столом, когда к нему зашел Павел Судоплатов. Его доклады, обычно приходили два раза в неделю, но в случае особой важности, Судоплатов знал, что Сталин всегда готов его принять.

Получив известия о взрыве португальских наёмников, Сергею было интересно узнать судьбу советского агента Рябинина. Сергей, отложив перо, сказал:

— Павел Анатольевич, начинайте ваш доклад. Что там с Ястребом случилось? Доложите всё, как есть.

Судоплатов открыл папку:

— Товарищ Сталин, Ястреб, Виктор Рябинин, успешно покинул Испанию. Он прибыл в Марсель три дня назад. Там он должен связаться с нашим человеком — французским рабочим на верфях, агентом ОГПУ. Тот укажет, с кем Рябинину встретиться в Париже.

Сергей, прищурившись, постучал пальцем по столу, звук эхом отразился в тишине кабинета, его взгляд впился в Судоплатова:

— Побег из Испании? Это не прогулка, Павел Анатольевич, особенно сейчас, когда там заправляют фалангисты. Кто помог Рябинину? И что за рабочий в Марселе? Имя, связи, надёжность?

Судоплатов, перелистнув страницу, ответил:

— Рябинин действовал по плану. В Испании его прикрывала республиканка, Луиза. Она организовала побег через порт в Барселоне. Рабочий в Марселе — наш агент, француз, Жан Лефевр. Он лоялен, проверен, работает на верфях, передаёт данные о судах. Рябинину он даст явку в Париже — там наш связной, но имени пока не раскрываем, для безопасности.

Сергей, наклонившись вперёд, сказал:

— Луиза? Испанская республиканка? И вы доверяете ей, Павел Анатольевич? А если она играет на две стороны? Кто поручится за её лояльность?

— Луиза доказала свою надежность, товарищ Сталин. Она уже передавала нам сведения о британских судах в Гибралтаре. Её главные мотивы — это борьба с фашистами и теми, кто им не препятствует. И она считает, что только наша страна реально хочет бороться против несправедливости. Она остаётся в Марселе, наблюдает за портом. Если же она предаст, мы узнаем первыми.

Сергей, встав из-за стола, медленно подошёл к окну, его шаги гулко звучали по паркету. Снег падал крупными хлопьями. Он заговорил:

— А Рябинин? Ястреб — ценный агент, но побег… это риск. Что, если его перевербовали в Испании? И кто этот связной в Париже, Павел Анатольевич? И почему я узнаю о нём в последнюю очередь?

Судоплатов, немного занервничал, но взял себя в руки. Он ответил:

— Рябинин чист, товарищ Сталин. Его побег был спланирован до мелочей. В Испании за ним охотились, но он ускользнул. Связной в Париже — наш человек, действует под прикрытием. Его имя раскроем, когда Рябинин будет на месте. Это для его безопасности.

Сергей, повернувшись, посмотрел на Судоплатова, его глаза сузились, голос стал резче:

— Безопасность? Павел Анатольевич, вы говорите о безопасности, а я вижу дыры. Рябинин бежит, Луиза следит за портом, рабочий в Марселе, связной в Париже… слишком много нитей, и любая может оборваться. Если Рябинина раскроют, кто ответит? Вы?

— Я отвечаю за все, товарищ Сталин. И я могу поручится, что Рябинин — это опытный агент. Он знает, что делает. Луиза под контролем, рабочий проверен. Мы следим за каждым шагом.

Сергей, вернувшись к столу, взял папку, пролистал документы, его пальцы задержались на шифровке из Марселя. Он сказал:

— И все же, Павел Анатольевич. Этот связной в Париже — если он провалится, Рябинин погибнет. А с ним и наши планы. Вы уверены в своих людях?

Судоплатов кивнул:

— Уверен, товарищ Сталин.

Сергей, закрыв папку, посмотрел на Судоплатова, его взгляд был тяжёлым, полным сомнений:

— Хорошо, Павел Анатольевич. Но помните: я доверяю вам, но не слепо. Рябинин должен вернуться с результатами. Луиза должна не предать. Если хоть одна нить оборвётся, вы знаете, что будет. Идите.

Судоплатов, кивнув, взял папку, он волновался, но не подавал виду:

— Все будет сделано, товарищ Сталин. Мы не подведём.

Он вышел, его шаги затихли в коридоре, а Сергей остался один, его взгляд упал на окно, где снег пошел еще сильнее. Он вдруг подумал, что стал очень подозрителен. Стал меньше доверять даже тем, кто уже не раз доказал свою преданность стране. Но он знал, любой может предать, и нельзя было полагаться на доверие и старые заслуги. Особенно сейчас, когда тучи грядущей войны сгущались над ним.

Глава 12

К утру Марсель пробудился под мелким дождём, что стучал по черепичным крышам и стекал по булыжникам узких улиц. Порт гудел: матросы, в промокших куртках, разгружали ящики с рыбой и вином, их голоса смешивались с лязгом кранов и гудками пароходов. Рынок на Канебьере бурлил: торговцы выкрикивали цены на апельсины, сыры, свежие багеты, а толпы, укрытые зонтами, толкались у прилавков. Улицы, ведущие от порта, были застроены облупившимися домами, их ставни скрипели под ветром, а кофейни, с закопчёнными окнами, манили теплом. Собор Нотр-Дам-де-ла-Гард на холме едва виднелся в тумане, его золотая статуя блестела под дождём. Кафе «Ле Мателот», у верфей, было маленьким, с деревянными столами и потёртыми скатертями. Газовые лампы отбрасывали тусклый свет, а стены, увешанные картами и старыми фотографиями кораблей, хранили следы времени. Бармен, грузный, с седыми усами, протирал стаканы, его взгляд следил за посетителями.

Рябинин сидел за угловым столом, у окна, его пальто висело на стуле, а шляпа лежала рядом с газетой, где заголовки кричали о войне в Испании. Его глаза следили за дверью, а пальцы нервно теребили край салфетки. Вскоре дверь открылась и вошёл Жан Лефевр, рабочий с верфей, коммунист, чьё грубое лицо, покрытое пылью, выдавало годы труда. Его куртка, пропитанная морской солью, была расстёгнута, а мозолистые руки сжимали папиросу. Его глаза изучали Рябинина.

Рябинин, отложив салфетку, заговорил:

— Жан, вы опоздали. В порту слишком много глаз. Уверены, что за вами не следили?

Лефевр, прикурив папиросу, выдохнул дым:

— Товарищ Перес, я знаю Марсель, как свои пальцы. Никто не следил. Здесь я вижу чужаков за километр.

Рябинин сказал:

— Жан, мне было велено установить с вами контакт и поддерживать связь. Но для начала у меня есть важное дело в Париже, Мне сказали, что вы дадите мне адрес в Париже, по которому я должен прибыть. Назовите его.

Лефевр затянулся папиросой и сказал:

— Запоминайте. Адрес — улица Риволи, дом 12, квартира 3. Там вас ждут. Кто — не знаю. Мне сказали передать, и всё. Наши люди в Париже не любят имён, вы это знаете.

Рябинин кивнул. Его взгляд упал на улицу, где тени прохожих мелькали в дожде. Лефевр вышел, его шаги растворились в шуме порта, а Рябинин остался один. Выпив кофе, Рябинин вышел из кафе «Ле Мателот», и направился в сторону вокзала.

Вокзал Сен-Шарль, возвышавшийся над городом, манил своими куполами и арками, чьи колонны блестели под мелким дождём. Зал вокзала, просторный, с мраморным полом и высоким потолком, расписанным выцветшими фресками, бурлил жизнью: торговцы в потёртых пиджаках, с тяжёлыми саквояжами, толкались у касс, женщины в длинных пальто с меховыми воротниками, в шляпках украшенными лентами, перебирали билеты, а носильщики, в синих кепках, тащили чемоданы, их голоса сливались в гул, перебиваемый свистками паровозов и скрипом багажных тележек. Часы над входом, с массивными бронзовыми стрелками, отсчитывали минуты до поезда, их тиканье тонуло в шуме толпы. Рябинин, купив билет на ночной экспресс до Парижа, прошёл к платформе, где паровоз, чёрный, с блестящими боками, пыхтел паром, а вагоны, тёмно-зелёные, с облупившейся краской, ждали пассажиров. Окна, запотевшие от сырости, отражали фонари, а проводники, в форменных фуражках с золотыми галунами, проверяли билеты.

Рябинин занял место в купе второго класса, где деревянные скамьи, обитые выцветшим сукном, скрипели под весом пассажиров. Напротив, сидел мсье Дюпон, пожилой торговец вином, в сером костюме с потёртым галстуком, чья трость, с резной ручкой из кости, лежала у ног. Его лицо, морщинистое, с седыми бакенбардами, выражало усталость, но глаза, за стёклами круглых очков, светились живым интересом к попутчикам. Рядом устроился Пьер, студент, в шерстяном свитере тёмно-синего цвета, с потрёпанной сумкой, набитой книгами, чьи потертые обложки выдавали его страсть к философии и истории. Его лицо, молодое, с лёгким румянцем, горело энтузиазмом, а растрепанные волосы падали на лоб.

Поезд тронулся, колёса застучали по рельсам, а за окном замелькали пейзажи Прованса: холмы, укрытые голыми виноградниками, чьи лозы, словно скелеты, тянулись к небу; деревни с красными черепичными крышами, где дым из труб смешивался с туманом; поля, где снег, смешанный с грязью, блестел под луной. Рябинин, откинувшись на скамью, поправил шляпу и заговорил:

— Дорога долгая, а погода не радует. Мсье Дюпон, вы часто ездите в Париж? Как там, в столице, с вином?

Дюпон, поправив очки, ответил добродушным тоном, с лёгкой улыбкой:

— О, мсье, Париж любит вино, но цены там — чистое разорение! Я везу бургундское, для ресторанов на Монмартре. Езжу раз в месяц, но дорога утомляет. А вы? Что вас гонит в Париж в такой дождь?

Рябинин, сжав ручку чемодана, посмотрел в окно, где тьма поглощала пейзажи:

— Дела, мсье. В Париже всё решается, сами знаете. Но поезда… всегда ли они приходят вовремя? Сегодня, я слышал, снова начались забастовки.

Пьер, листая книгу, поддержал разговор:

— Поезда? Бывает, опаздывают, мсье. Погода, рабочие — всё против нас! Но Париж того стоит. Я еду на лекции, философия, знаете ли. Читать лекцию будет знаменитый профессор.

Рябинин, взглянув на Пьера, слегка улыбнулся:

— Молодость, Пьер. В вашем возрасте если что-то интересно, то люди готовы ехать хоть на край света. Но Париж — город сложный. Улицы, люди, толпы… Вам нравится эта суета и шум?

Пьер, закрыв книгу, откинулся на скамью, его лицо оживилось, голос стал громче:

— Шум? Это жизнь, мсье! Париж — это кафе, споры до полуночи, книги, новые идеи. На Сен-Мишель всегда толпы, но там душа города. Вы были там? Или вам некогда, и работа отнимает все время?

Дюпон, кашлянув, добавил:

— Молодёжь… вечно ищет новые идеи. Но Париж не только кафе, мсье. Там работа, заботы. Я вот думаю, как бы вино продать подороже. А вы, мсье, где остановитесь?

Рябинин, посмотрев на Дюпона, ответил:

— На Риволи, мсье. У меня там живет приятель.

Поезд мчался через ночь, его колёса стучали, а фонари отбрасывали блики на поля, где тени деревьев мелькали, словно призраки. За окном проплывали деревни, а реки, блестящие под луной, вились между холмов. Рябинин, не смыкая глаз, следил за попутчиками, его мысли, полные тревоги, кружились вокруг адреса и предстоящей встречи.

Утро встретило поезд серым светом, когда он въехал на вокзал Гар-дю-Нор. Вокзал, с его стеклянным куполом и арочными сводами, гудел жизнью: носильщики, в синих куртках, тащили чемоданы, их тележки скрипели по мраморному полу; пассажиры, в длинных пальто и шляпах, спешили к выходу; газетчики, с пачками свежих номеров, выкрикивали заголовки о забастовках и политике.

Париж 1936 года раскрылся перед Рябининым во всей своей красе и хаосе большого города. Бульвары, широкие, вымощенные булыжником, блестели от дождя, их фонари, чугунные, с матовыми стёклами, отражались в лужах. Дома, в стиле Второй империи, с резными балконами и лепниной, возвышались над улицами, их окна, зашторенные тяжёлыми тканями, хранили тепло. Сена, мутная и серая, текла под мостами, чьи перила, чугунные, блестели от капель дождя, а баржи, покачиваясь, плыли к пристаням. Кафе на бульваре Сен-Мишель были полны: студенты, в шерстяных свитерах и с книгами, спорили о философии; рабочие, в кепках и грубых куртках, пили кофе за стойками; буржуа, в двубортных костюмах и с тростью, листали газеты, их лица выражали сдержанное недовольство. Мода отражала эпоху: мужчины носили фетровые шляпы, длинные пальто с широкими лацканами, галстуки, завязанные аккуратными узлами; женщины — платья до колен, с узкой талией, шляпки с вуалями, меховые муфты, перчатки, шёлковые шарфы. Уличные торговцы, с тележками, полными жареных каштанов и свежих багетов, выкрикивали цены, их голоса тонули в звоне трамваев и гудках автомобилей. Площадь Бастилии бурлила: ораторы, стоя на ящиках, призывали к единству, их слова растворялись в гуле толпы; рабочие, с натруженными руками, слушали, их лица отражали надежду на лучшее будущее. Нотр-Дам, тёмный и величественный, возвышался над островом Сите, его шпили, мокрые от дождя, терялись в серых облаках. Политическая напряжённость витала в воздухе: плакаты, приклеенные к стенам, звали к борьбе, а разговоры в кафе, касались забастовок и будущего.

Рябинин, выйдя с вокзала, вдохнул холодный воздух Парижа. Он сел в трамвай, чьи деревянные потертые скамьи пахли сыростью, а запотевшие окна, скрывали лица пассажиров. Кондуктор, в синей форме с латунными пуговицами, пробивал билеты.

Рябинин, сжимая чемодан, смотрел на город, его глаза следили за толпой. На площади Конкорд, где обелиск, мокрый от дождя, возвышался над лужами, он пересел на другой трамвай, направляясь к улице Риволи. Улица, элегантная и шумная, была заполнена прохожими: дамы в меховых манто, с зонтами, шёлковыми шарфами; мужчины в костюмах, с портфелями; студенты, с книгами под мышкой, спешили на лекции. Витрины магазинов сверкали: ткани, шёлковые и шерстяные, лежали складками; часы, с позолоченными стрелками, тикали в витринах; шляпы, фетровые и бархатные, манили покупателей. Рябинин, сойдя с трамвая, пошёл пешком. Он остановился у кафе «Ле Флёр», чьи зеркальные витрины отражали толпу, а двери, деревянные, с медными ручками, скрипели при открытии. Внутри, под светом газовых ламп, пахло кофе и свежей выпечкой, а столы, покрытые белыми скатертями, были заняты людьми: пары, в элегантных нарядах, шептались друг с другом; старики, в потёртых пиджаках, читали газеты. Официант, молодой, в белой рубашке и чёрном жилете, с усталым лицом, но с добродушной улыбкой, принёс ему кофе, его движения были быстрыми и плавными.

Рябинин, отпив кофе, заговорил:

— Париж очень шумный, мсье. Улицы, толпы… Как вы живете в этой суете?

Официант, вытирая стойку, ответил равнодушно:

— Суета? Привык, мсье. Париж не спит, особенно теперь, с этими митингами. Работаю с утра до ночи, устаю, но кофе спасает.

Рябинин, посмотрев на него, сжал чашку:

— Мне надо на Риволи. Далеко ли отсюда?

Официант, улыбнувшись, ответил:

— Недалеко, мсье. Идите прямо, вдоль аркад.

Рябинин, кивнув, допил кофе и вышел, его шаги растворились в шуме улицы. Улица Риволи, с её аркадами, где фонари отбрасывали мягкий свет, вела к дому 12, пятиэтажному, с резными балконами и тяжёлой дверью с медными ручками. Подъезд, освещённый тусклой лампой, встретил его тишиной, нарушаемой лишь скрипом половиц. Лестница, узкая, с деревянными перилами, потёртыми от времени, вела наверх, где дверь квартиры 3, обитая тёмным деревом, с бронзовой табличкой, ждала его. Рябинин постучал, его сердце забилось быстрее, а мысли, полные тревоги, кружились вокруг миссии и неизвестного, что ждало за дверью.

Он постучал трижды, звук эхом отозвался в узком подъезде. Дверь скрипнула, открываясь медленно, и в проёме появился мужчина средних лет, чья фигура, высокая и чуть сутулая, заполнила дверной проём. Его лицо, с глубокими морщинами у глаз, выражало усталость, но взгляд, ясный и живой, выдавал ум и решимость. Волосы, тёмные и с проседью, были аккуратно зачёсаны, а темно-серый костюм, с идеально выглаженным галстуком, говорил о статусе, но без показной роскоши. Он носил очки в тонкой оправе, за которыми карие глаза, внимательно изучали Рябинина. Его манеры, сдержанные, но с лёгкой теплотой, выдавали привычку к общению с людьми высокого ранга.

Мужчина, отступив, жестом пригласил войти, его голос, глубокий, с лёгким провансальским акцентом, звучал умиротворенно:

— Мсье, вы из Марселя? Проходите, прошу. Париж холодный сегодня, не правда ли?

Рябинин, кивнув, шагнул внутрь, его шаги гулко звучали по паркету, покрытому тёмным лаком, который блестел под светом хрустальной люстры. Квартира, довольно просторная, но при этом уютная, дышала старым Парижем: стены, обитые тёмно-зелёными обоями с узором лилий, украшали картины в золочёных рамах — пейзажи Прованса и портреты в стиле прошлого века. Окна, высокие, с тяжёлыми бархатными шторами, выходили на улицу Риволи, где шум трамваев и голоса прохожих едва доносились сквозь стекло. Книжный шкаф, массивный, из красного дерева, занимал одну стену, его полки ломились от томов в кожаных переплётах — философия, история, политика. Стол, круглый, покрытый белой скатертью, стоял у окна, на нём стоял хрустальный графин с коньяком, два бокала, тарелка с сыром и багетом, нарезанным тонкими ломтями. Камин, где тлели дрова, отбрасывал тёплый свет, а кресла, обитые тёмной кожей, скрипели под весом. Воздух был пропитан теплом и лёгким ароматом старых книг, смешанным с нотами коньяка. Мужчина, указав на кресло, заговорил, его голос стал немного тише:

— Присаживайтесь, мсье. Коньяк? Это арманьяк, из моих краёв. Помогает согреться в холодные вечера.

Рябинин, сняв шляпу и пальто, повесил их на вешалку у двери. Он сел, его глаза скользили по комнате, отмечая каждую деталь — от бронзовых часов на камине до стопки газет на столике. Он ответил:

— Благодарю, мсье. Коньяк — это хорошая идея. Париж утомляет, знаете ли, особенно после поезда. Вы давно здесь живёте?

Мужчина, наливая коньяк в бокалы, ответил, его пальцы, тонкие, но уверенные, двигались плавно, а глаза мельком взглянули на Рябинина:

— Пять лет, мсье. Париж — это город, где всё кипит, но я привык. Работа в министерстве отнимает время, но дом… он спасает меня, тут я отвлекаюсь от забот. А вы? Надолго ли в Париже?

Рябинин, взяв бокал, слегка повертел его, наблюдая, как свет камина играет в янтарной жидкости:

— Ненадолго, мсье. Улица Риволи — красивое место, но слишком уж шумное. Всюду толпы. Не устаете от шума?

Мужчина, отпив коньяк, улыбнулся, его лицо смягчилось:

— Это Париж, мсье. Улицы, кафе, митинги — всё это часть жизни. От чего я устал, так это от политики и постоянной борьбы. Вы читаете газеты?

Рябинин, сделав глоток, почувствовал тепло коньяка, его взгляд упал на газеты, где заголовки упоминали недавние забастовки:

— Читаю, мсье. Париж неспокоен. Рабочие, студенты — все чего-то хотят. А вы? Чего бы вы хотели?

Мужчина, откинувшись в кресле, посмотрел на огонь в камине, его голос стал глубже, с ноткой убеждённости:

— Чего хочу я? Мсье, я вижу, как фашизм растёт в Европе, как он душит идеи свободы. Я верю в равенство, в дело, которое больше нашего эгоизма. Поэтому я здесь, с вами. Но скажите, что привело вас? Не ради же разговора о Париже вы ехали из Марселя.

Рябинин, сжав бокал, посмотрел мужчине в глаза. Он уже понял, что перед ним французский чиновник, симпатизирующий коммунистам, но скрывающий свои взгляды от общества. Он сказал:

— Дело, мсье. Москва ценит тех, кто разделяет её взгляды. Но такие разговоры… они опасны, даже в Париже. Вы уверены в своём выборе?

Мужчина, поставив бокал, наклонился ближе, его лицо стало серьёзнее, голос понизился до шёпота:

— Уверен, мсье. Фашизм — это враг, который уничтожит всё, во что я верю. Я готов помогать, но мне нужно знать — что вы хотите? Документы? Сведения? Я не мальчик, чтобы играть в недомолвки.

Рябинин, помедлив, отпил коньяк, его пальцы нервно сжали бокал, голос стал холоднее:

— Сведения, мсье. О том, что происходит в министерстве. Какие планы у Франции, что обсуждают в кабинетах. Но это риск. Для вас, для меня. Вы должны будете часто рисковать и подвергаться опасности.

Мужчина, кивнув, встал и подошёл к шкафу, его движения были плавными, но в них чувствовалось напряжение. Он достал папку, перевязанную лентой, и положил её на стол:

— Это начало, мсье. Здесь — письма, заметки. Не всё, но достаточно, чтобы Москва поняла мои намерения. Но я хочу гарантий. Если я продолжу, что будет со мной?

Рябинин, посмотрев на папку, почувствовал, как сердце забилось быстрее:

— Гарантии? В нашем деле их мало, мсье. Я не могу вам обещать то, в чем сам не до конца уверен. Но Москва не забывает тех, кто ей помогает. Вопрос в другом — что вами движет? Вера или только страх?

Мужчина, вернувшись к креслу, отпил коньяк:

— Вера, мсье. Я видел, что фашизм делает с людьми. Я не хочу, чтобы Франция пала, как другие. Но я не глупец. Если меня раскроют, моя жизнь кончена. А ваша?

Рябинин, поставив бокал, посмотрел на огонь:

— Моя жизнь? Я пока живу, и не загадываю слишком далеко. Я знаю только, что я не должен умереть, пока миссия не закончена. Но скажите, мсье, Париж — это город слухов. Здесь все друг про друга сплетничают. Как вы храните свои тайны?

Мужчина, усмехнувшись, ответил:

— Тайны? Я мало с кем разговариваю на подобные темы. Давайте говорить прямо, мсье — что дальше? Я даю вам бумаги, а вы?

Рябинин, разглядывая папку, сказал:

— Дальше, мсье, мы продолжаем с вами сотрудничество. Вы даёте сведения, я передаю их дальше. Но знайте, что однажды ступив на этот путь с него никогда не сойти.

Мужчина, допив коньяк, кивнул, его лицо, освещённое камином, выражало решимость, но глаза выдавали страх:

— Я готов, мсье. Ради дела, ради будущего. Но помните — я доверяю вам, как коммунисту и борцу за справедливость. Не подведите.

Рябинин, встав, спрятал папку в чемодан, его шаги к двери были тяжёлыми, а мысли, полные сомнений, кружились вокруг его миссии, мужчины и цены, которую оба могли заплатить.

Глава 13

Рассвет февральского дня 1936 года озарил порт Валенсии, где море, серое, с тяжёлыми волнами, билось о каменные пирсы, покрытые зелёным мхом и белёсой солью, а пена, шипящая, как кипящая вода, разбивалась о камни, оставляя мокрые следы. Небо, низкое, затянутое свинцовыми тучами, роняло мелкий дождь, и берег, усеянный гладкой галькой, блестел, отражая тусклый свет. Порт, окружённый складами, чьи стены, некогда белые, пожелтели и потрескались от времени, бурлил: матросы, в промокших брезентовых куртках, с лицами, обожжёнными ветром, тащили ящики с рыбой, вином, тканями, их хриплые голоса сливались с лязгом железных кранов, скрипом канатов и стуком тележек по булыжнику. Чайки, с резкими, почти человеческими криками, кружили над водой, их белые крылья мелькали в сером свете, а некоторые, самые смелые, садились на пирс, выхватывая крошки из-под ног.

Город Валенсия, раскинувшийся за портом, медленно просыпался: узкие улочки, вымощенные неровным булыжником, блестели от дождя; дома, с белёными стенами, покрытыми трещинами, и красными черепичными крышами, теснились друг к другу; ставни, выцветшие от солнца, скрипели, открываясь под руками женщин в длинных юбках. Рынки, с деревянными прилавками, уже оживали: торговцы, в грубых фартуках, раскладывали апельсины, чья яркая кожура сияла в сером свете, оливки, блестящие, как жемчуг, и багеты, хрустящие, только из печи; их звонкие голоса перекрикивали шум толпы, где рабочие, в потёртых кепках, и женщины, с корзинами, спорили о ценах. Пейзажи вокруг Валенсии открывали все великолепие юга: оливковые рощи, чьи серебристые листья дрожали под ветром, покрывали холмы, мягкие, как бархат; виноградники, еще голые в феврале, тянулись к горам, чьи вершины, окутанные туманом, терялись в облаках; море, бескрайнее, сливалось с горизонтом, где силуэты кораблей, тёмные, как тени, вырисовывались в дымке.

Три советских корабля, массивные, с бортами, потемневшими от соли и времени, чьи корпуса, покрытые пятнами ржавчины, скрипели под напором волн, пришвартовались у пирса. Их деревянные палубы, вытертые тысячами шагов, блестели от дождя; мачты, высокие, с паутиной канатов, покачивались, словно деревья в бурю; черные трубы выпускали тонкие струйки дыма, растворявшиеся в воздухе.

Матросы, в тельняшках и бескозырках, сновали между ящиками, их мозолистые руки ловко вязали узлы, а глаза, привыкшие к морю, следили за горизонтом, где тучи обещали новый шторм. Солдаты, 3000 человек, в серо-зелёных шинелях, с котелками, привязанными к ранцам, и винтовками, висящими на плечах, спускались по трапам, их тяжелые сапоги гулко стучали по мокрым доскам. Их лица, молодые, но уже тронутые усталостью, с обветренной кожей, выражали смесь решимости и тревоги; глаза, карие, голубые, серые, смотрели на берег, где Испания, чужая, но манящая, открывалась перед ними. Один, высокий, с русыми волосами, поправлял ремень винтовки, его пальцы, дрожащие от холода, выдавали волнение; другой, коренастый, с чёрной бородой, смотрел на город, его суровое лицо светилось надеждой; третий, совсем юный, с веснушками, шептал что-то товарищу. Командиры, в фуражках с красными звёздами, отдавали приказы, их резкие голоса, перекрывали гул толпы, а руки, в кожаных перчатках, указывали на склады, где солдатам предстояло разместиться.

В Москве, в это же время, Кремль возвышался над заснеженной Красной площадью, где фонари отбрасывали длинные тени на сугробы, а холодный ветер завывал в арках. Кабинет Иосифа Виссарионовича Сталина, просторный, но аскетичный, был пропитан тишиной, нарушаемой лишь тиканьем бронзовых часов на камине, чьи тяжелые стрелки отсчитывали минуты. Стены, обитые тёмным дубом, украшали карты Европы, где Испания, небольшая, но яркая, была обведена красным карандашом; портреты, в тяжёлых золочёных рамах, выцветшие, смотрели на массивный дубовый стол, заваленный бумагами, чернильницей с серебряной крышкой, и стопкой книг в потёртых переплётах. Высокие окна, с морозными узорами, пропускали серый свет зимнего утра, а лампа, с зелёным абажуром, отбрасывала мягкий круг света на бумаги. Камин, где тлели дрова, грел воздух, а кресла, обитые тёмной кожей, скрипели под весом, когда в них садились.

Сергей сидел за столом. Его лицо выражало тревогу. Его пальцы, крепкие, но с лёгкой дрожью, теребили карандаш, а мысли, полные знаний о будущем — о войнах, революциях и ошибках — кружились вокруг Испании, Франции, и судьбы мира.

Вячеслав Молотов, в строгом чёрном костюме, с очками в тонкой металлической оправе, вошёл, его лицо, бледное, с глубокими морщинами, выдавало усталость, но глаза, блестели решимостью. В руках он держал папку, перевязанную серой лентой, её края были потёрты от частого использования.

Молотов, положив папку на стол, сказал:

— Иосиф Виссарионович, наши корабли достигли Валенсии. Три тысячи солдат высадились сегодня утром. Это первая партия. Порт шумит, как улей, Испания неспокойна.

Сергей, отложив карандаш, посмотрел на Молотова:

— Валенсия, Вячеслав. Вот наши ребята и прибыли. Хорошее начало. Как там солдаты держатся? Корабли выдержали шторм? И что с французами? Ты обещал новости.

Молотов, поправив очки, сел напротив:

— Солдаты устали, Иосиф Виссарионович. Море штормило три дня, корабли старые, палубы скрипели, но наши, к счастью, доплыли. Французы согласились пропускать наши войска, но с условием — мы должны сдержать наших товарищей в Париже.

Сергей, нахмурившись, встал и подошёл к окну, где снег падал на площадь:

— Сдержать товарищей? Вячеслав, все как я и говорил. Но странно, что французы так легко согласились с нашими условиями. Они хитрят, не так ли? Что они хотят на самом деле, как ты думаешь?

Молотов, открыв папку, достал лист с записями, исписанный мелким почерком:

— Они хотят спокойствия, Иосиф Виссарионович. Сейчас у них и так много забастовок. Профсоюзы давят на правительство. Их министры боятся, что митинги в Париже перерастут в хаос и вооруженные столкновения, учитывая сколько оружия сейчас можно достать из Испании. Я поговорил с ними и наши условия, что мы сдержим коммунистов, пока устроили их. Но они сказали, что это временно. Если мы не сдержим слово, они закроют пути.

Сергей, повернувшись, посмотрел на Молотова:

— Временно? Вячеслав, Испания на краю пропасти, а они торгуются. Не понимают, что мы сражаемся не только за себя, но и за них тоже. Они у Гитлера под боком. Не понимают, глупцы, что он ударит по ним. Наши солдаты там, в этом пекле войны, ради чего? Чтобы Франция диктовала нам условия? Расскажи, как ты вёл переговоры?

Молотов, откинувшись в кресле, сказал:

— Тяжело, Иосиф Виссарионович. Французы говорят красиво и много, но их слова мало что значат. Я говорил о борьбе с фашизмом, о будущем Европы, но они думают только о своих улицах. Тогда я понял, что бессмысленно им рассказывать про Гитлера, им важно навести порядок сегодня, а что будет завтра, их не интересует. Эти их волнения, митинги, забастовки, оказались как никогда кстати. Я сначала попросил наших товарищей там поактивничать, а потом попросил прекратить. Местные коммунисты, скрипя сердцем, согласились меня послушать.

Сергей, вернувшись к столу, налил воды из хрустального графина, его пальцы сжали стекло, голос стал холоднее:

— Горько все это слышать, Вячеслав. Приходится пока снизить наше влияние во Франции. Но что горше — предать всю Испанию или просто придержать наших товарищей⁈ Сколько у нас времени, пока французы не передумают, как ты думаешь?

Молотов, посмотрев на карту, где Испания была обведена красным, ответил:

— Месяцы, Иосиф Виссарионович, может, меньше. Париж боится фашизма, но ещё больше — своих забастовок. Однако и они не вечны. Наши солдаты полны энтузиазма. Шапошников сказал мне, что было очень много добровольцев. Ребята хотят помогать испанским товарищам строить коммунизм. Их мысли полны надежды, что фашизм получится остановить.

Сталин, отпив воды, посмотрел на Молотова:

— Надежда, Вячеслав. Это главное, что есть у людей. Я скажу Шапошникову, чтобы поторопился и отправил наших солдат как можно быстрее. Нам нельзя терять времени. Французам я не доверяю. А теперь иди, и держи меня в курсе. Если что-то срочное, ты знаешь, можешь мне звонить в любое время.

Молотов, кивнув, встал. Он направился к двери, думая, сколько еще тяжелых разговоров с французами, ему предстоит провести.

Рассвет окрасил Берлин серым светом, где Унтер ден Линден, широкая и величественная, блестела от ночного дождя, а чугунные фонари с матовыми стёклами отбрасывали тени на мокрый асфальт. Трамваи, лязгая по рельсам, звенели, перебивая гомон прохожих в тёплых пальто и шарфах. Кофейни на углах, с запотевшими витринами, манили теплом, где официанты в белых фартуках разносили кофе и булочки; газетные киоски пестрели заголовками о ремилитаризации Рейнской области. Вильгельмштрассе, где серые здания министерств высились, как крепости, дышала властью: чиновники в строгих костюмах с портфелями спешили, их бледные лица выражали сосредоточенность. Берлин, холодный и шумный, предчувствовал перемены: прохожие шептались о новостях из Испании, а ветер нёс эхо далёких бурь.

Здание Абвера на Tirpitzufer 76/78, серое, массивное, с высокими окнами, стояло у реки Шпрее, чьи мутные воды отражали тусклое небо. Фасад, с потемневшей лепниной, хранил следы дождей; узкие окна с решётками, скрывали тайны. Внутри коридоры, длинные и с отполированным паркетом, гудели от шагов: офицеры в мундирах несли папки; клерки в серых костюмах, с усталыми глазами, сортировали документы; машинистки в строгих юбках стучали по клавишам. Кабинеты, с деревянными столами, заваленными бумагами и картами на стенах, освещались тусклыми лампами; архивы в подвале, с рядами железных шкафов, хранили тысячи папок, чьи пожелтевшие страницы шелестели под пальцами сотрудников.

Ханс фон Зейдлиц, 43-х летний оберст-лейтенант иностранного отдела Абвера стоял у окна своего кабинета на третьем этаже. Его фигура, высокая, чуть сутулая, в тёмно-зелёном мундире с орденом, выдавала его баварское дворянское происхождение. У него было узкое лицо с резкими скулами, которое обрамляли тёмные волосы с проседью; глаза, серые и глубокие, смотрели с тревогой; тонкие усы, были аккуратно подстрижены.

Его кабинет, небольшой, с дубовым столом, заваленный донесениями, и книжным шкафом, был местом, где он проводил большую часть времени, появляясь дома реже, чем он хотел. Карта СССР, утыканная булавками, висела на стене; рядом — фотография семьи: жены Клары, 38 лет, с мягкими чертами, и детей — Эрика, 14 лет, Анны, 10 лет, Карла, 6 лет.

Утро Ханса начиналось в Шарлоттенбурге, в квартире на трёх этажах старинного дома, где окна, с тяжёлыми бархатными шторами, выходили на липовую аллею. Гостиная, с плюшевыми диванами и персидским ковром, дышала теплом: камин потрескивал; стол, накрытый льняной скатертью, хранил следы завтрака — крошки хлеба и чашки с остатками кофе. Клара, в тёмно-синем платье, с волосами, убранными в пучок, хлопотала у плиты, её голос, позвал его:

— Эрик, Анна, Карл, завтрак стынет! Ханс, ты опоздаешь.

Ханс, в домашнем халате, листал «Berliner Tageblatt», глаза пробегали по строчкам о Москве. Он ответил:

— Клара, пять минут. Новости дочитаю. Эрик, как твои уроки?

Эрик, долговязый, похожий на отца, пожал плечами, лениво ответив:

— Математика скучная, папа. Учитель требует, чтобы я ее учил, но зачем?

Анна, с косичками, в клетчатом платье, вмешалась, сказав звонким голосом:

— Эрик ленится, папа! А я нарисовала дом, смотри!

Она показала акварель, где дом сиял яркими красками. Ханс, улыбнувшись, погладил её по голове:

— Молодец, Анна. Карл, а ты?

Карл, с круглыми щёками, жевал хлеб:

— Играл с кубиками, папа. Башня упала.

Клара, ставя яичницу, посмотрела на Ханса:

— Ханс, ты сам не свой. Что-то на работе?

Ханс, отложив газету, ответил чуть тише:

— Всё в порядке, Клара. Много дел. Сегодня важный день.

Он надел пальто, взял портфель, поцеловал Клару. Дети крикнули:

— Папа, возвращайся скорее!

На улице, холодной и влажной, Ханс подошёл к Opel Olympia, чёрному автомобилю, с хромированными деталями, совсем новому, 1935 года. Салон, обитый серой тканью, был простым; деревянный руль холодил ладони, а мотор, урча, постепенно оживал. Ханс ехал через Шарлоттенбург, где дома, с высокими фасадами, стояли плотно друг к другу. Маршрут вёл через Тиргартен, где голые деревья тянулись к небу.

В Абвере Ханс вошёл в здание, где коридор гудел от шагов пришедших сотрудников. Иностранный отдел (Amtsgruppe Ausland), под началом Георга Хансена, занимал второй и третий этажи. Отдел, связующее звено с OKW и иностранным министерством, оценивал зарубежную прессу, радиопередачи, захваченные документы, координировал контакты с Восточной Европой и Японией. Ханс анализировал донесения из СССР (о передвижении войск, промышленности), проверял данные литовской разведки о приграничных районах, изучал японские сообщения о Дальнем Востоке. Его стол был завален переводами «Правды», вырезками из «Times», шифровками из Каунаса. Сдача Вольфа, вызывала в нем тревогу. Его поимка навела шороху во всем отделе и Ханс опасался, что гестапо может выйти на него.

Здание Абвера, четырёхэтажное, с серым фасадом, хранило строгую иерархию. На первом этаже — приёмная, где клерки, в серых пиджаках, проверяли пропуска; второй этаж — Abwehr I (разведка, начальник Ханс Пикенброк), где офицеры, в мундирах, изучали военные данные; третий этаж — Amtsgruppe Ausland и Abwehr II (диверсии, начальник Эрвин фон Лахузен), где планировали операции; четвёртый этаж — кабинет Канариса, с видом на Шпрее. Архивы в подвале, с железными шкафами, хранили донесения, досье и карты. Машинистки, в строгих блузках, печатали отчёты; курьеры, сновали с папками. Атмосфера была тяжёлой: офицеры шептались о провалах, клерки боялись ошибок, Канарис требовал точности.

Ханс, войдя в кабинет, увидел Курта Шмидта, коренастого, с рыжими усами, и зелеными глазами, таившими любопытство. Шмидт, из Abwehr I, держал папку:

— Ханс, новости из Москвы. Вольф задержан. ОГПУ знало всё. Как это могло произойти?

Ханс, сняв пальто, сел, ответив спокойным голосом:

— Курт, не знаю. Может, он в чем-то ошибся. Москва сейчас опасна.

Шмидт, прищурившись, шагнул ближе:

— Ошибся? Ханс, твои люди были в курсе Вольфа. Если кто-то сдал Вольфа, это серьёзно.

Ханс, посмотрев на карту СССР, ответил, пальцы сжали карандаш:

— Я делал, что нужно, Курт. Вольф был обеспечен всем необходимым. Если он провалился, то только по собственной глупости.

Шмидт, нахмурившись, сел ближе:

— Ханс, если ОГПУ знает больше чем мы думаем, то мы под ударом. Ты говорил с Канарисом?

Ханс, помедлив, кивнул, сказал еще тише:

— Говорил. Он требует отчёт. После обеда.

В кабинет вошёл Фридрих Мюллер, из Abwehr II, худощавый, с длинным лицом, в очках:

— Ханс, твои донесения по Литве. Хансен требует уточнений. Что с их данными по СССР?

Ханс, открыв папку, ответил:

— Литва делится с нами, но довольно скупо. Их агенты в Москве говорят о войсках на западных границах. Я проверяю.

Мюллер, поправив очки, сказал с намёком:

— Проверяй тщательнее, Ханс. После Вольфа все на нервах.

Позже Ханс встретил лейтенанта Эриха Коха, молодого, с русыми волосами, из Abwehr III (контрразведка), чьи голубые глаза блестели амбициями. Кох, держа папку, заговорил в своей манере, быстрым голосом:

— Ханс, Хансен спрашивал о твоих контактах с японцами. Они шлют шифровки, но не всё понятно о их намерениях. Ты видел?

Ханс, листая донесение, ответил:

— Видел, Эрих. Японцы осторожны, но их данные по Дальнему Востоку полезны. Передам Хансену.

Кох, кивнув, добавил:

— Будь осторожен, Ханс. Вольф… это не просто ошибка. Кто-то говорит, что утечка из нашего отдела.

Ханс, сжав карандаш, посмотрел на Коха, и сказал, разозлившись:

— Слухи, Эрих. Работай, а не слушай сплетни.

В полдень Ханс вошёл в кабинет Канариса, чьи стены, обитые деревом, пестрели картами разных стран. Канарис, невысокий, с седыми висками, в мундире, сидел за столом, глаза внимательно смотрели на Ханса. Он сказал:

— Ханс, Вольф задержан в Москве. Твои люди вели его дело. Объясни.

Ханс, почуствовал напряжение, но собрался. Он ответил:

— Адмирал, Вольф где-то прокололся. Он слал шифровки, что все под контролем, а потом его резко взяли. Думаю, он просто не заметил слежку.

Канарис, прищурившись, посмотрел на карту, его голос стал холоднее:

— Ханс, это опасная игра. Если ОГПУ раскроет наших агентов в Москве, то нам несдобровать.

Ханс, сглотнув, ответил, пальцы сжали портфель:

— Не думаю, что все так плохо, адмирал. Просто Вольф был слабым звеном.

Канарис, встав, подошёл к окну:

— И все же, мне надо будет отчитаться перед фюрером, Ханс. Готовь отчёт. И следи за своими людьми.

Ханс, вернувшись в кабинет, сел, его мысли кружились вокруг Вольфа, ОГПУ и риска разоблачения. Его совесть напоминала о цене предательства, но разум твердил: это было необходимо.

Глава 14

Асмэра, февраль 1936 года.

Утро, пропитанное жарким солнцем, заливало узкие улочки итальянской колонии Эритреи, где белоснежные здания в стиле ар-деко, с колоннами и лепниной, отбрасывали резкие тени на красноватую землю. Улицы, вымощенные камнем, гудели от шагов: итальянские офицеры в белых мундирах, с золотыми пуговицами, шли, поправляя фуражки; эритрейские аскари, в тёмно-зелёной форме, маршировали с винтовками; местные женщины в ярких платьях, с корзинами фруктов, спешили на рынок. Площадь перед кинотеатром «Имперо», шедевром итальянской архитектуры, бурлила: торговцы предлагали кофе, чьи зёрна, тёмные и блестящие, лежали в мешках; мальчишки, босые, бегали, крича на тигринья; итальянские дамы в шляпках прогуливались под зонтами. Асмэра, на высоте 2200 метров, дышала прохладой, но воздух, сухой и горячий, пробивался со стороны Красного моря, чьи порты — Массауа и Асэб связывали колонию с остальным миром. Дороги, проложенные итальянцами, вились через плато, где поля кофе, зелёные и ухоженные, принадлежали колонистам. Эритрейцы, в поте лица, собирали урожай, их лица, тёмные и усталые, выражали покорность. Вдалеке, на холмах, виднелись деревни тиграи и тигре, с хижинами из глины и соломы, где жизнь протекала медленно: женщины мололи зерно, мужчины пасли коз, дети играли у ручьев. Итальянцы строили школы, больницы, но только для своих; местные, хоть и получали работу, жили в тени расового превосходства, введённого Муссолини. В порту Массауа, где жара была невыносимой, корабли выгружали технику, а эритрейские носильщики, сгибаясь под тяжестью ящиков, переговаривались на тигре, бросая взгляды на итальянских надсмотрщиков.

Полковник Лоренцо ди Сальви, 47-ми лет, близкий друг Родольфо Грациани, командующего итальянскими войсками в Эритрее, шагал по улице в Асмэре. Его фигура, коренастая, в белом мундире с эполетами, излучала уверенность; лицо, загорелое, с густыми бровями, обрамляли короткие волосы с проседью; глаза, карие и цепкие, замечали всё вокруг. Лоренцо, римлянин из знатной семьи, был правой рукой Грациани, отвечал за логистику войск в кампании против Абисинии. Его день начинался в штабе, в неоклассическом здании с мраморными колоннами, где карты, утыканные флажками, покрывали стены, а офицеры обсуждали наступление. Но вечером, устав от бумаг, он искал отдыха в тёмных уголках Асмэры, где местные девушки, за деньги, предлагали утешение.

В доме на окраине, в районе, где итальянцы редко появлялись, жила Зэра, 24-х летняя девушка, тиграи, с тонкими чертами лица и длинными косами. Её дом, глиняный, с низкой крышей, был приютом для офицеров, ищущих развлечений. Зэра, как и многие, жила под гнётом колонистов. Она была завербована советским агентом ОГПУ, представившимся Иваном, за деньги — 500 итальянских лир, сумма, что могла позволить кормить семью целый год. Зэра, ненавидя итальянцев за их высокомерие, согласилась помочь в похищении Лоренцо, видя в этом шанс не только заработать, но и отомстить. Её сообщники — местные эритрейцы, тоже завербованные ОГПУ: Абраха, 30 лет, бывший аскари, высокий, с шрамами на руках, молчаливый, но с твердым характером. Тэкле, 27 лет, худощавый, с бегающими глазами, работник порта Массауа. И Мэаза, 35 лет, торговец кофе, коренастый, с громким голосом, чья лавка служила прикрытием для встреч.

Вечер 15 февраля 1936 года окутал Асмэру теплым воздухом. Зэра, в красном платье, стояла у двери, улыбаясь Лоренцо, чей мундир был расстёгнут.

Комната, с глиняными стенами, освещалась керосиновой лампой; стол, покрытый тканью, был уставлен бутылками вина; в углу лежал матрас, застеленный цветным одеялом. Лоренцо, держа бокал, говорил:

— Зэра, ты единственная, кто понимает нас, солдат. В штабе душно, Грациани требует отчёты, а я… я хочу забыть.

Зэра, наливая вино, улыбнулась:

— Полковник, вы слишком много думаете. Расслабьтесь. Что нового в штабе?

Лоренцо, откинувшись на стуле, вздохнул:

— Абиссиния сопротивляется. Менелик их вдохновляет, но мы их раздавим. Грациани не остановится, пока не добьётся своего.

Зэра, подавляя гнев, кивнула, её пальцы сжали бутылку:

— Вы сильные, полковник. Но местные… они тоже не сдаются.

В дверь постучали. Абраха, в тёмной рубахе, вошёл внутрь, глаза были опущены:

— Зэра, я кофе привёз. Где поставить?

Лоренцо, не глядя, махнул рукой:

— Оставь там, парень. Не мешай.

Абраха, кивнув, вышел, но его взгляд встретился с Зэрой — это был сигнал. В соседней комнате ждали Тэкле и Мэаза, скрытые за занавеской. Тэкле, нервно теребя верёвку, шепнул:

— Мэаза, он пьян. Пора?

Мэаза, сжав кулаки, ответил:

— Ждём, Тэкле. Зэра знает, когда. Если ошибёмся, итальянцы нас повесят.

Зэра, подлив вина Лоренцо, запела на тигринья, её голос, приятный и мелодичный, усыплял бдительность. Лоренцо, расслабившись, закрыл глаза. Зэра, подав знак, выскользнула в соседнюю комнату, шепнув:

— Сейчас. Он почти спит.

Абраха, достав мешок, кивнул:

— Я беру за ноги. Тэкле за руки. Мэаза, следи за улицей.

Тэкле, сглотнув, ответил, его голос дрожал:

— А если он закричит? Русские обещали защиту, но…

Мэаза, хлопнув его по плечу, оборвал:

— Не время бояться, Тэкле. Мы рискуем не только за деньги. Но и за Эритрею.

Они ворвались в комнату. Лоренцо, открыв глаза, успел вскрикнуть, но Абраха накинул мешок на его голову, Тэкле связал руки верёвкой, Мэаза зажал рот. Полковник, брыкаясь, пытался вырваться, но силы покидали его. Зэра, стоя у двери, шептала:

— Тише, братья. Улица пуста, но патрули могут быть близко.

Они выволокли Лоренцо через заднюю дверь, где ждала повозка, запряжённая мулами. Ночь, тёмная и безлунная, скрывала их. Абраха, сидя впереди, правил мулами; Тэкле и Мэаза, с Лоренцо, укрытые одеялами, лежали в повозке. Зэра, оставшись, шепнула:

— Удачи, братья. Я прикрою.

Путь вёл через холмы к границе с Абиссинией, где ждали сотрудники ОГПУ. Дорога, узкая и каменистая, вилась среди скал. Мулы, фыркая, ступали осторожно; теплый ветер нёс пыль. Тэкле, глядя на звёзды, шепнул:

— Мэаза, это правильно? Мы пошли на преступление, но за что? За деньги? За страну?

Мэаза, глядя на связанного Лоренцо, ответил:

— Оба варианта, Тэкле. Деньги — для семей, долг для родины.

Абраха, не оборачиваясь, добавил:

— Молчи, Тэкле. Ты слишком много болтаешь. Думай о деле.

Лоренцо, очнувшись, глухо пробормотал через мешок:

— Вы… пожалеете. Грациани найдёт вас.

Тэкле, вздрогнув, сжал верёвку:

— Он прав, Мэаза. Что, если нас поймают?

Мэаза, ударив кулаком по повозке, сказал:

— Хватит, Тэкле! Мы дойдем до границы. Там нас встретят.

К утру, после шести часов пути, они достигли границы — ручья, за которым начиналась Абиссиния. Два чекиста, в тёмных плащах, с винтовками, ждали в тени акации. Старший, с бородой, на ломаном тигринья сказал:

— Абраха, вы сделали это. Полковник наш. Деньги в мешке.

Абраха, передав Лоренцо, ответил:

— Вы обещали защиту. Если итальянцы узнают, кто это сделал, то мы мертвы.

Чекист, кивнув, махнул рукой:

— Уходите. Мы разберёмся.

Эритрейцы, взяв мешочек с лирами, ушли, их сердца бились от страха и надежды, что деньги помогут их семьям. Лоренцо, связанный, исчез за холмом с чекистами. Асмэра просыпалась, не зная о потере.

В Абиссинии, за ручьём, где граница растворялась в холмах, утренний свет, мягкий и золотистый, пробивался сквозь листву деревьев, освещая узкую тропу, что вилась между скал и колючим кустарником. Хижина, сложенная из глины и веток, с соломенной крышей, едва заметная в зарослях, стояла в тени высокого холма. Её стены, потрескавшиеся от жары, хранили следы проливных дождей. Внутри, холодный пол, был устлан потертыми циновками. Грубо сколоченный стол был завален картами, обрывками бумаги и крошками лепёшек. В углу, за выцветшей занавеской, лежал Лоренцо ди Сальви, связанный верёвками, с мешком, снятым с головы, но всё ещё стянутым у шеи. Его мундир, некогда белый, покрылся пятнами пыли и пота; лицо, загорелое, с резкими чертами и густыми бровями, исказилось от гнева; глаза, горели ненавистью. Сотрудники ОГПУ — трое мужчин в плащах, пропылённых дорогой, занимались делами: Григорий, бородатый, с широким лицом, варил чечевицу в котле над очагом; Павел, худощавый, с острыми скулами и серыми глазами, перебирал донесения, исписанные мелким почерком; Алексей, с короткими светлыми волосами, чистил винтовку у входа, оглядывая заросли. Снаружи стрекотали цикады, шуршала сухая трава, кричали птицы, кружа над холмами; далёкие горы Абиссинии, тёмные и зубчатые, высились на горизонте, их склоны терялись в утреннем тумане.

Лоренцо, рванувшись на циновке, закричал голосом, полным ярости:

— Вы, подлые псы, думаете, я заговорю? Ничего не получите! Грациани раздавит вас всех!

Григорий, помешивая чечевицу, обернулся:

— Кричи, полковник. Здесь только мы, да горы. Ешь, если хочешь жить, а то потеряешь все силы.

Он кивнул на миску с варёной чечевицей, смешанной с кусками лука, и грубую лепёшку, лежавшую рядом. Лоренцо, сжав кулаки, плюнул в сторону миски, его лицо покраснело, грудь вздымалась:

— Жрать вашу бурду? Вы ответите за это! Все вы грязные крысы!

Павел, отложив бумаги, шагнул к нему:

— Твой Грациани сейчас мечется в Асмэре, а ты здесь. Ешь, или мы тебя заставим.

Лоренцо, сжав челюсти, отвернулся, его мысли кружились вокруг побега, и друга. Он представлял, как Грациани, узнав о пропаже, перевернёт всю Эритрею, но верёвки больно впивались в запястья, а хижина казалась ловушкой.

Алексей, у входа, бросил взгляд на Григория:

— Я слышал шаги в лесу. Там местные ходят, не наши. А этот орет слишком громко.

Григорий, добавив дров в очаг, кивнул:

— К ночи уведём его глубже. Лес нас прикроет. Павел, проверь тропу.

Павел, сложив донесения, ответил:

— Если он заговорит, Москва получит планы наступления. Это стоит риска.

Лоренцо, услышав, рванулся вперед, но его сдержали веревки:

— Планы? Вы ничего не узнаете! Грациани уже идёт за мной, и вы поплатитесь!

Григорий, подойдя, присел рядом:

— Полковник, время на нашей стороне. Голод и страх сделают своё дело.

Лоренцо, сжав кулаки, уставился в потолок, его грудь вздымалась, мысли путались. Он вспоминал Рим, службу с Грациани, их разговоры о кампании в Ливии, где они делили одну бутылку вина, глядя на звезды. Теперь он был здесь, в пыльной хижине, окружённый врагами, и надежда на спасение таяла.

В Асмэре, тем временем, солнце поднималось над площадью перед кинотеатром «Имперо», где торговцы раскладывали манго, бананы и мешки с кофе, чьи зёрна блестели, как тёмные жемчужины. Улицы, вымощенные камнем, звенели от шагов эритрейских аскари, чьи винтовки поблёскивали; грузовики, гружённые ящиками с боеприпасами, гудели, направляясь к порту Массауа, где жара душила, а синее море лениво плескалось о причалы, где потные носильщики сгибались под тяжестью груза.

В неоклассическом здании штаба, с мраморными колоннами и высокими окнами, Родольфо Грациани, высокий, с жёсткими чертами лица, короткими усами и морщинами, стоял у карты Абиссинии, его мундир, белый, с золотыми эполетами, был застёгнут на все пуговицы. Темные глаза горели тревогой и яростью. Лоренцо, его друг и правая рука, пропал, не явившись на утренний доклад — впервые за долгие годы. Грациани, сжав кулак, повернулся к адъютанту, капитану Альберто Риччи, 32-х лет, с гладко выбритым лицом и нервными движениями, теребящими край фуражки:

— Альберто, где Лоренцо? Он не мог просто исчезнуть! Что говорят люди?

Риччи, опустив глаза, ответил:

— Командующий, квартира пуста. Служанка видела его вчера вечером, потом он ушёл. Никто не знает, куда.

Грациани, ударив кулаком по столу, крикнул, эхо разнеслось по кабинету:

— Никто? Лоренцо — не мальчишка, чтобы вот так пропадать! Созови патрули, обыщи Асмэру!

Риччи, побледнев, козырнул:

— Уже отправил солдат, командующий. Проверим рынок, окраины, таверны.

Грациани, прошёлся вдоль карты, его пальцы теребили пуговицу. Лоренцо был не просто офицером — он был его другом, с которым он делил кампании в Ливии, обсуждал планы покорения Абиссинии, проводил ночи за вином. Мысли о нападении, предательстве или случайности сжимали его сердце. Он вызвал посыльного, рядового Марио Ферри, худощавого, с каштановыми волосами. Он сказал ему:

— Марио, обойди Асмэру — каждый дом, таверну, рынок, окраину. Найди Лоренцо, живого или мёртвого!

Марио, козырнув, ответил:

— Будет исполнено, командующий!

Марио выбежал на улицы, где солнце палило, а воздух дрожал от жары. Он начал с квартиры Лоренцо, в центре Асмэры, где белое здание с балконом, увитым цветами, сверкало чистотой. Служанка, пожилая эритрейка в цветастом платье, с морщинистым лицом, покачала головой:

— Полковник не ночевал, синьор. Ушёл вчера вечером, так и не вернулся.

Марио, нахмурившись, двинулся к рынку. Он расспрашивал торговцев, но ответы были уклончивы. Старик, с седыми волосами, торгующий кофе, пробормотал ему:

— Итальянцы пропадают, синьор. Ночь опасна, особенно на окраинах.

Марио, не понимая языка, но уловив тон, пошёл к окраинам, где глиняные дома с низкими крышами теснились у холмов. Он стучал в двери, но местные, опуская глаза, отвечали односложно. В доме Зэры, где занавески колыхались от ветра, она, в простом платье, с длинными косами, улыбнулась ему, ответив спокойным голосом:

— Полковник? Не знаю, синьор. Много гостей приходит и уходит.

Марио, чувствуя бессилие, обошёл таверны, где итальянские солдаты пили вино, но бармен, толстый, с потным лицом, пожал плечами:

— Лоренцо? Не видел. Может, у девушек на окраине.

К полудню Марио вернулся в штаб, его рубашка промокла, лицо выражало усталость. Грациани, увидев его, шагнул вперёд:

— Ну, Марио? Где он?

Марио, опустив голову, ответил тихим голосом:

— Командующий, его нигде нет. Квартира пуста, рынок молчит, окраины тоже. Никто не видел.

Грациани, сжав челюсти, ударил кулаком по столу:

— Нигде? Лоренцо не мог исчезнуть! Альберто, созови всех офицеров! Мы обыщем каждый угол!

Риччи, стоя у двери, кивнул, сказав неуверенным тоном:

— Командующий, я отправлю патрули в Массауа. Может, он там?

Грациани, повернувшись, рявкнул, лицо покраснело:

— Массауа? Он не уехал бы без приказа! Найдите его, или я разнесу этот город!

В порту Массауа, где жара была невыносимой, а море лениво плескалось, эритрейские носильщики перегружали ящики, их лица блестели от пота. Патрули, отправленные Риччи, расспрашивали рабочих, но те качали головами, избегая взглядов. Один, молодой, с худыми руками, пробормотал на тигре:

— Итальянцы ищут своего.

В Асмэре Зэра сидела в своём доме, её пальцы теребили край платья, глаза бегали по комнате. Соседка, Фатима, вошла к ней:

— Зэра, город стоит на ушах. Итальянцы ищут полковника. Патрули стучат во все двери.

Зэра, сохраняя спокойствие, ответила ей спокойно, но ее пальцы дрожали:

— Фатима, я ничего не знаю. Пусть ищут. У нас свои заботы.

Фатима, прищурившись, добавила:

— Будь осторожна, девочка. Если они узнают, то не пощадят. Слухи уже ползут по городу.

В лавке Мэазы, за мешками кофе, где зёрна лежали в холщовых мешках, собрались Абраха и Тэкле. Тэкле, нервно оглядываясь, шепнул дрожащим голосом:

— Мэаза, патрули повсюду. Если они дойдут до нас, мы пропали.

Мэаза, сортируя зёрна, ответил:

— Тэкле, хватит ныть! Деньги у нас, дело сделано. Работай и молчи.

Абраха, стоя у двери, добавил:

— Тэкле, держи свой язык за зубами.

Тэкле, сглотнув, посмотрел в пол, его худые пальцы теребили рубаху:

— Я думаю о семье, Абраха. Если итальянцы узнают, что будет с детьми?

Мэаза, хлопнув по столу, сказал:

— Семья будет жить, если мы не будем делать глупостей! Думай о деле, а не о страхе.

В Абиссинии ночь опустилась на холмы, укрыв хижину тьмой. Чекисты готовили переправку Лоренцо глубже в лес, где тропы, узкие и заросшие, вели к другому лагерю, скрытому в чаще. Лоренцо, ослабевший, но не сломленный, кричал:

— Вы ничего не получите! Грациани уже идёт за мной, и вы все поплатитесь!

Григорий, связывая его руки туже, ответил:

— Пусть идёт, полковник. Здесь он найдёт только деревья да горы.

Павел, проверяя тропу, добавил:

— Местные лазутчики могут быть близко. Надо спешить, или мы потеряем его.

Алексей кивнул, его глаза бегали по зарослям:

— Тропа чиста. К утру будем в лагере.

Лоренцо, дёрнувшись, плюнул на циновку:

— Вы думаете, я сломаюсь? Я скорее умру, чем предам!

Григорий, поднеся миску с чечевицей, ответил:

— Умирать не надо, полковник. Ешь, или сил не хватит даже кричать.

В Асмэре патрули продолжали обход. На рынке слухи росли: кто-то шептался о местных, кто-то — о нападении абиссинцев. Грациани в штабе стоял у окна, его тяжелый взгляд скользил по городу. Он думал о Лоренцо, о их службе, о том, как друг спас ему жизнь в Ливии, прикрыв от пули. Он позвал Риччи:

— Альберто, удвой патрули. Проверьте дороги к границе. Лоренцо где-то там.

Риччи, кивнув, ответил усталым голосом:

— Командующий, мы делаем всё что можем. Но город молчит. Может, он в Абиссинии?

Грациани, сжав кулаки, повернулся, глаза горели яростью:

— Абиссиния? Тогда мы найдём его, даже если придётся сжечь ее полностью!

Глава 15

Холмы Альто-дель-Вьенто, 17 февраля 1936 года, встречали рассвет тусклым светом, что лился на каменистую землю, покрытую колючими кустами и редкими оливами, чьи ветви гнулись под резким ветром, поднимавшим облака пыли. Окопы, вырытые в твёрдой почве, вились по склонам, где республиканцы, около четырёх тысяч бойцов, готовились к долгому сражению. Их лица, покрытые грязью, выражали решимость; винтовки, как потёртые, так и новые, лежали рядом, а в тылу, за холмом, урчали моторы советских танков. Среди бойцов была тысяча советских добровольцев, пехотинцев, танкистов и артиллеристов.

Напротив, на высотах, фалангисты, тоже около четырёх тысяч, с португальскими наёмниками и немецкими специалистами из Легиона «Кондор», укрепляли позиции: пулемёты MG-34, за мешками с песком, смотрели вниз; противотанковые пушки Pak 36, укрытые кустами, ждали своей цели.

Все готовились. Майор Фернандо Агилар, с грубым лицом и тонким шрамом над губой, стоял в палатке у карты, его пальцы указывали на высоты. Советский солдат Виктор Рубцов, с короткими тёмными волосами, проверял автомат. Анархист Хулио Вентура, сжимал пистолет, его глаза горели верой в победу. Медсестра Селия Нуньес, стройная, с тёмными косами, перевязывала бойца, её движения были быстрыми и уверенными. Артиллерист Мигель Кордеро, заряжал гаубицу, поглядывая на небо. Фалангистский офицер Фелипе Ортега, стоял у пулемёта; португальский наёмник Луиш Баррос, худощавый, с ястребиным носом, держал винтовку; немецкий специалист Курт Шнайдер, осматривал пушку.

Фернандо, глядя на карту, сказал твердым голосом:

— Виктор, твои танки бьют по левому флангу. Там немцы с пулемётами. Если прорвёмся, то их линия треснет.

Виктор кивнул, поправляя ремень:

— Машины готовы, Фернандо. Пехота не должна идти вплотную, иначе пушки легко всех разорвут.

Фернандо повернулся к Хулио:

— Хулио, твои анархисты атакуют справа, где сидят португальцы. Они нестойкие, давите их.

Хулио, сжимая пистолет, ответил:

— Мои люди готовы, Фернандо. Мы их сметём.

Фернандо кивнул Мигелю:

— Мигель, твоя артиллерия начинает через час. Бей по их пулемётам.

Мигель, заряжая гаубицу, ответил:

— Снаряды на месте, майор. Дадим им огня.

Селия, перевязывая бойца, сказала Мигелю тихо:

— Мигель, сколько ещё таких дней? Я едва держу бинты.

Мигель, глядя на неё, ответил:

— Селия, ты спасаешь жизни. Держись, мы все держимся.

На высотах Фелипе Ортега кричал Луишу:

— Держи позицию, Луиш! Если побежишь — я тебя сам пристрелю!

Луиш, стиснув зубы, ответил:

— Они идут тысячами, Фелипе! Мы не удержим!

Курт Шнайдер, стоя у пушки, сказал холодно:

— Спокойно, Баррос. Наши пулемёты их остановят.

Фелипе, сжав челюсти, ответил:

— Не указывай мне, немец. Мы сражаемся за Испанию.

В 6 утра первого дня республиканская артиллерия загрохотала. Снаряды рвались на высотах, разбрасывая камни и пыль. Окопы фалангистов дрожали, крики раненых раздавались в дыму. Курт крикнул в рацию:

— Переместите MG-34 назад! Их гаубицы бьют точно по ним!

Луиш, прижавшись к земле, сказал Фелипе:

— Они слишком близко! Мы не выстоим!

Фелипе, ударив его по плечу, крикнул:

— Стреляй, или я тебя первого прикончу!

Советские танки двинулись вперед, лязгая гусеницами. Пехота бежала за ними, укрываясь за бронёй. Немецкая пушка ударила по головному танку, пробив его. Машина вспыхнула, экипаж выбираясь из танка, погиб под пулемётами. Виктор крикнул по рации:

— Пехота, ближе! Прикройте нас!

Фернандо, с винтовкой, крикнул:

— Вперёд, товарищи! За свободу!

Республиканцы бросились в атаку, пули свистели, а гранаты рвались. Хулио вёл анархистов на португальцев. Молодой наёмник побежал, но Хулио выстрелил:

— Стойте, или никто не уйдёт!

Селия, таща раненого, крикнула Мигелю:

— Мигель, бей по их пушкам!

Мигель, у гаубицы, ответил:

— Вижу цель, Селия!

Снаряд разнёс немецкую пушку, Курт упал, кровь залила его форму. Луиш, бросив винтовку, поднял руки:

— Не стреляйте! Я сдаюсь!

Хулио, с окровавленным лицом, шагнул к нему:

— Поздно, португалец.

Выстрел оборвал жизнь Луиша. Португальцы побежали, республиканцы преследовали их, вонзая штыки в спины.

Фернандо, стоя на склоне, крикнул:

— Держите линию! Не дайте им уйти!

Немецкий самолёт, пикируя, сбросил бомбы, взрыв разметал бойцов. Мигель, у зенитки, открыл огонь, но самолёт ушёл.

К вечеру первого дня бой не утих. Фалангисты перегруппировались, их контратака ударила по правому флангу. Немецкий пулемётчик Отто Шульц, стрелял из MG-34, пока граната, брошенная Луисом Фернандесом, не разорвалась рядом. Отто рухнул убитый.

Фернандо, пробираясь через окопы, крикнул бойцу Франсиско Молина:

— Франсиско, держи фланг! Не дай им прорваться!

Франсиско, стиснув зубы, кивнул:

— Понял, майор. Мы стоим, держимся.

Анархист Томас Рамирес, вёл своих людей, крича:

— Вперёд, товарищи! Португальцы уже бегут!

Португальский наёмник Жозе Алмейда, споткнулся и попытался встать, но пуля Томаса попала ему в спину. Жозе упал, теперь уже замертво.

На второй день пыль сменилась мелким дождём, земля стала скользкой и грязной. Фалангисты, под командованием офицера Альфонсо Кастро, контратаковали. Альфонсо крикнул пулемётчику Педро Рохасу:

— Педро, бей по их танкам! Не дай им подняться наверх!

Педро, у MG-34, ответил:

— Их слишком много, Альфонсо! Пушки не справляются!

Республиканцы держали позиции. Виктор крикнул наводчику:

— Цель справа, огонь!

Снаряд разнёс пулемётное гнездо, фалангисты разбежались. Фернандо, увидев это, крикнул:

— Виктор, дави их! Мы следуем за вами!

К полудню второго дня португальские наёмники начали дезертировать. Наёмник Антонио Перейра, бросил винтовку:

— Я не подыхать приехал за ваши деньги!

Республиканец Диего Моралес, догнав его, ударил штыком в спину. Кровь Антонио окрасила форму, он перестал дышать.

Селия, таща раненого, крикнула Мигелю:

— Мигель, ещё один! Помоги!

Мигель, у гаубицы, ответил:

— Держись, Селия! Я бью по их позициям!

Снаряд разнёс окоп фалангистов, обломки полетели в воздух.

К вечеру второго дня высота оставалась спорной. Фалангисты, потеряв сотни, держались за счёт немецких наёмников. Немецкий специалист Ханс Вольфсон, крикнул Альфонсо:

— Их танки прорывают фланг! Перегруппируйтесь!

Альфонсо, раненый, с окровавленной рукой, ответил:

— Мы не сдадим высоту, Ханс! Стреляйте!

На третий день дождь усилился, окопы превратились в сплошную грязь. Республиканцы, измотанные, но решительные, пошли в новую атаку. Фернандо, пробираясь через грязь, крикнул Хулио:

— Хулио, бери своих, идите через овраг! Там их меньше!

Хулио кивнул, ведя анархистов:

— Понял, Фернандо. Мы прорвёмся!

Анархист Луис Гомес, крикнул товарищу Хорхе Лопесу:

— Хорхе, держись ближе! Они стреляют из кустов!

Хорхе ответил:

— Вижу, Луис!

Пуля попала Хорхе в плечо, он упал и закричал. Селия, подбежав, начала его перевязывать:

— Хорхе, не двигайся! Я тебя вытащу!

К вечеру четвёртого дня республиканцы захватили высоту. Фалангисты, потеряв сотни, отступили, многие попали в плен. Пленный фалангист Рафаэль Корреа, сказал Карлосу:

— Я не хотел воевать. Меня заставили.

Карлос ответил:

— Поздно, Рафаэль. Надо было выбирать сторону раньше.

В кремлёвском кабинете, где тяжёлые шторы пропускали лишь узкие полосы утреннего света, лившегося на дубовый стол, покрытый зелёным сукном, Сергей сидел в кресле, его пальцы постукивали по подлокотнику. Его разум, наполненный знаниями XXI века, был полон тревог: он знал, что Гитлер приведёт мир к катастрофе, но знал и о Канарисе, главе Абвера, чьё недоверие к фюреру могло стать ключом к разрешению проблемы.

Дверь отворилась, и вошёл Павел Судоплатов. Сергей указал на стул, напротив.

— Садись, Павел Анатольевич. Есть серьезный разговор.

Судоплатов сел, его глаза внимательно следили за вождём. Он кивнул:

— Слушаю, товарищ Сталин.

Сергей помолчал, глядя на бумаги, словно взвешивая слова. Его пальцы перестали постукивать, он поднял взгляд:

— Нам нужно поговорить о Германии. О Канарисе. Что ты можешь о нем рассказать?

Судоплатов, не меняя выражения лица, ответил:

— Вильгельм Канарис, глава Абвера. Хитёр, осторожен. Его люди работают в Москве, но мы их давно отслеживаем. Что конкретно вас интересует?

Сергей наклонился ближе, голос стал тише:

— Канарис не любит Гитлера. Я знаю это. Он может быть полезен. Есть у нас кто-то рядом с ним? Агенты, которые могут говорить с ним напрямую?

Судоплатов задумался, его пальцы слегка сжали подлокотник стула. Он ответил, говоря медленно:

— Прямых агентов рядом с Канарисом нет, товарищ Сталин. Он слишком закрыт, его круг узок. Но… — он сделал паузу, — есть человек в шведском посольстве в Берлине. Он работает на нас. Тайно.

Сергей прищурился, его глаза сверкнули интересом:

— Шведское посольство? Расскажи.

Судоплатов продолжил:

— Наш человек — сотрудник посольства, в очень хороших отношениях с послом. Он не знает Канариса лично, но Канарис общается со шведским послом. Они встречались несколько раз — неофициально, на приёмах. Посол нейтрален, но Канарис ему доверяет. Можно попробовать прощупать почву через этого агента.

Сергей кивнул, его пальцы снова забарабанили по столу:

— Как зовут агента? И насколько он надёжен?

Судоплатов:

— Его имя — Ларс. Он работает за деньги, но верен. Два года работы без сбоев. Передаёт копии документов, рассказывает слухи в посольстве и Берлине. Но он не боец, не организатор. Если пойдёт лично на контакт с Канарисом, риск разоблачения высок.

Сергей откинулся в кресле:

— Риск всегда высок, Павел. Но Гитлер — это угроза. Если Канарис может его убрать… — он сделал паузу, — через время, не сразу, мы могли бы изменить очень многое. Что ты думаешь?

Судоплатов помолчал, его лицо оставалось непроницаемым. Он ответил:

— Канарис — это не лидер, он не решителен. Он ненавидит Гитлера, но лоялен Германии. Подтолкнуть его к покушению… Это сложно. Он не доверяет никому, и опасается. Наш агент может передать намёк, но если Канарис заподозрит ловушку, он сдаст его Абверу. И Ларс пропадёт.

Сергей, прищурившись, спросил:

— А если мы сделаем так, чтобы Канарис сам захотел? Дадим ему повод? Документы, слухи, что Гитлер ведёт Германию к краху?

Судоплатов покачал головой:

— Это возможно, но опасно. Канарис умён. Он поймёт, что за намёками стоит Москва. И тогда он может сыграть против нас. У него есть свои люди, вроде Ханса фон Зейдлица, которые следят за советской сетью агентов.

Сергей нахмурился, его голос стал резче:

— Значит, мы должны быть осторожнее. Но не сидеть сложа руки. Ларс может начать с малого — намёки, разговоры. Узнать, насколько Канарис готов действовать. Что нужно, чтобы его подтолкнуть?

Судоплатов ответил:

— Ларсу нужны инструкции. Конкретные слова, которые не вызовут подозрений. И деньги — больше, чем обычно. Он рискует жизнью. Но даже тогда… — он сделал паузу, — шведский посол может не передать намёк. Или передать не так. Нейтралы ненадёжны.

Сергей кивнул, его глаза сузились:

— Деньги — не проблема. Дай Ларсу, сколько нужно. Но он должен быть осторожен. Если его раскроют, мы потеряем канал. И Канарис станет опаснее.

Судоплатов, глядя на Сергея, спросил:

— А если Канарис согласится? Что потом? Покушение на Гитлера… Это изменит всё. Германия, Испания, Франция… Вы готовы к последствиям, товарищ Сталин?

Сергей замер, его пальцы остановились. Он знал из будущего, что будет, если Гитлер останется: миллионы смертей, разрушенные города. Он ответил медленно:

— Последствия… Я знаю, Павел, что будет, если ничего не сделать. Война, которой мы не избежим. Но если Канарис уберёт Гитлера, мы выиграем время. Для нас, для мира. А дальше, мы будем думать, как справится с другими проблемами. Но сначала надо устранить главную на сегодня.

Судоплатов кивнул, но его глаза выражали сомнение:

— Я понимаю, товарищ Сталин. Но Канарис не революционер. Он ратует за Германию, а не за нас. Если он решит, что покушение навредит его стране, он нас предаст.

Сергей, сжав кулаки, сказал:

— Тогда мы должны убедить его, что Гитлер — это главная угроза Германии. Больше чем все иностранные державы. Ларс должен говорить с послом так, чтобы Канарис поверил. Найди слова, Павел. Ты знаешь, как это делается.

Судоплатов ответил:

— Я подготовлю инструкции для Ларса. Намёки, документы, слухи. Но это займёт время. Месяцы. И гарантий нет.

Сергей, глядя в окно, сказал:

— Время у нас есть. Но не бесконечное. Начинай, Павел. И держи меня в курсе.

Судоплатов встал, кивнул:

— Будет сделано, товарищ Сталин. Я доложу, как только Ларс получит инструкции.

Сергей, оставшись один, смотрел на бумаги. Его разум был полон вопросов: сработает ли план? Не выдаст ли Канарис? Не провалится ли Ларс? Он знал, что один неверный шаг мог разрушить всё. Но мысль о будущем, о миллионах, что могли быть спасены, гнала его вперёд.

Шведское посольство в Берлине стояло как островок спокойствия в бурлящем мире. Его высокие окна, обрамлённые светлым камнем, пропускали мягкий свет в просторные залы с паркетными полами, где хрустальные люстры отбрасывали блики на полированные поверхности. Кабинеты, обставленные мебелью из тёмного дуба, хранили тишину, нарушаемую лишь шорохом бумаг и редкими шагами сотрудников. В одном из таких кабинетов, на втором этаже, Ларс Эклунд, советник посла, 38-ми лет, сидел за столом, покрытым зелёным сукном. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны, серые глаза внимательно смотрели на лист шифровки.

Ларс, в строгом тёмном костюме, перечитывал строки, расшифрованные утром: указания от советского куратора были ясны — выяснить, когда посол Карл Густав Хедстрём встретится с Вильгельмом Канарисом, и подготовить почву для осторожных намёков. Прямых разговоров быть не могло — риск разоблачения был слишком велик. Ларс сжал карандаш, его пальцы слегка напряглись, затем он спрятал шифровку в ящик стола, заперев его на ключ. Посольство жило своей жизнью: секретари, шифровальщики, дипломаты ходили по коридорам, каждый был занят своим делом.

Посол Хедстрём, 55-ти лет, с седыми висками и доброжелательной улыбкой, воплощал шведский нейтралитет, но его неофициальные встречи с Канарисом, главой Абвера, были для Ларса ключом к тайнам немецкой разведки. В соседнем кабинете секретарь Анна Линдстрём, 29-ти лет, с тёмными волосами, собранными в пучок, сортировала документы. Дипломат Эрик Бергман, с усталыми глазами, готовил отчёты, иногда бросая взгляд на дверь Ларса. Новый шифровальщик, Олаф Свенсон, с рыжими волосами и внимательным взглядом, работал в комнате, напротив. Младший дипломат Клара Нурдстрём, с короткими светлыми волосами, носила папки по коридорам, в её глазах, при разговоре, часто читалось любопытство.

Ларс встал, поправил галстук и направился к кабинету посла. В коридоре, устланном красным ковром, он встретил Анну, которая несла стопку писем. Она подняла взгляд:

— Господин Эклунд, вы к послу? Он только вернулся с обеда.

Ларс кивнул:

— Да, Анна. Нужно уточнить расписание. Есть что-то срочное?

Анна, слегка улыбнувшись, ответила:

— Письма из Стокгольма. И Эрик опять спрашивал, почему вы задерживаетесь по вечерам.

Ларс, сохраняя спокойствие, сказал:

— Работа, Анна. Передай Эрику, что отчёты сами себя не пишут.

Анна кивнула, но её взгляд задержался на нём чуть дольше, чем обычно. Ларс прошёл дальше, чувствуя лёгкий холод в груди. Подозрения Эрика становились всё более явными, и это тревожило. В кабинете посла, просторном, с книжным шкафом, портретом шведского короля и широким столом, Карл Густав Хедстрём просматривал документы. Его лицо, доброжелательное, но с лёгкой усталостью, осветилось при виде Ларса.

— Ларс, заходи, — сказал Хедстрём, указывая на стул. — Опять Стокгольм требует отчёты?

Ларс сел, держа папку с бумагами, которые он взял для вида:

— Да, господин посол. Но я хотел уточнить ваше расписание на следующую неделю. Много встреч?

Хедстрём, откинувшись в кресле, ответил:

— Как обычно, Ларс. Французский атташе в понедельник, приём в министерстве в среду. А что? Что-то срочное?

Ларс, сохраняя нейтральный тон, сказал:

— Просто планирую, господин посол. Вы упоминали о встречах с немецкими представителями. Это всё ещё в планах?

Хедстрём, задумавшись, кивнул:

— Да, будет. Канарис просил о неофициальной встрече. В пятницу, в его резиденции. Он любит вино и разговоры о политике. Почему ты интересуешься?

Ларс, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, ответил:

— Хочу, чтобы всё прошло гладко, господин посол. Немцы придираются к мелочам. Канарис часто просит вас о таких встречах?

Хедстрём улыбнулся:

— Иногда. Он осторожен, но Швеция ему интересна — наш нейтралитет, знаешь ли. Ты вдруг так любопытен, Ларс. Что-то случилось?

Ларс, скрывая напряжение, коротко рассмеялся:

— Нет, господин посол. Просто уточняю детали. Вы же знаете, как важно не упустить мелочей.

Хедстрём кивнул, возвращаясь к бумагам:

— Это точно. Подготовь справку по французским делам, Ларс. И напомни Анне про письма.

Ларс встал, кивнув:

— Конечно, господин посол. Всё будет сделано.

Вернувшись в свой кабинет, Ларс закрыл дверь и сел за стол. Его пальцы коснулись ящика, где лежала шифровка. Пятница. Канарис. Это был шанс, но риск был огромен. Если Хедстрём заподозрит интерес к Канарису, начнутся вопросы. Или хуже — Эрик Бергман, чьи взгляды становились всё более настороженными. Ларс знал, что его работа для Москвы — это балансирование на краю. Два года назад, в Стокгольме, он согласился на предложение куратора: деньги для семьи, вера в то, что СССР может остановить хаос в Европе. Но теперь каждый шаг был для него испытанием. Он достал чистый лист и начал писать отчёт для куратора, шифруя слова: «Встреча в пятницу. К. с послом. Жду указаний».

Вечером, в общем зале посольства, где сотрудники собирались для неформального обсуждения дел, Ларс заметил Эрика, державшего чашку кофе. Тот говорил с Анной:

— Ларс вечно занят, Анна. Ты не замечала, что он слишком много времени проводит один?

Анна, пожав плечами, ответила:

— Он советник, Эрик. У него много работы. Ты всегда кого-то подозреваешь.

Эрик, понизив голос, сказал:

— Не подозреваю, а наблюдаю. Времена сейчас неспокойные.

Ларс, подходя, вмешался:

— О чём шепчетесь, Эрик? Опять про мои отчёты?

Эрик, улыбнувшись натянуто, ответил:

— Просто интересуюсь, Ларс. Ты часто задерживаешься.

Ларс, сохраняя спокойствие, сказал:

— Работа, Эрик. Хочешь помочь мне с бумагами?

Эрик покачал головой, отходя. Анна, глядя на Ларса, сказала:

— Не обращай внимания. Он просто любопытный.

Ларс кивнул, но внутри чувствовал, как напряжение нарастает. Эрик был не единственной угрозой. Олаф Свенсон, новый шифровальщик, тоже начал задавать вопросы. Утром, в комнате для шифровок, Олаф, печатая на машинке, сказал Ларсу:

— Господин Эклунд, вы часто запрашиваете старые отчёты. Это для Стокгольма?

Ларс, стоя у стола Олафа, ответил:

— Иногда нужно уточнить детали, Олаф. Работа советника требует много информации.

Олаф, не отрываясь от машинки, сказал:

— Понимаю. Но вы так часто их берёте. Я просто заметил и спросил.

Ларс, улыбнувшись, ответил:

— Внимательность — хорошее качество, Олаф. Продолжай в том же духе.

Но слова Олафа оставили след. Ларс вернулся в кабинет, его мысли кружились вокруг шифровки. Куратор требовал осторожности, но эти намёки Канарису… Прямой разговор с Хедстрёмом был невозможен, но Ларс мог вложить нужные слова в беседу посла с Канарисом — тонкие, почти незаметные. Он вспомнил семью: жену Эльзу, дочерей, Ингу и Софию, ждавших его в Стокгольме. Деньги от Москвы шли на их жизнь, но каждый шаг в этой опасной, двойной, жизни, приближал его к пропасти. Сможет ли он продолжать? Что, если Канарис заподозрит? Или если Эрик или Олаф начнут копать глубже?

На следующий день Ларс снова встретился с Хедстрёмом в его кабинете. Посол, просматривая письма, сказал:

— Ларс, ты уточнил расписание? Французы прислали запрос о встрече.

Ларс, держа папку, ответил:

— Да, господин посол. Всё готово. А с немцами… вы упомянули Канариса. Это важная встреча?

Хедстрём, подняв взгляд, сказал:

— Важная, но неофициальная. Он любит говорить о политике, о нейтралитете. Иногда кажется, что он ищет союзников. Почему ты так интересуешься?

Ларс, чувствуя, как горло сжимается, ответил:

— Просто хочу быть в курсе, господин посол. Немцы непредсказуемы.

Хедстрём кивнул, но его глаза задержались на Ларсе:

— Ты прав. Но будь осторожен со своим любопытством, Ларс. Канарис не простой человек.

Ларс вернулся в кабинет, его мысли были полны сомнений. Пятница приближалась, и он должен был подготовить почву. Вечером, в зале, Клара Нурдстрём, подошла к нему с папкой:

— Господин Эклунд, вот отчёты по Франции. Вы просили их подготовить.

Ларс взял папку, кивнув:

— Спасибо, Клара. Ты всегда все делаешь вовремя.

Клара, улыбнувшись, сказала:

— Стараюсь. Но Эрик опять про вас спрашивал. Он думает, вы что-то скрываете.

Ларс, сохраняя спокойствие, ответил:

— Эрик слишком любопытен. Не волнуйся, Клара. Это просто работа.

Клара кивнула, но её взгляд был полон вопросов. Ларс чувствовал, как сеть вокруг него сжимается. Он вернулся в кабинет, достал шифровку и перечитал её. Куратор требовал действий, но каждый шаг был риском. Ларс знал, что должен быть осторожнее, чем когда-либо.

Глава 16

Утро 16 февраля 1936 года в Асмэре разливалось жарким светом, заливая узкие улочки, где тени от низких домов с плоскими крышами, сложенных из выбеленного камня, падали на пыльную землю. В центре города, у здания итальянского штаба, с широкими окнами и мраморными ступенями, толпились солдаты, их белые мундиры были запылены, винтовки поблёскивали под солнцем. Рынок, в нескольких улицах отсюда, гудел: эритрейцы, в ярких одеждах, торговали зерном, манго, тканями, их голоса сливались с криками мулов и звоном церковных колоколов. В тени навеса, у деревянного прилавка, стояла Асмерэт, эритрейка с морщинистым лицом, в цветастом платье, её тёмные глаза нервно бегали по сторонам. Она теребила край платка, глядя на итальянского офицера, капитана Альберто Риччи, который стоял у входа в штаб, поправляя фуражку. Асмерэт, сглотнув, шагнула к нему и заговорила:

— Синьор капитан, я знаю, кого вы ищете. Полковника. Я видела его.

Риччи, обернувшись, прищурился, его глаза выдавали интерес:

— Говори, женщина. Где? Когда?

Асмерэт, опустив взгляд, ответила:

— Вчера вечером, синьор. Он заходил к Зэре, на окраине. Она… принимает мужчин. Я видела, как он вошёл в её дом.

Риччи, сжав кулак, шагнул ближе:

— Зэра? Кто она? Где живёт? Говори всё!

Асмерэт, отступив, указала дрожащей рукой в сторону холмов:

— На окраине, синьор, у глиняных домов. Её знают. Но я не хочу бед… Дайте мне что-нибудь за это.

Риччи, кивнув солдату рядом, сказал:

— Дай ей десять лир. И веди патруль к дому этой Зэры. Немедленно!

Рядовой Марио Ферри, худощавый, с каштановыми волосами, козырнул и повёл Асмерэт к казначейскому столу. Через полчаса патруль, десять солдат в белых мундирах, с винтовками, шагал по узким улочкам к окраине. Дома, сложенные из глины, с низкими крышами, теснились у подножия холмов, их стены были потрескавшимися, окна завешаны тканями. У одного из домов, с деревянной дверью, стояла Зэра, в простом красном платье. Она чистила миску, её тёмные глаза настороженно следили за улицей. Увидев солдат, она замерла, её сердце забилось быстрее. Марио, шагнув вперёд, крикнул:

— Ты Зэра?

Зэра, отступив к двери, ответила:

— Да, синьор. Что вам нужно?

Риччи, выйдя из-за солдат, сказал:

— Ты знаешь полковника ди Сальви. Где он? Говори, или пожалеешь!

Зэра, сжав миску, ответила:

— Он приходил, синьор. Но ушёл. Я ничего не знаю.

Риччи, махнув рукой, приказал:

— Взять её! В тюрьму!

Солдаты схватили Зэру, её руки связали верёвками, платье порвалось, когда она пыталась вырваться. Она крикнула:

— Я ничего не сделала, синьоры! Отпустите!

Марио, отводя взгляд, повёл её к повозке. Соседи, выглянув из домов, шептались на тигринья, их глаза были полны страха. Зэра, сидя в повозке, думала о матери и брате, о деньгах от ОГПУ, о мести итальянцам. Она знала, что молчание — её единственный шанс, но страх сжимал грудь.

В центре Асмэры, в приземистом здании тюрьмы, с толстыми стенами и решётчатыми окнами, Зэру бросили в сырую комнату. Пол, каменный, был холодным; стол, исцарапанный, покрыт пятнами; единственная лампа бросала тусклый свет. Сержант Винченцо Барди, коренастый, с жестоким взглядом, вошёл, вертя в руках нож с деревянной рукоятью. Его расстегнутый мундир, был запачкан пылью. Рядом стоял капрал Маттео Ланди, худощавый, с нервными движениями, его глаза бегали от Зэры к сержанту. Лейтенант Джулио Мартелли, с аккуратной бородкой, наблюдал у стены, его лицо было безразличным. Винченцо, шагнув к Зэре, привязанной к стулу, сказал:

— Назови имена, девка. Кто был с тобой? Куда дели полковника?

Зэра, стиснув зубы, ответила:

— Я была одна, синьор. Полковник ушёл. Я ничего не знаю.

Винченцо, усмехнувшись, провёл лезвием по её руке, оставив тонкий порез. Кровь потекла, Зэра вскрикнула, но глаза её горели решимостью:

— Бейте, синьор. Я ничего не скажу.

Маттео, стоя у двери, шепнул Джулио:

— Лейтенант, это слишком. Она не скажет.

Джулио, холодно взглянув, ответил:

— Продолжай, Винченцо. Мы узнаем правду.

В это время, на рынке, старик Гэбрэ, с седыми волосами и сутулой спиной, в потрёпанной рубахе, говорил с капралом Лаззаро, который обходил прилавки. Гэбрэ, теребя край ткани, сказал:

— Синьор, я видел троих у дома Зэры. Ночью. Они уводили кого-то на повозке.

Лаззаро, схватив его за плечо, спросил:

— Кто они? Где их найти?

Гэбрэ, опустив глаза, ответил:

— Не знаю имён, синьор. Один торгует кофе, у лавки. Другие с ним.

Лаззаро, кивнув солдату, крикнул:

— К лавке! Хватайте всех!

Патруль ворвался в лавку Мэазы, где мешки с кофе громоздились у стен. Абраха, сортировал зёрна. Тэкле стоял у входа, а Мэаза торговался с покупателем. Солдаты окружили их. Лаззаро схватил Мэазу:

— Вы были у дома девки! Где полковник?

Мэаза, подняв руки, ответил:

— Синьор, я торгую кофе. Ничего не знаю.

Лаззаро, ударив его в лицо, крикнул:

— Лжёшь! Тащите их!

Абраху и Тэкле связали, Тэкле шепнул:

— Абраха, они знают… Мы пропали…

Абраха, стиснув зубы, ответил:

— Молчи, Тэкле. Только молчи.

В тюрьме Абраху, Тэкле и Мэазу бросили в соседнюю комнату, пол был пыльный, а стены покрыты трещинами. Винченцо, войдя, ухмыльнулся, его нож сверкнул. Он сказал Абрахе:

— Здоровяк, говори. Где полковник?

Абраха, сжав кулаки, ответил:

— Я ничего не знаю, синьор.

Винченцо ударил Тэкле в живот, тот застонал:

— Пожалуйста… я не виноват…

Мэаза, рванувшись, крикнул:

— Оставьте его! Мы торгуем кофе, и всё!

Винченцо, полоснув ножом по руке Мэазы, сказал:

— Назови имена, или хуже будет!

Тэкле, корчась, шепнул Абрахе:

— Я не выдержу… Моя семья…

Абраха, сжав его плечо, ответил:

— Держись, Тэкле.

В Асмэре, в штабе, Родольфо Грациани стоял у карты, его глаза горели яростью. Он сказал Риччи:

— Альберто, что с допросами?

Риччи, теребя фуражку, ответил:

— Девка молчит, командующий. Но мы взяли троих. Винченцо их ломает.

Грациани, сжав кулаки, сказал:

— Выжмите из них всё! Они должны знать где Лоренцо!

В тюрьме Зэра, ослабевшая, сидела на стуле, кровь текла по руке. Винченцо, вернувшись, сказал:

— Твои друзья уже тут, рядом. Назови имена!

Зэра, с трудом подняв глаза, ответила:

— Я одна…

Маттео, ворвавшись, крикнул:

— Сержант, старик мог ошибиться!

Винченцо рявкнул:

— Они были у её дома! Бейте их!

В соседней комнате Абраха молчал, а Тэкле шептал:

— Я не хотел…

Мэаза, с кровью на губах, сказал:

— Тэкле, держись. Ради всех нас.

Утро 19 февраля 1936 года в провинции Шэньси, в глубине Китая, пробивалось сквозь пелену тумана, что стелился над холмами, покрытыми редкими бамбуковыми рощами, где листва, влажная от росы, шуршала под тёплым, липким ветром. Небо, серое, с тяжёлыми облаками, низко нависало над землёй, обещая ливень; первые капли, редкие и крупные, падали на рисовые поля, где молодая зелень, едва пробившаяся из земли, блестела в тусклом свете. Река, мутная, с илистыми берегами, текла медленно, её воды плескались о корни старых ив, чьи ветви, длинные и поникшие, касались поверхности, создавая рябь. Деревни, с глинобитными хижинами под соломенными крышами, теснились у подножия холмов, их стены, потрескавшиеся от солнца и дождей, были покрыты пятнами сырости. Дворы, заваленные корзинами с рисом, связками бамбука и глиняными кувшинами, гудели от голосов крестьян, чьи рубахи, выцветшие и потёртые, липли к телу от влажности. Погода, душная, с температурой, поднимавшейся к 25 градусам, приносила тяжесть в движения, а ветер, тёплый и влажный, нёс пыль по узким тропам, что вились между полями и рощами. В деревне Чанцзя, где десяток домов окружал старый амбар, переделанный под штаб коммунистов, кипела жизнь: бойцы в серых куртках, с винтовками, многие из которых были старыми и ржавыми, маршировали на поле, их шаги поднимали клубы пыли, смешанной с грязью, а команды командиров звучали резко, перекрывая шум ветра и далёкий плеск реки.

В центре деревни, у амбара с деревянными стенами, покрытыми трещинами и пятнами от дождей, стоял Ван Чжэн, 42-х летний командир отряда, коренастый, с короткими чёрными волосами, тронутыми сединой, и глубокими морщинами на лбу, вырезанными годами борьбы и бессонных ночей. Его тёмные глаза, внимательные, но усталые, следили за бойцами, отрабатывавшими манёвры на поле, где грязь уже хлюпала под ногами, а дождь начинал усиливаться. Его серая куртка, с потёртыми локтями, была застёгнута под горло, а лицо выражало тревогу, скрытую за маской решимости. Он думал о семье, оставленной в другой провинции, о письмах, которые не доходили, и о японцах, чья тень нависала над Шэньси.

Рядом, у грубо сколоченного стола, заваленного картами, исписанными чернилами, и донесениями, сидел Ли Юн, молодой и худощавый боец, его пальцы теребили ремень старой винтовки, чей затвор скрипел, словно жалуясь на годы службы. Его молодое лицо, с гладкой кожей, было напряжено, глаза бегали от Вана к полю, где неопытные бойцы путались в строю. Ли вспоминал свою деревню, сожжённую два года назад, и клятву, данную матери, — бороться до конца.

Чжан Мэй, 30-летняя разведчица, с короткими чёрными волосами, перебирала бумаги, её пальцы двигались быстро, а лицо оставалось сосредоточенным, скрывая страх, что её донесения могут опоздать. Она знала, что японцы близко, и каждый день приближал катастрофу.

Крестьянин Лю Хай, с мозолистыми руками и усталым лицом, принёс корзину с рисом, его рубаха, мокрая от работы, липла к спине, а глаза, тёмные и тревожные, следили за бойцами, словно ища в них надежду для своей семьи. Советский агент Григорий Волков, высокий, с седыми висками и строгим лицом, стоял у входа в амбар, его взгляд, холодный и цепкий, скользил по деревне, отмечая каждое движение. Он думал о Москве, о приказах начальства, о тонкой игре, которую вёл Сталин, следя за Японией и Европой.

Новые лица окружали штаб. Чэнь Линь, 20-ти лет, худой боец с горящими глазами, полный энтузиазма, но скованный страхом, сжимал винтовку, словно она была его единственной опорой. Он мечтал о славе, но каждый выстрел на учениях напоминал ему о смерти брата, убитого японцами. Сяо Фэн, крестьянка, с длинными косами и потёртой юбкой, стояла у амбара, её глаза, полные тревоги, следили за сыном, Лю Сяо, игравшим у реки с другими детьми. Она вспоминала мужа, пропавшего в прошлом году, и молилась, чтобы сын не увидел войны. Лю Сяо, с невинным взглядом, теребил палку, строя плот из веток, но его вопросы о японцах пугали мать.

Ветеран Хуан Вэй, 47-ми лет, с циничной улыбкой и шрамами на руках, чистил винтовку, его движения были автоматическими, а мысли — горькими, полными воспоминаний о прошлых поражениях.

Ван Лихуа, крестьянка, с усталым лицом и натруженными руками, несла воду в глиняном кувшине, её глаза выражали смесь веры в дело и отчаяния за будущее деревни. Чжао Мин, импульсивный боец, с быстрыми движениями и громким голосом, спорил с товарищами, его вера в победу была фанатичной, но необузданной. Цуй Фан, крестьянин, с худым лицом и бегающими глазами, стоял в стороне, его руки дрожали, когда он думал о японских агентах, обещавших ему рис за сведения. Мао Чжи, боец, с твёрдым характером, но внутренними сомнениями, проверял патроны, разрываясь между желанием сражаться и страхом за сестру, оставшуюся в другой деревне. Чжан Юй, старейшина деревни, с седыми волосами и мудрым, но усталым взглядом, сидел у хижины, его размеренный голос успокаивал крестьян, но в душе он боялся, что война уничтожит всё.

Ван Чжэн, оглядев бойцов, маршировавших в грязи, сказал Ли Юну:

— Юн, проверь, чтобы все были на позициях. Японцы не дадут нам времени на ошибки.

Ли, вскочив, ответил:

— Командир, мы стараемся, но винтовок не хватает. Половина не стреляет, патроны ржавые, затворы заедают.

Ван, сжав кулак, повернулся к Волкову:

— Григорий, Москва обещала помощь. Где же она? Мы не можем драться с пустыми руками.

Волков, шагнув к столу, ответил:

— Запрос отправлен, Ван. Молотов знает ваши нужды. Оружие и еда придут, но доставка через горы займёт недели.

Чжан Мэй, отложив донесение, вмешалась:

— Недели? Разведка видела японский патруль в пяти ли от реки! Они ближе, чем мы думали, Григорий. Июль — это точная дата, но они могут ударить и раньше.

Волков, посмотрев на неё, ответил спокойным тоном:

— Москва знает ваши потребности, Мэй. Но вы должны держать дисциплину. Слухи о предателях среди ваших уже дошли и до Москвы. Японцы платят за сведения, а крестьяне голодны и соглашаются сотрудничать с ними.

Ван, шагнув к нему, сказал голосом, дрожащим от гнева:

— Предатели? Назови имена, Григорий, если ты знаешь их. Я не потерплю крыс в отряде.

Волков, пожав плечами, ответил, его взгляд скользнул по карте:

— Пока это слухи. Но Цуй Фан вёл себя странно. Вчера его видели у реки, он говорил с чужаком.

Чжан Мэй, сжав кулак, сказала:

— Цуй? Я видела, как он шептался с кем-то. Если он предал, мы все пропали. Он же все про нас знает.

Ли Юн, сглотнув, сказал, его голос был полон тревоги:

— Командир, крестьяне боятся. Лю Хай говорил, что японцы жгут деревни. Если мы не защитим крестьян, они уйдут к врагу. Думая, что их оставят в живых.

Лю Хай, стоя у корзины с рисом, кивнул, его лицо было мрачным:

— Моя семья в соседней деревне, командир. Дети голодные, жена больна. Если японцы придут, что я им скажу?

Ван, посмотрев на него, ответил:

— Лю, мы сражаемся за вас. Собери крестьян, пусть помогают нам. Без них мы не выстоим.

Сяо Фэн, подойдя с кувшином воды, сказала:

— Командир, я верю вам. Но мой сын, Лю Сяо… Если война дойдёт до нас, где ему прятаться? Японцы ведь не посмотрят, что он ребенок.

Ван, встретив её взгляд, ответил, стараясь скрыть сомнения:

— Сяо, мы защитим вас. Но ты должна держать людей вместе. Говорить им, чтобы доверились нам. Страх — наш враг, как и японцы.

Ван Лихуа, ставя кувшин, добавила:

— Командир, я видела, как японцы жгли поля в прошлом году. Мы отдаём вам рис, но если еды не хватит, люди разбегутся.

Чжан Юй, сидя у хижины, сказал:

— Ван, крестьяне верят тебе. Но страх сильнее веры. Если Москва не поможет, японцы сметут нас.

Ван, сжав челюсти, ответил:

— Юй, мы найдём еду. Москва поможет. Держитесь.

На поле бойцы отрабатывали штыковой бой, их движения были неровными, многие, бывшие крестьяне, держали винтовки неуверенно, их руки скользили по прикладам. Дождь усиливался, капли барабанили по земле, грязь хлюпала под ногами, пыль смешалась с водой, образуя липкую жижу. Чэнь Линь крикнул Ли Юну:

— Юн, я готов драться за Китай! Но без патронов как? Москва нас бросила?

Ли, пробираясь через грязь, хлопнул его по плечу:

— Не бросила, Чэнь. Обещают поставить оружие. Держись. Мы выстоим.

Хуан Вэй, стоя рядом, чистил винтовку, его циничная улыбка не сходила с лица:

— Юн, не заливай. Москва думает только о себе. А мы тут с ржавыми винтовками, оставлены против японцев.

Чжао Мин, подбежав, крикнул:

— Хуан, если боишься, иди домой! Я готов драться, даже если винтовка сломается!

Хуан, сплюнув в грязь, ответил:

— Чжао, твоя храбрость кончится сразу же, когда японцы начнут. Вот увидишь.

Мао Чжи, проверяя патроны, сказал:

— Хуан, хватит. Мы все боимся. Но я не предам дело, даже если Москва не будет нам помогать.

Хуан, усмехнувшись, ответил:

— Мао, ты молод. Я видел, как люди умирают за дело. Без оружия оно ничего не стоит.

Чжан Мэй, подойдя к полю, крикнула бойцам:

— Держите строй! Японцы не будут ждать, пока вы научитесь стрелять!

Цуй Фан, стоя в стороне, смотрел на бойцов, его руки дрожали, а глаза бегали по сторонам. Он думал о японском агенте, обещавшем рис и безопасность за сведения о базе. Его жена была больна, дети голодали, и страх толкал его на предательство. Он шепнул себе:

— Прости, Ван… Я должен спасти семью.

Лю Сяо, у реки, теребил палку, строя плот, и спросил Сяо Фэн:

— Мама, а японцы придут? Они заберут нас с собой?

Сяо, прижав его, ответила:

— Не бойся, Сяо. Командир Ван защитит нас.

В штабе, у стола с картами, Волков сказал Вану:

— Ван, дисциплина падает. Если крестьяне не согласятся вам помогать уйдут, японцы раздавят вас без боя.

Ван, склонившись над картой, ответил:

— Я знаю, Григорий. Но без твоей Москвы мы — ничто. Когда придёт оружие?

Волков, посмотрев в окно, где дождь лил всё сильнее, ответил:

— К апрелю, если всё пойдёт гладко. Но Цуй Фан… Я видел, как он уходил к реке вчера. Проверь его.

Чжан Мэй, перечитывая донесение, сказала:

— Командир, японцы в пяти ли! Это ближе, чем мы думали. Если Цуй предал, они уже знают о нас.

Ван, ткнув пальцем в карту, ответил:

— Мы встретим их у холмов. Но без патронов… Григорий, что Москва говорит о японцах?

Волков, пожав плечами, ответил:

— Сталин следит за Японией. Он знает об угрозе. Но вы должны доказать, что стоите помощи.

Чжан, сжав кулак, сказала:

— Доказать? Мы теряем людей!

Ван, резко обернувшись, крикнул:

— Найдите Цуя! Если он с японцами, я сам его допрошу!

Лю Хай, шагнув вперёд, сказал:

— Командир, Цуй говорил с моей сестрой. Она видела его у реки с чужаком. Он сказал ей, что он боится за семью.

Ван, посмотрев на него, ответил:

— Лю, найди его.

К полудню дождь превратил поле в болото, бойцы вязли по щиколотку, их куртки промокли. Учения продолжались: бойцы отрабатывали манёвры, новобранцы путались, роняя оружие. Чэнь Линь, поскользнувшись, упал, его винтовка застряла в грязи. Он крикнул Ли Юну:

— Юн, как мы будем драться? Мы не готовы!

Ли, помогая ему встать, ответил:

— Чэнь, японцы не будут спрашивать, готов ты или нет. Вставай и иди.

Хуан Вэй, стоя в стороне, пробормотал:

— Это не учения, а цирк.

Чжао Мин, услышав, крикнул:

— Хуан, молчи! Лучше помогай, чем ныть!

Цуй Фан, стоя у реки, смотрел на воду, его сердце билось быстро. Он знал, что японский агент ждёт его в роще. Он шепнул себе:

— Прости, Ван… Моя семья умирает.

Глава 17

Ханс фон Зейдлиц, выйдя из здания Абвера на Tirpitzufer 76/78, остановился у входа, его высокая, чуть сутулая фигура в тёмно-зелёном мундире с орденом выделялась на фоне серого фасада, потемневшего от дождей. Он сжал ручку портфеля, чувствуя, как холод рукоятки проникает сквозь перчатку. Мысли его были тяжелы: арест Вольфа, который он сам организовал, передавая информацию ОГПУ, был необходим, но страх, как острый шип, колол его. «Если Канарис заподозрит, — думал он, — если Шмидт или Мюллер заметят… Что будет с Кларой, с детьми? Эрик, Анна, Карл… Они не должны пострадать». Ханс ускорил шаг, направляясь к своему Opel Olympia, припаркованному у тротуара.

Дома Ханс вошёл в гостиную, где камин потрескивал, бросая тёплые отблески на плюшевые диваны и персидский ковёр. Стол, накрытый льняной скатертью, хранил следы ужина: крошки хлеба, чашки с остатками кофе. Клара, в тёмно-синем платье, с волосами, убранными в пучок, стояла у плиты, её движения были привычными, но в глазах читалась тревога. Она обернулась, увидев его, и сказала с ноткой беспокойства:

— Ханс, ты сегодня поздно. Дети уже спрашивали, где ты. Эрик весь день говорил о твоей работе, а Анна нарисовала новый рисунок. Ты выглядишь уставшим, что-то случилось?

Ханс, снимая пальто, ответил, стараясь скрыть напряжение, но его голос был тише обычного:

— Работа, Клара. Много бумаг, отчётов, докладов и нервов. Все, как всегда. Ничего необычного. Эрик сделал уроки?

Эрик, выбежав из комнаты, сказал голосом полным любопытства и детской энергии:

— Папа, я сделал математику! Учитель сказал, что я молодец, но это так скучно. Ты же в Абвере, да? Расскажи, что ты делаешь! Там есть шпионы, как в книгах? Или карты, как в приключениях?

Ханс, улыбнувшись, погладил сына по голове, но внутри его сердце сжалось — как объяснить мальчику, что отец ходит по краю пропасти:

— Эрик, нет у нас никаких шпионов. Только бумаги, карты, отчёты. Это не так увлекательно, как написано в твоих книгах. Но ты молодец, что справился с математикой. Анна, что ты нарисовала?

Анна, подбежав с листом бумаги, её косички подпрыгивали, а голос звенел от радости:

— Папа, вот! Дом с садом, рекой и деревом! Я хочу, чтобы у нас был такой в Баварии. Смотри, я нарисовала солнце и облака! Ты возьмёшь это на работу?

Ханс, взяв рисунок, улыбнулся, его глаза смягчились, но мысли были далеко:

— Красиво, Анна. Очень красиво. Я повешу его у себя в кабинете, обещаю.

Карл, сидя на ковре, окружённый кубиками, поднял голову, его круглые щёки порозовели, а голос был полон невинного восторга:

— Папа, я построил башню! Высокую, выше меня! Но она упала. Поможешь построить новую? А у тебя на работе есть такая?

Клара, ставя тарелки на стол, сказала:

— Карл, папа работает с бумагами, ему некогда строить башни на работе. Ханс, садись, ужин готов. Но ты какой-то отстранённый. Скажи, что тебя беспокоит? Ты почти не говорил весь вечер.

Ханс, садясь, ответил, стараясь улыбнуться, но его мысли кружились вокруг Вольфа и риска, которому он себя подвергает:

— Клара, это просто работа. Много дел, отчёты, встречи. Расскажи, как прошёл твой день? Как дети?

Клара, садясь рядом, посмотрела ему в глаза, её голос стал серьёзнее:

— День как обычно, Ханс. Эрик спорил с учителем, Анна рисовала, Карл строил свои башни. Но я вижу, что ты мыслями не с нами. Ты всегда был честен со мной, но теперь… Ты стал другим. Это из-за работы? Или что-то большее?

Ханс, взяв её руку, почувствовал тепло её ладони, но внутри его жгло чувство вины:

— Клара, это временно. Работа требует много сил. Времена неспокойные, ты же знаешь — Испания, Москва, Париж. Все говорят о переменах. Но я здесь, с вами, и это главное.

Эрик, жуя хлеб, спросил, его глаза блестели любопытством:

— Папа, а что такое Абвер? Ты там главный? Или ты ищешь секреты, как в приключенческих книгах? Расскажи что-нибудь!

Ханс, помедлив, ответил, стараясь говорить просто, чтобы не выдать тревоги:

— Эрик, Абвер — это место, где работают с информацией. Карты, документы, планы. Мы читаем газеты, слушаем радио, собираем данные. Это не так захватывающе, как твои книги, но там тоже важная работа. Ты лучше расскажи, что было в школе?

Эрик, пожав плечами, сказал, его голос был чуть обиженным:

— Школа скучная, папа. Математика, история, всё время одно и то же. Но я хочу быть как ты — работать с секретами! Ты же делаешь что-то важное, да? А не занимаешься ерундой, как я.

Ханс, сглотнув, ответил:

— Важное, Эрик. Но не всегда интересное. Лучше учись хорошо, это пригодится. И учеба — это не ерунда. Не говори так.

Анна, перебивая, сказала:

— Папа, я нарисую тебе карту! С реками и горами. Хочешь?

Ханс, засмеявшись тихо, ответил, стараясь скрыть тяжесть на сердце:

— Конечно хочу, дочка. Нарисуй, я посмотрю.

Клара, улыбаясь, сказала:

— Ханс, ты обещал детям рассказать историю на ночь. Они ждут.

Ханс, кивнув, ответил:

— Хорошо, Клара. После ужина расскажу. Но мне нужно вернуться в офис ненадолго. Отчёт не закончен.

Клара, нахмурившись, посмотрела на него, её голос стал резче:

— Опять, Ханс? Ты почти не бываешь дома. Дети скучают, я скучаю. Что за отчёт, который не может подождать до утра? Ты никогда не был таким… отстранённым. Скажи мне правду, Ханс. Что происходит?

Ханс, встретив её взгляд, почувствовал, как сердце сжалось. Он хотел рассказать ей всё — о Вольфе, о риске, о документах, — но слова застряли в горле. Вместо этого он сказал:

— Клара, это работа. Раньше все было проще, но сейчас времена сложные, ты же знаешь. Я делаю, что должен, ради нас, ради Германии. Я вернусь до полуночи, обещаю.

Клара сжала его руку, её глаза были полны тревоги. Она ответила:

— Ханс, я верю тебе. Но будь осторожен. Я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Дети нуждаются в тебе, и я тоже.

Ханс, поцеловав её, вышел, его сердце колотилось. Он сел в Opel Olympia, мотор заурчал, и машина тронулась по тёмным улицам Шарлоттенбурга. В Абвере, на Tirpitzufer, здание было почти пустым, лишь дежурный в сером пиджаке кивнул ему, проверяя пропуск.

Коридоры, длинные, с отполированным паркетом, были непривычно тихими. Ханс вошёл в свой кабинет, запер дверь, его сердце забилось быстрее. Он открыл сейф, достал документы — отчёты о передвижениях советских войск на западных границах, планы по координации с Японией, карты с пометками о военных заводах. Он достал миниатюрную камеру — устройство, полученное через посредников, тонкое, как часы, с объективом, способным фиксировать страницы в тусклом свете. Камера щелкала тихо, фиксируя каждый лист: отчёты о советской армии, переводы «Правды», шифровки из Каунаса, данные по Японии. Свет настольной лампы, тусклый и жёлтый, отражался в его глазах, где смешались решимость и страх. Ханс работал быстро, но тщательно, переворачивая страницы, чтобы не оставить следов. Закончив, он спрятал камеру в карман пиджака и достал бумагу — тонкую, с водяными знаками, как в советских учреждениях, полученную от того же контакта. Он взял перо, обмакнул в чернила и начал писать. Он запечатал письмо в конверт, тоже из советского материала, с печатью, имитирующей московскую, и спрятал его в сумку, среди обычных бумаг. Сердце колотилось, мысли кружились: «Если меня обыщут, это конец. Но без этого Германия падёт под Гитлером».

Ханс вышел из кабинета, его шаги по коридору были осторожными, но уверенными. Встретив Курта Шмидта, который выходил из соседнего кабинета, он кивнул, стараясь выглядеть обычно. Курт сказал:

— Ханс, ты ещё здесь? Все уже разошлись. Что, отчёт для Канариса не даёт покоя? После Вольфа все на нервах, знаешь. Хансен сегодня утром спрашивал о твоих контактах с литовцами. Что-то не так?

Ханс, сжав ручку портфеля, старался выглядеть спокойным, но внутри он напрягся:

— Курт, всё под контролем. Литовцы делятся информацией скупо, но данные по СССР есть. Отчёт для Канариса почти готов. А ты что так поздно?

Курт, прищурившись, сказал, его голос стал тише, почти заговорщическим:

— Ханс, ты знаешь, как это работает. После Вольфа все подозревают всех. Я слышал, гестапо копает глубже. Они думают, что утечка была не случайной. Ты уверен, что твои люди чисты? Ты ведь вёл Вольфа.

Ханс, почувствовав, как кровь прилила к лицу, ответил, стараясь скрыть волнение:

— Курт, Вольф сам виноват. Он был неосторожен, слишком много говорил. Я делал, что мог, чтобы прикрыть его. Но Москва… Они знают больше, чем мы думаем.

Курт, кивнув, сказал, не отрывая взгляда от Ханса:

— Возможно, Ханс. Но будь осторожен. Канарис не любит ошибок, а гестапо не любит загадок. Если что-то всплывёт, это ударит по всем нам.

Ханс, кивнув, ответил:

— Знаю, Курт. Я слежу за своими делами. Иди домой, уже поздно.

Курт, хлопнув его по плечу, сказал:

— Ты тоже, Ханс. Не засиживайся. И держи ухо востро.

Ханс вышел из здания, его шаги по мостовой были быстрыми, но он старался не привлекать внимания. Ночь была холодной, ветер был промозглый, а Шпрее, тёмная и спокойная, отражала огни фонарей. Его путь вёл к Тиргартену, где аллеи, усыпанные гравием, вились между деревьями, чьи голые ветви качались, как призраки. Парк был пуст, лишь редкие прохожие, закутанные в пальто, спешили домой. Ханс подошёл к старому дубу, чей ствол, толстый и потрескавшийся, стоял у скамейки. Он оглянулся, убедившись, что никого нет, и достал конверт из сумки, завернул его в пакет, чтобы защитить от влаги, и сунул в дупло, прикрыв листьями. Сердце стучало, мысли роились: «Если ОГПУ не заберёт вовремя, кто-то найдёт. И тогда конец». Он ушёл, не оборачиваясь, его шаги ускорились, растворяясь в темноте.

На следующий день в Абвере Ханс вошёл в кабинет, где его ждал Фридрих Мюллер. Мюллер, поправив очки, сказал:

— Ханс, твои отчёты по Литве. Хансен требует уточнений. Их данные по СССР кажутся неполными. Ты проверял их агентов в Москве? После Вольфа все на нервах, знаешь.

Ханс, открыв папку, ответил, стараясь звучать уверенно:

— Фридрих, я проверяю. Литовцы дают информацию по крупицам, их агенты говорят только о границах. Но я работаю над этим. Что Хансен хочет конкретно, можешь сказать?

Мюллер, посмотрев на него поверх очков, сказал:

— Он хочет точности, Ханс. Вольф был твоим делом, и его арест… Это не просто ошибка. Кто-то говорит, что утечка была из нашего отдела. Ты уверен, что твои контакты надёжны?

Ханс, сжав карандаш, ответил:

— Фридрих, я уверен. Вольф сам себя выдал. Я делал всё, чтобы его прикрыть. Но ОГПУ… Они оказались хитрее, чем мы думали.

Мюллер, кивнув, сказал:

— Возможно, Ханс. Но если гестапо начнёт копать, нам всем несдобровать.

В приземистом здании тюрьмы, с толстыми стенами из глины и решётчатыми окнами, пропускавшими лишь тонкие полоски света, Зэра сидела на деревянном стуле, её руки были связаны грубой верёвкой, красное платье было порвано на плече. Сержант Винченцо Барди продолжал свои пытки:

— Назови имена, девка. Кто был с тобой? Куда дели полковника ди Сальви? Ты видела его, не лги. Асмерэт выдала тебя, сказала, что он был в твоём доме.

Зэра, стиснув зубы, подняла глаза, её взгляд был полон решимости, несмотря на страх:

— Я уже сказала, синьор. Полковник приходил ко мне, но ушёл ночью. Я была одна. Я ничего не знаю о его делах и куда он потом пошел.

Винченцо, разозлившись, зашел в соседнюю камеру. Он направился прямиком к Тэкле, схватив его за волосы и приставил нож к горлу:

— Говори, щенок! Кому вы отдали полковника? Я вижу, ты слабое звено. Назови имена, или твоя семья не увидит тебя живым!

Тэкле, задыхаясь, с глазами, полными слёз, выкрикнул:

— Хорошо, хорошо! Мы… Мы увели его! Это были русские, синьор! Они ждали у границы с Абиссинией, за холмами. Мы передали его им! Пожалуйста, не трогайте мою семью!

Абраха, побледнев, рванулся к Тэкле, но солдат ударил его прикладом в спину, он упал на колени. Мэаза, стиснув зубы, крикнул:

— Тэкле, зачем⁈ Ты погубил нас всех!

Винченцо, ухмыльнувшись, сказал:

— Русские, значит? Хорошо. Назови их. Кто они? Где их найти?

Тэкле, дрожа, ответил, его голос был едва слышен:

— Я не знаю имён… Они были с повозкой. Сказали, что заберут его в Абиссинию. Больше я ничего не знаю…

Мэаза, глядя на Тэкле с презрением, сказал:

— Ты предал нас, Тэкле. Ради чего? Они всё равно убьют нас.

Джулио, шагнув вперёд, сказал Винченцо:

— Хватит. Они сказали достаточно. Заприте их. Всех, включая девку. Они пойдут под суд.

Винченцо, кивнув, махнул солдатам:

— Тащите их в камеры.

Зэру, Абраху, Тэкле и Мэазу заперли в отдельных камерах, их руки были связаны, лица покрыты потом и кровью. Зэра, сидя на холодном полу, шептала себе:

— Прости, брат… Я не выдала тебя… Но Тэкле… Он сломался…

Абраха, в соседней камере, сжимал кулаки, его мысли были полны гнева: «Тэкле, ты слабак. Но я не сдамся». Мэаза, глядя на стену, думал о своей жене и детях, о том, что их ждёт. Тэкле, свернувшись в углу, плакал, его сердце разрывалось от стыда и страха за семью.

В итальянском штабе, где карты Абиссинии и Эритреи висели на стенах, покрытых трещинами от жары, генерал Родольфо Грациани стоял у стола, его лицо, обожжённое солнцем, было напряжено, глаза горели яростью. Его мундир, расстёгнутый на верхнюю пуговицу, был запылён, а руки сжимали края карты. Перед ним стоял капитан Альберто Риччи, теребя фуражку, его лицо выражало смесь решимости и тревоги. Грациани, ткнув пальцем в карту, сказал, его голос был хриплым от гнева:

— Альберто, это недопустимо! Полковник Лоренцо ди Сальви — мой друг, один из лучших офицеров. Русские? В Абиссинии? Они посмели похитить его прямо на нашей территории! Что конкретно сказали задержанные, поподробнее?

Риччи, выпрямившись, ответил:

— Командующий, один из задержанных, Тэкле, признался. Они передали полковника русским у границы с Абиссинией, за холмами. Он говорит, что не знает имён, но русские были в штатском, с повозкой. Девка и остальные молчат, но мы держим их под замком. Они пойдут под суд.

Грациани, ударив кулаком по столу, крикнул:

— Под суд⁈ Это не главное, Альберто! Лоренцо где-то там, в Абиссинии, в руках русских! Мы должны найти его, пока не поздно. Собери отряд. Две тысячи человек. Мы идём за ним.

Риччи, кивнув, сказал:

— Две тысячи, командующий? Это рискованно. Абиссиния — враждебная территория, там местные воины, а теперь ещё и русские. Нам нужны разведка, припасы, план.

Грациани, прищурившись, ответил:

— План прост, Альберто. Мы идём через холмы, к границе. Разведка уже сообщила о лагере у реки Аваш. Если русские там, мы найдём их. И Лоренцо. Собери людей, выступаем завтра на рассвете.

Риччи, козырнув, ответил:

— Будет сделано, командующий. Но… если это засада? Русские не глупы, и местные их поддерживают.

Грациани, посмотрев на него, сказал:

— Альберто, Лоренцо — мой брат по оружию. Я не оставлю его. Если это засада, мы раздавим их. Иди, готовь отряд.

На рассвете отряд из двух тысяч итальянских солдат, в белых мундирах, покрытых красноватой пылью, выступил из Асмэры. Колонна, растянувшаяся на полтора километра, двигалась по узкой дороге, что вилась через холмы, где редкие акации, с искривлёнными стволами и пожухлыми листьями, торчали из сухой, потрескавшейся земли, словно кости пустыни. Солнце, палящее и безжалостное, поднималось над горизонтом, его лучи жгли кожу, температура к девяти утра достигла 33 градусов. Пот стекал по лицам солдат, их мундиры, некогда белоснежные, пропитались пылью и потом. Винтовки Carcano M91, перекинутые через плечи, звякали при каждом шаге, а пулемёты Fiat-Revelli, которые тащили на повозках, гремели, цепляясь за корни и валуны. Капитан Альберто Риччи ехал впереди на лошади, его фуражка была сдвинута на затылок, а взгляд внимательно осматривал горизонт, где холмы, покрытые колючими кустами и серыми валунами, поднимались к небу, как древние крепости. Рядом шагал сержант Винченцо Барди, коренастый, с ножом на поясе, его лицо, покрытое щетиной, выражало презрение к жаре и усталости. Лейтенант Джулио Мартелли, с шагал с картой в руках, его потный лоб блестел, а глаза следили за дорогой. Капрал Маттео Ланди, оглядываясь по сторонам, шепнул Винченцо:

— Сержант, это плохая идея. Абиссиния — это не наша земля. Местные ненавидят нас, а русские… Они знают эти холмы лучше.

Винченцо, сплюнув в пыль, ответил с насмешкой:

— Маттео, не ной. Если там русские, мы их раздавим. А местные? Они разбегутся, как только увидят наши пулемёты.

Колонна двигалась через холмы, где воздух, тяжёлый от жары, пах пересохшей землёй и редкими травами. Река Аваш, мутная, с илистыми берегами, текла внизу, её воды, тёмные и неспокойные, отражали солнечные блики, как осколки стекла. Дорога сузилась, валуны и кусты сжимали её с обеих сторон, а холмы, поросшие сухой травой и усеянные камнями, поднимались всё выше, их склоны казались стенами, скрывающими угрозу. Солдаты, измученные маршем, шли молча, их дыхание было тяжёлым, шаги — неровными, а лица — красными от жары. Риччи, подняв руку, остановил колонну, его глаза сузились, когда он заметил тень, мелькнувшую за валуном на склоне. Он открыл рот, чтобы отдать приказ, но в этот момент воздух разорвал резкий треск выстрелов, и с холмов, укрытых кустами и камнями, хлынул шквал пуль.

Абиссинские воины, в лёгких белых рубахах и цветастых повязках, выскочили из укрытий, их лица были искажены криками на амхарском, которые эхом разносились по долине. В их руках были винтовки — старые итальянские Carcano, британские Lee-Enfield, русские Мосина, — а некоторые держали пистолеты-пулемёты, украденные у итальянцев. Их выстрелы, громкие и беспорядочные, смешивались с треском советских винтовок, которыми орудовали советские солдаты. Советский командир, высокий, с короткими седыми волосами, крикнул:

— Бейте их! Держите фланги! Не дайте им добраться к реке!

Риччи, вскинув руку, крикнул:

— Засада! В укрытие! Пулемёты, огонь! Первый взвод, за мной! Второй — на правый фланг!

Итальянцы бросились к камням и редким кустам, но пули косили их ряды. Рядовой Антонио Бьянки, молодой, с веснушчатым лицом, упал, пуля пробила ему грудь, его крик утонул в грохоте выстрелов, а кровь, алая, растеклась по пыльному мундиру. Винченцо, схватив пулемёт Fiat-Revelli, установил его на валун, его мозолистые руки дёрнули затвор, и пулемёт загрохотал, посылая очередь в сторону холма. Пули взрывали землю, поднимая облака красноватой пыли, но пуля, выпущенная абиссинским стрелком, пробила его плечо, разорвав мундир. Винченцо, выругавшись, упал на колено, кровь хлынула, окрашивая пыль алым цветом. Он крикнул, его голос был хриплым от боли:

— Маттео, держи пулемёт! Стреляй, а не стой!

Маттео, укрывшись за валуном, схватил винтовку Carcano, его руки дрожали, а глаза, полные ужаса, метались по полю боя. Он стрелял, но пули уходили в пустоту, а крики раненых били по нервам. Он сказал, но его голос был едва слышен:

— Лейтенант, их сотни! Они знали, что мы идём сюда! Мы не выберемся!

Джулио Мартелли, укрывшись за опрокинутой повозкой, стрелял из пистолета Beretta, его лицо было искажено напряжением. Он крикнул, стараясь перекрыть треск выстрелов:

— Маттео, держись! Первый и второй взвод, на левый фланг! Пулемёты, бейте по холму! Третий, прикройте тыл!

Но абиссинские воины, ловкие и быстрые, двигались между камнями, их винтовки стреляли с пугающей точностью. Один из них, молодой, с татуировкой на руке, прицелился из Lee-Enfield и выстрелил, пуля пробила шею рядового Луки Карли, тот захрипел, падая в пыль, его руки судорожно сжали песок. Советские солдаты, укрываясь за валунами, вели огонь, их винтовки Мосина издавали резкие хлопки, и каждый выстрел находил цель. Коренастый русский, с шрамом на щеке, кричал:

— Левый фланг, окружайте! Гранаты на центр!

Итальянская колонна, растянутая и дезорганизованная, начала ломаться. Рядовой Марио Ферри, худощавый, с каштановыми волосами, пытался перезарядить винтовку, но пуля, выпущенная советским снайпером, пробила ему висок, и он рухнул, его глаза застыли в удивлении. Повозка с пулемётами, запряжённая мулами, опрокинулась, когда животные, обезумевшие от выстрелов, рванулись в сторону. Пули разрывали деревянные борта, щепки разлетались, а мулы, крича, падали. Риччи, раненный в ногу пулей, упал на колено, его фуражка слетела, обнажив потные волосы, слипшиеся от пыли. Он крикнул голосом полным отчаяния:

— Держать строй! Не отступать! Третий взвод, ко мне! Пулемёты, огонь!

Но третий взвод, потеряв половину людей, дрогнул. Лейтенант Паоло Росси, высокий, с тёмными усами, вёл взвод, но пуля, выпущенная абиссинским стрелком из винтовки, пробила ему грудь. Паоло, кашляя кровью, упал, его руки сжали песок, а глаза, полные боли, смотрели в небо. Солдаты, видя смерть командира, закричали, их голоса, полные паники, разносились по долине:

— Они повсюду! Бежим! К Асмэре!

Советский командир, стоя на холме, заметил панику и махнул рукой, его люди, вместе с абиссинцами, начали спускаться, окружая итальянцев. Их движения были стремительными, как у хищников, загоняющих добычу. Абиссинский стрелок, с красной повязкой на голове, выстрелил из пистолета-пулемёта, очередь срезала двух итальянцев, их тела рухнули, как подкошенные. Другой воин, с винтовкой Carcano, стрелял с колена, его пули выбивали солдат одного за другим. Советский солдат бросил гранату в центр итальянской группы, и оглушительный взрыв разметал солдат, их тела рухнули на землю, а дым, чёрный и густой, поднялся к небу, закрывая солнце.

Риччи, хромая, пытался собрать остатки своего взвода, но пуля, выпущенная советским снайпером, пробила ему плечо, и он упал, его лицо исказилось от боли. Он крикнул:

— Джулио, веди людей! К реке! Мы ещё можем…

Джулио, стреляя из пистолета, пытался удержать позицию, но пуля, выпущенная абиссинцем, вонзилась в его бок, пробив мундир. Он застонал, упал на колени, его рука всё ещё сжимала Beretta, но силы покидали его. Он шепнул, его голос был едва слышен:

— Альберто… Мы не выберемся… Прости…

Маттео, видя падение командиров, бросил винтовку и побежал, его сердце колотилось, а мысли путались: «Я не хочу умирать! Не здесь, не так!» Но пуля, выпущенная советским солдатом, догнала его, пробив спину, и он рухнул лицом в песок, его пальцы вцепились в землю, как будто ища спасения. Рядовой Джованни Ломбарди, один из немногих, кто остался жив, полз к реке, его нога, простреленная, оставляла кровавый след. Он шептал, его голос дрожал:

— Мама… Я не хотел… Не здесь…

Бой длился два часа, пыль и дым застилали долину, как саван, а солнце, стоящее в зените, жгло немилосердно. Крики раненых, итальянцев и абиссинцев, смешивались с треском винтовок, хлопками гранат, ржанием умирающих мулов. Земля, пропитанная кровью, стала липкой. Итальянцы, потеряв триста пятьдесят человек убитыми, лежали среди камней и кустов, их тела, изломанные, покрытые пылью и кровью, казались частью пейзажа. Пятьдесят солдат, включая Риччи и Мартелли, были взяты в плен, их руки связали грубыми верёвками, лица были покрыты кровью, потом и грязью. Остальные, около тысячи шестисот человек, бросив винтовки, пулемёты и повозки, бежали к Асмэре, их мундиры были порваны, сапоги сбиты, а глаза полны ужаса. Абиссинские воины, крича на амхарском, преследовали их, их винтовки стреляли в спины бегущих, а советские солдаты, собрав пленных, перегруппировались и исчезли в холмах.

Поле боя, усыпанное телами, оружием и обломками повозок, выглядело как картина ада. Солнце жгло землю, и кровь, смешанная с пылью, спекалась в корку, красную, как закат. Мёртвые итальянцы лежали в неестественных позах: рядовой Луиджи Мартини сжимал винтовку, его лицо застыло в гримасе боли; лейтенант Карло Верди смотрел в небо пустыми глазами, его рука всё ещё тянулась к фляге. Пулемёт, из которого стрелял Винченцо, лежал рядом, его лента была пуста, а ствол дымился, нагретый докрасна. Винченцо, с простреленным плечом, был жив, но без сознания, его кровь пропитала мундир, а дыхание было слабым. Абиссинские воины, обходя поле, собирали трофеи: винтовки Carcano, патронные ленты, штыки, даже пуговицы с мундиров. Один из них, молодой, с длинным шрамом на руке, поднял итальянский пистолет Beretta, осмотрел его и сунул за пояс. Другой, постарше, с седыми волосами, пнул тело итальянского офицера и сказал на амхарском, его голос был полон презрения:

— Они пришли за нашей землёй. Теперь она пьёт их кровь.

Советский командир, стоя на холме, смотрел на поле боя, его глаза, холодные и внимательные, оценивали результат. Его помощник, коренастый, с винтовкой Мосина, сказал, вытирая пот:

— Иван, мы их разбили. Триста пятьдесят убитых, полсотни пленных. Полковник уже в Аддис-Абебе, начальство будет довольно.

Командир, кивнув, ответил:

— Хорошо, Пётр. Но итальянцы сюда вернутся. Готовь людей, укрепляй лагерь. Пленных в яму, пусть ждут.

Риччи, связанный, с ранами в плече и ноге, сидел у валуна, его лицо, бледное от потери крови, было искажено гневом и болью. Рядом, тоже связанный, лежал Мартелли, его бок кровоточил, дыхание было тяжёлым, а глаза, полузакрытые, смотрели в пустоту. Риччи, стиснув зубы, сказал:

— Джулио, мы не сдадимся. Грациани найдёт нас. Он не оставит Лоренцо… и нас.

Мартелли, с трудом подняв голову, ответил, его голос был едва слышен:

— Альберто… Мы потеряли слишком много… Они знали, где нас ждать… Кто-то предал нас…

Рядом сидели другие пленные, их лица, покрытые пылью, кровью и потом, выражали страх и отчаяние. Рядовой Карло Верди, молодой, с дрожащими руками, шептал, его глаза были полны слёз:

— Я хочу домой… Мама в Неаполе… Она ждёт меня… Я не должен был здесь…

Советский солдат, с винтовкой наперевес, сказал на ломаном итальянском:

— Молчать. Идти. Или стрелять.

Абиссинские воины, с винтовками и пистолетами-пулемётами, окружили пленных, их глаза, полные ненависти, следили за каждым движением. Один из них, с красной повязкой на голове, сплюнул в сторону Риччи и сказал на амхарском:

— Вы хотели нашу землю. Теперь вы наши пленники.

Беглецы, около тысячи шестисот итальянцев, добирались до Асмэры, их шаги были неровными, многие хромали, поддерживая друг друга. Рядовой Луиджи Мартини, с порванным мундиром, шёл, опираясь на палку, его лицо было покрыто грязью и кровью. Он шептал товарищу:

— Мы шли за полковником… А теперь? Что скажем Грациани? Он казнит нас за это…

Товарищ, с кровоточащей рукой, ответил:

— Он не простит… Но я не вернусь туда. Лучше дезертировать, чем снова попасть в этот ад.

Тем временем полковник Лоренцо ди Сальви, связанный, с кляпом во рту, лежал в повозке, что скрипела по каменистой дороге к Аддис-Абебе. Её вёл советский агент Григорий Волков. Рядом ехал Иван Козлов, державший винтовку Мосина. Дорога, узкая и пыльная, вилась через холмы, где акации и колючие кусты цеплялись за колёса, а жара, душная и тяжёлая, давила, как пресс. Пот стекал по лицам агентов, мулы, запряжённые в повозку, фыркали, их копыта поднимали облака пыли, что оседали на одежде. Лоренцо, чьё лицо было покрыто синяками и ссадинами, пытался вырваться, но верёвки впивались в кожу, оставляя красные полосы. Его мысли были полны гнева, страха и отчаяния: «Грациани найдёт меня. Он не оставит друга. Но что хотят эти русские? Планы? Секреты? Я не сдамся, даже если умру».

Волков, посмотрев на него, сказал на итальянском:

— Полковник, не тратьте силы. Вы нужны нам живым. Москва хочет знать всё: ваши планы, войска, приказы Грациани. Лучше говорите, пока мы добры.

Лоренцо, сплюнув кляп, ответил:

— Вы ничего не получите, русские. Муссолини раздавит всех, как насекомых. Эта земля будет нашей, и вы пожалеете, что сунулись сюда.

Козлов, усмехнувшись, сказал:

— Муссолини? Ваши солдаты бегут в Асмэру, полковник, как крысы с тонущего корабля. А вас ждёт Аддис-Абеба. Там поговорим по-другому.

Повозка въехала в столицу Абиссинии, где улицы, узкие и пыльные, кипели жизнью: абиссинцы в белых шалях и цветастых одеждах, воины с винтовками, женщины с кувшинами на головах, дети, бегающие между домами. Здание, куда привезли Лоренцо, было старым, с толстыми глиняными стенами и деревянной крышей, потемневшей от времени и дождей. Внутри, в комнате с картой Абиссинии, утыканной красными и синими булавками, его ждал офицер ОГПУ, Михаил Серов, невысокий, с острыми серыми глазами и седыми висками. Он сидел за столом, его пальцы, тонкие и нервные, постукивали по дереву, а взгляд был холодным, как лезвие. На столе лежали бумаги — отчёты, карты, шифровки, а рядом стоял стакан с мутной водой. Серов сказал:

— Полковник Лоренцо ди Сальви, добро пожаловать в Аддис-Абебу. Мы знаем, что вы готовите наступление. Назови планы Грациани: где ваши войска, какие приказы, сколько людей. Говори, и мы сохраним тебе жизнь.

Лоренцо, стиснув зубы, ответил:

— Можете меня пытать, убить и сжечь. Я ничего не скажу. Я офицер, а не предатель. Моя семья в Риме, и я не опозорю их.

Серов, улыбнувшись тонкой, холодной улыбкой, встал, подошёл к карте и коснулся булавки, обозначавшей Асмэру:

— Пытать? Мы не торопимся, полковник. У нас есть время, а у вас — семья в Риме, да? Подумай о них. Что будет с твоей женой, детьми, если ты не заговоришь? Мы найдём их, если надо.

Лоренцо, сжав кулаки так, что верёвки врезались в кожу, ответил:

— Не трогайте мою семью, вы, грязные псы. Вы ничего не получите. Я скорее умру, чем предам Италию.

Серов, посмотрев на него, сказал:

— Мы узнаем всё, полковник. С тобой или без тебя. Но с тобой будет проще. Подумай до утра. Оставьте его, — он махнул рукой Волкову и Козлову.

Волков, схватив Лоренцо за плечо, потащил его в соседнюю комнату, сырую и тёмную, с каменным полом и решёткой на окне. Козлов, закрыв дверь, сказал:

— Он крепкий, Михаил. Но сломается. Все ломаются.

Серов, вернувшись к карте, ответил:

— Посмотрим, Ваня. У нас есть время, а у него — нет.

Глава 18

Утро 21 февраля 1936 года в Берлине было холодным, с низким серым небом, из которого сыпал мелкий снег, покрывая улицы тонким белым слоем. Тиргартен, обычно зелёный и шумный, теперь выглядел уныло: голые ветви лип и каштанов, припорошенные снегом, качались под порывами ветра, а дорожки, усыпанные гравием, хрустели под ногами редких прохожих. Шпрее, тёмная и неспокойная, отражала тусклый свет, её воды лениво плескались о каменные набережные, покрытые наледью. Вдалеке, на Вильгельмштрассе, здания министерств, массивные и серые, высились, как молчаливые стражи, их окна светились жёлтым светом, а дым из труб растворялся в холодном воздухе.

Ларс Эклунд, стоял у окна своего кабинета, глядя на заснеженную улицу. Его светлые волосы, аккуратно зачёсанные, слегка растрепались от привычки проводить рукой по голове, а серые глаза, усталые и внимательные, отражали внутреннее напряжение. Сегодня был день встречи с Вильгельмом Канарисом, главой Абвера, и Ларс чувствовал, как его сердце бьётся быстрее, чем обычно. Он поправил тёмный костюм, затянул узел галстука и взял папку с бумагами, которые подготовил для вида: отчёты по торговым соглашениям между Швецией и Германией. Его задача была сложной — вложить в беседу с Канарисом намёки, которые могли бы направить разговор к интересам Москвы, не вызывая подозрений. Он думал: «Канарис умён, осторожен, как лис. Задавать прямые вопросы — это сразу же вызовет подозрение. Надо быть умнее, говорить о нейтралитете, о Европе, о Москве, но так, чтобы он сам раскрылся».

В холле посольства Ларс встретил посла Карла Густава Хедстрёма, который уже надевал тёмное пальто и шляпу. Хедстрём выглядел, как всегда, спокойно, но его глаза выдавали лёгкую усталость. Он сказал, поправляя шарф:

— Ларс, ты готов? Канарис ждёт нас в своей резиденции к пяти. Не опаздывай, он ценит пунктуальность.

Ларс, кивнув, ответил, но внутри он чувствовал холод:

— Конечно, господин посол. Я взял отчёты по торговле. Может пригодится для разговора. Канарис часто приглашает вас?

Хедстрём, улыбнувшись, сказал:

— Не так часто, Ларс. Он любит неформальные беседы, вино, политику. Но всегда осторожен. Сегодня, думаю, будет говорить о нейтралитете Швеции. Ты же знаешь, как немцы к этому относятся.

Ларс, чувствуя, как пульс ускоряется, ответил:

— Да, господин посол. Немцы любят ясность. Я подготовил заметки, чтобы поддержать беседу, если нужно.

Хедстрём кивнул, его взгляд задержался на Ларсе:

— Хорошо. Но не слишком любопытствуй, Ларс. Канарис — не тот человек, с которым можно играть.

Ларс, улыбнувшись, сказал:

— Понимаю, господин посол. Я буду осторожен.

Они вышли из посольства, где их ждал чёрный Mercedes, припаркованный у тротуара. Водитель, молодой немец в серой униформе, открыл дверцу, и машина, мягко заурчав, тронулась по заснеженным улицам Шарлоттенбурга. Дома с высокими фасадами, покрытые снегом, проплывали за окном, их окна светились тёплым светом, а прохожие, закутанные в шарфы, спешили домой. Ларс смотрел в окно, его мысли кружились: «Как подойти к Канарису? Он видит всё насквозь. Если я переборщу, он заподозрит. Но если буду слишком пассивен, Москва не получит ничего. Надо говорить о нейтралитете, о СССР, но так, чтобы он сам заговорил об Абвере».

Резиденция Канариса, в тихом районе Груневальда, была окружена высокими соснами, чьи ветви, покрытые снегом, гнулись под его весом. Дом, двухэтажный, из красного кирпича, с большими окнами и черепичной крышей, выглядел уютно, но строго: кованая ограда, аккуратно подстриженные кусты, дорожка, очищенная от снега. У входа стоял адъютант, молодой, в тёмном мундире, с холодным взглядом. Он провёл Хедстрёма и Ларса в холл, где дубовые панели на стенах, персидский ковёр и камин, потрескивающий дровами, создавали тёплую атмосферу. Хрустальная люстра отбрасывала блики на потолок, а запах свежесваренного кофе смешивался с лёгким ароматом дорогих сигар. Ларс заметил на стене картину с морским пейзажем — дань прошлому Канариса, офицера флота.

Вильгельм Канарис встретил их в гостиной. Его тёмный костюм, безупречно сидящий, подчёркивал худощавую фигуру, а улыбка, сдержанная, но доброжелательная, скрывала его истинные мысли. Он протянул руку:

— Господин посол, господин Эклунд, добро пожаловать. Рад видеть вас. Прошу, садитесь. Вина? Или кофе?

Хедстрём, сняв пальто, ответил:

— Вильгельм, спасибо. Вино подойдёт. Ваш дом, как всегда, гостеприимен.

Ларс, садясь в кресло, обитое зелёным бархатом, кивнул:

— Кофе, господин Канарис. Спасибо за приглашение.

Канарис, указав на стол, где стояли бутылка рейнского вина, кофейник и тарелки с печеньем, сказал:

— Надеюсь, дорога была не слишком утомительной? Берлин зимой суров, но Груневальд — тихое место. Здесь можно говорить без спешки.

Гостиная, просторная, с книжным шкафом, заполненным томами по истории и военному делу, и окнами, выходящими на заснеженный сад, дышала покоем. Камин потрескивал, бросая тёплые отблески на лица. Канарис, разливая вино, начал беседу, его голос был спокойным, но Ларс чувствовал, как он внимательно следит за каждым словом:

— Господин посол, Швеция остаётся островком нейтралитета в этой бурной Европе. Испания горит, Франция маневрирует, Москва строит планы. Как Стокгольм смотрит на всё это?

Хедстрём, отпив вина, ответил, стараясь взвешивать каждое слово:

— Вильгельм, мы держим нейтралитет, как всегда. Стокгольм хочет мира, но следит за событиями в Европе. Испания сейчас беспокоит всех, а Москва… Она, как всегда, загадка.

Канарис, кивнув, посмотрел на Ларса, его глаза сузились:

— Господин Эклунд, вы, кажется, интересуетесь политикой. Что думаете о Москве? Их амбиции растут, не так ли?

Ларс, чувствуя, как сердце стучит сильнее, ответил:

— Москва, господин Канарис, действует осторожно, но решительно. Их влияние в Европе растёт, особенно на востоке. Швеция, конечно, наблюдает за ними, но мы вне этих игр. А вы как оцениваете их планы?

Канарис, улыбнувшись, сказал:

— Сталин — шахматист, господин Эклунд. Он двигает фигуры незаметно, но точно туда, куда нужно. Мы, в Германии, вынуждены следить за каждым их шагом. Абвер, знаете ли, не спит.

Ларс, уловив намёк, решил рискнуть, но осторожно. Он сказал с лёгкой ноткой любопытства:

— Абвер, должно быть, занят круглые сутки. Слухи ходят, что вы знаете больше, чем говорят газеты. Например, о планах Москвы в Прибалтике. Это правда?

Канарис, прищурившись, посмотрел на него, его пальцы коснулись бокала:

— Слухи, господин Эклунд, всегда преувеличивают. Но Прибалтика — сложный регион. Москва там активна, это не секрет. А Швеция? Вы ведь близко к ним. Что говорят ваши источники?

Ларс, чувствуя, как горло сжимается, ответил, стараясь повернуть разговор от себя к Канарису:

— Наши источники, господин Канарис, не обладают большим объемом информации. Швеция ведь держит дистанцию. Но я слышал, что Абвер интересуется не только Москвой, но и Лондоном и Парижем. Это так?

Хедстрём, вмешавшись, сказал легким тоном, чтобы разрядить напряжение:

— Ларс, не увлекайся. Вильгельм, вы же знаете, мы не любим слухи. Давайте лучше о торговле. Германию интересует шведская сталь?

Канарис, улыбнувшись, кивнул, но его глаза не отрывались от Ларса:

— Конечно, господин посол. Сталь — это всегда интересно. Но политика, знаете ли, тоже не отпускает. Европа на краю, и нейтралитет Швеции — это ценный пример.

Ларс, чувствуя, что Канарис играет с ним, решил сделать ещё один шаг. Он сказал:

— Нейтралитет, господин Канарис, требует знание информации. Быть нейтральными не означает отрешенности, как раз наоборот. Мы слышали, что Абвер активно работает в Польше и Литве. Это помогает вам держать баланс с Москвой?

Канарис, отпив вина, ответил:

— Господин Эклунд, вы любопытны. Абвер работает там, где нужно Германии. Москва, Польша, Литва — всё это единая шахматная доска в большой политике. Но я ценю ваш интерес. Швеция, как нейтральная сторона, могла бы помочь… обменом информацией, например.

Ларс, почувствовав, как кровь прилила к лицу, ответил, стараясь скрыть волнение:

— Обмен информацией — это всегда риск, господин Канарис. Но Швеция открыта к диалогу. Если у вас есть предложения, мы готовы выслушать.

Хедстрём, посмотрев на Ларса с лёгким удивлением, сказал:

— Ларс, ты сегодня активен. Вильгельм, он прав — мы открыты, но наш нейтралитет превыше всего.

Канарис, кивнув, сказал:

— Понимаю, господин посол. Нейтралитет — это особый вид искусства, когда вокруг все горит. Но иногда даже нейтральные страны делают выбор. Господин Эклунд, вы, кажется, понимаете это лучше других.

Ларс, чувствуя, как пот выступил на ладонях, улыбнулся:

— Я просто стараюсь быть полезным, господин Канарис. Европа сложна, и Швеции нужно знать, с кем она говорит и куда все повернется.

Разговор продолжался ещё час, переходя от политики к торговле, от Испании к Франции. Канарис был сдержан, но его вопросы к Ларсу становились всё более острыми, словно он проверял его. Ларс, балансируя между осторожностью и намёками, старался направить беседу к своим интересам, но каждый раз чувствовал, как Канарис внимательно следит за ним. Его мысли метались: «Он что-то подозревает? Или это игра? Если я скажу слишком много, он поймёт. Если слишком мало — Москва будет недовольна». Он вспомнил шифровку, семью в Стокгольме, Эльзу, ждущую его писем, дочерей, Ингу и Софию, играющих в саду. Ради них он пошёл на это, но теперь каждый шаг был испытанием.

Когда они с Хедстрёмом вышли из резиденции, снег усилился, покрывая их пальто белыми хлопьями. Хедстрём, садясь в машину, сказал:

— Ларс, ты сегодня был… активен. Канарис заметил твой интерес. Будь осторожнее, он не любит любопытных.

Ларс, кивнув, ответил:

— Понимаю, господин посол. Я просто хотел поддержать беседу.

Хедстрём, посмотрев на него, сказал:

— Ты хорошо справился, но не увлекайся. Канарис — опасный человек.

В машине, пока они ехали обратно в посольство, Ларс смотрел в окно, его мысли были полны сомнений. Он получил информацию: Канарис интересуется Прибалтикой, Москвой, возможно, ищет союзников. Но как передать это куратору? И что, если Эрик или Олаф начнут копать? Его ждала новая шифровка, новый отчёт. Он знал, что должен написать: «Встреча прошла. К. говорил о Прибалтике, Москве. Ищет контакты. Жду указаний». Но каждый новый шаг мог стать ловушкой.

Он знал, что Москва ждёт результатов, а Канарис, возможно, уже заподозрил что-то. Мысли о семье, о риске, о предательстве кружились в голове.

Утро 22 февраля 1936 года в долине реки Эбро, в Арагоне, было холодным, сырым и мрачным. Туман, густой, как саван, стелился над полями, покрытыми пожухлой травой, где редкие оливковые рощи, с узловатыми деревьями и ободранной корой, стояли, словно призраки в сером мареве. Река Эбро, мутная, с бурлящими водами, текла между холмами, её тёмные волны, покрытые белыми барашками, бились о каменистые берега, усыпанные илом и галькой. Холмы, поросшие колючими кустами, низкими соснами и редкими дубами, поднимались к низкому небу, их склоны, усеянные валунами, казались древними бастионами, готовыми скрыть любую угрозу. Воздух, пропитанный сыростью, пах землёй, гниющими листьями и слабым дымом от далёких костров, разведённых в лагерях. Небо, серое, с тяжёлыми облаками, нависало, как свинцовый купол, обещая дождь, а ветер, холодный и резкий, гнал клочья тумана по долине.

Республиканская армия, усиленная советскими добровольцами, готовилась к наступлению. Командир республиканского батальона, Хосе Мартинес, коренастый, с чёрной бородой, стоял на вершине холма, прижав бинокль к глазам. Его шинель липла к плечам, а сапоги, покрытые грязью, утопали в мягкой земле. Глаза Хосе, тёмные и решительные, искали позиции фалангистов, чьи окопы, вырытые вдоль реки, едва виднелись в тумане. Рядом стоял советский майор Алексей Соколов, высокий, с короткими седыми волосами и суровым лицом, в потрёпанной полевой форме, с биноклем в мозолистых руках. Соколов сказал:

— Хосе, они окопались у моста. Немцы с ними — вижу их пулемёты MG-34, три гнезда у реки. Надо ударить с флангов, пока туман нас прикрывает. Танки готовы?

Хосе, сплюнув в траву, ответил:

— Танки готовы, Алексей. Пять Т-26: два на левом фланге, три на правом. Артиллерия на позициях, но немцы — не дураки. Их майор, этот Ганс Вольф, знает, как держать оборону. Если не окружим их быстро, они прорвутся к Сарагосе.

Рядом, укрывшись за валуном, стоял лейтенант Пабло Гарсия, молодой, с тёмными кудрями, мокрыми от тумана, и нервным взглядом. Он сжимал винтовку Mosquetón, его пальцы, дрожавшие от холода и страха, впивались в деревянный приклад. Пабло шепнул Хосе:

— Команданте, фалангисты укрепились у моста, как крепость. Их пулемёты нас разорвут, если пойдём в лоб.

Хосе, посмотрев на него с суровым прищуром, сказал:

— Пабло, соберись. Мы били их под Мадридом, побьём и здесь. Алексей, давай сигнал. Пора начинать.

Соколов, кивнув, повернулся к радисту, молодому советскому сержанту Ивану Ковалёву, который сидел в неглубоком окопе, крутя ручку рации. Иван, с рыжими волосами и веснушками, покрытыми грязью, поднял глаза:

— Товарищ майор, связь есть. Танки наготове, артиллерия ждёт.

Соколов, прищурившись, ответил:

— Передай: левый фланг — наступать через рощу, правый — вдоль реки. Артиллерия — огонь по мосту через пять минут. И пусть танки не ждут — пусть давят их.

На противоположной стороне, у реки, фалангисты и немецкие инструкторы укрепились в окопах, вырытых вдоль берега, где камни и мешки с песком образовывали баррикады. Их командир, немецкий майор Ганс Вольф, высокий, с ледяными голубыми глазами и шрамом на подбородке, стоял у пулемётного гнезда, его полевая форма, покрытая грязью, была расстёгнута на верхнюю пуговицу. Он говорил с капитаном фалангистов, Антонио Рамиресом, худощавым, с чёрными усами и яростным взглядом, который держал винтовку Mauser:

— Антонио, республиканцы идут. Их танки — советские Т-26, крепкие, но медленные. Если продержимся до вечера, придет подкрепление из Сарагосы. Держи мост любой ценой.

Антонио, сжимая винтовку, ответил:

— Ганс, мы не отступим. Эта земля — наша. Твои пулемёты готовы?

Вольф кивнул:

— MG-34 на позициях, три гнезда у моста, два на холме. Если они сунутся, мы их разрежем. Но береги фланги, Антонио. Советы любят окружать, а их артиллерия бьёт точно.

Рядом, в окопе, немецкий лейтенант Курт Шмидт, молодой, с бледным лицом и светлыми волосами, проверял пулемёт. Он шепнул Вольфу:

— Герр майор, туман мешает. Если они пойдут сейчас, мы их поздно увидим.

Вольф, посмотрев на него, ответил:

— Курт, держи глаза открытыми. Стреляйте по звуку, если надо.

В 07:30 утра тишину разорвал рёв артиллерии. Республиканские гаубицы, укрытые в оливковой роще, открыли огонь, их снаряды, с визгом рассекая воздух, падали на позиции фалангистов, вздымая фонтаны земли, щепок и камней. Мост, старый, каменный, с треснувшими перилами, задрожал, когда снаряд разорвался рядом, подняв облако пыли и обломков. Камни падали в воду, а вода в Эбро вспенилась, как от гнева. Фалангисты, укрывшиеся в окопах, закричали, полные паники и ярости. Немецкий пулемётчик открыл огонь, его очередь хлестнула по роще, срезая ветки олив и поднимая облака пыли. Пули, с визгом, вгрызались в землю.

Соколов, стоя на холме, с биноклем у глаз, крикнул:

— Левый фланг, вперёд! Танки, давите их позиции! Пабло, веди своих через рощу, не стой!

Пабло Гарсия махнул рукой своему взводу — сорока бойцам, вооружённым винтовками Mosquetón, гранатами и несколькими пистолетами-пулемётами. Они побежали через рощу, под их сапогами хрустели сухие ветки. Пабло, задыхаясь от бега, крикнул:

— За мной! Не отставайте! Цельтесь в пулемёты, выбивайте их!

Рядовой Мигель Лопес, худощавый, с потным лицом и тёмными глазами, бежал рядом, его винтовка дрожала в руках, а дыхание сбивалось. Он шепнул:

— Пабло, они нас видят! Смотри, немцы на холме!

Пуля, выпущенная из MG-34, просвистела над головой Мигеля, он упал, прижавшись к земле, его лицо уткнулось в мокрую траву. Пабло, крикнув, бросил гранату, которая, пролетев над окопом, взорвалась, разметав мешки с песком и подняв столб земли. Пулемёт замолчал на мгновение, но тут же загрохотал снова, его очередь срезала двух республиканцев, их тела рухнули, кровь хлынула на землю, окрашивая траву алым цветом. Пабло, стиснув зубы, крикнул:

— Мигель, вставай! Стреляй, чёрт возьми!

Соколов, заметив, что пулемёты сдерживают наступление, повернулся к Хосе, его лицо было напряжено:

— Их пулеметы — это проблема. Надо подавить их танками. Где Т-26? Почему медлят?

Хосе, посмотрев в бинокль, ответил:

— Идут, Алексей! Левый фланг, смотри! Два танка уже в роще!

Два советских танка Т-26, с рёвом двигателей, вырвались из оливковой рощи, их гусеницы давили кусты и ветки, а башни поворачивались, целясь в окопы фалангистов. Первый танк, под командованием сержанта Николая Петрова, коренастого, с обветренным лицом, открыл огонь из 45-мм пушки. Снаряд разорвался у пулемётного гнезда, земля взлетела, как гейзер, а немецкий пулемётчик, крича, упал, его лицо было залито кровью, а руки всё ещё сжимали MG-34. Пабло, увидев это, крикнул своему взводу:

— Вперёд! Танк их прижал! Бейте по окопам!

Но фалангисты, укрытые в окопах, отвечали яростно. Немецкий лейтенант Курт Шмидт, стоя у второго пулемётного гнезда, крикнул своим людям:

— Держите позицию! Стреляйте по танкам! Гранаты, быстро!

Немецкий солдат бросил противотанковую гранату, но она, ударившись о броню Т-26, не взорвалась. Танк, с рёвом, двинулся вперёд, его гусеницы раздавили окоп, а пулемёт на башне хлестнул очередью, срезав двух фалангистов. Вольф, стоя в окопе у моста, крикнул Антонио:

— Антонио, держи мост! Если они прорвутся, мы пропали! Где твои люди?

Антонио, стреляя из винтовки, ответил:

— Мы держимся, Ганс! Но твои немцы нас подвели! Где ваши танки? Вы обещали Panzer I!

Вольф, выстрелив из пистолета Luger в сторону рощи, где мелькали фигуры республиканцев, сказал:

— Panzer I идут, Антонио, но они медленные. Держи мост, или мы все покойники!

Республиканцы, под прикрытием танков и артиллерии, начали окружение. Правый фланг, под командованием капитана Рафаэля Кордеро, двинулся вдоль реки, их винтовки стреляли, а гранаты летели в окопы фалангистов, взрывая мешки с песком и поднимая облака пыли. Советский лейтенант Дмитрий Волков вёл группу из пятнадцати добровольцев, вооружённых пистолетами-пулемётами ППД-34 и винтовками Мосина. Он крикнул:

— По окопам! Бейте немцев! Не давайте им поднять голову! Гранаты на пулемёты!

Один из фалангистов, молодой, с чёрными волосами, высунулся из окопа, целясь из Mauser’а, но очередь из ППД-34, выпущенная Дмитрием, срезала его, он рухнул. Рядом, республиканский боец, Хуан Родригес, с окровавленным лицом, бросил гранату, которая взорвалась в окопе, разметав двух фалангистов. Хуан, задыхаясь, крикнул Рафаэлю:

— Капитан, они отступают к мосту! Жми, пока не ушли!

Рафаэль, стреляя из винтовки, ответил:

— Не дайте им уйти! Окружайте, Хуан! Танки, давите их!

Танк Т-26, на правом фланге, под командованием сержанта Василия Козлова, двинулся к мосту, его гусеницы месили грязь, а башня поворачивалась, целясь в пулемётное гнездо. Немецкий противотанковый расчёт, укрытый за валуном, выстрелил из 37-мм пушки Pak 36. Снаряд ударил в борт танка, оставив вмятину, но броня выдержала. Козлов крикнул:

— Огонь! Разнести их!

Пушка танка выстрелила, снаряд разорвался у расчёта, земля взлетела, а тела немцев, искалеченные, рухнули в грязь. Козлов, сжав кулаки, крикнул:

— Вперёд! Давите их у моста!

Фалангисты, теряя позиции, начали отступать к мосту, их крики, полные отчаяния, смешивались с треском выстрелов. Вольф, заметив, что кольцо сжимается, крикнул Антонио:

— Антонио, они окружают нас! Надо прорываться к холмам! Собери людей!

Антонио, с окровавленным лицом, ответил, стреляя из винтовки:

— Прорываться? Они везде, Ганс! Твои немцы нас бросили!

Вольф, выстрелив из Luger’а, попал в республиканского бойца, который упал, сжимая грудь. Он ответил:

— Не ной, Антонио! Держи мост, или мы все покойники! Курт, где подкрепление?

Курт Шмидт, укрывшись за мешками с песком, крикнул:

— Герр майор, радио молчит! Мы одни!

Бой длился четыре часа, туман рассеялся, и солнце, пробившись через облака, осветило поле, усыпанное телами, оружием и обломками. Артиллерия республиканцев продолжала бить, их снаряды рвали окопы, взрывая землю и камни, а танки, с рёвом двигателей, давили позиции фалангистов, их гусеницы месили грязь, смешанную с кровью. Соколов, стоя на холме, с биноклем у глаз, крикнул Хосе, его голос был полон решимости:

— Они ломаются, Хосе! Жми! Сжимай котёл! Не дай им уйти!

Хосе, вытирая пот и кровь с лица, ответил:

— Рафаэль, Дмитрий, сжимайте фланги! Танки, давите мост! Пабло, выбивай их пулемёты!

Левый фланг, под командованием Пабло, прорвался через рощу. Пабло крикнул своему взводу:

— Мигель, Хуан, за мной! Бери пулемётное гнездо! Не останавливайтесь!

Мигель Лопес, поднявшись, бросил гранату, которая взорвалась у MG-34, пулемёт замолчал, а немецкий пулемётчик, с криком, упал, его тело рухнуло в окоп. Но пуля, выпущенная фалангистом, пробила Мигелю грудь, он упал, его глаза, полные удивления и боли, застыли, а кровь хлынула из раны. Пабло, крикнув от ярости, открыл огонь, его винтовка Mosquetón дрожала в руках, пули били по окопу, выбивая двух фалангистов.

— Мигель… Проклятье…

На правом фланге Рафаэль Кордеро вёл своих людей вдоль реки, их винтовки стреляли, а гранаты взрывались, поднимая фонтаны грязи. Дмитрий Волков, с ППД-34 в руках, бежал впереди, его очередь срезала трёх фалангистов, их тела, подкошенные, рухнули в окоп. Он крикнул:

— Вперёд! Не давайте им перегруппироваться! Бейте немцев!

Рядовой Хуан Родригес, с окровавленным лицом, бросил ещё одну гранату, которая взорвалась у пулемётного гнезда, разметав мешки с песком. Немецкий пулемётчик, крича, упал, его пулемет замолчал. Хуан, задыхаясь, крикнул Рафаэлю:

— Капитан, мы их прижали! Они сдаются!

Но фалангисты и немцы, у моста, держались отчаянно. Вольф, с окровавленным плечом от осколка, стрелял из Luger’а. Он крикнул Курту:

— Курт, держи позицию! Стреляй, пока можешь!

Курт ответил:

— Герр майор, нас окружают! Подкрепления нет!

Вольф, стиснув зубы, ответил:

— Сражайся, Курт! За Германию!

Но республиканцы, под прикрытием танков, сжимали кольцо. Танк под командованием Козлова, прорвался к мосту, его пушка разнесла пулемётное гнездо, а гусеницы раздавили окоп, где укрывались фалангисты.

Фалангисты, потеряв сотни людей, начали сдаваться, поднимая руки, их лица, покрытые грязью и кровью, выражали отчаяние. Немецкие инструкторы, включая Вольфа, пытались удержать позиции, но республиканцы и советские добровольцы, сжимая кольцо, отрезали им все пути. Дмитрий Волков, с группой бойцов, ворвался в окоп, где был Вольф. Он приставил автомат к груди майора и сказал на ломаном немецком:

— Майор, руки вверх. Бросай оружие.

Вольф, стиснув зубы, бросил Luger в грязь, его глаза горели ненавистью. Он ответил:

— Вы не удержите Испанию, русские. Мы вернёмся, и вы пожалеете.

Дмитрий, усмехнувшись, сказал:

— Поговорим в лагере, майор. Шевелись.

Антонио Рамирес, раненный в ногу и плечо, был схвачен группой Рафаэля. Он крикнул, его голос был полон отчаяния и ярости:

— Предатели! Испания не простит вас! Вы продали нашу землю чужакам!

Рафаэль, посмотрев на него, ответил:

— Антонио, это ты предал Испанию. Мы сражаемся за народ, а ты — за Франко и немцев.

Бой длился пять часов, солнце, поднявшись выше, осветило поле, усыпанное телами, оружием и обломками. Поле, некогда покрытое травой, теперь было изрыто воронками, усеяно телами, винтовками, пустыми гильзами. Пятьсот пятьдесят фалангистов и шестьдесят немцев лежали мёртвыми, их тела, изломанные, покрытые грязью и кровью. Республиканцы потеряли двести пятьдесят бойцов, включая Мигеля Лопеса, и сорок советских добровольцев, их тела лежали среди олив.

Республиканцы и советские добровольцы собрали пленных — двести пятьдесят фалангистов и тридцать пять немцев, включая майора Вольфа. Пленные, связанные грубыми верёвками, стояли у реки, их лица, покрытые кровью, потом и грязью, выражали страх, ненависть и отчаяние. Вольф, с окровавленным плечом, стоял прямо, его глаза смотрели на Соколова. Он думал: «Они взяли меня, но я не заговорю». Соколов, осматривая поле, сказал Хосе:

— Хосе, Вольфа отведите в штаб. Надо вытрясти из него всё.

Пабло, стоя у тела Мигеля, сказал:

— Мигель… Ты был храбрым… Мы отомстим за тебя.

Рафаэль, подойдя, положил руку на плечо Пабло:

— Пабло, мы потеряли многих. Но мы держим Эбро. Соберись.

Пленных, связанных, повели к реке, где их ждали грузовики, покрытые грязью. Вольф, шагая, смотрел на реку, его мысли были полны гнева: «Они думают, что победили. Но это только начало». Дмитрий Волков, идя рядом, смотрел на него и думал: «Этот майор — твёрдый орешек. Но он заговорит, мы найдём способ».

Глава 19

Утро 24 февраля 1936 года в Москве было морозным, с низким серым небом, из которого сыпал мелкий, колючий снег. Кремль, окружённый высокими стенами, стоял в тишине, нарушаемой лишь скрипом сапог часовых да редким звоном колоколов на Спасской башне. Снег покрывал булыжники Красной площади, где редкие прохожие, закутанные в пальто и шапки, спешили по делам. Внутри Кремля, в одном из кабинетов с высокими окнами, выходящими на заснеженный двор, пахло старыми книгами и слабым дымом от камина. Стены, обшитые тёмным дубом, были увешаны картами: Европа, Азия, Африка, утыканные красными и синими булавками, отражали сложную шахматную доску мировой политики. Массивный стол, покрытый зелёным сукном, был завален бумагами: отчёты, шифровки, приказы. За столом сидел Сергей. Его тёмные глаза, внимательные и проницательные, скользили по карте Абиссинии, где красные булавки обозначали позиции советских советников и местных сил. Сергей знал, что его решения определят не только судьбу СССР, но и ход мировой истории.

Сергей, одетый в серый китель с высоким воротником, постукивал пальцами по столу, его мысли кружились вокруг недавних донесений: победа у реки Аваш в Абиссинии, успехи в Испании, напряжённая тишина на границе с Китаем. Он чувствовал, что мир балансирует на краю. Он думал: «Французы и британцы молчат, но это не их стиль. Они что-то задумали. Надо действовать быстро, пока они не перекрыли нам пути». Его взгляд упал на телефон, стоявший на краю стола, — чёрный, массивный, с латунным диском. Он снял трубку и вызвал к себе Молотова и Шапошникова.

Через полчаса дверь кабинета, тяжёлая, дубовая, скрипнула, и вошёл Вячеслав Молотов. Его худощавое лицо, с тонкими губами и пенсне на носу, выражало привычную сдержанность. Тёмный костюм, безупречно выглаженный, подчёркивал его аккуратность. За ним вошёл Борис Шапошников, нарком обороны, невысокий, с седыми висками и усталым взглядом. Его форма, с золотыми погонами, была слегка помята, а руки сжимали папку с отчётами. Молотов спросил:

— Товарищ Сталин, вы вызвали. Есть новости?

Сергей, указав на стулья напротив стола, ответил:

— Садитесь, товарищи. Новости есть, и они срочные. Абиссиния и Китай — это два фронта, которые мы не можем упустить. Вячеслав Михайлович, начнём с тебя. Что говорят французы и британцы? Их молчание меня настораживает.

Молотов, поправив пенсне, сел, положив руки на стол. Его пальцы, тонкие, слегка постукивали по папке. Он ответил:

— Французы пока позволяют нам действовать, товарищ Сталин. Париж прислал ноту — формально нейтральную. Они не возражают против нашей поддержки Абиссинии, но подчёркивают, что ждут от нас «сдержанности». Британцы молчат, что странно. Лондон обычно громче всех кричит о «советской угрозе». Их посол в Москве, лорд Чилстон, на последней встрече был вежлив, но уклончив. Сказал, что Лондон «наблюдает».

Сергей, прищурившись, посмотрел на Молотова, его пальцы сжали карандаш. Он думал: «Французы податливы, британцы молчат — это ловушка. Они раньше были как псы, лаяли на каждый наш шаг. Что-то не так». Он сказал:

— Вячеслав, их податливость — это странно. Французы и британцы не любят нас. Если они молчат, значит, готовят что-то. Может, хотят втянуть нас в Абиссинию, а потом ударить санкциями? Или в Испании ждут, пока мы увязнем? Что твои люди в Париже и Лондоне думают обо всем этом?

Молотов, слегка нахмурившись, ответил:

— Мои люди в Париже сообщают, что правительство Блюма колеблется. Они боятся Германии, но не хотят ссориться с Лондоном. Французская разведка следит за нашими поставками в Абиссинию, но пока не вмешивается. В Лондоне… Там сложнее. Наши источники говорят, что Чемберлен хочет переговоров с Гитлером. Возможно, они молчат, чтобы не спугнуть Берлин. Но это только предположения, товарищ Сталин.

Сергей, постучав карандашом по столу, посмотрел на Шапошникова. Его мысли были полны сомнений: «Если французы и британцы играют, значит у них уже есть план. Но отступать нельзя. Абиссиния — наш плацдарм в Африке, Китай — в Азии. Если мы не укрепимся, нас раздавят». Он сказал:

— Борис Михайлович, Абиссиния показала, что мы можем бить итальянцев. Победа у реки Аваш — это сигнал, что не зря мы послали туда наших ребят. Но сил у нас все еще мало. Надо отправить ещё пять тысяч солдат в Абиссинию. Танки, артиллерию, инструкторов. Мы должны закрепить успех, пока Муссолини не перегруппировался. Что скажете?

Шапошников, открыв папку, ответил:

— Товарищ Сталин, пять тысяч — это возможно, но сложно. Наши силы в Абиссинии — это три тысячи добровольцев, те, которые остались. Мы можем выделить ещё пять тысяч из резерва Закавказского военного округа. Т-26, гаубицы, пулемёты — это все реально. Но логистика — это основная проблема. Путь через Красное море под контролем британцев. Если они решат блокировать, мы застрянем.

Сергей, нахмурившись, сказал:

— Британцы пока молчат, но их флот в Средиземном море. Если они перекроют путь, мы найдём другой. Через Турцию? Или через Персию? Вячеслав, что скажешь?

Молотов, поправив пенсне:

— Турция — это риск. Ататюрк нейтрален, но он под давлением Лондона может закрыть проливы. Персия — это вариант, но и там есть британские агенты. Мы можем попробовать договориться с французами о транзите через их порты. Но это дорого, товарищ Сталин.

Сергей, стиснув зубы, подумал: «Дорого, но выбора нет». Он сказал:

— Договоришься с французами, Вячеслав. Обещай им что угодно. Но путь должен быть открыт. Борис Михайлович, готовьте людей. Срок — две недели.

Шапошников, кивнув, записал в блокнот, его рука слегка дрожала от усталости. Он сказал:

— Будет сделано, товарищ Сталин. Но потери в Абиссинии растут. Итальянцы усилили авиацию, их бомбардировщики бьют по нашим лагерям. Нам нужны зенитки и лётчики.

Сергей, посмотрев на карту, ответил:

— Зенитки и лётчики будут. Перебросим эскадрилью И-16 из Крыма. Но это не всё. Китай. Японцы давят на Пекин, и если мы не поможем китайцам, они падут, причем быстро. Надо отправить десять тысяч солдат через Монголию. Танки, артиллерию, советников, пехоту. Борис Михайлович, это реально?

Шапошников, нахмурившись, ответил:

— Десять тысяч — это серьёзно, товарищ Сталин. Дальневосточный округ может выделить людей, но Монголия — это сложный маршрут. Дороги плохие, снабжение будет затруднено. Японцы следят за границей, их разведка активна. Если они узнают, будет скандал. И нам нужны резервы на случай войны с Японией.

Сергей, кивнув, ответил:

— Если мы не поддержим их, они сдадутся Токио, и тогда мы получим врага на границе. Десять тысяч, Борис Михайлович. Т-26, гаубицы, пулемёты. Снабжение через Монголию мы организуем. Пусть это сложно, но возможно. Вячеслав, что скажут французы и британцы, если мы усилим Китай?

Молотов, посмотрев на карту, ответил:

— Французы будут недовольны, но промолчат — у них свои интересы в Индокитае. Британцы… Их молчание тревожит. Лондон может использовать это как повод для санкций. Но пока они не вмешиваются. Наш посол в Лондоне, Майский, говорит, что британцы заняты Германией. Возможно, они дают нам верёвку, чтобы мы сами себя повесили.

Сергей, прищурившись, подумал: «Верёвка? Они хотят, чтобы мы увязли в Абиссинии и Китае, а потом ударить. Но отступать нельзя. Если мы не займём позиции, то будет еще хуже».

— Пусть дают верёвку. Мы используем её, чтобы связать их самих. Вячеслав, следи за французами и британцами. Если они шевельнутся, я хочу знать первым. Борис Михайлович, готовьте войска. Пять тысяч в Абиссинию, десять тысяч в Китай. И ещё — усилить военную разведку в Испании. Победа у Эбро — это хорошо, но Франко так быстро не сдастся. Нам нужно знать каждый их план.

Молотов, кивнув, сказал:

— Я свяжусь с Парижем и Лондоном, товарищ Сталин. Но если французы вдруг ужесточат позицию, нам придётся искать обходные пути.

Сергей ответил:

— Вячеслав, работай с французами. Борис Михайлович, что с нашими агентами в Абвере? Канарис что-то замышляет?

Шапошников, открыв папку, ответил:

— Наши люди в Берлине сообщают, что Канарис усилил разведку в Испании и Абиссинии. Он встречался на днях с шведским послом, Хедстрёмом. Возможно, ищет нейтральных посредников. Но у нас мало данных. Нужны новые агенты.

Сергей, помолчав, сказал:

— Канарис — лис. Если он тянет шведов, значит, хочет обойти нас.

Сергей, встав, подошёл к окну, его взгляд упал на заснеженный двор, где часовые, в шинелях, стояли неподвижно. Он думал: «Французы, британцы, Канарис — все играют против нас. Но я знаю будущее. В этом мое преимущество». Он повернулся к Молотову и Шапошникову:

— Товарищи, мы на пороге большой игры. И нам нужно ее выиграть. Идите, работайте. И докладывайте мне незамедлительно, если возникнут проблемы. В любое время.

Шапошников, встав, ответил:

— Будет сделано, товарищ Сталин. Я начну переброску войск.

Молотов сказал:

— Я займусь этим, товарищ Сталин. Но если британцы начнут давить, нам придётся ответить жёстко.

Сергей кивнул:

— Непременно ответим. Идите, товарищи. Время не ждёт.

Молотов и Шапошников вышли. Сергей, оставшись один, подошёл к карте, его пальцы коснулись булавки, обозначавшей Аддис-Абебу. Потом его взгляд упал на Китай, где японские войска наступали. Он шепнул, его голос был едва слышен:

— Десять тысяч в Китай, пять тысяч в Абиссинию. Это только начало.

Утро 25 февраля 1936 года в Париже было сырым и холодным, мелкая морось, сменившая ночной дождь, оседала на листьях, булыжниках и одежде прохожих, словно тонкий слой серебра. Люксембургский сад, раскинувшийся в сердце Латинского квартала, дышал утренней тишиной, нарушаемой лишь шорохом гравия под ногами, плеском воды в фонтане Медичи и редкими криками чаек, долетавшими с Сены. Каштаны, платаны и вязы, чьи голые ветви, покрытые влагой, тянулись к низкому серому небу, отбрасывали размытые тени на дорожки, усыпанные мокрыми листьями, мелкими ветками и редкими окурками, брошенными небрежными прохожими. Фонтан Медичи, окружённый статуями нимф, сатиров и мифологических фигур, журчал, его вода, мутная от дождя, отражала тусклый свет облачного неба, а капли, падая, создавали ритмичный, почти медитативный звук, словно метроном, отсчитывающий время. Цветочные клумбы, ещё спящие после зимы, были покрыты влажной землёй, перемешанной с пожухлой травой и редкими ростками, пробивавшимися к свету. Деревянные скамейки, с облупившейся зелёной краской, блестели от сырости, их спинки и сиденья покрывали мелкие лужицы. Вдалеке, за садом, возвышался Люксембургский дворец, его серые стены, увитые плющом, казались частью пейзажа, а высокие узкие окна, запотевшие, отражали серые облака, плывшие над городом. Воздух, холодный и влажный, пах мокрой землёй, прелыми листьями, слабым дымом из труб далёких домов и лёгкой кислинкой вина, доносившейся из открытых дверей бистро на бульваре Сен-Мишель. Париж, за пределами сада, жил своей жизнью: бульвары Сен-Мишель и Сен-Жермен бурлили, трамваи звенели, их колёса скрипели по мокрым рельсам, а кафе, с запотевшими витринами и тусклыми газовыми лампами, манили теплом, запахом свежесваренного кофе, круассанов и табачного дыма. Улицы, ведущие к саду, были заполнены прохожими: студенты, в потёртых шерстяных свитерах, с книгами и тетрадями под мышкой, спешили на лекции в Сорбонну, их голоса, оживлённые, обсуждали философию, политику и последние новости о забастовках; рабочие, в кепках и грубых куртках, курили папиросы у стен домов, их лица выражали усталость, но глаза горели надеждой на перемены; дамы, в длинных пальто с меховыми воротниками, в шляпках с вуалями и шёлковыми шарфами, несли плетёные корзины с багетами, цветами и бутылками бордо, их легкие шаги звучали по булыжникам, а зонты, чёрные и красные, покачивались над их головами. Площадь Бастилии, в полукилометре от сада, гудела: ораторы, стоя на деревянных ящиках, призывали к единству, их слова растворялись в гуле толпы; рабочие, с красными лентами на лацканах, слушали, их лица, усталые, но решительные, отражали веру в будущее.

Рябинин, в тёмном шерстяном пальто, чьи полы были мокрыми от мороси, и фетровой шляпе, поля которой блестели от капель, шёл по центральной аллее Люксембургского сада, его сапоги, покрытые грязью, хрустели по гравию, оставляя лёгкие следы. В левой руке он сжимал потёртый кожаный чемодан, его ручка, истёртая от времени, впивалась в ладонь, а правая рука, в чёрной перчатке, была засунута в карман, где лежал сложенный платок, маленький блокнот с зашифрованными заметками и карандаш, заточенный до остроты. Его глаза скользили по саду, отмечая каждую деталь: старушку, в чёрном платке и поношенном пальто, кормившую голубей у фонтана; мальчишку, лет десяти, в коротких штанах и рваной кепке, пинавшего жестяную банку, его смех, звонкий, разносился по аллее, но движения казались слишком резкими, почти наигранными; садовника, в синем комбинезоне, чьи ржавые ножницы щёлкали, подстригая кусты роз, его лицо, обветренное, было сосредоточено, но взгляд, мельком брошенный на Рябинина, выдавал любопытство. Рябинин думал: «Париж — это город шпионов. Французы, британцы, немцы — все здесь, и каждый ищет слабину. Если за мной следят, сад — лучшее место, чтобы их вычислить. Открытые аллеи, мало укрытий. Но если Моро врёт, или если его уже завербовали, я иду прямо в западню». Его сердце билось быстрее, чем обычно, а пальцы нервно сжимали ручку чемодана, чувствуя её холодную твёрдость. Он выбрал Люксембургский сад для встречи не случайно: здесь, среди деревьев, фонтанов и открытых пространств, легче заметить слежку, чем в тесной квартире на Риволи, где стены могли иметь уши. Его шаги, твёрдые, но осторожные, замедлились, когда он приблизился к фонтану Медичи, где его ждал Андре Моро.

Андре Моро, гражданский служащий в Министерстве иностранных дел Франции, стоял у фонтана, его высокая, чуть сутулая фигура выделялась на фоне статуй, чьи лица, изъеденные временем, казались свидетелями их тайной встречи. Его тёмный костюм, слегка помятый, был покрыт мелкими каплями мороси, а чёрный зонт, потрёпанный, с погнутой спицей, лежал сложенным на скамейке рядом с газетой «L’Humanité», чьи заголовки кричали о забастовках в Марселе, войне в Испании и растущем влиянии фашизма в Европе. Лицо Моро, с глубокими морщинами у глаз, выражало усталость, но его взгляд, ясный и живой за стёклами очков в тонкой серебряной оправе, выдавал напряжение, решимость и едва заметный страх. В руках он держал папиросу, её дым, серый и тонкий, поднимался вверх, растворяясь в воздухе. Пальцы Моро, тонкие, но уверенные, слегка дрожали, выдавая внутреннее волнение. Он заметил Рябинина, его губы сложились в едва заметную улыбку, и он кивнул, его голос, глубокий, с лёгким провансальским акцентом, был едва слышен за плеском фонтана:

— Мсье Перес, вы пунктуальны, как всегда. Сегодня в саду совсем тихо, но Париж никогда не спит. Вы уверены, что за вами никто не следил? Здесь глаза повсюду.

Рябинин, подойдя ближе, снял шляпу, стряхнув с неё капли, и сел на скамейку напротив Моро, его пальто, мокрое, прилипло к спине, а сапоги оставили грязные следы на гравии, смешавшиеся с лужицами. Он положил чемодан на колени, его глаза, внимательные, скользили по аллее, отмечая старушку, которая, бросив последние крошки голубям, медленно ушла.

— Андре, я обошёл сад трижды, сменил два трамвая, прошёл через рынок на Сен-Жермен. Никто не следил, но вы правы — Париж полон глаз. Та старушка у фонтана… она смотрела слишком внимательно. Вы сами уверены, что нас не подслушают?

Моро, затянувшись папиросой, выдохнул дым, его глаза мельком глянули на аллею, где мальчишка, пинавший банку, теперь сидел на скамейке, притворяясь, что читает газету, но его взгляд, быстрый, метнулся к ним. Моро сказал:

— Мальчишка? Уличный оборванец, мсье. А старушка — просто парижанка, кормит голубей каждое утро. Но вы правы — осторожность нам не помешает. Я принёс сведения, как обещал. После нашей встречи на Риволи я был на совещании в министерстве. Наши играют в сложную игру, и Москва должна знать, что они задумали. Но это опасно — для нас обоих.

Рябинин, сжав ручку чемодана, посмотрел на Моро, его глаза сузились, а мысли закружились: «Он боится, но говорит. Это хорошо. Но если его уже завербовали, я в ловушке. Надо быть осторожнее». Он сказал с лёгкой теплотой, чтобы не спугнуть собеседника:

— Андре, я знаю, что вы рискуете. Москва ценит тех, кто помогает, и я ценю вашу смелость. Говорите прямо — что узнали? Что они планируют? Не тяните.

Моро, бросив папиросу на гравий и раздавив её каблуком, посмотрел на фонтан, где вода, падая, создавала круги на поверхности, а статуи нимф, покрытые мхом, казались молчаливыми стражами их разговора.

— Французы хотят, чтобы вы, Советы, сражались с немцами в Испании. Они дают вам свободу — порты Марселя и Тулона открыты для ваших кораблей. Но это не поддержка, мсье. Это игра. Они ждут, пока вы или немцы начнёте побеждать. Если ваши успехи, как у реки Эбро, продолжатся, они перекроют логистику. Порты, железные дороги, даже Красное море — всё будет закрыто. Их цель — чтобы вы и немцы истощили друг друга, а Франция осталась в стороне, наблюдая.

Рябинин, почувствовав, как холод пробежал по спине, посмотрел на Моро, его глаза сузились, а пальцы, в перчатках, сильнее сжали ручку чемодана. Он думал: «Так вот почему французы молчат. Они хотят, чтобы мы увязли в Испании, а потом отрежут нас. Хитро, но ожидаемо. Москва должна знать». Он сказал:

— Перекроют логистику? Как, Андре? Порты Марселя и Тулона под их контролем, но у нас есть другие пути — Персия, Турция, даже Китай. Что конкретно они планируют? Документы, телеграммы, даты — что у вас есть?

Моро, поправив очки, которые запотели от мороси, ответил, его взгляд метнулся к аллее, где мальчишка, теперь стоя у дерева, делал вид, что завязывает шнурок, но его глаза, быстрые, снова глянули на них.

— Конкретно? Вчера в министерстве обсуждали манёвры флота в Средиземном море. Официально — это учения, но я видел телеграмму от Ива Дельбоса, министра иностранных дел. Если ваши войска продолжат теснить фалангистов, они закроют порты для ваших кораблей — Марсель, Тулон, даже Барселона под их влиянием. Британцы их поддержат, их флот уже у Гибралтара, а эскадра в Александрии готова двинуться к Красному морю. Они называют это «политикой нейтралитета», но это блокада, мсье. Я слышал, как Дельбос говорил с советником, Жаном Перреном, о сроках — это март или апрель.

Рябинин думал: «Блокада в марте или апреле? Если они перекроют Средиземное море, наши войска в Испании окажутся без оружия, без еды, без подкреплений. Абиссиния тоже под ударом. Москва должна знать, и как можно скорее». Он сказал:

— Блокада в таком положении — это война, Андре. Французы понимают, что мы не сдадимся? Если они начнут, мы найдём обходные пути — через Персию, через Турцию, через чёрта лысого, если надо. Но вы сказали, есть ещё что-то. Абиссиния? Что там? Говорите всё.

Моро, откинувшись на скамейке, посмотрел на небо, где облака, тяжёлые и серые, медленно плыли над садом, их края подсвечивались слабым светом солнца, пытавшегося пробиться сквозь них. Его пальцы, нервно теребившие край газеты, выдавали напряжение, а голос стал почти шёпотом:

— Абиссиния — это их второй ход, мсье. Французы и британцы договорились, я видел переписку в кабинете Перрена. Их цель — чтобы никто не победил: ни вы, ни итальянцы, ни немцы. Они пропускают ваши поставки через свои порты в Джибути, но это ловушка. Если вы усилите Абиссинию, как после победы у реки Аваш, они начнут давить. Британцы уже говорят о санкциях против вас и Муссолини, а французы готовят ноту, чтобы ограничить ваши суда в Красном море. Они хотят держать всех в равновесии, чтобы Африка осталась их шахматной доской, где они разыгрывают свои партии.

Рябинин сказал:

— Равновесие? Они хотят, чтобы мы бились до последнего, а они собирали добычу? Это не политика, Андре, это предательство. Если они перекроют пути, наши люди в Абиссинии и Испании останутся без поддержки. Москва не простит, и я не прощу. Что ещё вы знаете? Имена, планы, даты — всё, что у вас есть.

Моро, посмотрев на аллею, где садовник, в синем комбинезоне, продолжал стричь кусты, его ножницы щёлкали ритмично, а лицо, обветренное, казалось непроницаемым, ответил:

— Имена? Ива Дельбос — главный, он подписывает все директивы. Жан Перрен, его советник, близок к британцам, он писал телеграмму в Лондон, я видел черновик. Робер Кулондр, наш посол в Москве, доносит о ваших поставках в Абиссинию, его отчёты идут прямо к Дельбосу. Есть ещё Поль Левассер, в военном министерстве, он настаивает на манёврах флота, чтобы показать силу. Даты? Я слышал, что флот выйдет в море в середине марта, но точных бумаг у меня нет. Копать глубже — значит, подписать себе приговор, мсье. Я и так слишком далеко зашёл.

Рябинин, кивнув, подумал: «Дельбос, Перрен, Кулондр, Левассер — это ниточки. Если передать их Москве, мы сможем опередить их, найти обходные пути, подготовиться». Он сказал, глядя на Моро:

— Андре, вы сделали больше, чем я ожидал. Но нам нужно больше. Документы, копии телеграмм, планы флота, списки кораблей, маршруты. Если французы и британцы начнут блокаду, мы должны знать заранее. Сможете достать? Я знаю, что прошу многого, но это вопрос жизни и смерти — не только для нас, но для дела.

Моро, сжав кулаки, посмотрел на фонтан. Его лицо стало бледнее, глаза, за стёклами очков, блестели от страха, но в них была и решимость. Он сказал:

— Документы? Это самоубийство, мсье. Я могу попробовать, но если меня поймают… У меня дочь, Жюли, ей всего десять. Она живёт с моей сестрой в Лионе, но если меня раскроют, они доберутся и до неё. Вы понимаете, что просите? Я не герой, я просто чиновник, который верит в правое дело.

Рябинин, посмотрев ему в глаза, почувствовал укол жалости:

— Понимаю, Андре. Я тоже рискую, и не только собой. Но фашизм не пощадит ни вас, ни Жюли, ни Францию, если победит. Москва не забудет вашу помощь, я обещаю. Мы найдём способ защитить вас, если всё пойдёт не так. Но время не ждёт. Когда следующая встреча? И где?

Моро сказал:

— Через неделю, мсье. Здесь же, у фонтана Медичи, в восемь утра. Я принесу, что смогу — копии, заметки, может, даже черновик телеграммы. Но если заметите слежку, не приходите. И если я не появлюсь, значит, меня раскрыли. Тогда уезжайте из Парижа — я не хочу, чтобы вас поймали из-за меня.

Рябинин, встав, надел шляпу. Он сказал:

— Будьте осторожны, Андре. Если заметите что-то подозрительное, то сами уезжайте из Парижа. Москва найдёт вас, где бы вы ни были. И спасибо — вы делаете больше, чем многие. Ваша дочь будет гордиться вами.

Моро, кивнув, взял газету и зонт, его шаги, растворились в шорохе гравия, а фигура, высокая и сутулая, скрылась за голыми деревьями, чьи ветви качались под ветром.

Рябинин, выйдя из сада, направился к трамвайной остановке, его мысли, полные тревоги, были заняты планами: передать сведения в Москву, найти обходные пути через Персию или Турцию, опередить французов и британцев, подготовиться к блокаде. Париж, шумный, холодный и полный тайн, смотрел на него тысячами глаз, и он знал, что каждый шаг — это шаг по краю пропасти, где любая случайность может оборвать его жизнь.

Глава 20

Полдень 26 февраля 1936 года в провинции Шэньси был душным, воздух, пропитанный влагой, дрожал над холмами, покрытыми редкими бамбуковыми рощами, где листва, блестящая от утренней росы, шелестела под тёплым, липким ветром, несущим пыль и запахи земли. Небо, серое, с тяжёлыми, низкими облаками, нависало над рисовыми полями, где молодая зелень, едва пробившаяся из земли, колыхалась в тусклом свете, её тонкие стебли гнулись под порывами ветра. Река, мутная, с илистыми берегами, текла лениво, её воды, плескались о корни старых ив, чьи длинные, поникшие ветви касались поверхности, создавая мелкую рябь, а отражения облаков дрожали на воде.

Цуй Фан стоял у реки, его рубаха, выцветшая до серого, липла к тощему телу, а лицо, бледное, блестело от пота, смешанного с пылью. Его взгляд, полный страха и вины, шарил по зарослям бамбука, где его ждал японский агент. Цуй думал о жене, больной, лежащей в хижине на соломенной циновке, о детях, чьи рёбра проступали под кожей, и о мешке риса, обещанном японцем за сведения о базе коммунистов. Его сердце колотилось, а мозолистые пальцы теребили край рубахи, оставляя грязные пятна. Он шепнул себе: «Прости, Ван… Я не хотел… Но дети… Они не могут больше голодать». Его шаги, неуверенные, поднимали пыль, когда он двинулся к бамбуковой роще, оглядываясь, словно загнанный зверь, чьи глаза искали тени в зарослях. Его тяжелое дыхание, смешивалось с шорохом листвы, а мысли, полные вины, кружились вокруг семьи, деревни и предательства, которое он не мог отменить.

Ван Чжэн стоял у амбара, его тёмные глаза следили за Цуем, пока тот исчезал в тени бамбука. Ван чувствовал, как гнев и тревога сжимают грудь, словно стальные тиски. Его серая куртка, потёртая на локтях, липла к телу от пота, а сапоги, покрытые пылью, оставляли следы на сухой земле. Он думал: «Цуй… Если он предал, я сам с ним разберусь. Но если это ошибка, я зря отвлекаюсь от бойцов». Ван повернулся к Григорию Волкову, советскому агенту, стоявшему у входа в амбар, и сказал:

— Григорий, ты уверен, что Цуй встречался с чужаком? Если это слухи, мы тратим время.

Волков ответил:

— Ван, я не бросаю обвинений зря. Чжан Мэй видела, как Цуй шептался у реки вчера вечером. Лю Хай подтвердил — он говорил с чужаком. Цуй ушёл в рощу, и это не просто прогулка. Надо проверить, пока не поздно.

Ван, сжав кулак, кивнул, его лицо стало жёстче, морщины углубились. Он сказал:

— Идём за ним. Если он с японцами, мы должны знать. Но тихо, Григорий. Без шума, чтобы не спугнуть.

Он взял винтовку, старую, с потёртым прикладом, проверил затвор, который скрипнул, словно жалуясь, и надел кепку, низко надвинув её на глаза Волков, достав револьвер, спрятал его под пальто.

Тропа, ведущая к бамбуковой роще, была узкой, сухой, покрытой пылью, смешанной с сухой травой и камышом, что цеплялся за сапоги, хрустя под ногами. Ван и Волков шли молча, их глаза, настороженные, следили за тропой, где следы Цуя, едва заметные в пыли, вели к роще. Ван думал: «Если Цуй предал, я не прощу. Он знает всё — расположение, бойцов, где лежит оружие. Но если он просто напуган, я должен дать ему шанс объясниться». Волков, шагая рядом, думал о своей задаче, о том, как предательство Цуя может разрушить отряд, и о японцах, чьи патрули, по слухам, были уже в пяти ли. Его рука, сжимавшая револьвер под пальто, была готова к действию, а взгляд, острый, шарил по зарослям.

В бамбуковой роще, где стебли, высокие и густые, качались под ветром, создавая шорох, похожий на шепот, Цуй Фан остановился у старого моста, его деревянные доски, гнилые, потемневшие от времени, скрипели под ногами, угрожая провалиться. Его глаза, полные страха, шарили по зарослям, где тени двигались в полумраке, а сердце билось так, что он чувствовал его в горле. Он шепнул, его голос дрожал:

— Где ты, Ли? Я пришёл, как обещал. Из бамбука вышел японский агент, низкий, в тёмном плаще. Его лицо, худое, с острыми скулами, было скрыто под широкополой шляпой, а глаза блестели холодом. За ним стояли двое японских солдат, в серых мундирах, с винтовками Арисака, их штыки блестели в тусклом свете, а лица, непроницаемые, казались вырезанными из камня. Агент, которого Цуй назвал Ли, сказал на ломаном китайском:

— Цуй, ты опоздал. Где база? Говори, или твоя семья не увидит рис. Мы не шутим.

Цуй, дрожа, как лист на ветру, ответил:

— У амбара… в Чанцзя. Там Ван Чжэн, с ним человек сорок, винтовки у них старые, половина не стреляет. Они готовятся к бою, но патронов мало. Больше я не ничего знаю.

Его глаза, полные вины, посмотрели на реку, где вода плескалась, а руки, сжатые в кулаки, дрожали так, что ногти впивались в ладони. Он думал: «Простите меня… Я не хотел… Но дети… Они умрут без еды».

Ван и Волков, скрытые за густыми стеблями бамбука, услышали голоса. Ван, сжав винтовку так, что костяшки побелели, прошептал, его голос дрожал от гнева:

— Предатель… Он продал нас всех.

Волков, достав револьвер, кивнул. Они двинулись ближе, их шаги, осторожные, тонули в шорохе листвы, но сухая ветка, треснувшая под сапогом Вана, выдала их. Японский агент, Ли, резко обернулся, его рука метнулась к пистолету, а солдаты вскинули винтовки. Ли крикнул:

— Кто там? Выходи, или я стреляю!

Цуй, увидев Вана и Волкова, вышедших из зарослей, побледнел, его глаза расширились от ужаса, а лицо исказилось, словно от удара. Он крикнул, его голос сорвался на визг:

— Ван, я не хотел! Они заставили! Моя семья умирает!

Но его слова заглушил выстрел — Ли, выхватив пистолет, выстрелил в Цуя, пуля попала в грудь, и он рухнул на мост, его тело, тяжёлое, ударилось о доски. Кровь, тёмная, текла по гнилому дереву, капая в реку, где вода уносила её, смешивая с илом.

Ван, немедля, вскинул винтовку и выстрелил, пуля пробила плечо одного из японских солдат, тот упал, крича, его винтовка выпала в камыши, а рука, сжимавшая рану, окрасилась кровью. Волков, прицелившись, выстрелил из револьвера, пуля попала Ли в шею, тот захрипел, хватаясь за горло, его глаза, полные удивления, потухли, и он рухнул, его шляпа упала в реку, медленно кружась в течении.

Второй японский солдат, укрывшись за бамбуком, открыл огонь, пули свистели, срезая листья и ломая тонкие стебли. Ван бросился в сторону, пыль брызнула под его сапогами, но пуля попала ему в плечо, он зашипел от боли, кровь, горячая, потекла по руке, но он удержал винтовку, стиснув зубы. Волков, стреляя, крикнул:

— Ван, в укрытие! Прикрой меня!

Он выстрелил ещё раз, пуля оцарапала бамбук, но японский солдат, ловкий, успел выстрелить в ответ, пуля пробила грудь Волкова, и он упал на колени, его револьвер выпал. Кровь, тёмная, текла по его рубашке, а лицо исказилось от боли. Ван, стиснув зубы, выстрелил, пуля попала второму солдату в голову, тот рухнул, его тело, неподвижное, осталось лежать среди бамбука, а винтовка застряла в камышах.

Ван, прижимая руку к раненому плечу, где кровь пропитала куртку, подполз к Волкову, чьё лицо, бледное, было покрыто пылью и кровью. Он сказал:

— Григорий… держись… Я позову Чжан Мэй, она приведёт помощь.

Волков, кашляя кровью, которая стекала по подбородку, прошептал, его голос был слабым, почти угасшим:

— Ван… Береги отряд… Не дай им…

Его глаза, потухшие, закрылись, а тело обмякло, руки, ещё тёплые, опустились. Ван, стиснув зубы, посмотрел на Цуя, лежащего на мосту, его глаза, открытые, смотрели в небо, словно ища прощения, а кровь текла в реку, смешиваясь с водой.

Ван, шатаясь, поднялся, его плечо горело, а кровь стекала по руке, оставляя пятна на пыльной тропе. Он сжал винтовку. Он думал: «Цуй продал нас… Волков мёртв… Японцы знают, где мы. Надо предупредить отряд, собрать бойцов, укрепить оборону». Он чувствовал, как силы уходят, но решимость держала его на ногах.

В деревне Чанцзя, у амбара, бойцы продолжали учения. Крестьяне, укрываясь от ветра в хижинах, шептались о японцах, чья тень становилась всё ближе, а дети, играя у реки, не знали, что война уже дышит им в спину.

Утро 27 февраля 1936 года в провинции Тигре, Абиссиния, началось с тишины, нарушаемой лишь шорохом камыша у реки Мареб и далёкими криками птиц, круживших над долиной. Деревня Адди-Кейх, состоящая из тридцати глинобитных хижин с соломенными крышами, стояла у подножия холмов, её стены, потрескавшиеся от солнца, были покрыты пылью, а узкие окна, затянутые бумагой, пропускали тусклый свет. Дворы, заваленные корзинами с тефом, связками хвороста и глиняными кувшинами, гудели от голосов крестьян, чьи рубахи, выцветшие под жарким солнцем, липли к телу от пота. Крестьяне, с мозолистыми руками и усталыми лицами, работали в полях, чувствуя страх перед итальянцами, чьи самолёты, по слухам, уже неделю гудели над севером. Женщины, в длинных платьях и платках, несли воду от реки, а дети, босые, с худыми ногами, играли у хижин. Старейшина деревни, высокий, с седыми волосами и морщинистым лицом, стоял у колодца на площади, его глаза следили за горизонтом, где дым от далёких пожаров поднимался к небу. Его голос дрожал, когда он говорил крестьянам: — Итальянцы близко. Прячьте детей, уводите скот в горы.

Его руки, сжимавшие посох, дрожали от тревоги за деревню, которую он поклялся защищать.

В 10 утра тишину разорвал рёв моторов. Четыре итальянских бомбардировщика Caproni Ca.133, с серыми крыльями с красными и зелёными полосами, вынырнули из-за холмов, их темные тени, скользили по полям, пугая крестьян, чьи крики, полные ужаса, смешались с гулом двигателей.

Командир эскадрильи, капитан, сидел в кабине ведущего самолёта, его руки, в кожаных перчатках, сжимали штурвал. Его глаза шарили по деревне, выискивая цели, а мысли были полны презрения: «Эти дикари не остановят Италию. Бомбы сломят их дух». Его голос, резкий, прозвучал в рации:

— Цель — деревня. Сбрасываем на площадь, хижины, амбары. Максимальный урон. Стрелки, огонь по бегущим.

Стрелки, в кожаных шлемах, сидели у пулемётов Breda-SAFAT, их пальцы проверяли ленты, готовясь открыть огонь.

Первая 100-килограммовая бомба, упала на площадь у колодца, оглушительный взрыв поднял столб пыли, обломков и осколков глины, разорвав хижину, где пряталась семья из шести человек — мать, отец и четверо детей. Их крики, полные боли, оборвались под обломками. Вторая бомба ударила по амбару с зерном, подожгла соломенную крышу, огонь лизал стены, а дым, чёрный и густой, поднимался к небу, застилая деревню. Третья бомба разорвалась у реки, где крестьяне пытались укрыться, её острые осколки пронзили группу женщин, их тела, изуродованные, упали в камыши, окрашивая воду кровью. Пулемёты Caproni, гремя, били по бегущим, пули, свистя, находили цели: женщина, лет 30, с младенцем на руках, упала, её плечо, пробитое пулей, кровоточило, а ребёнок, крича, остался лежать в пыли. Старейшина, бросившись к ней, уронил посох, но четвёртая бомба, упавшая рядом, разорвала его тело. Крестьяне, в панике, бежали к реке или в поля, их фигуры мелькали среди зарослей, но пулемёты косили их, оставляя за собой тела — не меньше 65 мирных, включая женщин, детей и стариков, чьи жизни оборвались в пыли и огне.

Абиссинские воины, около 300 человек под командованием фитаурари, коренастого, с густой бородой, укрылись в горах, в пещерах, где скалы, серые, покрытые лишайником, давали им защиту. Их оружие — копья с деревянными рукоятями, трофейные винтовки Carcano и несколько старых револьверов — лежало у стен пещер. Фитаурари стоял у входа в пещеру, его глаза, полные гнева и слёз, смотрели на дым над деревней. Он думал: «Они жгут наши дома, убивают наших людей. Но мы заставим их заплатить за это кровью». Он сказал:

— Ждём ночи. Итальянцы расслабятся на заставе. Воины в белых туниках кивали, их руки, сжимавшие оружие, дрожали от ярости. Они знали, что деревня потеряла десятки жизней, а их семьи, возможно, тоже были среди мёртвых.

К вечеру, когда багровое солнце садилось за холмы, а длинные тени ложились на долину, фитаурари собрал отряд из 70 абиссинцев и 15 советских солдат. Советский командир, капитан, 35-ти лет, с короткими русыми волосами, стоял рядом с фитаурари. Он сказал:

— Мы атакуем заставу у перевала Селла. Уничтожаем пулемёты, берём пленных, по возможности. Главное не дать им перегруппироваться. Фитаурари, чья борода качнулась, кивнул, его глаза, горящие решимостью, встретились с взглядом капитана. Он сказал:

— Мои люди готовы. За каждого убитого в деревне мы убьем десять их солдат.

Итальянская застава у перевала Селла состояла из пяти блиндажей, окружённых колючей проволокой, и двух наблюдательных вышек, чьи тени падали на песок. Тридцать пять итальянских солдат, в серых мундирах, с винтовками Carcano, сидели у костров, их лица, усталые, блестели от пота. Командир заставы, капитан, с седыми висками и строгим лицом, стоял у вышки, его бинокль был направлен на горы. Он думал: «Эти абиссинцы — дикари, но хитрые. Надо держать ухо востро». Его голос отдавал приказы:

— Усильте посты! Проверьте пулемёты! Ночью будьте особенно бдительны.

Солдаты, ворча, проверяли четыре пулемёта, их тяжёлые ленты лежали рядом.

В 23:00, под покровом темноты, отряд фитаурари и капитана двинулся по горным тропам, где острые камни резали босые ноги абиссинцев. Бледная луна едва освещала скалы. Капитан, пригибаясь, шепнул:

— Твои люди идут слева, отвлекают. Мы с моими бьём справа, по пулемётам. Тишина до первого выстрела.

Фитаурари кивнул, его копьё блеснуло в темноте, а воины, разделившись на четыре группы, поползли к заставе.

Атака началась с внезапного крика — абиссинцы, выскочив из темноты, метнули копья, четыре часовых у проволоки упали, их короткие крики оборвались. Итальянцы, в панике, открыли огонь, пулемёты, гремя, били в ночь, их пули, свистели и крошили камни. Абиссинцы, укрываясь за валунами, стреляли из винтовок: один солдат, молодой, лет 20-ти, упал, его пробитая грудь кровоточила, а винтовка выпала из рук. Капитан, с пятью советскими солдатами, подполз к блиндажу, где стоял пулемёт. Его граната взорвалась у основания, разорвав пулемётчика, чьи хриплые крики смешались с грохотом. Второй пулемёт, стреляя, бил по камням, но абиссинец, юный, 18-ти лет, с копьём в руке, бросился вперёд, его копьё пронзило стрелка и тот рухнул, забрызгав землю кровью.

Итальянцы, теряя людей, пытались отбиться, их винтовки, стреляя, освещали ночь вспышками. Командир заставы, крича: «Держать позиции! Не отступать!», получил пулю в ногу. Он упал, его лицо, искажённое болью, уткнулось в землю. Абиссинцы, воодушевлённые, ворвались на заставу, их копья и винтовки добивали солдат, чьи крики, полные ужаса, раздавались в ночи. Третий и четвёртый пулемёты, гремя, били по нападавшим, но капитан, бросив ещё две гранаты, уничтожил их, осколки, разорвали стрелков и трёх солдат рядом. За 30 минут бой закончился: 30 итальянцев были убиты, их изуродованные тела лежали среди блиндажей, а кровь питала землю. Абиссинцы потеряли одного воина, чья грудь была пробита пулей, и одного советского солдата, чья рука, оторванная взрывом, осталась лежать в пыли. Командир заставы, раненый, был связан верёвками, его глаза, полные страха и ненависти, смотрели на фитаурари. Теперь его судьба была в чужих руках.

Одновременно, в семи километрах от заставы, у итальянского аэродрома близ Асмэры, советская диверсионная группа из четырёх агентов готовила операцию. Командир группы, лейтенант, 28-ми лет, с короткой бородой и шрамом на лбу, лежал в зарослях акаций, его бинокль был направлен на аэродром, где стояли три Caproni Ca.133, их серые крылья блестели под луной. Рядом лежали сержант, радистка чьи светлые волосы были спрятаны под платком, и снайпер с винтовкой Мосина. Лейтенант, сжимая карту, шепнул:

— Три самолёта, охрана — десять человек. Подрываем и уходим через овраг.

Он думал: «Если нас заметят, мы не выберемся». Сержант, проверяя динамитные шашки, кивнул, его пальцы сжимали фитили. Радистка, с пистолетом ТТ, следила за часовыми. Снайпер, прицелившись, шепнул: «Я беру двоих, если начнётся».

Аэродром, окружённый колючей проволокой, был освещён фонарями. Десять итальянских часовых, в мундирах, с винтовками, ходили по периметру, их ленивые шаги поднимали пыль. Лейтенант, сержант, радистка и снайпер, ползя, приблизились к проволоке, разрезав ее ножами. Сержант, с четырьмя динамитными шашками, привязанными к поясу, пополз к первому самолёту, его движения были бесшумными. Он думал: «Одна ошибка — и нас разорвёт». Радистка, прикрывая его, сжимала пистолет. Лейтенант, у второго самолёта, закрепил шашку под крылом, его ловкие пальцы работали очень быстро. Снайпер, лежа в зарослях, держал на прицеле часового у третьего самолёта.

Внезапно часовой, молодой солдат, лет 20-ти, заметил движение, его резкий крик разорвал ночь: «Кто там? Тревога!» Он вскинул винтовку, но снайпер, выстрелив, попал ему в грудь, и он рухнул. Остальные часовые, услышав выстрел, открыли огонь. Пули, свистя, били по зарослям. Лейтенант, поджигая фитиль, крикнул: «Зажигай! Бегом!» Сержант, поджигая свою шашку, бросился к оврагу. Радистка, стреляя из пистолета, попала в ещё одного часового, его крик оборвался. Два взрыва, оглушительных, разорвали ночь, два самолёта, охваченные огнём, взлетели в воздух обломками, их горящие крылья падали в песок, а густой дым застилал аэродром. Третий самолёт, повреждённый осколками, остался стоять, его крыло, пробитое, дымилось.

Часовые, в панике, стреляли в темноту, но диверсанты, укрывшись в овраге, исчезли, их фигуры растворились в ночи. Лейтенант, тяжело дыша, сказал:

— Минус два самолета. Третий поврежден. Уходим.

Радистка, перевязывая царапину на руке, кивнула. Сержант, сжимая винтовку, думал: «Мы сделали это, но итальянцы пришлют ещё». Снайпер, перезаряжая винтовку, молчал, его глаза всматривались в темноту.

К утру отряд фитаурари и капитана вернулся в пещеры, таща связанного итальянского капитана, чья нога, перевязанная грязной тряпкой, кровоточила. Фитаурари, глядя на него, сказал:

— Ты убивал наших людей — женщин, детей. Говори, где ваши войска, или умрёшь здесь и сейчас.

Пленный, стиснув зубы, молчал, его глаза, полные ненависти, смотрели в пустоту.

В деревне Адди-Кейх крестьяне хоронили погибших, а дым от сгоревших хижин всё ещё висел в воздухе.

Кабинет в Кремле, 28 февраля 1936 года, был погружён в полумрак, несмотря на полдень. Тяжёлые бархатные шторы, тёмно-зелёные, пропускали лишь узкие полосы света, которые ложились на полированный стол красного дерева, отражаясь от чернильницы и стопки бумаг. Сергей сидел за столом. Его пальцы постукивали по столу, выдавая внутреннее напряжение. Напротив, стоял начальник иностранного отдела ОГПУ, Павел Судоплатов. Сергей заговорил:

— Товарищ Судоплатов, доложите. Что передал наш человек в Париже?

Судоплатов начал:

— Товарищ Сталин, вчера от нашего агента в Париже пришёл отчёт. Он встречался с французским источником в Люксембургском саду. Француз передал сведения, которые подтверждают наши опасения. Французы дают нам свободу действий в Испании — порты Марселя и Тулона открыты для наших кораблей. Но это не поддержка, товарищ Сталин. Это ловушка. Они хотят, чтобы мы увязли в боях с немцами и фалангистами. Их цель — истощить нас и немцев, чтобы Франция осталась в стороне, наблюдая. Если наши успехи, как у реки Эбро, продолжатся, они перекроют логистику — порты Марселя, Тулона, даже Барселону, которая под их влиянием. Британцы их поддержат, их флот уже у Гибралтара, а эскадра в Александрии готова двинуться к Красному морю. Они называют это 'политикой нейтралитета. Сроки — март или апрель этого года.

Сергей, слушая, сжал кулак сильнее, его ногти впились в ладонь, но лицо осталось неподвижным. Он думал: «Блокада в марте? Если они перекроют Средиземное море, наши солдаты в Испании останутся без оружия, без патронов, без еды. А Абиссиния? Если французы и британцы начнут давить там, мы быстро проиграем. Они хотят загнать нас в угол». Он вспомнил своё будущее и знание про Вторую мировую, где Франция и Британия играли на нейтралитете, пока Гитлер не ударил по ним. Он знал, что их «политика невмешательства» в Испании была лицемерием, но сроки — март или апрель — это раньше, чем он ожидал. Он заговорил:

— Блокада? Они думают, что могут задушить нас в Испании? Что ещё сказал француз? Имена, документы, планы — всё, что у Рябинина есть. И Абиссиния — что там?

Судоплатов, открыв папку, достал лист, покрытый мелким почерком, и продолжил:

— Рябинин передал, что французский источник, Андре, видел телеграмму от министра иностранных дел Франции Дельбоса. В их министерстве обсуждали манёвры флота в Средиземном море — официально учения, но на деле подготовка к блокаде. Если наши войска продолжат теснить фалангистов, порты — Марсель, Тулон, Барселона — будут закрыты для наших кораблей. Британцы поддержат, их эскадра в Александрии готова перекрыть Красное море. Андре слышал, как Дельбос говорил с советником, Жаном Перреном, о сроках — март или апрель. Есть имена: Дельбос, Перрен, Кулондр — их посол в Москве, доносит о наших поставках, и Левассер из военного министерства, он настаивает на манёврах флота. По Абиссинии — французы и британцы договорились держать равновесие. Они пропускают наши поставки через Джибути, но это ловушка. Если мы усилим Абиссинию, они начнут давить — вводить санкции, ограничивать прохождение судов в Красном море. Андре видел переписку в кабинете Перрена, но копий у него нет. Он сказал, что копать глубже — это подписать себе приговор.

Сергей, встав из-за стола, прошёлся по кабинету, его сапоги, стучали по паркету. Он вспомнил своё будущее — Испанская гражданская война, где республиканцы проиграли из-за нехватки оружия и разобщенности, и Абиссиния, павшая под итальянскими бомбами. Он знал, что СССР должен выйти из этой игры сильнее, но каждый шаг был минным полем. Он остановился, его взгляд впился в Судоплатова, он сказал:

— Готовьте маршруты через Персию и Турцию, даже если ненадёжно. И ещё — проверьте Кулондра. Я хочу знать всё — что пишет, кому, когда. И подготовьте отчёт для Политбюро. Мы не дадим французам и британцам задушить нас. Ясно?

— Так точно, товарищ Сталин. Но, товарищ Сталин, если французы начнут блокаду раньше, чем мы ожидаем, нам понадобится план на случай войны.

Сергей, вернувшись к столу, сел, его пальцы, сжатые в кулак, легли на папку. Он думал: «Война? Если французы и британцы начнут, мы не готовы. Но сдаваться нельзя. Испания — наш шанс показать силу, Абиссиния — плацдарм против Италии. Надо опередить их, найти пути, надавить на слабые места». Он ответил:

— Война? Если они начнут, мы будем драться. Но пока — готовьте обходные пути, документы, людей. Идите.

Судоплатов козырнув, вышел, его быстрые шаги затихли в коридоре. Сергей, оставшись один, посмотрел на карту мира, висящую на стене, где Испания, Абиссиния и Красное море были помечены красными флажками. Он думал: «Французы и британцы хотят нас истощить, но я знаю их игру. Мы найдём пути, мы выстоим. История не повторится». Он взял перо, и начал записывать свои мысли, думая и ища выход из положения. Он знал, что оказался в теле Сталина не случайно. Значит он должен найти выход. Как бы трудно ему не было.

4. Я — Товарищ Сталин 4

Глава 1

Москва, Кремль, 1 марта 1936 года

Кабинет в Кремле 1 марта 1936 года был погружён в плотную тишину, нарушаемую лишь ритмичным стуком пальцев по столу. Утренний свет, холодный и бледный, пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы тёмно-зелёного цвета с золотистой каймой, ложась узкими полосами на полированную поверхность стола красного дерева. Блики от хрустальной чернильницы отражались на дереве, создавая мерцающие узоры. Трубка, лежащая рядом, тлела, выпуская тонкий шлейф дыма, который растворялся в воздухе, наполняя кабинет резким ароматом табака. На стенах, обитых тёмным деревом, висели карты Европы и Африки, усеянные красными флажками, отмечавшими Испанию, Абиссинию и Красное море. За окном, за плотными шторами, доносился гулкий бой кремлёвских курантов, растворявшийся в морозном воздухе Москвы.

За столом сидел Сергей, человек из XXI века, оказавшийся в теле Иосифа Сталина. Его лицо, покрытое следами оспы, с густыми бровями и усталыми глазами, оставалось неподвижным, но взгляд, острый и цепкий, скользил по лицам собравшихся, будто бы выискивая малейшие признаки слабости. Тёмно-серый пиджак с высоким воротником был застёгнут наглухо, а пальцы, постукивая по столу, выдавали внутреннее напряжение. Перед ним стояли трое: председатель Совета народных комиссаров Вячеслав Молотов, нарком обороны Борис Шапошников и начальник иностранного отдела ОГПУ Павел Судоплатов.

Накануне, в полночь, Сергей получил шифровку от агента Рябинина из Парижа. Документ, заполненный цифрами и кодами, лежал перед ним, рядом с картой, где линии маршрутов пересекали Средиземное море. Рябинин сообщал о готовящейся блокаде: порты Марселя, Тулона и Барселоны под угрозой, британский флот у Гибралтара, французские манёвры в Средиземном море, Красное море под контролем. Сергей, чья память из будущего переплеталась с опытом в теле Сталина, размышлял: «Французы и британцы хотят задушить нас, как удав добычу. Испания и Абиссиния — для них это шахматная партия, где мы должны истощиться, пока они наблюдают. Я видел, как их „невмешательство“ обрекло республиканцев, как Муссолини разгромил Хайле Селассие, потравив людей газами. У нас есть шанс переломить игру, но время — вот наш главный враг». Он знал, как нейтралитет Франции и Британии укреплял Гитлера и Муссолини, как Испания пала из-за нехватки оружия, как Абиссиния задохнулась под химическими атаками. Отогнав воспоминания, он посмотрел на собравшихся и заговорил:

— Товарищи, положение прояснилось. Французы и британцы готовят блокаду, чтобы перекрыть наши поставки в Испанию и Абиссинию. Они хотят, чтобы мы и немцы истощили друг друга, пока они ждут. У нас меньше месяца — блокада начнётся в марте или апреле. Нужно отправить максимум грузов за две недели. Используем дипломатию, разведку, обходные пути. Товарищ Шапошников, начнём с вас. Сколько оружия, танков, продовольствия можем отправить? И как замаскировать грузы?

Шапошников, поправив очки, раскрыл папку, его пальцы пробежались по строчкам. Он думал: «Две недели — почти невыполнимо. Арсеналы в Одессе и Туле истощены, порты переполнены, люди измотаны. Если не успеем, Испания падёт, а Абиссиния лишится надежды на победу». Он ответил, его голос был сдержанным:

— Товарищ Сталин, за две недели можем снарядить 25–30 кораблей. Винтовки — до 200 тысяч, в основном Мосина, плюс есть две тысячи трофейных Mauser. Танки — около 100: 60 Т-26, 40 БТ-5, но 20 % нуждаются в ремонте, а запчастей мало. Продовольствие — 10 тысяч тонн: консервы, мука, сухари, немного сахара и масла. Проблема в портах: Одесса, Новороссийск, Батуми перегружены, экипажи на пределе, топлива для судов не хватает. Касательно маскировки. Мы можем использовать нейтральные флаги — Турции, Норвегии, — но это риск. Британцы и французы проверяют суда у Гибралтара. Нужно подкупить капитанов, чтобы они молчали. Для Абиссинии сложнее: Красное море под надзором, но можем отправить грузы через Судан, если договоримся с местными властями. Вчера я отдал приказ проверить склады в Туле и ускорить погрузку в Одессе.

Сергей кивнул, размышляя: «200 тысяч винтовок, 100 танков, 10 тысяч тонн продовольствия — этого хватит, чтобы держать фронт в Испании месяц, в Абиссинии — два, если потери будут умеренными. Нейтральные флаги — риск, но без них грузы не дойдут. Подкуп капитанов — это мелочь, но всё должно быть безупречно и просчитано наперёд». Он повернулся к Молотову: — Вячеслав Михайлович, французы — наше главное слабое звено. Можно ли надавить на Блюма через Народный фронт? Усилить митинги, антифашистскую риторику в прессе, угрожать выходом из Лиги Наций? Что из этого реально и как быстро можно осуществить?

Молотов, задумавшись, поправил папку. Он вспомнил телеграмму из Парижа о забастовках на заводах Renault, где рабочие требовали поддержки Испании. Он думал: «Блюм — социалист, но слабый, боится как коммунистов, так и правых. Митинги могут его раскачать, но британцы — вот главная преграда. Угроза выхода из Лиги Наций рискованна, но попробовать стоит». Он ответил:

— Товарищ Сталин, Народный фронт — это наш рычаг во французской политике. Они критикуют правительство за слабость перед Гитлером, но их влияние ограничено. Блюм под давлением коммунистов и профсоюзов, особенно в Париже и Марселе. Через Коминтерн можем вывести на улицы 10–15 тысяч человек с лозунгами против фашизма и «невмешательства». «L’Humanité» готова печатать наши материалы, связывая борьбу рабочих Испании с их протестами. Угроза выхода из Лиги Наций может напугать французов — они цепляются за Лигу, боясь, что мы обвиним их в пособничестве Муссолини. Я могу немедленно отправить телеграммы в Париж, связаться с посольством и профсоюзами. Вчера наши люди в Марселе передали деньги для забастовок. Но британцы, особенно их посол Клерк, давят на Блюма, чтобы он держался твёрдо. Если Клерк усилит давление, Блюм может закрыть порты.

Сергей, прищурившись, подумал: «Блюм податлив, митинги и угрозы могут его сломать. Клерк — глаза Лондона, за ним нужен контроль. Забастовки в Марселе могут отвлечь французов». Он посмотрел на Судоплатова:

— Товарищ Судоплатов, что с портами? Можем ли подкупить чиновников в Марселе и Джибути? Дезинформация о «фашистском заговоре» — как её запустить, чтобы задеть британцев и французов? И что с нашей агентурой там?

Судоплатов открыл папку, его взгляд пробежался по шифровкам. Он думал: «Рябинин на грани провала, подкуп в портах дорого обойдётся, но без этого грузы не пройдут. Слухи могут задержать флот». Он ответил:

— Товарищ Сталин, в Марселе и Джибути у нас есть агенты. За миллион долларов можно подкупить таможенников в Марселе — инспекторов и администратора порта. В Джибути — французского чиновника, отвечающего за пропуск судов. Они могут закрыть глаза на наши корабли, но только до первой проверки — при блокаде их заменят. Вчера наш человек в Марселе сообщил, что администратор порта согласился за 200 тысяч, но требует гарантий. Дезинформация: через наших людей в Париже и Лондоне можем распространить слухи о «фашистском заговоре» в их флотах. У нас есть связи в «L’Humanité», «Daily Worker», левых изданиях. Если намекнуть, что офицеры их флота связаны с Муссолини или Франко, начнутся проверки, задержки, паника. Нужно 5–7 дней, чтобы слухи дошли через газеты и профсоюзы. Рябинин на пределе: вчера сообщил о телеграмме Дельбоса, но без копий. Он хочет добыть планы флота, списки кораблей, маршруты. Он работает под носом у французской контрразведки, и если его поймают, мы потеряем ключевого агента в Париже.

Сергей, откинувшись в кресле, посмотрел на карту, где красные флажки, словно капли крови, отмечали Испанию, Абиссинию, Красное море. Он сказал:

— Подкуп одобряю. Выделим миллион долларов на весь срок операции, но каждый цент должен работать. Дезинформацию запускайте без следов, чтобы ничего не указывало на Москву. Рябинину прикажите копать глубже — нужны телеграммы, списки кораблей, всё.

Он повернулся к Молотову:

— Вячеслав Михайлович, что с обходными путями? Турция, Португалия — сколько хотят Ататюрк и Салазар?

Молотов ответил:

— Турция — это лучший вариант. Ататюрк нейтрален, за 10 миллионов долларов в нефти откроет порт Мерсин для грузов в Абиссинию. Наш контакт, Февзи Чакмак, ждёт сигнала. Вчера мы отправили ему шифровку, он готов встретиться в Анкаре. Португалия уже сложнее: Салазар поддерживает Франко, но его люди любят деньги. За 5 миллионов долларов порты Лиссабона и Порту пропустят грузы в Испанию. Проблема в британской разведке — она следит за Лиссабоном. Наш агент в Лиссабоне сообщил, что таможенники уже брали взятки, но Салазар может предать. Нужно три дня, чтобы отправить эмиссаров в Анкару и Лиссабон, но риск конфискации грузов остаётся.

Сергей подумал: «10 миллионов за Турцию, 5 за Португалию — огромные деньги, но без них Испания и Абиссиния обречены. Ататюрк надёжнее Салазара, но доверять нельзя никому». Он обвёл взглядом собравшихся и сказал: — Начинайте переговоры с турками и португальцами. Усиливайте митинги во Франции, запускайте дезинформацию в прессе. Задействуйте Марсель, Джибути, ускорьте поставки. Сделайте всё, о чём мы сейчас говорили. Всё ясно?

Все кивнули. Сергей, встав, прошёлся по кабинету, его сапоги стучали по паркету, звук отдавался эхом. Он остановился у карты, его пальцы коснулись красного флажка у Барселоны, и он произнёс:

— Они хотят играть? Мы сыграем, но по нашим правилам.

Мадрид, 2 марта 1936 года

Мадрид 2 марта 1936 года был окутан предрассветной мглой. Узкие улицы, вымощенные булыжником, блестели от дождя, отражая жёлтые лучи фонарей, дрожавшие на облупленных стенах домов, хранивших следы недавних боёв — вмятины от пуль и трещины от гранат. В районе Саламанка, где жил генерал, царила тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра, гнавшего мусор по мостовой, и редкими шагами прохожих.

Особняк генерала, двухэтажный, с белёными стенами и красной черепичной крышей, стоял на улице Серрано, окружённый высоким кованым забором, чьи пики блестели под бледной луной. У ворот, освещённых одиноким фонарём, стояли двое охранников в тёмно-синих мундирах, с винтовками Mauser на плечах. Их лица, напряжённые, следили за улицей, а дыхание вырывалось паром. Внутри дома, за бархатными шторами, горел свет в кабинете на втором этаже. Генерал, мужчина лет пятидесяти, с сединой на висках и глубоко посаженными глазами, работал за дубовым столом. Его пальцы листали планы наступления на реке Харама, взгляд пробегал по строчкам. Расстёгнутый мундир висел на стуле, револьвер Astra лежал рядом с чернильницей. В холле первого этажа двое охранников стояли у лестницы, их тени дрожали на мраморном полу, а винтовки поблёскивали в полумраке.

За день до операции, в заброшенной квартире на окраине Мадрида, четыре агента ОГПУ готовили план. Комната, пропахшая сыростью и плесенью, освещалась слабым светом, отбрасывавшим тени на потрескавшиеся стены. На столе лежала карта Мадрида, помеченная красным карандашом: особняк, маршруты патрулей, переулки, мост Толедо. Главный агент, мужчина лет тридцати, с короткой бородкой, изучал карту, его пальцы теребили карандаш. Он думал: «Генерал — ключ к их наступлению. Его смерть парализует фалангистов на месяцы. Но в доме охрана, а на улице патрули. Малейшая ошибка будет стоить нам жизни». Он знал из шифровки Москвы: генерал готовит атаку у Харамы, его устранение сорвёт планы. Рядом стояли трое: первый, коренастый, с широкими плечами; второй, худой, с цепкими глазами, сжимавший нож; третий, с усталым лицом и морщинами, державший руку на кобуре с ТТ.

В 3:00 утра 2 марта, в подвале заброшенного склада на улице Алькала, агенты собрались вновь. Сырое помещение с низким потолком, покрытым плесенью, освещалось слабым светом, отбрасывавшим тени на земляной пол, усыпанный обрывками газет и битым стеклом. Запах сырости, смешанный с прогорклым маслом и угольной пылью, заставлял агентов дышать через платки. Главный агент, постучав по карте, заговорил, его голос был низким:

— Товарищи, генерал должен быть ликвидирован до его выезда в штаб в 7 утра. Он ездит с тремя охранниками: двое в машине, один едет рядом. В доме — четверо: двое у ворот, двое в холле. План такой: устраняем охрану у ворот, проникаем в дом, ликвидируем цель, отходим к реке Мансанарес. Первый, ты со мной — берем ворота и холл. Второй — прикрытие на улице, следишь за патрулями. Третий — второй этаж, проверяешь, если генерала нет в кабинете. Вопросы?

Первый агент, поправив ТТ на поясе, кивнул. Он думал: «Охрана у ворот — опытные бойцы. Если они поднимут тревогу, патрули окружат нас за минуту». Он спросил:

— Как мы нейтрализуем охрану у ворот? Они с винтовками, стоят близко друг к другу. Один вскрик и нас окружат.

Главный агент, указав на переулок за особняком, ответил:

— Ножи. Подходим через переулок. Ты берёшь левого, а я правого. Два удара, быстро и без шума. Если промахнёмся, второй агент открывает огонь. Что с холлом?

Третий агент, сжав кобуру, ответил, его лицо было напряжено:

— В холле двое с пистолетами. Если ворвёмся быстро, глушители справятся. Но если генерал услышит, он уйдёт через чёрный ход.

Главный агент, взглянув на часы (3:20 утра), сказал:

— В холле используем глушители. Третий, берёшь одного, а я второго. Второй агент, если патрули близко, даешь сигнал — два свистка. Отвлечение такое: в 4:00 поджигаем мусорный бак в переулке, дым на время уведёт патрули. Ясно?

Второй агент, сжимая нож, кивнул, изучая карту. Он думал: «Улица открытая, патрули каждые 15 минут. Если заметят, я первый окажусь под огнём». Он уточнил:

— Ясно. Слежу за улицей. Если патрули приблизятся, дам сигнал. Сколько у нас времени после выстрела?

Главный агент ответил:

— Полторы минуты максимум, после выстрела все бегом к реке. Машина будет у моста Толедо. Ещё вопросы?

Все покачали головами. Главный агент сказал:

— В 3:45 выходим. За дело.

В 3:45 группа покинула склад, их шаги тонули в шорохе дождя, барабанившего по булыжникам. Главный и первый агенты двинулись к переулку за особняком, их дыхание вырывалось паром. Второй агент, с револьвером, занял позицию в тени дома напротив, следя за улицей, где фонари отбрасывали круги света. Третий, с ТТ, шёл за ними, сжимая рукоять.

В 4:00 второй агент поджёг мусорный бак, пламя подняло густой дым с запахом горелой резины, поползший по улице. Возгласы патрулей раздались вдали, их шаги загрохотали, уводя внимание. Охранники у ворот, вздрогнув, повернулись к дыму, их винтовки задрожали в руках. Главный агент метнулся к левому, его нож вошёл в шею, тело осело без звука. Первый агент ударил правого в грудь, лезвие оборвало вскрик, винтовка звякнула о землю. Тела были оттащены к забору, руки агентов, липкие от крови, дрожали от адреналина.

Главный агент повёл группу к двери особняка. Первый, с отмычкой, открыл замок, его пальцы работали ловко несмотря на усиливающийся дождь. Дверь скрипнула, открывая холл, освещённый слабым светом. Двое охранников вскинули винтовки, но главный агент выстрелил из ТТ с глушителем, пуля пробила грудь первому, тот рухнул. Третий агент выстрелил второму в голову, тело осело, оставив алый след на мраморе. Тела оттащили в угол, лужи крови заблестели на полу.

Узкая лестница вела на второй этаж, где свет из кабинета пробивался из-под двери. Главный агент, прижавшись к стене, думал: «Он там. Один выстрел — и всё. Но если он ушёл, мы можем оказаться в ловушке». Первый агент держал коридор на прицеле, третий следовал за главным. В коридоре мягкий ковёр заглушал шаги. У двери кабинета раздался шорох бумаг. Главный агент, ворвавшись, нацелил револьвер на генерала, который вскочил, хватая Astra. Выстрел с глушителем отбросил его к стене, пуля пробила грудь, тело рухнуло, сбивая чернильницу. Третий агент, проверив пульс, кивнул: «Мёртв».

Второй агент заметил патруль — пять человек с фонарями, бегущих к особняку. Он свистнул дважды. Главный агент, махнув рукой, повёл группу через чёрный ход. Патруль перекрыл переулок, их крики «¡Para! ¡Alto!» эхом разнеслись на улице. Пули ударили по стенам, осколки штукатурки посыпались на землю. Второй агент, укрывшись, открыл огонь, уложив двоих. Главный агент ранил третьего в плечо, тот упал, выронив винтовку. Первый и третий агенты бежали к реке. Оставшиеся патрульные стреляли в темноту, но пули ушли в стены, никого не задев.

Группа добралась до моста Толедо, прыгнула в машину, мотор взревел. Шины, визжа, оставили следы на асфальте, и машина исчезла в ночи, оставив лишь дым и запах бензина. На рассвете шифровка ушла в Москву: «Цель устранена. Группа цела. Ждём указаний».

Глава 2

Джибути, 3 марта 1936 года

Джибути 3 марта 1936 года задыхался под беспощадным солнцем, чьи лучи, словно расплавленное железо, опаляли всё, что не находило укрытия в тени. Город, прильнувший к заливу Таджура, был лабиринтом узких улочек, где глинобитные дома с выцветшими, потрескавшимися стенами теснились рядом с колониальными зданиями, чьи белёные фасады ослепляли. Порт, бьющееся сердце Джибути, раскинулся вдоль побережья, где волны Аденского залива лениво бились о пирсы, покрытые сверкающей коркой соли. Воздух, густой от влаги, пропитался ароматами йода от морских водорослей, шафрана, корицы и кардамона с оживлённого рынка, а также резким запахом пота, смешанным с пылью. Песок, поднятый порывами ветра, хрустел под ногами, оседал на коже, забивал дыхание. Пальмы с пожухлыми кронами шелестели над причалами, отбрасывая редкие тени, а чайки с пронзительными криками ныряли к воде, выхватывая рыбу из сетей. Вдалеке высились выжженные горы, их очертания дрожали в знойном мареве, словно мираж пустыни.

Порт жил своей суетой: старые краны скрипели, поднимая ящики с судов, чьи мачты покачивались на горизонте. Французские матросы в измятых рубахах, с лицами, багровыми от жары, перетаскивали грузы, их хриплые голоса тонули в рокоте двигателей и скрипе канатов. Местные грузчики, худощавые, с блестящей кожей, в лёгких повязках, двигались слаженно, напрягая мышцы под тяжестью мешков с зерном и ящиков с тканями. У причала стоял администратор порта, мужчина лет сорока пяти, лысеющий, с влажными прядями, прилипшими к вискам. Его белый костюм, мятый и влажный, лип к телу, пиджак был расстёгнут, обнажая мокрую рубашку. Очки сползали с носа, а пальцы теребили папку с бумагами. Он размышлял: «Французы следят за каждым ящиком. Один промах — и меня снимут, а то и хуже». Его взгляд, полный тревоги, блуждал по судам, выискивая угрозу. У таможенного поста инспектор, мужчина лет тридцати с тёмной кожей и аккуратной бородой, проверял грузы. Его форма была выцветшая и пыльная, походка выдавала усталость, а рука, державшая карандаш, дрожала. Он отдавал команды грузчикам на смеси французского и сомали, вытирая пот платком, и думал: «Если пропущу запрещённое, меня ждёт тюрьма или каторга в пустыне».

За день до операции, в тёмной комнате на окраине Джибути, Алексей и Борис готовили план. Комната, пропахшая табаком и сыростью, освещалась тусклой лампой, отбрасывавшей тени на потрескавшиеся стены. На столе лежала карта порта, испещрённая пометками: причалы, склады, таможня, пути отступления. Алексей, высокий, лет тридцати пяти, с резкими чертами лица, изучал документы, его пальцы сжимали пачку долларов, спрятанную в серой куртке. Его глаза выдавали опыт: провал в Стамбуле, где патруль едва не сорвал операцию, научил его не доверять никому. Борис, коренастый, около сорока, с густыми бровями, проверял оружие — револьвер, спрятанный под рубашкой. Он думал: «Москва требует результат, но французы здесь везде. Один неверный шаг — и мы в кандалах». Алексей, ткнув в карту, сказал:

— Администратор жаден, но труслив. За 10 тысяч долларов пропустит три судна. Инспектор хитёр, запросит больше, но без него груз не пройдёт.

Вечером 3 марта, в тени склада, укрытого шуршащими пальмовыми листьями, они встретились вновь. Алексей стоял у стены, следя за портом, выискивая патрули. Борис, сидя на ящике, повторял план, его пальцы теребили карту. Алексей заговорил тихо, но уверенно:

— Борис, действуем в 19:00, во время смены, когда патрули пьют кофе. Я беру инспектора, ты — администратора. Если заметят — уходим через рынок к лодке. Вопросы?

Борис, сжав пачку долларов, кивнул:

— Администратор под надзором французов. Если он предаст, то суда задержат. Как передать деньги незаметно? Что, если патрули будут у склада?

Алексей, указав на причал 3, ответил:

— Деньги отдаём там. Там нет фонарей. Если патрули рядом, ждём. Если инспектор запросит больше 5 тысяч, дашь 7, но не выше. Понял?

Борис, нахмурившись, уточнил:

— А если администратор потребует больше? Что, если патрули появятся раньше?

Алексей, прищурившись, ответил:

— Дай 12 тысяч, но торгуйся. Если патрули заметят, у нас минута, чтобы уйти через рынок к лодке. Нельзя медлить.

В 19:00, когда багровое солнце скрывалось за горами, а тени накрыли порт, они приступили к делу. Алексей, пригнувшись, приблизился к таможенному посту. Инспектор, вытирая пот, проверял ящики. Алексей передал 5 тысяч долларов, завёрнутых в газету. Инспектор, сверкнув глазами, потребовал больше, его голос дрожал от алчности и страха. Алексей, сохраняя спокойствие, добавил 2 тысячи. Инспектор, кивнув, махнул грузчикам, пропуская 200 ящиков с винтовками и патронами без досмотра. Ящики исчезли в трюме, чей силуэт таял в сумерках.

Борис, в тени склада, подошёл к администратору, который курил у причала, нервно сжимая сигарету. Борис, шепнув пароль, передал 10 тысяч долларов в платке. Администратор, поправив очки, хрипло запросил 12 тысяч. Борис отказал, покачав головой. Администратор, буркнув, спрятал деньги и подписал бумаги, пропуская три судна.

Алексей и Борис, обменявшись взглядами, скрылись в переулках. Алексей думал: «Операция удалась, но французы могут проверить грузы в море. Нельзя расслабляться». У лодки, спрятанной у берега, их ждал связной — молодой парень в рыбацкой робе. Он передал записку: «Корабли вышли. Следующий груз через неделю». Алексей кивнул, но тревога не отпускала: «Если администратор передумает, патрули будут ждать у рынка». Они сели в лодку, весла тихо ударили по воде, и агенты исчезли в темноте. На рассвете телеграмма ушла в Москву: «Груз в Абиссинии. Администратор и инспектор под контролем. Ждём указаний». Алексей, глядя на горизонт, думал о следующем задании, зная, что французы усиливают патрули.

Париж, 4 марта 1936 года

Париж 4 марта 1936 года пылал протестами. Утренний туман, плотный, как пепельная завеса, окутывал набережные Сены, скрывая шпили Нотр-Дама. Булыжники улиц блестели от дождя, отражая тусклый свет фонарей. Воздух, сырой и холодный, нёс ароматы кофе из бистро, свежего хлеба из булочных и едкой гари от костров в рабочих кварталах — Бельвиле, Менильмонтане, Бастилии. Фабрики молчали, их трубы застыли. Рабочие в комбинезонах и кепках собирались у ворот, их плакаты, испещрённые красной краской, гласили: «Нет сговору с Гитлером!», «Хлеб и свободу!», «Блюм, где твой фронт?». На площади Бастилии, где колонна Жюлье сверкала в тумане, тысячи людей скандировали, их шаги гремели, кулаки взлетали вверх, словно знамёна. Женщины в платках, с измождёнными лицами, держали детей, их возгласы вторили: «За Испанию!». Дети сновали между баррикадами из ящиков и телег, подбирая обломки, их глаза горели азартом. Над Нотр-Дамом облака отражали блики пожаров, а колокола собора, звеня, словно оплакивали город.

Накануне, в редакциях «L’Humanité» и «Le Populaire», журналисты перебирали слухи о тайных переговорах в Лиге Наций. Слухи, подогреваемые агентами, сеяли панику: Франция и Британия, якобы, сговаривались с Гитлером, предавая республиканцев Испании. Утром 4 марта газеты пестрели заголовками. «L’Humanité» заявляла: «Париж и Лондон предают Испанию фашистам!» «Le Populaire» вторил: «Блюм, где Народный фронт? Останови предательство!» Даже «Le Temps» намекал на «тёмные интриги». Редакции на Сен-Жермен и Сен-Мишель гудели, журналисты в мятых пиджаках стучали по машинкам, сигареты тлели в их пальцах. На углу Сен-Жермен мальчишка-газетчик, лет пятнадцати, с растрёпанной шевелюрой, выкрикивал:

— Вся правда о сговоре! Покупайте газеты!

К 9:00 на заводе Renault в Булонь-Бийанкуре, где цеха пахли машинным маслом, 4 тысячи рабочих бастовали. Лидер профсоюза Жан, мужчина лет сорока двух, в мятом пиджаке, стоя на ящике, восклицал:

— Товарищи! Франция продаёт Испанию Гитлеру! Блюм молчит, пока фашисты душат Мадрид! Все к Бастилии!

Рабочий Поль, лет тридцати, с руками, чёрными от масла, добавил:

— Блюм с буржуазией! Покажем силу трудящихся!

Мари, женщина лет тридцати пяти, держа сына за руку, кричала:

— За наших детей! За Испанию!

Её сын, мальчик лет десяти, сжимал её ладонь, его щёки блестели от слёз. На заводе Citroën в Жавеле, где станки покрылись пылью, 3 тысячи рабочих перекрыли ворота. Лидер Анри, мужчина лет сорока, с хриплым голосом, призывал:

— К площади Республики! Долой предательство!

Молодой рабочий Луи, с растрёпанными волосами, выкрикивал:

— Прочь Лигу Наций! Блюм, ответь!

Женщина Софи, лет сорока, в платке, восклицала:

— За рабочих! За свободу!

Забастовки охватили Peugeot в Сошо, текстильные цеха в Лилле, верфи в Марселе. Рабочие тысячами покидали станки, их возгласы гремели: «Долой сговор!» У ворот, заваленных ящиками, пылали костры, их отсветы плясали в лужах. Профсоюзные лидеры, размахивая газетами, призывали: «К Парижу! К Бастилии!» Студенты, с горящими глазами, присоединялись, их плакаты гласили: «Смерть фашизму!» В Латинском квартале, где кафе гудели от споров, молодёжь готовила новые лозунги, а художники рисовали карикатуры на Блюма, изображающие его в обнимку с Гитлером.

К 11:00 площадь Республики заполнили 10 тысяч человек. Рабочие, студенты, женщины стояли плечом к плечу, их плакаты — красные, чёрные, белые — реяли, как флаги. Полицейские в синих мундирах, с дубинками, выстроились по краям, их лица выдавали напряжение. Командир Пьер выкрикнул:

— Разойтись! Это незаконно!

Толпа, не слушая, скандировала: «Долой сговор! Долой фашизм!» Жан, взобравшись на телегу, восклицал:

— Товарищи! Блюм предаёт рабочих, пока Гитлер душит Испанию! Все к Сене!

К 13:00 на Бастилии собралось 15 тысяч. Поль, сжимая булыжник, крикнул: — Долой буржуев!

Он швырнул камень, попав в полицейский щит. Полицейский Жак, лет тридцати, с покрасневшим лицом, ударил дубинкой рабочего, тот упал, вскрикнув. Толпа, взревев, бросилась вперёд, ящики летели в полицейских, треща при ударе. Мари, уведя сына в переулок, шептала:

— Бегите к Сене!

К 15:00 толпа выросла до 20 тысяч. Полиция, перегруппировавшись, получила приказ: «Гранаты!» Слезоточивый газ, шипя, разлетелся в толпе, его едкий запах забивал лёгкие. Рабочие, кашляя, отступили, их глаза слезились. Жан, махнув рукой, крикнул:

— К баржам! Не отступайте!

В переулке у Бастилии два агента координировали действия. Первый, передавая Жану пачку франков, шепнул:

— Ещё 5 тысяч рабочих к ночи. Держи их в кулаке.

Второй вручил Андре, помощнику редактора «L’Humanité», телеграмму:

— Слухи о Гитлере — правда. Усиливайте давление.

В редакции «L’Humanité» царила суета. Редактор Леон листал гранки, его пальцы, испачканные чернилами, дрожали. Андре вбежал с телеграммой:

— Леон, слухи из Лиги Наций! Франция и Британия договариваются с Гитлером! Печатаем?

Леон, поправив очки, кивнул:

— Печатаем. Заголовок такой: «Сговор с фашизмом: Блюм предаёт Испанию». Зови Жана, пусть собирает больше людей!

К 19:00, когда туман поглотил Париж, свежие газеты разлетались по улицам. «L’Humanité» кричала: «Сговор с Гитлером: Блюм предаёт рабочих!» «Le Populaire» вторил: «Рабочие против фашизма!» В кафе на бульваре Вольтера два агента пили кофе. Первый, поправив шляпу, шепнул:

— Жан держит рабочих. Газеты бьют по Блюму. Завтра ждем новые протесты.

Второй, затушив сигарету, кивнул:

— Полиция уже на грани. Если Блюм уступит, мы победили.

В Елисейском дворце, в зале совета, воздух был густым от запаха полированного дерева, чернил и табака. Стол был завален телеграммами из Лондона, докладами полиции и газетами с кричащими заголовками. Хрустальная люстра отбрасывала тени на стены с портретами Наполеона и Людовика XIV. За окнами гул толпы у Сены смешивался с треском костров и звоном разбитых стёкол. Леон Блюм, шестидесяти трёх лет, с седыми волосами и усталыми глазами за очками, сидел во главе. Его лицо, бледное, изборождённое морщинами, выражало тревогу, пальцы теребили перо, пиджак был мят, а галстук сбился. Роже Салангро, министр внутренних дел, листал доклад полиции, его скулы напряглись. Пьер-Этьен Фланден, министр иностранных дел, постукивал пальцами по столу. Жан Зей, министр труда, курил, дым от его сигары поднимался к потолку.

Блюм, откашлявшись, начал, говорить дрожащим голосом:

— Господа, Париж в смятении. 20 тысяч на улицах, фабрики остановились. «L’Humanité» и «Le Populaire» обвиняют нас в сговоре с Гитлером, слухи разжигают гнев. Полиция на пределе. Что делать?

Салангро, поправив папку, ответил резко:

— Это провокация, возможно из Москвы. Полиция не справляется. Газ не останавливает толпу, она идёт к Сене. Надо говорить с профсоюзами, иначе начнётся бойня.

Фланден, откинувшись на стуле, возразил:

— Сговора нет. Лондон молчит, Лига Наций обсуждает Испанию. Это точно игра коммунистов. Леон, выступи, опровергни слухи в «Le Temps».

Зей, затушив сигарету, добавил:

— Renault и Citroën парализованы. Жан и Анри подогревают рабочих. Они требуют твоего слова, Леон. Обещай зарплаты, иначе бунт дойдёт до Лиона и Марселя.

Блюм, теребя перо, размышлял: «Опровержение без доказательств не поможет. Сила разожжёт хаос. Профсоюзы нам не доверяют. Если Париж падёт, правые захватят власть, и Франция скатится к фашизму». Он вспомнил недавние выборы, когда Народный фронт обещал рабочим защиту от фашизма и бедности. Теперь эти обещания трещали по швам. Он сказал:

— Я выступлю завтра в 10 утра. Салангро, держи полицию. Пусть действуют без газа — только сдерживание. Жан, встреться с профсоюзами, обещай переговоры о зарплатах. Фланден, добейся ответа от Лондона.

Салангро кивнул, но его глаза выдавали сомнение. Он думал: «Если толпа прорвётся к дворцу, мы потеряем контроль». Он спросил:

— Если они пойдут на дворец, что тогда? Аресты? Или отступаем?

Фланден ответил:

— Тяни время, Леон. Выступление успокоит их. Но без ответа от Лондона слухи не утихнут.

Зей, закурив, добавил:

— Жан из Renault требует твоего слова. Обещай повышенную зарплату и защиту от фашизма.

Блюм, взглянув на часы, кивнул:

— Завтра выступлю. Салангро, держи полицию под контролем. Жан, начинай переговоры. Фланден, жду ответа от Лондона к утру.

К 21:00 толпа у Сены выросла до 25 тысяч. Баррикады из ящиков и телег пылали, дым поднимался над мостами. Полиция, отступив к Елисейскому дворцу, выстроила новую цепь. Пьер, командир, кричал:

— Держать линию! Не пропустить!

Толпа, скандируя «Блюм, ответь!», двинулась вперёд. Жан, стоя на баррикаде, поднял кулак:

— Рабочие не сдадутся! К дворцу!

Поль, швырнув булыжник, крикнул:

— Долой предателей!

Слезоточивый газ снова разлетелся, но ветер разнёс его, и толпа прорвалась к Пон-Нёф. Мари, уведя сына в переулок, сказала:

— Спрячься, мой мальчик.

В редакции «L’Humanité» печатались новые тиражи. Леон кричал:

— Пишите, что полиция бьёт рабочих! Пусть Париж знает правду!

Андре, с горящими глазами, кивнул:

— Завтра весь город встанет!

К 22:00 Блюм закончил речь в кабинете. Его перо царапало бумагу. Он думал: «Если не убедить рабочих, Народный фронт рухнет. Правые ждут ошибки, Москва разжигает хаос». Он вспомнил письма от испанских республиканцев, умолявших о помощи. Он шепнул:

— Франция устоит.

К полуночи пришла телеграмма из Лондона: «Никакого сговора. Поддерживаем республиканцев». Блюм, прочтя, вздохнул, но сердце сжалось: «Слишком поздно». Он вызвал Зея:

— Жан, встреться с профсоюзами сейчас. Обещай зарплаты, хлеб, защиту. Если не остановим их прямо сейчас, Париж сгорит дотла.

Зей, кивнув, выбежал в ночь. Он встретился с Жаном и Анри в тёмном кафе у Бастилии. Зей сказал:

— Блюм готов говорить. Завтра он выступит, обещая зарплаты и поддержку Испании. Удержите рабочих от штурма дворца.

Жан, сжав кулак, ответил:

— Мы хотим дел, а не слов. Если Блюм обманет, мы выведем 50 тысяч.

Зей кивнул:

— Дайте ему шанс. Завтра всё решится.

У Бастилии толпа, освещённая кострами, скандировала: «Нет фашизму!» Агенты в переулке наблюдали. Первый шепнул:

— Блюм на грани. Завтра его речь либо спасёт, либо добьёт его.

Второй ответил:

— Если он уступит, значит Москва победила.

К утру 5 марта Париж затих, но напряжение витало в воздухе. Блюм, стоя у окна, смотрел на тёмную Сену, его руки дрожали. Он думал о своей речи, о рабочих, о Гитлере, чья тень нависала над Европой. Он знал: от его слов зависит судьба Народного фронта и, возможно, всей Франции.

Глава 3

Анкара, 5 марта 1936 года

Анкара 5 марта 1936 года задыхалась в зное, её улицы окутывала пыль, поднимавшаяся с мостовых, словно тени ушедшей Османской империи, цепляющиеся за новый мир. Город, ещё не освоивший роль столицы, был лабиринтом узких переулков, где глинобитные дома с облупившейся штукатуркой, выцветшей под палящим солнцем, теснились рядом с современными зданиями из бетона и стекла. Каменные мостовые, потрескавшиеся от жары, дрожали под скрипом деревянных телег, груженных мешками с пшеницей, тюками шерсти, глиняными кувшинами с оливковым маслом и плетёными корзинами, полными сушёных фиг. Воздух, сухой и раскалённый, пропитался ароматами древесного угля, тлеющего в жаровнях уличных торговцев, терпкого чая, льющегося из потемневших медных самоваров, и едва уловимого жасмина, доносившегося из заросших дворов, где женщины в пёстрых платках развешивали бельё. Их голоса, приглушённые и мелодичные, смешивались с далёким лаем собак и звоном колокольчиков на шеях коз, бредущих по переулкам. Центральный рынок бурлил жизнью: торговцы в белых и алых тюрбанах выкрикивали цены на шафран, ковры, медные подносы и гранаты, чьи сочные шкурки сияли под солнцем. Их голоса тонули в гомоне толпы, блеянии скота, звяканье стеклянных стаканов с чаем и выкриках мальчишек лет десяти-двенадцати, предлагавших горячие лепёшки, пропахшие печным дымом.

Чайхана «Кызыл Ай», укрытая выцветшим тканевым навесом, приютилась в узком переулке у рынка. Её глинобитные стены, покрытые трещинами, хранили следы дождей и времени, а покосившаяся крыша поскрипывала под порывами ветра. Внутри воздух был густым, пропитанным ароматами жареного кебаба, тлеющего в глиняной печи, горьковатого табака от трубок завсегдатаев и сладковатой мяты от чая, поданного в тонких стеклянных стаканах, чьи горячие края обжигали пальцы. Медные лампы, подвешенные на цепях, отбрасывали дрожащие тени на стены, украшенные коврами с выцветшими узорами, напоминавшими о древних караванных путях. Низкие деревянные столы были уставлены подносами с тёплым хлебом, мисками йогурта и горками оливок, чьи косточки усыпали утоптанный земляной пол. Скамьи поскрипывали под весом посетителей — торговцев в тюрбанах, солдат в потёртых мундирах, стариков, чьи чёрные чётки щёлкали в такт разговорам. Гул голосов, то оживлённый, то затихающий, смешивался с позвякиванием ложек, звоном стаканов и далёким лаем собак. За дверным проёмом, где колыхалась выцветшая занавеска, мальчишка лет двенадцати выкрикивал:

— Лепёшки! Горячие лепёшки!

В углу чайханы, за столом у стены, сидел советский эмиссар Сергей, мужчина лет тридцати пяти, почти незаметный под тенью фески, надетой для маскировки. Его серый пиджак покрылся пылью, воротник рубашки пожелтел от жары, а пальцы сжимали пачку турецких лир и лист с перечнем грузов, спрятанные в кармане. Его взгляд, острый и настороженный, скользил по входу, выискивая чужаков, чьи тени могли мелькнуть за занавеской. Отхлебнув горячий чай, он подумал: «Чакмак жаден, но осторожен. За нефть откроет порт, но если британцы надавят, сдаст нас без раздумий. Надо быть быстрее и хитрее». Его пальцы нервно постукивали по столу, а мысли кружились вокруг рисков: провал сделки мог стоить ему карьеры, а то и жизни.

Через переулок появился Февзи Чакмак, министр обороны Турции, мужчина лет шестидесяти с седыми усами и тяжёлым взглядом. Обычно он щеголял в мундире, увешанном медалями, но сегодня накинул скромное штатское пальто, чтобы не привлекать внимания. Его сутулая фигура казалась неуклюжей, но твёрдые шаги и горделивый взгляд выдавали привычку командовать. Пальцы перебирали чёрные чётки, щёлкавшие в такт шагам, а глаза, тёмные и цепкие, внимательно осматривали чайхану. Подойдя к столу Сергея, он сел, его тяжёлое дыхание выдавало напряжение.

Сергей заговорил на турецком, его голос был спокойным, но твёрдым:

— Февзи, Москва предлагает 10 миллионов долларов нефтью. Нам нужен порт Мерсин: три корабля, 300 тонн грузов в Абиссинию — винтовки, патроны, продовольствие. Без досмотра. Даёшь слово — получаешь нефть. Согласен?

Чакмак, щёлкнув чётками, откинулся на скамью, его взгляд сузился. Он подумал: «10 миллионов — хорошая сумма, но британцы следят за каждым шагом. Пропущу грузы — Турция потеряет лицо перед Лигой Наций. Ататюрк не простит провала, а я не готов лишиться поста». Его пальцы замерли, теребя сукно на столе. Тихо, почти шёпотом, чтобы не услышал старик за соседним столом, попивающий чай, он ответил:

— Сергей, 10 миллионов мало. Британцы в Мерсине, Стамбуле, Анкаре. Если открою порт, нас обвинят в нарушении нейтралитета. 12 миллионов, и я обеспечу тишину. Иначе никакого Мерсина.

Сергей, прищурившись, сделал глоток чая, его пальцы сжали стакан:

— Февзи, 12 — перебор. Москва даёт 10, максимум 11. Три корабля, без шума. Нефть через месяц. Но если сдашь нас, Ататюрк узнает, что ты берёшь лишнее за его спиной. Знаешь, чем это кончится.

Чакмак сжал чётки так, что бусины хрустнули, его лицо напряглось, глаза блеснули смесью жадности и страха. Он подумал: «11 миллионов — это богатство, но риск велик. Если британцы узнают, Ататюрк снимет меня с поста. Но если всё пройдёт гладко, я обеспечу себе будущее». Он ответил:

— 11 миллионов, Сергей. Без бумаг, без следов. Порт открыт, но если британцы поднимут шум, я не при делах. Когда корабли?

Сергей, протянув лист с перечнем грузов, сказал:

— Завтра, 6 марта, полночь. Три корабля, без флагов. Пропустишь без досмотра, нефть твоя через месяц. Обманешь — Москва найдёт тебя, Февзи. Не играй с нами.

Чакмак кивнул, его взгляд был тяжёлым, но решительным:

— Полночь. Всё пройдёт гладко. Я держу слово.

Сергей, сложив газету, встал, его тень скользнула по стене, где узоры ковра дрожали в свете лампы.

— До встречи, Февзи. Не подведи меня.

К утру 6 марта Сергей получил телеграмму из Москвы: «Грузы ушли. Чакмак надёжен?» Отхлебнув чай, он подумал: «Надёжен, пока мы ему платим. Но если британцы вмешаются, он продаст нас за минуту».

В своём кабинете Чакмак листал доклад о Мерсине, перебирая чётки. Его мысли кружились вокруг сделки: «Если всё пройдёт тихо, я получу миллионы. Но если британцы узнают, Ататюрк не пощадит». Вызвав помощника, молодого офицера в выглаженном мундире, он сказал:

— Проверь Мерсин. Чтобы никаких следов. Если британцы заметят, то это контрабанда, а не мой приказ. Действуй.

Лиссабон, 6 марта 1936 года

Лиссабон 6 марта 1936 года просыпался под низким серым небом, нависшим над рекой Тежу. Её мутные воды, пахнущие водорослями, текли у набережной, где рыбаки в потёртых куртках вытаскивали сети, полные серебристых сардин, чьи чешуйки блестели в утреннем свете. Город, раскинувшийся на семи холмах, был лабиринтом мощёных улиц, где скользкие булыжники сияли от росы под тусклым светом газовых фонарей, чьи стёкла покрывала копоть. Воздух, влажный и прохладный, нёс ароматы крепкого кофе из таверн, где мужчины с мозолистыми руками пили эспрессо, закусывая хлебом с оливковым маслом, и едкий запах рыбы с рынка Алфама. Торговки в чёрных платках выкрикивали цены на улов, их голоса сливались с гулом телег, груженных апельсинами, оливками и винными бочками. Мальчишки, проворные и шумные, сновали между лотками, предлагая сладости, их босые ноги шлёпали по камням. Рынок бурлил: лотки с кальмарами и осьминогами источали морской аромат, корзины с гранатами и инжиром добавляли сладости, а торговцы в белых рубахах торговались, размахивая руками. Колокола церкви Сан-Висенте отбивали утреннюю молитву, их низкий звон плыл над городом, смешиваясь с криками чаек над рекой.

Дворец Ажуда, возвышавшийся на холме, смотрел на Лиссабон сверху. Его белые стены с золотыми орнаментами сияли даже в пасмурный день, а высокие арочные окна отражали свет фонарей, чьи блики танцевали на стёклах. В зале совета воздух был тяжёлым, пропитанным запахом полированного дуба, сигарного дыма и старых гобеленов, украшенных сценами морских битв и портретами давно почивших королей. Хрустальная люстра отбрасывала блики на стены, а массивный стол был завален телеграммами из Мадрида, докладами из порта и газетами, чьи заголовки кричали о войне в Испании.

Антониу де Оливейра Салазар, премьер-министр, худощавый, с лысеющей головой и глазами за круглыми очками, сидел во главе стола. Его чёрный костюм был безупречен, пальцы нервно постукивали серебряной ручкой по столу. Рядом Жозе Алфредо Мендес, министр финансов, коренастый, с сединой на висках, курил сигару, её дым вихрился над бумагами. Педро Теотониу Перейра, министр торговли, худой, с острым носом, листал доклад о порте Лиссабона, его длинные пальцы слегка дрожали. Марселу Каэтану, советник по внешним делам, молодой, с аккуратной стрижкой и напряжённым взглядом, сидел напротив, его руки сжимали папку.

Салазар, поправив очки, начал, его низкий голос нарушил тишину, где тикали часы, отсчитывая секунды:

— Господа, Советы через тайные каналы предлагают 5 миллионов долларов. В порт Лиссабона придут два корабля с оружием и продовольствием для республиканцев. Мы отправляем наёмников Франко, зарабатывая 2 миллиона за полгода, а здесь сумма гораздо больше. Советы также просят задержать грузы для Франко. Я беру два миллиона, вам по одному. Ваше мнение?

Мендес, затушив сигару, ответил, его глаза блестели от предвкушения:

— Антониу, миллион — весомо, пять — ещё лучше. Мы берём золото Франко, а теперь и деньги Советов. Но грузчики болтливы, таможенники жадны. Надо заплатить им. За полмиллиона эскудо они будут молчать. Иначе Франко начнёт задавать вопросы, и мы потеряем прибыль.

Салазар кивнул, его взгляд был холодным:

— Верно, Жозе. Но как обеспечить тишину? Если задержим грузы Франко, он обвинит нас в двуличии. Педро, мы выдержим, если сделка сорвётся?

Перейра, листая доклад, ответил, его голос был сдержанным:

— Порт перегружен: там бочки вина, ящики оливок, тонны рыбы. Задержку можно объяснить перегрузкой. Таможенники возьмут деньги, но грузчики пьют в тавернах и болтают за вином. За 200 тысяч эскудо я уговорю их молчать. Но если Франко узнает, он прекратит платежи. Надо быть хитрее Мадрида.

Каэтану, ударив кулаком по столу, возразил, его голос дрожал от негодования:

— Хитрее Мадрида? Это безумие! Мы поддерживаем Франко, берём его золото, а теперь помогаем республиканцам? Это предательство! Советы дают 5 миллионов, но могут обмануть. Требуйте деньги заранее — через Швейцарию, без бумаг. Если Франко заподозрит, мы потеряем его доверие и миллионы. Испания рядом, а Советы далеко.

Салазар, помолчав, обдумывая слова Каэтану, ответил:

— Марселу, без паники. Советы переведут 5 миллионов через Швейцарию. Педро, таможенники и грузчики — твои, но плати не больше 300 тысяч эскудо. Жозе, спрячь деньги в офшорах. Если Франко заподозрит, скажем, что грузы прошли без нашего ведома. Педро, как замаскировать корабли?

Перейра, выпрямившись, ответил:

— Ночью порт спит. Таможенники пропустят корабли без проверки. Грузчикам дам по 500 эскудо за молчание. Грузы оформим как ящики с вином и рыбой. Если кто спросит, это обычная торговля.

Салазар кивнул:

— Приступайте. И чтобы никаких ошибок.

Заседание закончилось, и тишина зала снова наполнилась тиканьем часов и далёким звоном колоколов, доносившимся с улицы.

Париж, 6 марта 1936 года

Париж 6 марта 1936 года утопал в хаосе, его улицы, обычно оживлённые элегантными прохожими и звоном трамваев, превратились в арену беспорядков. Площадь Бастилии, пропахшая едким дымом горящих покрышек, была завалена импровизированными баррикадами из перевёрнутых телег, ящиков и разбитых витрин магазинов. Красные флаги, трепещущие на ветру, реяли над толпами рабочих, чьи голоса, хриплые от криков, требовали хлеба, работы и справедливости. Воздух, холодный и сырой, был пропитан запахами гари и бензина. Узкие переулки Латинского квартала гудели от топота сапог, выкриков агитаторов и звона стёкол, разбиваемых булыжниками. Рабочие с заводов Рено, в пропотевших рубахах и кепках, сжимали в руках самодельные плакаты с лозунгами о революции. Женщины, закутанные в тёмные платки, присоединялись к толпе, их голоса сливались с гулом, а дети, уворачиваясь от бегущих, сновали между баррикадами, подбирая обломки. Вдалеке, над Нотр-Дамом, тяжёлые облака отражали отблески пожаров, а колокола собора, звеня, словно оплакивали город.

В своём кабинете в Матиньонском дворце Леон Блюм, премьер-министр Франции, сидел за массивным столом, заваленным телеграммами, газетами и докладами о забастовках. Его лицо, бледное и измождённое бессонными ночами, отражало усталость и тревогу. Тёмные круги под глазами, скрытые за круглыми очками, выдавали итоги споров с министрами и давления со стороны профсоюзов. Его пальцы, дрожащие от напряжения, сжимали телефонную трубку, а взгляд, полный отчаяния, был прикован к окну, за которым доносились крики толпы и далёкий звон полицейских свистков. Стены кабинета, обшитые тёмным деревом, украшали портреты прежних лидеров, чьи суровые взгляды, казалось, осуждали его за слабость. На столе лежала газета с заголовком: «Париж в огне: Народный фронт теряет контроль». Блюм чувствовал, как власть ускользает из его рук, словно песок сквозь пальцы, а призрак правых сил, набирающих популярность, маячил на горизонте.

Он пытался дозвониться до Сталина, но линия отвечала лишь долгими гудками, холодными и безнадёжными. Набрав номер Вячеслава Молотова, он дождался ответа, и низкий голос с лёгким акцентом нарушил тишину:

— Москва, Молотов.

Блюм, поправив очки, заговорил, его голос дрожал от усталости и гнева:

— Вячеслав Михайлович, это Леон Блюм, премьер-министр Франции. Париж в огне: забастовки на заводах, баррикады на улицах, толпы рабочих с красными флагами. Я знаю, ваши агенты подстрекают их — они в профсоюзах, на заводах Рено, раздают листовки с призывами к революции. Остановите это. Мое правительство на грани краха, Франция на краю хаоса. Я умоляю, прикажите своим людям прекратить.

Молотов, помолчав, ответил спокойно, но с едва уловимой насмешкой:

— Леон, вы заблуждаетесь. СССР не при чём. Ваши рабочие бунтуют, потому что голодны и измучены. Вы защищаете банкиров и фабрикантов, а они требуют хлеба. Мы не разжигаем беспорядки — это ваши капиталисты довели их до отчаяния. Ищете виновных, но Москва тут ни при чём.

Блюм, стиснув трубку так, что пальцы побелели, возразил, его голос стал резче:

— Не играйте со мной, Вячеслав. Я видел листовки с коммунистическими лозунгами, слышал речи агитаторов на площадях. Это не спонтанные забастовки — это организованный хаос. Ваши люди в Париже, я знаю. Если вы не остановите их, я закрою ваши консульства. Мы не можем допустить, чтобы Франция стала полем боя из-за ваших интриг.

Молотов, с лёгким сарказмом, ответил:

— Закрыть консульства? Леон, вы устали, это слышно. Ваши угрозы — пустой звук. Мы не вмешиваемся в ваши дела. Рабочие бунтуют, потому что вы не даёте им работы и зарплат. Если хотите порядка, дайте им хлеб, а не вините Москву. Мы заняты своими делами — Испания горит, а вы ищете врагов не там, где надо.

Блюм, ударив кулаком по столу, повысил голос, его слова дрожали от ярости: — Не приплетайте Испанию! Я знаю, ваши корабли с оружием идут через Лиссабон к республиканцам. Вы разжигаете войну там и хаос здесь. Я требую: остановите агитаторов в Париже. Если толпа снесёт правительство, к власти придут правые — фашисты, Вячеслав. Это не в ваших интересах. Подумайте, что будет, если Франция станет союзником Гитлера.

Молотов, чуть помолчав, ответил холодно, его голос был твёрдым:

— Леон, вы переоцениваете наше влияние. Ваши улицы горят из-за ваших ошибок. Мы не посылаем агентов, не раздаём листовки. Если рабочие кричат о революции, спросите себя, почему они не верят вашему Народному фронту. Испания — не ваша забота. Мы помогаем тем, кто борется за свободу. А вы ищете врагов там, где их нет.

Блюм, сжав трубку так, что суставы хрустнули, продолжал, его голос стал тише, но полон решимости:

— Вячеслав, я не слепой. Листовки с красными звёздами, митинги с коммунистическими лозунгами — это ваша работа. Я готов дать рабочим зарплаты, сократить часы, но вы должны остановить агитаторов. Если я призову армию, кровь польётся рекой. Не заставляйте меня выбирать между хаосом и репрессиями. Это не только моя беда — это угроза вашим планам.

Молотов, усмехнувшись, ответил:

— Армия? Вы угрожаете своему народу, Леон? Это ваш выбор, но не вините нас. Если ваши улицы горят, это потому, что рабочие устали от ваших обещаний. Дайте им работу, хлеб, надежду, а не угрозы. Москва не посылает агитаторов. Вы боретесь с призраком коммунизма, а настоящая угроза — в вашем правительстве. До свидания.

Линия замолчала, гудки эхом отдавались в ушах. Блюм, бросив трубку, откинулся в кресле, его руки дрожали. Он подумал: «Молотов лжёт, но доказать я не могу. Если армия вмешается, Народный фронт рухнет, и правые, с их фашистскими знамёнами, захватят власть. Франция скатится в пропасть, а Москва будет смотреть со стороны». За окном крики толпы с площади Бастилии становились громче, дым от горящих баррикад застилал небо, а красные флаги, трепеща на ветру, казались предвестниками бури. Блюм, глядя на газету с заголовком о крахе, почувствовал, как сердце сжимается от страха. Он вызвал секретаря и сказал ему:

— Соберите министров. Надо говорить с профсоюзами. И подготовьте приказ для жандармерии — но без стрельбы. Мы ещё можем удержать Париж.

Секретарь кивнул и вышел, а Блюм, оставшись один, закрыл глаза, слушая, как гул толпы за окном сливается с биением его собственного сердца.

Глава 4

Полигон Ядзима, Япония, 10 марта 1936 года

Полигон Ядзима, раскинувшийся в 50 километрах от Токио, 10 марта 1936 года гудел от напряжения, словно сама земля готовилась к судьбоносной битве. Широкая равнина, окружённая пологими холмами, где редкие сосны цеплялись за каменистую почву, была окутана пеленой дыма от артиллерийских залпов и разрывов. Их тёмные ветви, качающиеся под порывами резкого весеннего ветра, отбрасывали длинные тени на изрытую гусеницами танков землю. Почва, пропитанная запахами гари, машинного масла и сырой глины, взрытой тысячами солдатских сапог, дышала тяжёлым трудом войны. Воздух, густой и едкий, нёс ароматы пороха, бензина, пота и горькой сосновой хвои, доносимой с холмов. Полигон жил своей суровой симфонией: рёв двигателей лёгких танков Тип 95, лязг затворов винтовок Арисака, хриплые команды сержантов в серых мундирах и далёкий гул самолётов сливались в единый гул, от которого дрожали камни.

Тысячи солдат в стальных касках, с примкнутыми штыками, двигались через поле, их тяжёлые шаги поднимали облака серой пыли, оседавшей на молодые лица, блестящие от пота и грязи. Артиллерия, выстроенная на западных и восточных холмах, извергала огонь; чёрные стволы пушек Тип 90 дымились, а их снаряды, с пронзительным визгом, разрывались в сотнях метров, вздымая столбы земли, щепок и обломков. На горизонте пылали деревянные мишени, изображавшие китайские укрепления — бункеры, окопы и баррикады. Их расколотые доски, охваченные алым пламенем, поднимали к серому небу клубы чёрного дыма, а низкие облака, тяжёлые от сырости, отражали вспышки выстрелов. Ветер, холодный и резкий, разносил эхо команд, звон металла и гул одномоторных самолётов Ки-10, чьи стремительные тени скользили по равнине.

На штабном холме, господствующем над полигоном, собрались офицеры, чьи силуэты выделялись на фоне серого неба. Генералы в мундирах с золотыми пуговицами стояли у биноклей, их суровые лица, покрытые морщинами от долгих лет службы, выражали напряжённую сосредоточенность. Полковники, с саблями на поясах, переговаривались, обсуждая манёвры, их голоса тонули в гуле учений. Внизу маршировала пехота, их шаги поднимали пыльные облака, а алые знамёна с белым кругом, трепеща на ветру, гордо реяли над колоннами. Танки Тип 95, лязгая гусеницами, рвали траву, их башни, медленно поворачиваясь, выпускали снаряды, которые с оглушительным грохотом взрывали мишени, поднимая фонтаны грязи. Самолёты Ки-10, одномоторные и юркие, гудели над полигоном, их крылья мелькали в облаках, а рёв двигателей заглушал крики солдат. Пехота в серых шинелях отрабатывала штыковой бой: их выкрики, полные ярости, смешивались с лязгом стали, когда штыки вонзались в мешки с песком и деревянные манекены, расставленные на поле. На краю полигона сапёры, в пропотевших рубахах, копали траншеи и закладывали мины, их лопаты ритмично вгрызались в землю, а лица, покрытые грязью, блестели от пота. Воздух пропитался запахами горящего дерева, едкого дыма от пулемётов, чьи ленты звенели, выпуская очереди, и бензина от танков и грузовиков, стоявших у подножия холма.

Генерал Тэцуо Ивамото, командующий 5-й дивизией, стоял на холме, его тёмно-зелёный мундир, украшенный орденами с алыми лентами, слегка выцвел от времени. Короткие пальцы сжимали бинокль, а взгляд, острый и цепкий, следил за манёврами танков, чьи башни целились в мишени. Его лицо, обветренное и суровое, выражало смесь решимости и недовольства. Рядом полковник Хироси Ямада, склонившись над картой полигона, отмечал позиции войск, его пальцы нервно сжимали карандаш. Майор Кэнъитиро Сато, в запылённой шинели, стоял чуть поодаль, делая заметки в блокноте, его глаза внимательно следили за пехотой, бегущей в атаку. Сержант Такэо Ниси, крепкий, с раскрасневшимся от крика лицом, командовал солдатами, его голос, хриплый и властный, разносился над полигоном:

— Быстрее, собаки! Китайцы не станут вас ждать!

Лейтенант Акира Танака, худощавый, с напряжённым взглядом, отдавал приказы второй роте, его фигура мелькала среди солдат, словно тень. Капитан Рюдзи Мацуда, стоя у батареи пушек, руководил артиллерией, его громкий голос отдавал команды наводчикам, перекрикивая гул боя.

С первыми лучами рассвета началась первая симуляция — штурм укреплённого холма, изображавшего китайскую позицию. Три роты, по двести человек в каждой, в серых шинелях и с винтовками Арисака, бежали через поле, их штыки сверкали в утреннем дыму, смешанном с росой. Десять танков Тип 95, лязгая гусеницами, наступали с правого фланга, их башни, поворачиваясь, выпускали снаряды по деревянным мишеням, изображавшим пулемётные гнёзда. Шесть полевых пушек Тип 90, установленных на холме, били по макетам укреплений, их снаряды с визгом разносили деревянные конструкции, поднимая облака земли. Солдаты, задыхаясь от бега, преодолевали грязь, их сапоги вязли в размокшей почве, а лица покрывала смесь пота и пыли.

Ивамото, наблюдая через бинокль, нахмурился и крикнул:

— Ямада, танки отстают! Они должны быть у холма через три минуты! Если китайцы контратакуют, нас раздавят!

Ямада, не отрываясь от карты, ответил, его голос дрожал от напряжения:

— Господин генерал, поле слишком сырое, гусеницы вязнут. Я приказал танкистам ускориться, но грязь тормозит. Пехота уже у подножия, вторая рота Танаки скоро прорвётся!

Танака, пробираясь между солдатами, выкрикивал:

— Вторая рота, вперёд! Штыки наготове! Разнести бункер!

Молодой солдат, лет девятнадцати, споткнулся в грязи, уронив винтовку. Его лицо, бледное от страха, исказилось, когда Ниси подскочил к нему, рявкнув: — Подними оружие, щенок! В Китае тебя прикончат за такую нерасторопность! Беги!

Солдат, дрожа, схватил винтовку и бросился вперёд, его сапоги месили грязь. Мощный взрыв разнёс макет бункера — сапёры подорвали мину, и столб огня, яркий и яростный, взметнулся над полигоном, а щепки разлетелись по сторонам. Пехота с криками ворвалась на холм, вонзая штыки в мешки с песком, изображавшие врага. Пулемёты на треногах выпускали очереди, их красные трассирующие пули рассекали воздух, оставляя за собой тонкие дымные следы.

К полудню началась вторая симуляция — отражение воздушной атаки. Семь самолётов Ки-10, имитировавших китайскую авиацию, пронеслись над полигоном, их серебристые крылья мелькали в разрывах облаков. Они сбрасывали учебные бомбы, которые с глухим хлопком взрывались на земле, поднимая фонтаны грязи. Пехота, укрывшись в окопах, вела огонь из винтовок, их пули с визгом уходили в небо, не достигая целей. Две зенитные пушки Тип 88, установленные на холмах, открыли огонь, их стволы дымились, но снаряды разрывались далеко от маневренных самолётов. Майор Сато, следя за небом, крикнул, его голос дрожал от тревоги:

— Господин генерал, зенитки не справляются! Ки-10 слишком быстры. Нам нужны новые орудия, иначе мы беззащитны!

Ивамото, прищурившись, ответил с раздражением:

— Новые пушки? Работай с тем, что есть, Сато! Если китайцы ударят с воздуха, мы должны удержать позиции. Танака, где твоя пехота?

Танака, стоя в окопе, подгонял солдат:

— Огонь по самолётам! Не давайте им зайти на второй круг!

Один из Ки-10, имитируя поражение, выпустил дым и, накренившись, ушёл в сторону, вызвав ликование пехоты. Близкий взрыв учебной бомбы поднял фонтан грязи, заставив солдат пригнуться, их каски звенели от ударов мелких камней.

К вечеру началась третья симуляция — ночной штурм. Полигон, окутанный тьмой, освещали прожектора танков и сигнальные ракеты, чьи красные и белые вспышки разрывали небо, отбрасывая зловещие тени. Пехота, вооружённая фонарями, атаковала макет деревни, их штыки вонзались в манекены, изображавшие китайских солдат. Танки Тип 95, с включёнными фарами, прорывались через поле, их снаряды с грохотом разносили деревянные дома, чьи обломки пылали в ночи. Ниси, бегая между солдатами, орал:

— Первая рота, не отставать! Фонари выше, не теряйтесь в темноте!

Танака вёл вторую роту, его голос был полон решимости:

— В атаку! Сжечь деревню!

Оглушительный взрыв разнёс макет дома, и пехота, с яростными криками продолжала бежать вперед, окутанная дымом. Их штыки мелькали в свете пожаров. На правом фланге один из танков остановился — учебный снаряд вывел его из строя, повредив гусеницу. Экипаж, выбравшись наружу, кашлял от копоти, их лица были чёрными от сажи.

К утру 11 марта началась четвёртая симуляция — оборона окопов от наступления. Пехота, укрывшись в траншеях, стреляла из винтовок и пулемётов, отражая атаку танков, изображавших китайскую бронетехнику. Сапёры, в пропотевших рубахах, подрывали мины, чьи взрывы поднимали столбы земли. Мацуда, стоя у пушек, командовал:

— Артиллерия, огонь! Наводка на танки, не давайте им подойти!

Один из снарядов разнёс макет танка, и пехота в окопах ликовала, их голоса перекрывали гул боя. Ивамото, наблюдая через бинокль, кивнул Ямаде:

— Окопы держат. Пехота готова, артиллерия бьёт точно.

Сато, листая блокнот, добавил:

— Господин генерал, мины сработали идеально, но пулемётов не хватает. Китайцы будут наступать толпами, нам нужно больше огневой мощи.

Ивамото, опустив бинокль, ответил:

— Сато, пулемёты — твоя забота. Мацуда, усиливаем артиллерию. Ямада, пехота должна двигаться быстрее, иначе мы потеряем темп.

К вечеру Ивамото собрал офицеров на холме. Его взгляд, тяжёлый и требовательный, обводил каждого.

— Господа, Китай ждёт нас. Сегодня мы увидели нашу силу, но и слабости. Танки вязнут в грязи, пехота медлит, мины иногда срабатывают раньше времени. Если не исправим это, Китай станет нашей могилой. Ямада, почему танкисты тормозят?

Ямада, выпрямившись, ответил:

— Господин генерал, танки Тип 95 слишком лёгкие, вязнут в грязи. Нам нужны машины тяжелее. Пехота взяла высоту за восемь минут — они готовы к бою!

Сато, вмешавшись, добавил:

— Нам нужно больше самолётов, господин генерал. Тех, что есть, не хватит для прикрытия. Артиллерию усилим гаубицами, а сапёров я проверю — их расчёты с минами нужно уточнить.

Ниси, шагнув вперёд, доложил:

— Мои солдаты готовы драться до последнего. Дайте день, и мы возьмём любую высоту, господин генерал!

Танака поддержал:

— Мои парни рвутся в бой. Ночная атака прошла безупречно! Дайте приказ, и мы раздавим китайцев!

Ивамото, посмотрев на Ниси и Танаку, кивнул с лёгкой улыбкой:

— Такэо, Акира, ваши роты — лучшие. Сапёров отправьте на гауптвахту за ошибки. Завтра повторяем все манёвры с начала.

Плато Тигре, Абиссиния, 12 марта 1936 года

Плато Тигре в Абиссинии 12 марта 1936 года содрогалось от грохота, словно земля раскалывалась под ударами невидимого молота. Каменистая равнина, окружённая горами, чьи склоны покрывали редкие кусты и выжженная солнцем трава, утопала в густом дыму от взрывов. Сухая, потрескавшаяся почва пахла жжёной травой, порохом и едким бензином от горящих машин. Рёв тридцати советских самолётов И-15, чьи крылья мелькали в синем небе, смешивался с яростными криками абиссинских воинов, спускавшихся с холмов. Итальянские войска в зелёных мундирах укрывались в окопах, их лица, покрытые пылью, выражали страх и растерянность. Полевые пушки Fiat-Revelli, раскалённые от непрерывной стрельбы, выпускали снаряды, но те, с визгом, уходили в пустоту, не задевая маневренных самолётов. На горизонте пылали итальянские грузовики, их металлические каркасы, охваченные пламенем, дымились под палящим солнцем. Воздух, тяжёлый и горячий, был пропитан запахами крови, горящего металла и земли, а пронзительные вопли раненых сливались с треском пулемётов и гулом моторов.

Итальянский лагерь, укреплённый окопами, мешками с песком и колючей проволокой, погрузился в хаос. Солдаты, спотыкаясь, бежали к пулемётам, их дрожащие руки поспешно заряжали ленты, звенящие от напряжения. Офицеры, размахивая руками, выкрикивали приказы, их голоса тонули в грохоте боя. Абиссинские воины, вооружённые старыми винтовками и кривыми саблями, хлынули с холмов, их тёмные туники развевались на ветру, а глаза горели яростью. Тридцать самолётов И-15, выстроившись в три клина, пикировали на лагерь, их пулемёты ШКАС выпускали смертоносные очереди, а 50-килограммовые бомбы, падая с визгом, поднимали столбы земли, камней и обломков. Итальянцы, ошеломлённые скоростью атаки, следили за тенями самолётов, мелькавшими в небе, словно хищные птицы. Пыль и чёрный дым застилали лагерь, а крики раненых разрывали воздух.

Генерал Родольфо Грациани, командующий итальянскими войсками, стоял у штабной палатки, его пальцы сжимали бинокль, а лицо, покрытое потом, выражало смесь гнева и отчаяния. Его взгляд следил за самолётами, чьи крылья мелькали в облаках. Абиссинский вождь рас Деста Дамтев, высокий и статный, вёл воинов с холмов, его голос, мощный и властный, гремел над плато, призывая к атаке. Советский пилот, капитан Алексей Козлов, управлял одним из И-15, его сосредоточенный взгляд был прикован к прицелу, а руки крепко держали штурвал. В его голове мелькнула мысль: «Итальянцы не готовы. Ещё один точный удар, и их оборона рухнет».

В 8:00 утра плато содрогнулось от рёва. Тридцать И-15, выстроившись в три клина, обрушились на лагерь, их пулемёты ШКАС косили окопы, а бомбы, падая, разносили укрепления. Первый удар пришёлся по складу боеприпасов: мощный взрыв разнёс деревянные ящики, и столб пламени взметнулся к небу, отбрасывая тени на камни. Итальянцы в окопах кричали от паники, их руки судорожно сжимали винтовки. Грациани, стоя у палатки, рявкнул:

— Витале, где зенитки? Эти проклятые самолёты уничтожат нас! Открывайте огонь, немедленно!

Полковник Витале, его лицо побледнело от страха, ответил:

— Господин генерал, пушки Fiat не успевают! Самолёты слишком быстрые, нам нужны истребители, срочно!

Капитан Бона, стоявщий у пушки Fiat-Revelli, кричал артиллеристам:

— Наводка выше! Бейте по крыльям, не дайте им уйти!

И-15, пилотируемый Козловым, пикировал на пулемётное гнездо. Его пулемёты разнесли позицию, а упавшая рядом бомба подняла фонтан земли, сбив двух итальянских солдат, чьи тела остались неподвижны в пыли. Козлов, стиснув зубы, подумал: «Ещё один заход, и их линия дрогнет». Его самолёт, накренившись, пошёл на второй круг. Взрыв топливного грузовика охватил палатки пламенем, чёрный дым поднялся над лагерем, а крики итальянцев становились всё отчаяннее. Лейтенант Ферро, стоя у пулемёта Maxim, кричал, его голос дрожал от ярости:

— Огонь, чёрт возьми! Сбейте их, или мы покойники!

Пули, с визгом, ушли в небо, но И-15, маневрируя, уклонились. Ещё одна бомба разнесла окопы, разбрасывая мешки с песком, и крики раненых заполнили воздух. Зенитная пушка, дымя, продолжала стрелять, её ствол дрожал от перегрева, но снаряды, разрываясь в небе, не задевали самолёты. Козлов, сжимая штурвал, скомандовал по рации:

— Второй эскадрон, заходите слева! Уничтожьте их артиллерию!

Три И-15, гудя, пикировали на итальянскую батарею. Снаряд разнёс одну из пушек, и наводчик, в зелёной шинели, упал, его кровь растеклась по камням. Абиссинцы, в лёгких сандалиях и туниках, хлынули к окопам. Некоторые, вооружённые лишь саблями, кричали, их глаза пылали яростью. Итальянский солдат, дрожа, выстрелил из винтовки, пуля задела абиссинца, чья туника окрасилась кровью, но атака не остановилась. Сабли и штыки мелькали в дыму, вонзаясь в противников.

К 10:30 утра бой стал хаотичным. Итальянцы, потеряв треть лагеря, держали внутренние окопы, но их пулемёты, перегревшись, замолкали. Абиссинцы, воодушевлённые успехом, лезли через баррикады, их крики заглушали треск выстрелов. Бона, стоя у последней пушки, кричал:

— Последний снаряд! Бейте, не жалейте!

Снаряд разнёс группу абиссинцев, их тела рухнули на землю. Но Деста, гарцуя на коне, вёл новых воинов, его копьё, мелькнув, пронзило итальянского солдата. Грациани, сжимая кулаки, кричал о подкреплениях, но подкреплений не было. Итальянцы, измотанные, отступали, их силы таяли под натиском врага. К полудню бой затих, лагерь лежал в руинах, сотни итальянцев были убиты, а дым застилал плато, скрывая следы поражения.

Москва, кабинет Сталина, 12 марта 1936 года

Сергей, в сером кителе, застёгнутом на все пуговицы, сидел за массивным столом, его глаза внимательно изучали доклад. Его лицо, суровое и сосредоточенное, выражало сдержанную гордость, но пальцы, постукивая по полированной поверхности, выдавали нетерпение. Напротив, стоял нарком обороны Борис Шапошников, его мундир был безупречно выглажен, а в руках он держал папку с отчётами. За окном кабинета медленно падал снег, покрывая площадь белым покрывалом, а свет лампы отражался в тёмных стёклах, создавая ощущение уединённости.

Шапошников, выпрямившись, начал доклад, его голос был твёрд и уверен:

— Товарищ Сталин, наши силы в Абиссинии нанесли сокрушительный удар. 12 марта тридцать самолётов И-15 атаковали итальянский лагерь на плато Тигре. Склады боеприпасов, топливные резервуары и укрепления уничтожены. Абиссинцы под командованием рас Деста Дамтева ударили одновременно с авианалётом. Бой был яростным: итальянцы потеряли около шестисот человек убитыми и тысячу ранеными. Двести пленных говорят о панике — они не ожидали наших самолётов. Генерал Грациани пытался организовать оборону, но его войска разбежались, бросив позиции.

Сергей, отложив папку, кивнул, его низкий голос был полон одобрения:

— Молодцы, Борис Михайлович. Наши лётчики и абиссинцы бьют фашистов как мух. Муссолини, должно быть, рвёт и мечет. Сколько ещё врагов полегло? Что говорят пленные о настроениях в их армии?

Шапошников, листая доклад, ответил:

— Пленные сообщают, что их моральный дух подорван. Они не ждали такого удара, а Грациани потерял контроль над войсками. Итальянцы в ужасе от наших самолётов и ярости абиссинцев. Их потери — это не только люди, но и техника: десятки грузовиков, артиллерийские батареи и склады уничтожены.

Сергей, слегка улыбнувшись, постучал пальцами по столу:

— Шестьсот фашистов в могиле — это хороший урок для Муссолини. Но этого мало. Надо устроить ему такой сюрприз, чтобы вся Европа вздрогнула. Что предлагаете дальше, Борис Михайлович?

Шапошников, поправив мундир, ответил:

— Товарищ Сталин, предлагаю отправить ещё двадцать самолётов И-15 и эскадрилью бомбардировщиков СБ-2. Мы ударим по итальянским тылам в Эритрее: портам, складам, дорогам. Поставим абиссинцам пулемёты Дегтярёва, обучим их бойцов тактике партизанской войны. Усилим диверсии: ночные поджоги складов, перехват радиограмм, ложные сообщения о наступлении с севера. Грациани будет метаться, не зная, где ждать удара.

Сергей, задумчиво кивнув, ответил:

— Отлично. Диверсии должны быть такими, чтобы Муссолини потерял сон. Фашисты должны чувствовать, что их время истекает. Это не просто Абиссиния, Борис Михайлович, это война с фашизмом. Каждый взорванный склад, каждый сбитый самолёт — это удар по их «Римской империи». Что ещё можете предложить?

Шапошников, открыв другую страницу, продолжил:

— Мы можем отправить инструкторов для абиссинских партизан. Они будут резать итальянские конвои, взрывать железные дороги, мосты. Усилим авиацию ещё десятью бомбардировщиками СБ-2, чтобы бить по портам и дорогам. Абиссинцы могут имитировать наступление на Асмэру, отвлекая силы итальянцев, пока мы наносим удары с воздуха. Это посеет панику в их рядах.

Сергей, встав из-за стола, прошёлся по кабинету, его тяжёлые шаги отдавались эхом по деревянному полу.

— Хорошо. Так и сделайте. Но это не всё. Что с Испанией? Как дела у республиканцев?

Шапошников, открыв ещё одну папку, ответил:

— Товарищ Сталин, республиканцы готовят наступление под Мадридом. Наши советники под командованием товарища Григорьева работают с их бригадами. Мы поставили двадцать танков Т-26, десять истребителей И-15 и готовим пять бомбардировщиков СБ-2. Через неделю они ударят по националистам Франко, цель — отбить Толедо. Разведка выявила склады боеприпасов врага, наши пилоты готовы их уничтожить.

Сергей, остановившись у окна, посмотрел на падающий снег.

— Отбить Толедо — это серьёзный удар по Франко. Он должен почувствовать, что его ждёт судьба Грациани. Работайте, Борис Михайлович. Наши лётчики, абиссинцы, республиканцы — все должны иметь всё необходимое. Если чего-то не хватает, докладывайте немедленно. Бейте фашистов так, чтобы они не могли поднять голову.

Шапошников, собрав папки, кивнул и вышел, его шаги гулко отдавались в коридоре. Сергей остался один, глядя на снег, который медленно покрывал площадь за окном, словно укрывая мир от бурь войны.

Глава 5

Берлин, вечер 15 марта 1936 года

Холодная дымка ранней весны окутала Берлин. Улицы Тиргартена пропитались запахом угольного дыма и сырости. В центре района возвышался монументальный особняк из серого гранита, его готические арки, стрельчатые окна и резные карнизы четко вырисовывались на фоне закатного неба, где багровые облака плыли над городом. Чугунные фонари, покрытые зеленоватой патиной, тускло освещали мощеную дорожку, их свет дрожал в лужах, отражая блики. В саду голые ветви старых лип, узловатые и темные, покачивались на ветру.

Внутри просторного зала, озаренного тремя хрустальными люстрами, переливались радужные блики, создавая иллюзию звездного неба. Полированный паркет источал аромат воска, а воздух был пропитан запахами кубинского табака, свежесваренного кофе, кожаной обивки кресел и старинных книг. Стены, обшитые темным дубом, украшали полотна, изображающие прусские триумфы: кавалерия в атаке, пушки в клубах дыма, рваные знамена. Портреты кайзеров, с их суровыми, предостерегающими взглядами, словно предчувствовали надвигающуюся бурю. На длинном столе, покрытом льняной скатертью с вышитыми узорами, стояли серебряные кофейники и фарфоровые чашки с золотыми ободками. Высокие окна, задрапированные бордовыми бархатными шторами, пропускали слабый свет уличных фонарей, а за ними сад, погруженный в сумерки, казался таинственным лабиринтом. Шум Берлина не проникал сквозь толстые стены, и тишину нарушали лишь звон посуды, шелест бумаг и скрип паркета под тяжелыми шагами.

Мария Лебедева, известная как Хельга Шварц, сидела за столом. Ее серое платье с высоким воротом и тонким черным поясом подчеркивало строгую элегантность фигуры. Волосы, собранные в аккуратный пучок, были заколоты серебряной шпилькой с тонкой гравировкой.

Рядом расположились три генерала Вермахта: Эрих фон Манштейн, Гюнтер фон Клюге и Эрвин фон Вицлебен. Манштейн, в безупречном мундире с начищенными пуговицами, курил сигару, выпуская голубоватый дым, который поднимался к потолку. Его мысли блуждали вокруг недавних событий: истеричных речей Гитлера в Канцелярии, его требований невозможного. Клюге, слегка помятый в своем мундире, листал папку с документами, хмурясь при чтении. Его короткие пальцы нервно теребили края бумаг. Вицлебен, устроившись у окна, постукивал пальцами по столу, а его взгляд скользил по саду, где черные ветви лип качались, словно маятники часов.

Манштейн, затянувшись сигарой, нарушил молчание:

— Господа, мы на пороге кризиса. Советский Союз наносит удары по нашим союзникам, и Гитлер это видит. Война в Абиссинии — не просто неудача Муссолини. 12 марта советские самолеты уничтожили лагерь Грациани на плато Тигре: шестьсот итальянцев убиты, тысяча ранены, склады, грузовики, орудия — все потеряно. Сталин демонстрирует, что может нанести удар где угодно, а мы не готовы ответить.

Клюге, отложив папку, ответил с легким раздражением:

— Эрих, ты прав, но не драматизируй. Это пока провал итальянцев, а не наш, хотя мы и союзники. Вчера в Канцелярии фюрер кричал на Бломберга, требуя ускорить производство техники. Он опасается, что Советы опередят нас. Если Гитлер сорвется раньше времени, мы окажемся втянуты в войну без должной подготовки. Вот что меня тревожит.

Вицлебен, оторвав взгляд от окна, добавил:

— Гитлер не просто опасается, Гюнтер, он в смятении. Абиссиния — это одно, но Испания — совсем другое. Разведка доносит: Советы поставляют республиканцам танки Т-26, самолеты И-15, инструкторов и солдат. Если Франко потеряет Толедо, республиканцы захватят юг. Сталин бьет по Муссолини в Африке, по Франко в Испании, а Гитлер видит в этом угрозу для нас.

Манштейн, затушив сигару, продолжил, его голос стал тверже:

— Испания затягивает нас в трясину. Разведка подтверждает: Советы готовят наступление под Мадридом. Если республиканцы возьмут Толедо, Франко потребует усиления «Кондора». Но это ослабит наши позиции на Рейне. Как нам поступить?

Клюге, нахмурившись, заметил:

— Сталин хочет, чтобы мы увязли, спасая слабых союзников. Гитлер кричал на Геринга, требуя больше Bf 109, но заводы не поспевают. Нам нужно время.

Вицлебен, постучав по столу, добавил с сомнением:

— Время уходит. Ремилитаризация Рейна была смелым шагом Гитлера, но Советы отвечают Абиссинией и Испанией. Если Франко и Муссолини падут, Гитлер бросится в бой раньше, чем мы будем готовы.

Мария, слушая их, подумала: «Гитлер в панике, генералы в замешательстве. Москва должна знать».

Манштейн, налив себе кофе, продолжил:

— Советы опережают нас. Их Т-26 превосходят наши машины, их И-15 сбивают CR.32. Сталин играет на опережение. Нам нужны данные разведки: сколько у них танков, самолетов, солдат?

Клюге, фыркнув, перебил:

— Канарис не справляется! Гитлер кричит, а мы расплачиваемся за промахи разведки. Советы громят Муссолини, а мы лишь наблюдаем. И это не говоря о Франции и Британии, которые ждут момента, чтобы ударить по нам.

Вицлебен, все еще глядя в сад, добавил:

— Сталин знает наши слабости. Он бьет по Муссолини и Франко, чтобы изолировать Гитлера.

Манштейн прошелся по залу, его шаги отдавались эхом:

— Гитлер теряет контроль. Он кричал, что Сталин стремится к «мировой революции». Абиссиния и Испания — его шаги, чтобы лишить нас поддержки союзников. Если мы не предложим фюреру четкий план, он начнет войну раньше времени, и мы проиграем.

Мария, до этого молчавшая, слегка наклонилась вперед, ее серебряная шпилька блеснула в свете люстры. Она взяла чашку, сделала глоток кофе и, выдержав паузу, заговорила:

— Господа, вы говорите о Сталине, как о гениальном стратеге, который просчитывает все наперед. Но не забывайте, он действует в условиях неопределенности. Его успехи в Абиссинии и Испании — это не только демонстрация силы, но и риск. Поставки оружия и людей истощают его ресурсы. Москва не всесильна, и, возможно, мы переоцениваем ее возможности.

Манштейн остановился, взглянув на нее с интересом:

— Фройляйн Шварц, вы намекаете, что Советы блефуют? Они наносят удары по нашим союзникам — это факт.

Мария сдержанно улыбнулась:

— Я не говорю о блефе, генерал. Я говорю о балансе. Сталин растягивает свои силы в Испании и Абиссинии, но его тыл уязвим. Если мы будем действовать быстро и точно, мы сможем перехватить инициативу. Но, как вы верно заметили, для этого нужна разведка — не только о танках и самолетах, но и о планах Кремля, о настроениях в его окружении.

Клюге, откинувшись в кресле, посмотрел на нее:

— Фройляйн Шварц, вы говорите так, будто у нас есть доступ к Кремлю. Канарис не справляется, это очевидно. Если бы у нас были точные данные, мы бы не сидели здесь, гадая о численности советских дивизий. Он постучал пальцами по папке. — Мы слепы, и это наша главная слабость.

Вицлебен, повернувшись от окна, добавил:

— Хельга права в одном: Сталин идет на риск. Но он играет на нервах Гитлера, и это работает. Фюрер готов бросить все силы в Испанию, чтобы спасти Франко. А что дальше? Если мы отправим больше «Кондора», Рейн останется беззащитным. Франция и Британия только этого и ждут.

Манштейн, закурив новую сигару, выдохнул облако дыма:

— Господа, и фройляйн Шварц, давайте будем откровенны. Мы не можем просто ждать, пока Канарис начнет работать. Нам нужен план, и нужен сейчас. Если Сталин хочет растянуть наши силы по Испании и Абиссинии, мы должны ударить там, где он не ожидает. Может, Польша? Или Прибалтика? Это отвлечет его.

Мария покачала головой, ее голос стал чуть резче:

— Польша — это ловушка, генерал. Она спровоцирует немедленный союз Британии и Франции против нас. Вы знаете, как они нервничают из-за Рейна. Удар по Прибалтике тоже опасен — Советы ответят, и мы окажемся в войне на два фронта раньше, чем будем готовы.

Клюге, бросив папку на стол, фыркнул:

— Тогда что вы предлагаете, фройляйн Шварц? Смотреть, как Франко теряет Толедо, а Муссолини — Абиссинию? Гитлер не будет ждать. Он уже кричит в Канцелярии, требуя действий. Если мы не предложим план, он придумает свой, и это будет катастрофа.

Мария выдержала его взгляд:

— Я предлагаю сосредоточиться на разведке и укреплении наших позиций. Ускорить выпуск Bf 109, как требует фюрер, но не бросать все силы в Испанию. Мы должны показать Сталину, что не боимся, но и не позволим спровоцировать нас на преждевременный бой. Укрепите Рейн, окажите Франко минимальную поддержку, чтобы он продержался, и добейтесь от Канариса точных данных о советских силах.

Вицлебен, наконец повернувшись к столу, перестал постукивать пальцами: — Хельга, вы рассуждаете здраво, но Гитлер не слушает доводов. Он жаждет действий, громких побед. Если мы предложим ему «укреплять Рейн» и «ждать разведданных», он взорвется. Нам нужно что-то конкретное, чтобы успокоить его.

Манштейн кивнул, его лицо стало мрачнее:

— Вицлебен прав. Гитлер жаждет крови. Если мы не дадим ему план, он отправит «Кондор» в Испанию, а нас — на Восток, без нужного числа танков и самолетов. Фройляйн Шварц, вы, я вижу, разбираетесь в политике и военном деле. Есть ли идеи, где мы можем нанести удар, чтобы выиграть время?

Мария задумалась, ее пальцы слегка коснулись чашки. Ее мысли метались: «Они напуганы, но амбициозны. Если я подтолкну их к неверному шагу, Сталин получит преимущество».

— Господа, — сказала она наконец, — я не стратег, но знаю, что Сталин боится окружения. Если мы укрепим позиции на Западе и продемонстрируем силу, он будет вынужден разделить ресурсы. Ударьте по нему через дипломатию — убедите Британию и Францию, что Сталин опаснее Гитлера. Это даст нам время.

Клюге хмыкнул, но в его глазах мелькнуло уважение:

— Дипломатия, фройляйн Шварц? Это слишком тонко для фюрера. Но мысль интересная. Если мы настроим Британию против Сталина, это ослабит Советы.

Разговор затянулся, голоса становились громче. Наконец, Манштейн взглянул на часы:

— Пора заканчивать, господа. Сегодня мы ничего не решим. Я доложу фюреру, что мы разрабатываем план. Фройляйн Шварц, ваши идеи учтем. Но нам нужны факты, а не предположения. Клюге, займись Канарисом. Вицлебен, подумай, как успокоить Гитлера, чтобы он не бросился в Испанию.

Все поднялись. Паркет скрипел под их шагами, пока они собирали бумаги и пальто. Мария поправила платье, ее лицо оставалось непроницаемым. Она знала, что напишет в донесении в Москву: генералы в растерянности, Гитлер на грани, а время работает на нас.

За окном сад погрузился в темноту, фонари едва пробивали дымку. У ворот ждали черные машины с гербами Вермахта. Манштейн, закутанный в шинель, кивнул Марии и открыл перед ней дверь автомобиля. Клюге, все еще хмурый, бросил короткое «до встречи». Вицлебен задержался, посмотрев на нее долгим взглядом, словно пытаясь разгадать ее мысли, но промолчал.

Шум моторов разорвал тишину. Мартовский ветер качал ветви лип, а Берлин погружался в сон.

Рим, 16 марта 1936 года, поздний вечер

Весна мягко дышала на город, в воздухе, пропитанном теплом, чувствовался тонкий аромат цветущих апельсиновых деревьев, высаженных вдоль улиц. Палаццо Венеция, величественное здание с массивными колоннами и широкими окнами, господствовало над площадью. Его фасад, освещённый фонарями, отбрасывал длинные тени на брусчатку. Внутри, в Sala del Mappamondo, огромном зале с высоким потолком, украшенным фресками римских триумфов, царила напряжённая атмосфера. Мраморный пол блестел, отражая свет бронзовой люстры, чьи завитки сверкали, словно доспехи. Стены, обитые алым бархатом, украшали карты древних и новых империй — от Рима до амбициозных планов Муссолини. Длинный стол из чёрного дерева, отполированный до зеркального блеска, был завален телеграммами, картами Абиссинии и схемами с красными и синими линиями, отмечавшими фронты и неудачи. В воздухе висел запах чернил, табака и кофе. За высокими окнами, задёрнутыми зелёным бархатом, мерцал слабый свет уличных фонарей, а за ними Рим гудел голосами прохожих и звоном колоколов. Тишина в зале, нарушаемая лишь шорохом бумаг и скрипом стульев, была обманчивой, словно затишье перед грозой.

Бенито Муссолини стоял у дальнего конца стола. Его коренастая фигура в чёрной форме с золотыми пуговицами излучала ярость. Широкое лицо с квадратной челюстью пылало, тёмные глаза сверкали гневом, а сжатые кулаки били по столу, заставляя чернильницы дрожать. Его голос, хриплый и мощный, гремел, как раскаты грома. Напротив, сидели генералы и политики: Пьетро Бадольо, главнокомандующий в Абиссинии; Родольфо Грациани, заместитель командующего, нервно теребивший карту; Галеаццо Чиано, министр иностранных дел и зять Муссолини, в элегантном костюме, с гладко зачёсанными волосами и надменной улыбкой, скрывавшей тревогу; генерал Альфредо Гуццони, низкорослый, с морщинистым лицом, чьи бегающие глаза избегали взгляда дуче.

Муссолини, ударив по столу, начал говорить, его мощный голос заглушил шорохи зала:

— Вы — позор Италии! Моя мечта о новой империи гибнет в песках Абиссинии, а вы, генералы, сидите здесь, как трусы! 12 марта русские уничтожили наш лагерь на плато Тигре. Абиссинцы, эти партизаны, режут наших людей, а вы бессильны! Я дал вам армию, танки, самолёты, а вы приносите мне поражения! Кто ответит за это?

Бадольо, поправив очки, ответил спокойно, но твёрдо, стараясь сдержать бурю:

— Дуче, ситуация сложная. Наши линии снабжения рвутся, дороги заминированы. Мы делаем всё возможное, но враг хитёр и хорошо подготовлен.

Муссолини, прервав его, рявкнул, его кулак вновь ударил по столу, сминая карту Абиссинии:

— Хитёр? Это вы беспомощны, Пьетро! Я дал вам пулемёты, самолёты, химическое оружие, а вы не можете справиться с партизанами и русскими! Сталин смеётся над Римом, над моей империей! Европа шепчется за спиной, Гитлер ухмыляется, а вы позорите меня! Если вы не исправите это, я заменю вас всех!

Грациани, встав, ответил, его низкий голос дрожал от сдерживаемого гнева:

— Дуче, мы сражаемся. Мои люди держали плато Тигре, пока русские не ударили. Их И-15 быстрее наших CR.32, их пилоты лучше обучены. Абиссинцы — не просто партизаны, они вооружены советскими пулемётами Дегтярёва, используют наши трофейные винтовки Carcano. Они быстро уходят и скрываются в горах. Нам нужны новые самолёты, больше танков CV-33, больше солдат.

Муссолини, фыркнув, зашагал по залу, его тяжёлые шаги отдавались эхом:

— Больше? Я дал вам всё! Ты, Родольфо, обещал мне Эритрею, Аддис-Абебу, триумф! А теперь? Лагеря горят, солдаты бегут, а Сталин шлёт свои самолёты! Я мог бы позвонить Гитлеру, попросить его «Кондор», но я не унижу Рим! Вы справитесь сами, или я найду тех, кто сможет это сделать без вас!

Чиано, откинувшись в кресле, вмешался, его голос, мягкий и дипломатичный, скрывал тревогу:

— Дуче, Родольфо прав. Советы действуют умно. Сталин хочет сломать вашу империю, показать Европе нашу слабость. Гитлер наблюдает, но его Рейнская область занимает его больше. Нам нужно показать силу, но без суеты. Мощный удар по абиссинцам, новые поставки солдат и оружия, умелая пропаганда, и постепенно мы восстановим престиж.

Муссолини, остановившись, посмотрел на Чиано, его хриплый голос был полон сарказма:

— Пропаганда, Галеаццо? Ты думаешь, газеты спасут нас, когда лагеря в огне? Европа смеётся над нами, а вы, мои генералы, спите! Мне нужны действия, а не слова! Пьетро, Родольфо, Альфредо — дайте мне план, или я найду новых командиров!

Бадольо, перелистывая телеграмму, ответил:

— Дуче, мы можем нанести удар. У нас есть двести двадцать CR.32 в Эритрее и сто сорок танков CV-33. Предлагаю сосредоточить силы на севере, у Адвы. Мы атакуем позиции абиссинцев, перережем их пути снабжения. Советы сильны в воздухе, но на земле мы можем их задавить. Нужна дополнительная артиллерия и подкрепления.

Муссолини, фыркнув, ответил резко, его голос пылал гневом:

— Подкрепления? Вы потеряли шестьсот человек на плато Тигре! Ваши солдаты бегут, Пьетро, а вы просите больше! Где ваши победы? Сталин смеётся, а вы даёте ему повод!

Грациани, сжав кулаки, добавил:

— Дуче, мы можем контратаковать. Мои разведчики обнаружили абиссинский лагерь у Гондэра. Мы нанесем удар и заставим их отступить. Но нам нужны самолёты, превосходящие CR.32, и больше боеприпасов. И более лучшая радиосвязь. Советы перехватывают наши радиограммы, сбивают наши машины. Мы теряем связь.

Муссолини, ударив по столу, крикнул:

— Связь? Вы теряете не связь, а честь! Я создал империю, а вы ее топите! Сталин шлёт свои самолеты, а вы не можете сбить ни одного! Дайте мне победу, или я найду новых командиров!

Гуццони, молчавший до сих пор, поднял голову, его тихий голос дрожал от волнения, а глаза избегали взгляда дуче:

— Дуче, мы можем укрепить Эритрею. У нас есть резервы в Массауа. Если перебросить их к Асмэре, мы удержим фронт. Советских солдат мало, мы можем измотать их, перерезав их поставки.

Муссолини, посмотрев на Гуццони, ответил с сарказмом, его голос был полон презрения:

— Измотать, Альфредо? Вы измотали моё терпение! Абиссинцы и русские бьют вас, как мальчишек! Я дал вам армию, а вы приносите оправдания! Дайте мне план, или вы все уйдёте в отставку!

Чиано, поправив галстук, добавил:

— Дуче, мы можем обернуть это в нашу пользу. Нужен удар по Гондэру, как предлагает Родольфо, и грамотная пропаганда. Напишем, что Советы нарушают международное право. Лига Наций промолчит. Гитлера можно будет убедить помочь нам позже, когда мы покажем силу.

Муссолини, остановившись, посмотрел на Чиано:

— Одной пропагандой не выиграть войну, Галеаццо, но ты прав — Европа должна видеть нашу силу. Пьетро, Родольфо, Альфредо — я даю вам неделю. Ударьте по Гондэру, перережьте их пути, уничтожьте их самолёты! Если не справитесь, то пеняйте на себя!

Муссолини шагал по залу, его тяжёлые шаги отдавались эхом. Он думал о своей мечте — новой Римской империи, о славе и триумфах. Но теперь, глядя на карты и телеграммы, он видел лишь неудачи. Его сердце пылало гневом. Он вспоминал 1922 год, марш на Рим, обещания величия, но теперь это величие тонуло в песках Абиссинии.

Муссолини, остановившись у карты Абиссинии, ткнул пальцем в Гондэр, его голос был полон решимости:

— Гондэр — это ваш последний шанс. Ударьте как следует. Я хочу, чтобы абиссинцы бежали, а эти самолеты горели!

Генералы, кивнув, начали собирать бумаги. За окном Рим жил своей жизнью, но в Палаццо Венеция рождались планы, которые могли определить судьбу всей Италии.

Глава 6

Испания, полдень 20 марта 1936 года

Испанская равнина под Сарагосой раскалилась от мартовского солнца, превращая сухую, потрескавшуюся землю в знойный котёл. Горячий ветер гнал песок вдоль низких каменных стен, окружавших немецкий лагерь у подножия холма, где колючий кустарник цеплялся за мундиры. Выцветшие палатки хлопали на ветру, их верёвки натягивались, а воздух дрожал от жары. В центре лагеря, у грубо сколоченного стола, заваленного потрёпанными картами и пустыми бутылками, собрались офицеры легиона «Кондор», несколько человек из пятисот немецких наёмников, присланных Гитлером на помощь Франко.

Далёкий гул артиллерии с юга, где республиканцы держали фронт, смешивался с ржанием лошадей, рёвом моторов двух Bf 109 в небе и криками испанских солдат. Голубое небо с редкими облаками оставалось равнодушным к суете внизу, но в лагере царило напряжение, смешанное с усталостью и предчувствием боя.

Лейтенант Вильгельм Краус, около двадцати восьми лет, высокий, с выгоревшими светлыми волосами, сидел на ящике из-под патронов. Его расстёгнутый мундир и сдвинутая на затылок кепи открывали блестящий от жары лоб. Голубые глаза следили за фалангистами в синих рубашках и красных беретах, которые неуклюже строились в шеренги. Рядом, облокотившись на стол, стоял обер-лейтенант Фридрих Шульц, около тридцати лет, коренастый, с квадратной челюстью. Он держал сигарету, дым от которой вился в горячем воздухе. Гауптман Ганс Келлер, чуть за тридцать, худощавый, с острыми чертами лица, нервно постукивал ботинком по камню, изучая карту с линиями, отмечавшими позиции республиканцев под Теруэлем. Лейтенант Отто Бауэр, около двадцати шести лет, рыжеволосый, с веснушками, чистил Luger, его резкие движения выдавали раздражение, а зелёные глаза горели молодым задором. Напряжение, тяжёлое от зноя и тревоги, окутывало лагерь.

Вильгельм, вытерев лоб рукавом, сплюнул в песок и заговорил с насмешкой, глядя на фалангистов, которые путались в строю.

— Видали этих «героев» Франко? Маршируют, как на деревенской свадьбе после трёх кувшинов вина. Половина не знает, как держать винтовку, вторая палит в небо, чтобы ворон разогнать. Франко думает, мы за него всё сделаем? Это не армия, а балаган.

Фридрих, затянувшись сигаретой, хмыкнул, его грубый голос был полон презрения.

— Балаган? Слишком мягко, Вильгельм. Вчера их рота пошла на холм под Теруэлем. Без разведки, без пушек, только с воплями «Viva España». Пулемёты республиканцев ударили, и они разбежались, как зайцы. Их командир, какой-то Хосе с медалью, орал о «позоре Испании», сидя за камнем. Позор? Позор, что мы с ними возимся. Без наших MG-34 их бы разнесли в пять минут.

Ганс оторвался от карты, его резкий голос дрожал от раздражения, пальцы мяли её край.

— Они не просто балаган, Фридрих, а обуза. Их винтовки Carcano, ржавый хлам, половина патронов бракованные, а те, что стреляют, летят куда угодно, только не в цель. Вчера под Теруэлем их батальон потерял двести человек за час, потому что никто не проверил фланги. Франко ждёт, что мы, пятьсот человек, спасём его фронт? Это не война, а цирк. А Советы смеются: их Т-26 уже стоят под Мадридом.

Отто, отложив Luger, вмешался, его голос звенел молодым задором.

— Цирк? Это хуже, Ганс. Фалангисты орут о «священной Испании», но при первом же выстреле бегут. Я пытался показать им, как заряжать миномёт, а они смотрят, будто я им паровоз привёз. Один спросил, зачем чистить ствол, если «Бог за нас». Бог? Пули республиканцев явно за другой лагерь. Нам приходится за них воевать, пока они поют гимны.

Вильгельм, усмехнувшись, кивнул, глядя на фалангистов, чьи мешки с песком падали с недостроенной баррикады.

— Гимны и вино, вот их главная сила, Отто. Франко обещал поддержку, а дал нам эту толпу. Их командиры либо кричат о славе Испании, либо прячутся за спинами солдат. А республиканцы? Они не спят. Советы прислали не только Т-26, но и И-15, которые бьют наши CR.32. Наши Pz.I ломаются в этой жаре. Если Франко потеряет Толедо, он запросит ещё людей. И что? Мы будем держать фронт за всех?

Фридрих, затушив сигарету о ящик, заговорил мрачно, глядя на Bf 109, кружившие в небе.

— Это не просто война. Это проба сил. Испания, наш полигон, где мы учимся воевать против Советов. Их Т-26, их И-15, вот что ждёт нас, когда Гитлер двинется на Восток. Сталин играет здесь против Франко, чтобы ослабить нас, зная, что Гитлер вмешается. Каждый бой для нас как урок. Фалангисты, обуза, но мы, Вермахт, должны показать, что нас не сломить. Если проиграем здесь, то в России нас точно раздавят.

Ганс кивнул, его голос стал серьёзнее, ботинок постукивал по камню.

— Ты прав, Фридрих. Это проверка. Советы не просто помогают республиканцам, они бросают нам вызов. Их И-15 летают лучше наших самолетов, их Т-26 рвут позиции Франко. Если не научимся воевать с ними здесь, в России будем как слепые котята. Но фалангисты тянут нас назад. Нам нужны свои дивизии, а не их вопли о «святой Испании». Вчера их рота пошла в атаку без прикрытия, как в старые времена. Итог? Двести убитых за час.

Отто, убрав Luger в кобуру, добавил с жаром.

— Россия? Это ещё далеко, Ганс. А здесь мы вязнем из-за этих болванов. Их командир, какой-то Мигель, сказал мне, что поражение, это «Божья воля». Божья воля? Это их дурость! Их баррикады падают от ветра. Если это проба сил, то мы позоримся. Я хочу драться с Советами, а не таскать ящики за фалангистов.

Вильгельм, держа флягу с тёплой водой, хмыкнул саркастично.

— Проба, Отто? Тогда режиссёр этого спектакля бездарь. Франко хочет, чтобы мы спасли его Испанию, но его люди не умеют строить укрепления. Их мешки с песком падают, потому что они не знают, как их класть. А Советы? Их танки под Мадридом. Если Франко потеряет Толедо, он будет умолять Гитлера вмешаться. И мы, пятьсот человек, будем держать фронт за эту толпу?

Лагерь бурлил. Немецкие наёмники в серых мундирах чистили пулемёты MG-34, чинили грузовики, проверяли гранаты. Их лица, обветренные, выражали напряжение, а взгляды на фалангистов, презрение. Испанцы в синих рубашках и красных беретах пытались маршировать, но их нестройные движения вызывали у немцев усмешки.

Вильгельм, глядя на самолёты, думал: «Наши Bf 109, единственная надежда. Но их мало, а у Советов здесь больше летчиков, и они летают лучше». Он вспоминал Берлин, пивную в Шпандау, смех друзей, но здесь, в испанском зное, чувствовал себя чужим. Его пальцы касались фляги, а мысли возвращались к письму от матери, на которое он так и не ответил.

Фридрих, закурив, думал: «Испания — это проверка. Если проиграем, Гитлер не простит. Но как можно победить с такими союзниками?» Он ненавидел зной и слабость фалангистов, позоривших, как он считал, их дело.

Ганс, склонившись над картой, размышлял: «Советы играют жёстко. Сталин хочет, чтобы мы тут серьезно увязли». Его ботинок стучал по камню, а тревога за жену в Мюнхене давила на сердце. Он знал, что большая война близко, и Испания, лишь её предвестие.

Снаряд разорвался за холмом, подняв чёрный столб дыма. Радист, весь бледный, выбежал из палатки, срывая наушники.

— Господа, приказ от штаба Франко! Республиканцы идут на Теруэль, их танки в десяти километрах. Советы с ними, самолеты в небе! Готовьтесь к бою!

Вильгельм встал.

— Вот и началось. Фалангисты пусть молятся, а мы будем драться. Проверьте пулемёты, зарядите миномёты. Если Советы идут на нас, мы покажем, что немцы не сдаются.

Фридрих, затушив сигарету, кивнул с уверенностью.

— Пусть фалангисты бегут, но мы удержим фронт. Это наш бой, и мы победим. Ради Германии и ради нашего будущего.

Ганс, свернув карту, отдал приказ.

— Отто, Вильгельм, собирайте людей. Проверьте пулеметы, подготовьте гранаты. Фалангистов держите сзади, им нельзя доверять.

Отто, застегнув кобуру, ответил с жаром.

— Готовы, Ганс. Пусть Советы идут. Мы покажем им как воюет Вермахт. А фалангисты пусть смотрят на нас и учатся.

Китай, март 1936

Раннее утро под Нанкином окрасило равнину бледным светом. Солнце, едва пробивавшееся сквозь дымку, освещало учебный полигон, окружённый редкими соснами и зарослями бамбука. Земля, сырая после ночного дождя, была изрыта воронками от прошлых учений. Гул артиллерии с соседних полигонов смешивался с криками солдат, скрипом телег с боеприпасами и стуком молотков, укреплявших деревянные мишени. Батальон Национально-революционной армии, шестьсот человек под командованием Чан Кайши, готовился к войне с Японией, чья угроза нависала над Маньчжурией. Зелёные палатки, потрёпанные, стояли в ряд, их брезент намок от росы. Под навесом штаба лежали карты с пометками и ящики с патронами. Офицеры выкрикивали команды, их голоса тонули в шуме учений: звоне металла, топоте сапог и редких выстрелов.

Майор Ли Чжэн, около тридцати пяти лет, коренастый, с широким лицом, стоял у навеса. Его выцветшая форма была покрыта грязью, тёмные глаза горели решимостью. Он держал бинокль. Капитан Ван Сяо, около двадцати восьми лет, худощавый, с резкими чертами лица, проверял Mauser C96, его быстрые движения были полны нетерпения. Лейтенант Чжан Мин, около двадцати пяти лет, высокий, с мальчишеским лицом, листал блокнот с приказами, поправляя сползающие очки. Сержант Сунь Хао, около тридцати лет, крепкий, с обветренным лицом, чистил пулемёт ZB-26, его глаза следили за солдатами, а губы, плотно сжатые, выдавали раздражение.

Солнце поднялось выше, осветив полигон, где батальон отрабатывал наступление. Солдаты в серо-зелёных мундирах двигались по полю, их шаги хлюпали по грязи. Рота, вооружённая винтовками Hanyang 88 и несколькими пулемётами ZB-26, готовилась к штурму. Деревянные мишени, изображавшие японских солдат, стояли в двухстах метрах, их силуэты темнели на фоне холмов. Два старых танка FT-17 стояли наготове, их моторы кашляли, выбрасывая дым. Curtiss Hawk II пролетел над полигоном, его рёв разнёсся над равниной, а тень мелькнула по земле. Солдаты проверяли оружие, их лица выражали решимость и усталость.

Ли Чжэн, подняв бинокль, крикнул, перекрывая шум:

— Первая рота, готовьтесь к штурму! Бейте по мишеням! Сунь, пулемёты на холмы! Японцы атакуют с флангов, как в Маньчжурии, будьте готовы!

Солдаты начали движение. Винтовки Hanyang 88 стреляли короткими очередями, пулемёты ZB-26 били по мишеням, разрывая дерево. Пули свистели, гильзы падали в грязь. Один солдат, молодой, замешкался с перезарядкой, и Ли крикнул:

— Чжао, не спи! Пока ты разберёшься, ты будешь уже мертв в реальном бою!

Ван Сяо, проверив Mauser, добавил с раздражением:

— Ли, половина этих парней, вчерашние крестьяне. Японцы раздавят нас, если не научим их стрелять. Нам нужны патроны, пушки, а не этот старый хлам! Чан Кайши говорит о великом Китае, но где снаряжение?

Ли, опустив бинокль, ответил устало:

— Ван, у нас мало патронов, два танка и один самолёт. Чан Кайши требует держать фронт, но у нас только люди и наше упорство. Японские Type 95 в Маньчжурии разрывают наши линии. Если не научимся воевать здесь, Шанхай падёт за неделю, а за ним и Нанкин.

Чжан Мин, листая блокнот, вмешался:

— Майор, разведка говорит: японцы готовят удар по Шанхаю. Их Mitsubishi A5M быстрее наших Hawk’ов. Надо отработать манёвры, перехитрить их на флангах, как партизаны.

Сунь, закончив чистить ZB-26, фыркнул саркастично:

— Манёвры, Чжан? Эти парни едва держат строй. Вчера один не мог собрать винтовку. Японцы же хорошо подготовлены, у них много обученных солдат, и они хорошо мотивированы. А ты ту со своими записями!

Ли, посмотрев на Суня, сказал:

— Хватит спорить. Поберегите злобу для врага. Сунь, готовь пулемёты. Чжан, рассчитай манёвры. Ван, проверь гранаты. Чтобы все было в порядке на сто процентов.

Ли, наблюдая за солдатами, думал: «Японцы бьют быстро и жёстко. Не давая время на раздумья. У них много танков, много самолетов». Он вспоминал Мукден 1931 года, сгоревшие деревни, крики. Он поклялся не отступить, но тревога давила на сердце.

Ван, держа Mauser, размышлял: «Чан Кайши обещает величие, но где танки, где самолёты?». Он вспоминал Шанхай 1932 года, бомбы и крики. Теперь он жаждал реванша, но слабость армии убивала его надежду.

Учения набирали темп. Первый взвод под командованием Суня двигался к мишеням с винтовками Hanyang 88, стреляя короткими очередями. Второй, с пулемётами ZB-26, прикрывал холмы, их выстрелы разрывали воздух. Третий, с гранатами, готовился к броску. Ли кричал, перекрывая гул:

— Быстрее, вперёд! Сунь, пулемёты на позиции!

Танки FT-17 стояли наготове, их пушки стреляли по мишеням, разрывая дерево. Один снаряд ушёл в сторону, подняв фонтан грязи, и Сунь выругался:

— Эти танки, рухлядь! Японские Type 95 порвут их в клочья!

Curtiss Hawk II пролетел над полигоном. Ли, подняв бинокль, крикнул:

— Противовоздушная оборона, готовьтесь! Японцы бьют сверху! Пулемёты в небо!

Солдаты направили ZB-26 в небо, их выстрелы гремели, пули улетали в пустоту. Чжан, качая головой, пробормотал:

— Они не готовы. Их самолеты сметут нас, если не научимся нормально целиться.

Ван, подбежав к взводу с гранатами, кричал:

— Бросайте по команде!

Гранаты взрывались, поднимая столбы земли. Один солдат замешкался, и Сунь рявкнул:

— Шевелись! А то будешь трупом в первую минуту!

Второй взвод закрепился на холмах, их ZB-26 били по мишеням. Один FT-17 заглох, и механик, ругаясь, стучал гаечным ключом. Ли крикнул:

— Чинить быстро! Времени в обрез!

Учения достигли пика. Взводы бросились в финальный штурм. Первый взвод рванулся к мишеням, пулемёты прикрывали холмы, гранаты разрывали землю. Ли крикнул:

— Последний рывок! Бейте, как будто японцы перед вами!

Солдаты, с криками, атаковали, их движения были полны решимости. Пулемёты гремели, танки стреляли по мишеням, а Curtiss Hawk II ушёл за холмы. Учения закончились под крики солдат и дым, укутавший весь лагерь. Солдаты, тяжело дыша, собирали оружие, их лица, покрытые грязью, горели огнём. Ли, опустив бинокль, сказал твёрдо:

— Мы пока не готовы, но уже намного лучше, чем в прошлый раз. Японцы идут к нам, и мы встретим их подготовленными. Ван, Чжан, Сунь, тренируйте их активнее.

Ван, убрав Mauser, кивнул с гневом:

— Мы научим их. Японцы думают, что Китай легкая добыча. Мы докажем, что они ошибаются.

Чжан, закрыв блокнот, добавил с надеждой:

— Важна не только сила, но и ум. Мы устроим засады, подготовим партизан, мы их перехитрим.

Сунь, подняв пулемёт, сказал:

— Пусть идут. Мы будем бить, пока они все тут не лягут.

Полигон затих, дым поднимался над воронками. Солдаты убирали оружие, офицеры смотрели на горизонт, где тень японской угрозы становилась ближе. Гул артиллерии напоминал: время уходит, а враг не ждёт.

Москва, вечер 20 марта 1936 года

Кабинет в Кремле, освещённый тусклым светом настольной лампы, был пропитан запахом старого дерева и табачного дыма. Тяжёлые портьеры на окнах скрывали ночную Москву, где фонари едва пробивали мартовскую сырость. На столе, заваленном бумагами, телеграммами и картами, лежала пачка «Герцеговины Флор», а пепельница была полна окурков. За столом сидел Сергей. Его тёмные глаза, усталые, но цепкие, пробегали по документам, а пальцы постукивали по столешнице, выдавая привычку к размышлениям. Гул далёких шагов охраны за дверью смешивался с редкими звуками ночного города, проникавшими через щели окон. Напряжение витало в кабинете, как предвестие больших решений.

В дверь постучали, и вошёл Вячеслав Молотов. Он держал папку с бумагами.

— Товарищ Сталин, — начал Молотов, его голос был спокойным, но с ноткой напряжения, — я только что закончил переговоры с Леоном Блюмом. Французы дают слово не мешать нашим поставкам оружия в Испанию и Абиссинию. Блюм уверяет, что Франция останется нейтральной, пока республиканцы держат фронт, а итальянцы не усилят давление в Африке.

Сергей, откинувшись в кресле, кивнул, его взгляд остановился на Молотове. Он помолчал, словно взвешивая слова, затем заговорил:

— Хорошо, Вячеслав Михайлович. Блюм обещает, это уже что-то. Но французам доверять нельзя. Сегодня они клянутся в нейтралитете, а завтра продадут нас Гитлеру. Что конкретно Блюм сказал о поставках?

Молотов, перелистнув бумаги в папке, ответил:

— Он заверил, что Франция не будет препятствовать нашим кораблям через Средиземное море. Поставки в Мадрид могут идти через Барселону. Для Абиссинии сложнее, итальянцы давят, но Блюм обещал не вмешиваться, пока Муссолини не перейдёт границы нейтралитета. Французы боятся войны, товарищ Сталин, они не хотят ссориться ни с нами, ни с Гитлером.

Сергей усмехнулся.

— Боятся войны? Они боятся всего, Вячеслав. Французы будут сидеть в своих кафе, пока немцы будут маршировать по их улицам. Блюм, конечно, хочет выглядеть другом рабочих, но он буржуа до мозга костей. Если Гитлер или Муссолини прижмут его, он сдаст республиканцев в Испании быстрее, чем мы успеем отправить танки. Что с нашими людьми в Испании? Как там дела?

Молотов, поправив очки, продолжил, его голос стал чуть тише.

— Наши советники докладывают: республиканцы держат фронт под Теруэлем, но тяжело. Немцы из «Кондора» усилили Франко. В Абиссинии сложнее, итальянцы используют газ, а наши поставки задерживаются из-за британских патрулей в Красном море.

Сергей нахмурился, его пальцы замерли на столе, а взгляд стал жёстче.

— Британцы, конечно, тоже «нейтральны», но их корабли нам мешают. Это не случайность, Вячеслав. Англия и Франция играют в свою игру, хотят, чтобы мы увязли в Испании, а Муссолини раздавил Абиссинию. Ускорьте поставки. Если Блюм врёт, мы должны быть готовы.

Молотов кивнул:

— Я дам указания, товарищ Сталин. Мы усилим маршруты через Барселону и проверим, держат ли французы слово. Не переставая использовать обходные пути.

Молотов, собрав бумаги, кивнул и направился к двери. Кабинет погрузился в тишину, лишь гул шагов охраны за дверью напоминал о живом мире за стенами. Сергей, стоял у окна и думал: «Блюм, Франко, Гитлер, все играют в свои игры. Но я знаю, что будет дальше. И я не дам им нас сломить». Его мысли возвращались к будущему, которое он знал, и к войне, которая уже стучалась в двери.

Глава 7

Токио, ночь 20 марта 1936 года

Токио, окутанный влажной прохладой мартовской ночи, мерцал неоновыми вывесками, чьи отблески дрожали в лужах на брусчатке Гиндзы. Мелкий дождь, порой сменявшийся редкими снежинками, оседал на крышах деревянных домов и кирпичных зданий, из окон которых лился тёплый свет. Весенний ветер, резкий и холодный, нёс запах угля от жаровен, смешанный с ароматами жареного угря и соевого соуса из маленьких забегаловок. Улицы, днём полные звона трамваев, криков торговцев и стука гэта, затихли, оставив лишь гул редких автомобилей, скрип тележек и приглушённые голоса прохожих. В Асакусе, где старые дома с потемневшими балками и пожелтевшими сёдзи теснились вдоль узких переулков, свет бумажных фонарей отбрасывал мягкие тени на влажную мостовую. Чайная «Красный журавль» ютилась в конце улицы, её выцветшая вывеска с каллиграфическими журавлями покачивалась на ветру. Изнутри доносились смех, звон глиняных чашек и меланхоличная мелодия сямисэна, которую наигрывал старик в углу, его пальцы двигались медленно, а взгляд был устремлён в пустоту.

Кэндзи Ямада, тридцатипятилетний японец, коммунист и агент Москвы, шагал к чайной. Его серый пиджак промок под дождём, а фетровая шляпа, чуть съехавшая набок, прикрывала усталые глаза. В кармане лежала шифровальная книжка, её тяжесть напоминала о задании: добыть планы генералов — Араки, Тодзио, Хироты. Мысли о риске, о Кэмпэйтай, чьи тени мерещились в переулках, терзали его. Худощавое лицо с острыми скулами и тёмными глазами за круглыми очками выражало напряжение, но он сохранял спокойствие, отточенное годами работы журналистом «Асахи Симбун».

В чайной пахло сакэ, жареным угрём и дымом от жаровни в углу. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь потрёпанные сёдзи, освещал низкие столы, за которыми сидели мужчины в мятых пиджаках и потёртых кимоно. Их разговоры сливались в гул. У дальнего стола, заваленного пустыми бутылками сакэ и тарелками с остатками якитори, сидел Масато Исикава, сорокалетний клерк из генерального штаба. Худощавый, с редкими волосами и красными от выпивки щеками, он был в мятом сером костюме, галстук был развязан, очки сползли на кончик носа. Его громкий, слегка заплетающийся голос перекрывал мелодию сямисэна, а рука с чашкой сакэ дрожала, расплёскивая капли.

Кэндзи, стряхнув влагу с плеч, подошёл, натянув лёгкую улыбку, чтобы скрыть напряжение.

— Масато-сан, ты уже в разгаре? — сказал он, опускаясь на подушку, напротив. — В такую ночь сакэ, похоже, единственное, что спасает от холода.

Масато, подняв мутный взгляд, широко улыбнулся, пролив ещё немного сакэ.

— Кэндзи-сан! Ты как призрак, появляешься из ниоткуда! — воскликнул он хрипло, но добродушно. — Садись, пей! Этот сакэ — как огонь, согреет твои кости!

Кэндзи взял чашку, пододвинутую Масато, и сделал глоток. Напиток обжёг горло, но он сохранил невозмутимость, внимательно наблюдая за клерком, выискивая признаки слабости.

— Масато-сан, ты выглядишь, будто весь день таскаешь ящики для Тодзио, сказал Кэндзи, ставя чашку на стол, его голос был мягким, с лёгкой насмешкой. — Что-то стряслось? Или сакэ так развязал тебе язык?

Масато хмыкнул, неловко наливая себе ещё сакэ, едва не опрокинув чашку. — Тодзио? Ха! Этот волк орёт так, что стены штаба дрожат! Он хлопнул по столу, пролив несколько капель. — Араки мечтает о Владивостоке, Тодзио рвётся в Пекин, а Хирота бормочет о мире, как будто он монах в Сэнсо-дзи. А я? Пишу их планы, таскаю бумажки и пью, чтобы забыть, в какую пропасть они тащат Японию!

Кэндзи, наливая себе сакэ, подался чуть ближе, его голос стал заговорщическим, но дружелюбным.

— Куда тащат, Масато-сан? Ты же в самом сердце штаба, знаешь всё. Он сделал паузу, словно в шутку. — Неужели всё так мрачно? Я думал, генералы ведут нас к величию.

Масато фыркнул, откинувшись назад, его очки едва держались на носу.

— Величию? Они только и умеют кричать «Банзай!» да требовать больше танков! Он понизил голос, оглядевшись, словно опасаясь чужих ушей. — Слушай, Кэндзи, не все в штабе такие, как Тодзио. Есть те, кто против этой… гонки к войне. Понимаешь? Не все хотят лезть в омут.

Кэндзи, сделав глоток, прищурился, сердце забилось быстрее, но голос остался спокойным.

— Против? Серьёзно, Масато-сан? Он улыбнулся, притворяясь удивлённым. — Кто же осмеливается спорить с Тодзио? Неужели в штабе есть бунтари?

Масато хихикнул, наклонившись ближе, его дыхание пахло сакэ, а глаза блестели от хмеля.

— Бунтари? Ну не совсем! Он понизил голос до шёпота. — Есть пара генералов… не буду называть имена, я не самоубийца. Но один недавно сказал: «Мы идём в пропасть, а Тодзио думает, это дорога к славе». Они боятся, Кэндзи. Боятся, что если полезем в Китай или к русским, то получим не просто по зубам, а просто перечеркнем будущее Японии!

Кэндзи, наливая Масато сакэ, кивнул.

— По зубам? Это сильно сказано. Он притворился удивлённым, но глаза внимательно ловили каждое слово. — Но армия же сильна. Разве не мы задаём тон в Азии?

Масато, осушив чашку одним глотком, покачал головой, его голос стал тише. — Сильна⁈ Может, и так, но не так, как пишут в твоей «Асахи Симбун». Он ткнул пальцем в смятую газету на столе. — Ты же знаешь, как это делается, Кэндзи. Пропаганда! А в штабе… есть те, кто считает, что мы не готовы. Русские — это не китайцы. Их Т-26 и И-15 уже в Испании бьют немцев. Если полезем в Монголию или Владивосток, один генерал сказал, Сталин раздавит нас, как жука. Другой боится, что Америка вмешается, если тронем Китай. Они спорят, Кэндзи, а мы, клерки, пишем их планы и пьём, чтобы не сойти с ума.

Кэндзи, чувствуя, как кровь стучит в висках, кивнул.

— Это любопытно, Масато-сан. Очень любопытно. Он сделал паузу, словно задумавшись. — А кто эти генералы? Неужели сам Араки сомневается? Или кто-то помельче?

Масато отмахнулся, едва не опрокинув бутылку.

— Араки? Нет, этот как тигр, готов рвать всех подряд! Он рассмеялся, но смех перешёл в кашель. — Это другие, Кэндзи. Люди, которые видели войну не только на картах. Один, скажем, с севера, говорил, что Маньчжурия уже высосала нас досуха. Другой, из старой школы, считает, что императору нужна торговля, а не война. Но их не слушают. Тодзио и его свора орут громче всех.

Кэндзи, наливая сакэ, сказал.

— А Хирота? Ты же видишь его бумаги. Он за мир, да?

Масато, допив чашку, посмотрел на Кэндзи, его глаза были мутными, но тревожными.

— Хирота⁈ Он как лиса, Кэндзи. Хочет мира, но на своих условиях. — Он наклонился ближе. — Я видел его письма. Пишет в Берлин, Лондон, даже в Москву. Пытается уговорить всех, чтобы войны не было. Но генералы смеются, называют его слабаком. А я? Пишу, что велят, и пью, чтобы забыть.

Кэндзи похлопал Масато по плечу, разряжая напряжение.

— Масато-сан, ты прямо поэт, когда выпьешь. — Он рассмеялся. — Может, тебе писать статьи вместо меня? Про генералов, про Хироту… читатели бы ахнули!

Масато, хихикнув, покачал головой, его очки окончательно сползли.

— Статьи? Кэндзи, если я напишу правду, Кэмпэйтай будет здесь через час! — Он поднял чашку. — За Японию, Кэндзи! Но не за тех, кто тащит её в пропасть!

Кэндзи, подняв чашку, кивнул.

— За Японию, Масато-сан.

Он сделал глоток.

— Но если не все генералы хотят войны, кто решает? Тодзио? Император? Или кто-то ещё?

Масато, допив сакэ, откинулся назад, его лицо стало серьёзнее.

— Решает? Никто, Кэндзи. Это как буря — началась, и никто не знает, как её остановить. — Он вздохнул.

— Тодзио орёт громче всех, но есть те, кто шепчет за его спиной. Я видел бумаги… планы на Монголию, Владивосток, Пекин. Но есть и письма о мире, о торговле, о том, чтобы не злить русских и американцев. Один генерал написал Хироте: «Война — это конец Японии». Но такие голоса в меньшинстве.

Кэндзи, чувствуя, как сердце бьётся быстрее, налил ещё сакэ.

— Письма о мире? Интересно. — Он сделал паузу. — А что за планы? Монголия, Владивосток… есть даты, имена?

Масато нахмурился, его взгляд стал подозрительным.

— Кэндзи, ты слишком любопытен. Он покачал головой, но, допив чашку, расслабился.

— Ладно, скажу. Планы на Монголию — лето 1937. Пекин — Тодзио хочет взять к осени 1937. Владивосток — мечта Араки, без дат. Но я тебе этого не говорил, Кэндзи. Если Кэмпэйтай узнает, мне конец.

Кэндзи, кивнув, улыбнулся успокаивающе.

— Масато-сан, я могила. — Он поднял чашку. — Просто разговор друзей за сакэ. Никто не узнает. За мир, чтобы Япония жила вечно.

Масато, улыбнувшись, поднял чашку.

— За мир, Кэндзи. Если бы все были как ты, мы бы пили сакэ, а не считали танки.

— Масато-сан, ты прав, — сказал Кэндзи, ставя чашку. — Лучше пить сакэ, чем воевать. Но если Хирота за мир, почему его не слушают? Он же премьер.

Масато, неловко наливая сакэ, горько рассмеялся.

— Хирота. Он как рыбак в шторм, пытается удержать лодку. Армия сильнее, Кэндзи. Они не слушают премьера, у них свои амбиции. Император молчит. Я слышал, он не хочет войны, но кто его спросит? Мы все пешки, Кэндзи. Даже Хирота.

Кэндзи, коснувшись края чашки, улыбнулся.

— Но даже пешка может изменить ход игры, если знать, как ходить. Ты видел что-то ещё, Масато-сан? Письма, имена тех, кто за мир?

Масато замолчал, его лицо стало серьёзнее, хмель отступал.

— Кэндзи, ты лезешь в пекло, — сказал он, но махнул рукой. — Есть генерал с Хоккайдо. Писал Хироте, что война с русскими — это самоубийство. Это всё, Кэндзи. Не спрашивай больше, а то я подумаю, что ты из Кэмпэйтай!

Кэндзи рассмеялся, поднимая чашку, чтобы скрыть волнение.

— Масато-сан, я просто журналист, который любит слушать. Лучше говорить о сакэ. Откуда этот напиток?

Масато, расслабившись, улыбнулся.

— Из Киото, Кэндзи. Лучший в Токио. Пей, а то я всё выпью! — Он рассмеялся. — Знаешь, иногда я думаю, лучше бы я был рыбаком, как мой отец. Ловил бы рыбу, смотрел на море, пил сакэ. А не писал бы эти проклятые бумаги.

Чайная постепенно пустела, шаги посетителей гулко звучали на деревянном полу. Старик с сямисэном закончил мелодию, его пальцы замерли. Кэндзи помог Масато подняться. Тот шатался, но улыбался, бормоча о сакэ и море. Кэндзи вывел клерка на улицу, где снег падал гуще, а фонари отбрасывали жёлтые пятна на мостовую.

— Кэндзи-сан, ты хороший парень, — пробормотал Масато, опираясь на его плечо. — Не лезь в эти дела, слышишь? Генералы, планы… это не для нас. Пиши статьи, пей сакэ, живи спокойно.

Кэндзи, улыбнувшись, кивнул, но его мысли были далеко.

— Конечно, Масато-сан. Пойдём, я помогу тебе добраться домой.

Они шли по узким переулкам Асакусы, где запах жареной рыбы и мисо смешивался с холодным ветром. Кэндзи довёл Масато до его дома, где голос жены доносился из-за сёдзи. Масато, пробормотав что-то невнятное, исчез внутри. Кэндзи, поправив шляпу, пошёл к себе, его шаги хрустели по снегу.

Дома Кэндзи зажёг лампу, её свет осветил татами и потёртые сёдзи, пропахшие сыростью. Он сел у стола, достал шифровальную книжку и написал: «Монголия — лето 1937. Пекин — осень 1937. Генералы против милитаризации, имена неизвестны». Он остановился, глядя на снег за сёдзи. «Если Кэмпэйтай найдёт это, мне конец. Но если не передать, Японии конец».

Кэндзи лёг на татами, но сон не шёл. Он думал о Масато, его пьяном разговоре, о генералах, которые хотят мира, о Хироте.

Аддис-Абеба, 21 марта 1936 года

Аддис-Абеба просыпалась под палящим солнцем, которое поднималось над холмами, покрытыми акациями и сухой травой. Улицы, узкие и пыльные, гудели от жизни: абиссинские воины в белых шалях, с винтовками на плечах, шагали мимо женщин, несущих кувшины с водой, их яркие одежды мелькали в толпе, как пятна краски. Дети босые, с громкими криками гонялись за курами, а воздух, пропитанный запахом жареного кофе, специй и пересохшей земли, был тяжёлым и давящим. Вдалеке, у рынка, торговцы выкрикивали цены на зерно и коз, их голоса смешивались с рёвом мулов и скрипом тележек. Над городом висела напряжённость: война с Италией, начавшаяся в прошлом году, оставила следы — разрушенные стены, лица, полные тревоги, и слухи о наступлении Грациани, чьи войска стояли в Асмэре.

В старом здании с глиняными стенами и потемневшей деревянной крышей, где содержали Лоренцо ди Сальви, было душно, несмотря на открытые окна с решётками. Полковник, связанный, с синяками на лице и красными полосами от верёвок на запястьях, сидел на каменном полу в тесной комнате. Его тёмные глаза, горящие гневом, смотрели на трещины в стене, а мысли кружились вокруг одного: «Грациани не бросит меня. Но чего хотят эти русские? Планы? Секреты? Я не сдамся». Дверь скрипнула, и вошёл Григорий Волков, советский агент, высокий, с жёсткими чертами лица и выгоревшей на солнце кожей. Он бросил взгляд на Лоренцо и сказал на итальянском, его голос был ровным, но с едва заметной насмешкой:

— Полковник, вы всё ещё думаете, что Муссолини спасёт вас? Ваши войска в Асмэре, а вы здесь. Пора говорить. Планы Грациани, численность войск, маршруты.

Лоренцо, стиснув зубы, посмотрел на Волкова:

— Ты зря тратишь время, русский. Я ничего не скажу. Моя страна сильнее чем вы думаете. Грациани найдёт меня, и вы пожалеете.

Волков, усмехнувшись, прислонился к стене, скрестив руки.

— Грациани? Ваш друг занят, полковник. Но если вы так верите в него, подождём. Утро покажет, кто прав.

Дверь снова скрипнула, и вошёл Иван Козлов, второй агент, с винтовкой Мосина на плече. Его лицо, обветренное, с редкой щетиной, выражало усталость. Он бросил взгляд на Лоренцо и сказал Волкову по-русски:

— Михаил хочет, чтобы мы держали его в тонусе. Но, Гриша, он крепкий. Не сломается так просто.

Волков, не отводя глаз от Лоренцо, ответил на русском, зная, что полковник не поймёт:

— Пусть держится. Серов найдёт способ. У нас есть время, а у него — нет.

Лоренцо, чувствуя их взгляды, выпрямился, несмотря на боль от верёвок. «Они хотят сломать меня, но я не дамся», — подумал он, вспоминая Рим, жену, детей, их письма, запах оливковых рощ. Он знал, что Грациани, его старый друг, не оставит его в плену. Но как долго он сможет выдержать?

К полудню в здание вошёл абиссинский гонец, молодой парень в потрёпанной белой шали. Его звали Тесфайе, и он был одним из тех, кто доставлял сообщения между советскими агентами и местными повстанцами. В руках он держал свёрнутый лист бумаги, запечатанный воском с итальянским гербом. Тесфайе, оглядевшись, передал свёрток Михаилу Серову, который сидел в комнате с картой Абиссинии, утыканной булавками. Серов вскрыл письмо, его пальцы двигались быстро, но лицо оставалось бесстрастным. Письмо было от Рудольфо Грациани, итальянского генерала, чья армия стояла в Асмэре. Текст, написанный чётким почерком, предлагал сделку: 2 500 000 итальянских лир (эквивалент примерно 500 000 долларов США) за освобождение Лоренцо ди Сальви. Грациани указывал, что деньги будут доставлены через нейтрального посредника в течение трёх дней, если Серов согласится.

Серов, дочитав, отложил письмо и посмотрел на Тесфайе.

— От кого это?

Тесфайе ответил:

— Итальянский посыльный, господин. Пришёл утром, сказал, от Грациани. Ждёт ответа у рынка.

Серов, постукивая пальцами по столу, кивнул.

— Хорошо. Приведи его сюда. Посмотрим, что за посредник.

Тесфайе ушёл, а Серов повернулся к карте, его взгляд скользил по красным булавкам, обозначавшим итальянские позиции. «Грациани готов платить, — подумал он. — Значит, Лоренцо знает больше, чем говорит. Или это ловушка?» Он подозвал Волкова.

— Гриша, Грациани предлагает два с половиной миллиона лир за полковника. Что думаешь?

Волков, подняв бровь, отложил револьвер.

— Два с половиной миллиона? — Он присвистнул. — Это куча денег. Грациани не дурак, он знает, что делает. Но Лоренцо серьезный заложник.

Серов, кивнув, посмотрел на карту.

— Верно. Но деньги — это оружие, танки, люди для абиссинцев. Если мы возьмём лиры, сможем усилить сопротивление. Вопрос, стоит ли Лоренцо этой цены.

Волков, хмыкнув, ответил:

— Может, деньги лучше, чем терпеть его упрямство. Но решать тебе.

Через час Тесфайе вернулся с итальянским посредником, худощавым мужчиной лет сорока в пыльном костюме и фетровой шляпе. Его звали Альберто Рицини, торговец из Асмэры, работавший на итальянцев. Его лицо, загорелое и морщинистое, выражало смесь страха и решимости. Он снял шляпу, поклонился Серову и сказал на итальянском:

— Господин, я от генерала Грациани. Он предлагает два с половиной миллиона лир за полковника ди Сальви. Деньги будут доставлены в течение трёх дней, через нейтральную сторону — швейцарского дипломата в Джибути.

Серов, сидя за столом, посмотрел на Рицини.

— Два с половиной миллиона лир, — повторил он медленно, на итальянском. — Генерал Грациани щедр. Но почему он так ценит полковника? Что знает ди Сальви, чего не знаем мы?

— Полковник — друг генерала. Грациани не бросает своих людей. Это всё, что я знаю. Это честная сделка. Вы получите их, а мы — ди Сальви. Живого.

Серов, улыбнувшись тонкой, холодной улыбкой, встал и подошёл к карте, коснувшись булавки у Асмэры.

— Живого? — Он сделал паузу, его голос стал тише. — А если я скажу, что ди Сальви уже рассказал нам всё? Планы наступления, численность войск, маршруты. Зачем нам деньги, если у нас есть его слова?

Рицини побледнел, его пальцы сжали шляпу.

— Вы лжёте, — сказал он, но голос выдал неуверенность. — Лоренцо — офицер, он не предаст Италию. Назовите цену, если вам мало. Грациани готов говорить.

Серов, повернувшись, посмотрел на Рицини.

— Цена? — Он вернулся к столу, взял письмо Грациани и постучал по нему пальцем. — Но допустим, я соглашусь. Как Грациани доставит деньги? И что мешает нам взять их и оставить ди Сальви?

Рицини, проглотив ком в горле, ответил:

— Швейцарский дипломат, Карл Гессен, в Джибути. Он нейтрален, работает с итальянцами и французами. Деньги будут в банковских векселях, под его гарантией. Вы получите их, как только передадите Лоренцо. Грациани даёт слово.

Волков, стоявший у двери, хмыкнул, его голос был насмешливым:

— Слово Грациани? Это тот, кто уничтожает деревни газом? Прости, но мы не верим словам итальянцев.

Рицини, покраснев, повернулся к Волкову.

— Я всего лишь посредник, — сказал он резко. — Моя задача — передать предложение. Принимайте или нет, но Грациани не шутит. Два с половиной миллиона лир — это не мелочь. Решайте быстро, или он найдёт другой способ вернуть полковника.

Серов, посмотрев на Волкова, кивнул, затем повернулся к Рицини.

— Хорошо, — сказал он. — Я подумаю. Вернёшься завтра утром. Если Грациани хочет ди Сальви, пусть будет готов доказать, что деньги реальны. И без фокусов.

Рицини, кивнув, надел шляпу и вышел. Тесфайе проводил его до двери, а Серов вернулся к карте, его пальцы снова постучали по столу.

— Что думаешь, Гриша? — спросил он, не отводя глаз от карты.

Волков, пожав плечами, ответил:

— Москве он не особо нужен. Они отреагировали на его пленение вяло. Ловушка это или нет, деньги — это наш шанс. Абиссинцам нужны винтовки, патроны, медикаменты. Но если Лоренцо знает планы Грациани, он ценнее любых лир.

Серов, кивнув, сказал:

— Верно. Но Грациани не станет платить, если не уверен, что Лоренцо молчит. Я думаю, что там дело не только в дружбе. Приведи его. Посмотрим, как он отреагирует.

Волков и Козлов привели Лоренцо в комнату с картой. Полковник, всё ещё связанный, выглядел измождённым, но его глаза горели решимостью. Серов, сидя за столом, посмотрел на него и сказал:

— Полковник, ваш друг Грациани предлагает за вас два с половиной миллиона лир. Щедро, не правда ли? Но я думаю, вы стоите дороже. Назови планы наступления, и, возможно, мы отпустим тебя без денег.

Лоренцо, выпрямившись, ответил:

— Грациани? Он знает, что я не предам. Можете взять его деньги и сгнить в аду. Я ничего не скажу.

Серов, улыбнувшись, подошёл ближе, его голос стал мягче, но с угрозой:

— Ты храбрый, полковник. Но храбрость не спасёт твою семью в Риме. Подумай о них. Назови планы, и ты вернёшься домой. Или мы найдём другой способ.

Лоренцо, сжав кулаки, ответил, его голос дрожал от гнева:

— Не трогайте мою семью, вы, грязные псы. Я скорее умру, чем предам Италию. Грациани найдёт меня, и вы заплатите.

Козлов, стоявший у двери, хмыкнул.

— Упрямый, — сказал он Волкову по-русски. — Но сломается. Все ломаются.

Серов, посмотрев на Лоренцо, махнул рукой.

— Уведите его. Пусть подумает до утра.

Волков и Козлов увели Лоренцо обратно в сырую комнату, где он рухнул на пол, его мысли кружились в голове: «Грациани не сдастся. Но что, если они тронут мою семью? Но я не могу предать». Он смотрел на решётку окна, за которой виднелся кусок звёздного неба, и думал о Риме, о детях, о войне, которая пожирала всё.

Серов, оставшись один, вернулся к карте. Он взял письмо Грациани и перечитал его, его пальцы снова постучали по столу. Аддис-Абеба, пыльная и шумная, жила своей жизнью, но в этой комнате решалась судьба не только одного полковника, а возможно гораздо большее. Серов знал, что ответ Рицини завтра утром будет лишь началом игры.

Глава 8

Утро в Берлине было хмурым, небо затянуло низкими тучами, цепляющимися за шпили кирх и крыши домов. Ханс фон Зейдлиц сидел в своем кабинете на Tirpitzufer, глядя на стопку отчетов по Литве, но его мысли были далеко. Разговоры с Фридрихом Мюллером и Куртом Шмидтом, их намеки и подозрительные взгляды, оставили в нем чувство, что стены Абвера скоро сожмут его. Подозрения в отделе росли и Ханс ощущал, как невидимая сеть затягивается вокруг него. Он знал, что гестапо не спит, а Канарис, с его холодной, почти звериной проницательностью, замечает малейшие изменения в поведении подчиненных.

Ханс откинулся в кресле, его пальцы нервно постукивали по краю стола. Он пытался сосредоточиться на бумагах, но в голове крутился один вопрос: как долго он сможет ходить по этому тонкому льду? Его решение сотрудничать с ОГПУ родилось из убеждения, что Гитлер ведет Германию к пропасти. Но каждый шаг на этом пути был как шаг по минному полю.

Стук в дверь вырвал его из размышлений. Вошел дежурный, молодой лейтенант, держа в руках небольшой конверт без маркировки.

— Господин оберст-лейтенант, это доставили утром. Без отправителя, — сказал он, протягивая конверт.

Ханс кивнул, стараясь не выдать волнения. Его пальцы, взявшие конверт, чуть дрогнули, но голос остался ровным:

— Спасибо, лейтенант. Свободны.

Как только дверь закрылась, Ханс запер ее на ключ. Он подошел к окну, задвинул тяжелые шторы, отрезая тусклый свет берлинского утра, и включил настольную лампу, чей желтый свет лег на стол узкой полосой. Конверт был из тонкой бумаги, с едва заметным водяным знаком. Это была шифровка. Ханс достал из нижнего ящика стола потрепанное издание «Фауста» Гёте, которое служило ключом для расшифровки. Сев за стол, он развернул листок и начал переводить бессмысленные на первый взгляд цифры и буквы в слова, сопоставляя их со страницами, строками и словами книги.

Работа была медленной и требовала предельной концентрации. Пальцы двигались аккуратно, чтобы не допустить ошибки. Через час на отдельном листке проступил текст, написанный его аккуратным почерком:

«Встреча. 22:00. Кройцберг, пивная „Roter Hahn“. Агент „Кузнец“. Данные по агентам в Москве. Фотографии. Передача через него. Будь осторожен. Возможна слежка».

Ханс перечитал сообщение, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Данные по агентам в Москве — это не просто отчеты, а имена, явки, каналы связи. Информация, которая могла уничтожить целую сеть. Он знал, что отказ невозможен — ОГПУ не прощает тех, кто отступает. Но выполнение задания означало новый шаг в пропасть, где каждый неверный ход мог стать последним. Ханс сжал листок в кулаке, поднес его к пламени спички и смотрел, как бумага сворачивается в черный пепел. Он растёр пепел в пепельнице, убедившись, что не осталось ни следа.

Кройцберг. Рабочий квартал, где дома жались друг к другу. Улицы, пропитанные запахом угля, пота и дешевого пива. Ханс редко бывал там — его мир был миром Шарлоттенбурга, чистых тротуаров и аккуратных особняков. Но сегодня ему предстояло погрузиться туда, где чужаков замечают, но вопросов не задают. Пивная «Roter Hahn» была в сердце этого мира — место, где собирались рабочие, чтобы утопить усталость в кислой пене.

Вечер опустился на Берлин, как тяжелый занавес. Ханс вышел из дома, сказав Кларе, что задержится из-за срочного отчета. Ее взгляд, полный тревоги, провожал его до двери, но она промолчала. Он чувствовал вину, но правда была слишком опасной, чтобы делиться ею даже с ней. Клара всегда была его опорой, но сейчас он не мог позволить себе слабости. Он поцеловал ее в лоб, пообещав вернуться до полуночи, и вышел, стараясь не смотреть на детей, игравших в гостиной. Их смех, звонкий и беззаботный, резал его по сердцу.

Он надел штатское пальто — темно-серое, без военных нашивок, чтобы не выделяться. Шляпа с опущенными полями скрывала его лицо. В портфеле лежали обычные бумаги — отчеты, письма, ничего, что могло бы вызвать подозрения. Камера маленькая, как карманные часы, была зашита в подкладку пиджака, чтобы выдержать беглый обыск. Ханс проверил ее перед выходом, убедившись, что она незаметна.

Opel Olympia тихо урчал, пока Ханс ехал через город. Он миновал Тиргартен и свернул на юг, к Кройцбергу. Улицы становились уже, дома — ниже, с облупившейся штукатуркой и грязными окнами. Фонари горели тускло, их свет тонул в дымке, смешанной с угольной пылью. Люди, закутанные в потрепанные пальто, шли быстро, не поднимая глаз. Здесь не любили незнакомцев и Ханс чувствовал себя чужим.

Он припарковал машину в двух кварталах от пивной, чтобы не привлекать внимания. Мелкий дождь покрывал мостовую скользкой пленкой, и Ханс поднял воротник, защищаясь от сырости. Его шаги гулко отдавались в пустынных переулках, где редкие прохожие спешили домой, пряча лица от ветра. Пивная «Roter Hahn» стояла на углу улицы, ее вывеска — облупившийся красный петух — качалась на ветру. Свет из окон падал на мокрую мостовую, рисуя желтые полосы. Изнутри доносились голоса, смех и звон бокалов.

Ханс остановился у входа, взглянул на часы. 21:55. Он глубоко вдохнул, стараясь успокоить сердце, и вошел, держась естественно. Внутри пахло пивом и дешевым табаком. За деревянными столами сидели рабочие — мужчины в кепках и куртках, с усталыми лицами и мозолистыми руками. Некоторые бросили на него короткие взгляды, но быстро вернулись к своим кружкам. Ханс заказал пиво у стойки, чтобы не выделяться, и сел в углу. Пиво оказалось кислым и теплым, но он сделал вид, что пьет, внимательно оглядывая зал.

Он ждал, его пальцы постукивали по кружке. «Кузнец» — это всё, что он знал. Ни лица, ни возраста, ни примет. Только имя и место. Ханс ненавидел такие встречи — слишком много неизвестных, слишком много риска. Но выбора не было.

В 22:05 дверь скрипнула, и в пивную вошел мужчина. На вид около сорока, среднего роста, с широкими плечами и коротко стриженными волосами. Его одежда была простой: рабочая куртка, потертые брюки, кепка, надвинутая на глаза. Лицо небритое, с резкими чертами, но в движениях была сдержанная уверенность, как у человека, привыкшего к опасности. Он заказал пиво, не глядя по сторонам, и сел за столик неподалеку от Ханса.

Ханс ждал. Через минуту мужчина достал пачку сигарет, положил ее на стол и начал постукивать пальцами по крышке. Это был сигнал. Ханс допил пиво, оставил монету и вышел, чувствуя, как сердце колотится. Он знал, что мужчина последует за ним.

Улица встретила его холодным ветром. Ханс свернул в узкий переулок. У старого фонаря, чей свет едва пробивал мрак, он остановился. Шаги за спиной приблизились. Мужчина остановился в нескольких шагах, его лицо оставалось в тени.

— Ты Зейдлиц? — спросил мужчина тихо, его голос был низким, с легким берлинским акцентом.

— Да, — ответил Ханс, стараясь говорить спокойно. — Ты Кузнец?

Мужчина кивнул, его глаза внимательно изучали Ханса.

— Я твой курьер. Для особых поручений, — сказал он, закуривая сигарету. Дым поплыл в воздух, смешиваясь с влагой.

— Москва ценит твою работу, Зейдлиц. Ты сделал больше, чем они ожидали. Нужны данные по агентам в Москве. Сфотографируй и передай мне. Следующая встреча — через три дня здесь же, в то же время.

Ханс почувствовал, как напряжение в груди чуть ослабло. Похвала от Москвы была редкостью, и хотя он не доверял их словам полностью, это означало, что его усилия замечены

— Это сложная работа. Данные по агентам… Это не просто бумаги. Это жизни людей.

Кузнец кивнул.

— Москва знает, что ты рискуешь. Они не забывают тех, кто им верен. Сделай это, и они продолжат свою работу. Ты получишь деньги, а Германия получит освобождение от нацизма. Твои действия приближают их конец, Ханс.

Ханс медленно выдохнул, чувствуя, как холодный воздух переулка наполняет легкие. Он ненавидел эту игру, но слова Кузнеца подтверждали то, что он и так знал: Москва умела защищать тех, кто ей нужен. Его решение сотрудничать с ОГПУ родилось из убеждения, что Гитлер ведет Германию к катастрофе, и с каждым новым заданием он все больше убеждался, что делает это не только ради спасения своей страны, но и ради будущего своей семьи.

— Хорошо, — сказал Ханс, его голос стал тверже. — Я сделаю, что нужно. Через три дня, здесь.

Кузнец протянул ему сложенный листок, едва заметно кивнув.

— Здесь инструкции. Камера, место передачи, все детали. Не теряй. И… — он сделал паузу, глядя Хансу в глаза, — Москва просила передать, что ты можешь рассчитывать на них. Если что-то пойдет не так, они вытащат тебя. Но только если будешь следовать плану.

Ханс взял листок, ощущая его легкость в пальцах. Он кивнул, пряча бумагу в карман пиджака.

— Я понял. Три дня, — повторил он.

Кузнец затянулся сигаретой в последний раз, бросил окурок на мокрую мостовую и раздавил его каблуком.

— Удачи, Зейдлиц. Не опаздывай.

Он повернулся и исчез в темном переулке, его шаги растворились в шуме мелкого дождя. Ханс постоял еще несколько секунд, глядя в темноту, пока холод не начал пробираться под пальто. Он развернулся и пошел к машине, стараясь двигаться спокойно, как человек, у которого нет причин оглядываться.

Вернувшись в Абвер, Ханс заперся в кабинете. Ночь была глубокой, здание почти пустым, лишь шаги дежурного изредка нарушали тишину. Он достал листок, развернул его и начал читать. Инструкции были краткими, но точными: сфотографировать документы из архива отдела, касающегося операций в Москве. Список агентов, их псевдонимы, адреса явок, каналы связи. Всё это хранилось в сейфе на третьем этаже, в отделе, который курировал Мюллер. Доступ у Ханса был, но любое неосторожное движение могло привлечь внимание. Если кто-то заметит, что он копался в архиве, вопросы начнутся немедленно.

Он достал камеру, проверил ее. Заряд был полным, плёнка готова. Ханс знал, что времени мало. Если он не передаст данные через три дня, ОГПУ может решить, что он ненадёжен. А если он сделает это, и гестапо заметит пропажу документов или утечку, его ждёт трибунал — или камера в подвале на Принц-Альбрехт-штрассе, где гестапо развязывает языки. Ханс спрятал камеру и листок, закрыл сейф и вышел из кабинета. Коридоры Абвера были пустыми.

Следующие два дня прошли в напряжении. Утренние совещания, отчеты, разговоры с коллегами — Ханс держал маску спокойствия, но внутри всё кипело. Клара замечала его отстраненность за завтраком, но он отмахивался, ссылаясь на усталость. Дети наполняли дом шумом и радостью. Их смех был единственным, что удерживало Ханса от полного погружения в тьму, но даже он не мог заглушить тревогу в его сердце.

Ночью, когда Берлин спал, Ханс вернулся в Абвер. Он прошел мимо дежурного, показав пропуск, и поднялся на третий этаж. Он включил фонарик, избегая зажигать свет, и начал искать нужные папки.

Документы нашлись быстро — аккуратно сложенные, с печатями и подписями. Имена агентов, их фотографии, адреса явок в Москве, каналы связи. Ханс работал быстро, его пальцы дрожали, но он заставлял себя сохранять спокойствие. Камера щелкала тихо, фиксируя каждую страницу. Он знал, что эти снимки могут стоить жизни десяткам людей. Но он также знал, что отказ означал бы конец для него и его семьи. Закончив, он убрал папки на место, убедившись, что всё выглядит нетронутым. Затем спрятал камеру и вышел, стараясь не шуметь.

На следующий день в Абвере его ждал Мюллер. Тот, поправив очки, сказал с привычной сухостью:

— Ханс, твои отчеты по Литве. Хансен требует уточнений. Данные по СССР кажутся неполными. Ты проверял их агентов в Москве?

Ханс, открыв папку, ответил, стараясь звучать уверенно:

— Фридрих, я работаю над этим. Литовцы дают информацию по крупицам, их агенты говорят только о границах. Я уточню, что хочет Хансен.

Мюллер посмотрел на него поверх очков, его голос стал тише:

— Ханс, после последних событий все на нервах. Гестапо копает. Если что-то всплывет, нам всем несдобровать. Убедись, что твои контакты чисты.

Ханс сжал карандаш, стараясь скрыть напряжение:

— Я уверен, Фридрих. Всё под контролем.

Через три дня Ханс снова был в Кройцберге. Пивная «Roter Hahn» встретила его тем же запахом пива и табака. Кузнец ждал в углу, его кепка была надвинута на глаза. Ханс сел напротив, не говоря ни слова. Он достал конверт с плёнкой и передал его под столом.

— Всё там? — спросил Кузнец, не глядя на него.

— Всё, — ответил Ханс.

Кузнец кивнул, спрятал конверт и встал.

Он ушел, оставив Ханса одного. Тот сидел, глядя в пустую кружку, чувствуя, как тяжесть ответственности давит на плечи. Он знал, что сделал то, что должен был.

Москва, 24 марта 1936 года

Поздний вечер окутал Москву холодом ранней весны. Кремль, с его красными стенами, возвышался над городом, башни, подсвеченные тусклыми фонарями, отбрасывали длинные тени на мокрую брусчатку, блестевшую после дождя. В кабинете, за тяжёлыми дубовыми дверями, царила тишина, нарушаемая лишь тиканьем бронзовых настенных часов и шорохом бумаг, которые шевелил ветер, пробравшийся сквозь щель в окне. Просторная комната пропиталась запахами старого дерева, чернил и табачного дыма. Массивный дубовый стол был завален папками с грифом «секретно», телеграммами из Испании и Китая, картами с линиями фронтов и возможных угроз. Бронзовая люстра с тусклыми лампами отбрасывала слабый свет, тени дрожали на портрете Ленина, чей суровый взгляд словно следил за происходящим.

Сергей сидел за столом. Его коренастая фигура в сером кителе излучала напряжение. Тёмные глаза с жёлтым отблеском внимательно изучали телеграмму из Испании, где советские И-15 столкнулись с немецкими Bf 109. Пальцы постукивали по столу, рядом лежала трубка, дым от которой тонкой струйкой оседал на бумагах. Напротив, у двери, стоял Глеб Бокий, начальник ОГПУ, худощавый, с сединой на висках. В руках он держал потёртую кожаную папку, набитую бумагами.

Бокий шагнул к столу.

— Товарищ Сталин, срочное дело. Задержан полковник ОГПУ Николай Серов, начальник сектора в Ленинграде. Три месяца слежки за ним не прошли даром. Вчера провели обыск у него дома. Нашли… — он открыл папку, пальцы слегка дрожали, — шесть тысяч долларов США, четыре тысячи немецких марок, английские фунты, швейцарские часы, радиоприёмник Philips, два ящика французского вина и итальянские костюмы. Всё — контрабанда, доставленная через Балтику. Серов на допросах молчит, но мы подозреваем связь с иностранной разведкой, возможно, немецкой или британской.

Сергей отложил телеграмму. Его взгляд, холодный и острый, впился в Бокия:

— Полковник ОГПУ с валютой и контрабандой? Глеб Иванович, это не просто предательство — это брешь в нашей системе. Кто следил за ним? Что нашли? Докладывайте всё.

Бокий, листая папку, ответил, скрывая тревогу за ровным голосом:

— Подозрения возникли в декабре. Серов встречался в ленинградском кабаке «Красный якорь» с моряком из Гамбурга, Гансом Шульцем, но наши агенты связывают его с Абвером. Серов регулярно получал от него небольшие пакеты. Слежка зафиксировала поездки в Москву, встречи в «Метрополе» с людьми, скрывавшими лица. Трижды он передавал письма ночью в парке Горького. Обыск 23 марта выявил валюту в тайнике под половицами, часы и вино в шкафу, радиоприёмник в подвале, настроенный на неизвестные частоты — вероятно, для шифровок. Нашли записную книжку с псевдонимами: «Кречет», «Сокол», «Тень». Мы проверяем их.

Сергей затянулся трубкой, выпустив облако дыма. Его прищуренные глаза изучали Бокия, голос, спокойный, но угрожающий, звучал твёрдо:

— Шифровки? Немцы? Это серьёзно. Если Серов работает на Абвер, он мог передать планы по Испании, Китаю, Абиссинии. Что он говорит на допросах?

Бокий держался, но глаза выдавали тревогу:

— Молчит, товарищ Сталин. Утверждает, что валюта — это старые сбережения еще с дореволюционных времен, а вещи — подарки от друзей в порту. Но записи в книжке… Даты совпадают с поездками, суммы — с пакетами от Шульца. Его подчиненный, лейтенант Ковалёв, тоже под подозрением: знал о встречах, но не доложил. Обоих допрашиваем. Серов держится нагло, но неубедительно.

Сергей встал, его тяжёлые шаги отдавались эхом по паркету. Голос, резкий, был полон сарказма:

— Сбережения? Подарки? Он думает, это рынок, а не ОГПУ? Глеб Иванович, кто допустил, чтобы полковник торговал с иностранцами, как спекулянт? Вы?

Бокий опустил взгляд, его голос стал тише:

— Моя ошибка, товарищ Сталин. Серов старый сотрудник, начинал с 1919 года, воевал с белыми, получил орден за Ростов. Я доверял ему. Но мы уже усилили слежку за его отделом. Если там целая сеть, мы её найдём.

Сергей подошёл к окну, отодвинул тяжёлую штору и посмотрел на тёмную Москву, где фонари мигали в тумане. Он вспомнил историю своего времени: шпионы, интриги, чистки 1937 года. Теперь он — Сталин, и каждая ошибка могла стоить миллионов жизней. Он думал: 'Серов не один. Если немцы или британцы завербовали полковника ОГПУ, значит, есть целая сеть.

Бокий, стоя у стола, думал: «Если даже Серов оказался шпионом, то я провалился. ОГПУ — моя ответственность, а я не заметил змею в своих рядах». Он вспомнил Серова в 1923 году, тогда ещё молодого, чьи горящие глаза казались честными. Теперь сомнения терзали его: «Как я мог не увидеть?»

Сергей повернулся к Бокию.

— Глеб Иванович, я жду полный отчёт. Кто следил за Серовым? Какие имена в записях? Кто такой Шульц? Что он передал иностранцам? Если он сдал наши планы, это измена. А измена — это расстрел.

Бокий открыл папку, его голос скрывал тревогу:

— Слежку вели майор Иванов и лейтенант Смирнов. Зафиксировали четыре встречи с Шульцем в порту, три в Москве, одну в парке Горького. Псевдонимы в записях: «Кречет», «Сокол», «Тень», «Волк». Шульц — немец, якобы торговец, но связан с Абвером, возможно, офицер. Радиоприёмник Серова настроен на балтийские частоты немцев. Найдены письма с упоминанием «Мадрида» и «Шанхая» — вероятно, о поставках. Серов и Ковалёв молчат, но мы усиливаем давление.

Сергей ударил кулаком по столу.

— Усиливайте сильнее! Если он шпион, он сдал уже всех! Глеб Иванович, три дня. Найдите сеть, вытрясите имена, коды, планы. Работайте, или я найду тех, кто справится.

Бокий кивнул, его голос был полон решимости, но глаза выдавали страх:

— Понял, товарищ Сталин. Мы сломаем его. Люди уже в Ленинграде, проверяем связи, семью, друзей.

Сергей, затянувшись трубкой, ответил холодно:

— У вас вся ОГПУ. Времени нет — война уже близко. Идите, работайте.

Бокий собрал папку и вышел, его шаги эхом отдавались в коридоре.

Сергей открыл папку Бокия, изучая списки встреч, даты, псевдонимы.

Он думал: «Три дня. Бокий найдёт всю шпионскую сеть, или я заменю его». Карандаш в его руке очертил круг вокруг Ленинграда. Война была близко. За окном Москва молчала и погружалась в сон, но в кабинете ночь обещала быть долгой.

Глава 9

Лондон. 26 марта 1936 года

Лондон утопал в холодном тумане, который стелился по Темзе, цепляясь за чугунные перила мостов и серые каменные фасады. Уайтхолл, центр британской власти, выглядел мрачно: фонари вдоль улиц отбрасывали тусклый свет, отражавшийся в лужах, оставленных утренним дождём. Здания, массивные, с чёрными от копоти стенами, казались стражами, охраняющими тайны империи. В одном из залов Министерства иностранных дел, за тяжёлыми дубовыми дверями, пахнущими воском и старым деревом, собрались люди, от которых зависела судьба Британии. Зал был просторным, с высокими потолками, где лепнина, потемневшая от времени, напоминала о былом величии. Бронзовые люстры, висевшие над длинным столом из красного дерева, давали мягкий, но слабый свет, падавший на зелёное сукно, укрывавшее стол. На нём стояли хрустальные графины с виски, пепельницы, полные окурков сигар, и стопки папок с грифом «Confidential». Карта мира, растянутая на стене, была усеяна булавками: красные отмечали советские интересы, чёрные — немецкие, синие — британские, жёлтые — итальянские и японские. За окнами, за плотными бархатными шторами, доносились звуки города: скрип колёс такси, шаги прохожих, далёкий звон колоколов Вестминстера, приглушённый туманом. Воздух в зале, пропитанный дымом сигар, запахом старой бумаги и лёгким ароматом виски, был тяжёлым, а тишина, прерываемая шорохом страниц и стуком бокалов, казалась живой, полной напряжения.

За столом сидели пятеро. Премьер-министр Стэнли Болдуин, с редкими седыми волосами и усталым лицом, выглядел измождённым, словно годы у власти выжгли его изнутри. Его серые глаза, полуприкрытые, следили за серебряной ручкой, которую он нервно крутил, оставляя мелкие росчерки на бумаге. Министр иностранных дел Энтони Иден, высокий, с утончёнными чертами и тёмными волосами, сидел прямо, его острый взгляд скользил по карте, а сдержанные движения выдавали аристократическую выправку. Лорд Галифакс, худощавый, с длинным лицом и холодными голубыми глазами, слегка постукивал тростью по паркету, его чопорные манеры скрывали раздражение. Уинстон Черчилль, коренастый, с сигарой в зубах и красноватым лицом, стоял у окна, глядя в туман. Сэр Роберт Ванситтарт, глава дипломатической службы, с блестящей лысиной и усталым взглядом, листал документы, его тонкие пальцы едва касались бумаги. Эти люди, собравшиеся втайне, понимали: Советский Союз, словно тень, нависал над их планами, а его действия в Испании, Африке и Китае угрожали хрупкому равновесию империи.

Болдуин, откашлявшись, заговорил первым.

— Господа, мы здесь из-за русских. Сталин становится слишком дерзким. В Испании их самолёты гудят над Мадридом, танки движутся по Арагону, поддерживая республиканцев. В Абиссинии они снабжают Хайле Селассие винтовками и пулемётами против Муссолини. В Китае поставляют Чан Кайши танки и самолёты, чтобы сдерживать японцев. Если мы не найдём способ их остановить, они перекроят всю карту мира. При этом наш бюджет трещит: парламент ворчит из-за расходов на флот, а колонии требуют новых гарнизонов. Ваши предложения?

Иден, отложив перо, кивнул. Его мягкий, но уверенный голос был полон тревоги:

— Стэнли, ты прав. Советы проникают повсюду. В Испании их поддержка республиканцев меняет ход войны — без их оружия и пилотов Мадрид бы уже пал. Наш человек в Барселоне сообщил, что три советских корабля с пулемётами и снарядами разгрузились в порту на прошлой неделе. В Абиссинии они доставляют грузы через Судан, их агенты в Аддис-Абебе договариваются с местными вождями, обещая золото и оружие. В Китае их танки дают Чан Кайши шанс против японцев. Это не просто помощь китайцам или африканцам — это вызов всем ведущим державам. Сталин хочет, чтобы его боялись. Но как ответить? Война с русскими невозможна: наш флот растянут от Гибралтара до Сингапура, армия не готова. Дипломатия? Лига Наций после Абиссинии — это пустая формальность, её резолюции никто не уважает.

Черчилль, повернувшись от окна, выпустил клуб дыма, оседавший на шторах. Его хриплый голос был полон сарказма:

— Дипломатия с большевиками, Энтони? Серьёзно? Сталин смеётся над вашими нотами протеста. Я видел его в 1919 году, когда мы пытались задавить красных в зародыше — он уже тогда был хитёр, как лис. Испания для них — это полигон, где они испытывают танки и самолёты. Абиссиния — плацдарм для вторжения в Африку. Китай — это способ держать японцев в напряжении. Если мы будем писать им письма, красные флаги скоро появятся в Каире, Мадриде и Гонконге. Надо действовать: дать Франко деньги и оружие, но через посредников — Португалию или Аргентину. Салазар ненавидит коммунистов, он охотно возьмёт наши фунты. В Африке надо подтолкнуть Муссолини, пусть раздавит Хайле Селассие. В Китае — намекнуть японцам, что мы не против их планов. Сталин не выдержит удерживать три фронта.

Галифакс, постучав тростью, оборвал его.

— Уинстон, ты хочешь развязать мировую войну? Поддержать Франко и Гитлера? Это как напоить волка кровью — он потом набросится на нас. Я встречался с немецким послом в прошлом году: Гитлер хочет всю Европу. Он намного опаснее Сталина. Русские играют на хаосе, который возникает в результате действий других держав, а немцы целенаправленно строят армию, которая сметёт всё на своем пути. Японцы? Дай им волю, и они заберут Гонконг, Сингапур, а затем посмотрят на Индию. Нет, надо действовать тоньше. В Испании нужно стравить Советы с немцами, пусть изматывают друг друга. В Африке — подкупить местных, чтобы они играли на две стороны. В Китае надо убедить Чан Кайши, что русские используют его. Он падок на деньги, мы можем предложить ему больше остальных и дело в шляпе.

Ванситтарт, отложив папку, заговорил.

— У нас есть данные. В Испанию Советы отправили недавно 2500 человек — пилотов, танкистов, инструкторов. Их ОГПУ так же вербует левых от Парижа до Лиссабона, я видел их листовки в Португалии — там сплошные призывы к революции. В Абиссинию отправлено 6000 винтовок, 30 пулемётов, несколько грузовиков со снарядами, всё через сомалийских посредников. Наши люди в Хартуме перехватили их караван две недели назад и нашли ящики с советскими патронами. В Китай было поставлено 60 танков Т-26, 15 самолётов, плюс советники для Чан Кайши. Это не помощь, это стратегия. Сталин хочет окружить нас — от Средиземного моря до Тихого океана. Если не остановим его, то он будет диктовать нам свои правила.

Болдуин, нахмурившись, постучал ручкой по столу. Его голос дрожал от раздражения:

— Роберт, я понимаю, но что делать? Война с СССР — это безумие. Наши войска не готовы, флот растянут, а парламент не выделит ни пенни на новую кампанию. Санкции? Лига Наций бессильна, после Абиссинии её никто не слушает. Уинстон, твоя идея с Франко рискованна, Галифакс прав — Гитлер нам не союзник. Но Советы надо остановить. Есть предложения? Я не хочу, чтобы через год мы обсуждали, как красные флаги реют над Каиром.

Иден, встав, подошёл к карте. Его тонкие пальцы провели по Испании, где красные булавки теснили чёрные. Он думал: «Сталин играет с огнём. Если республиканцы победят, Испания станет красной, и Франция окажется под ударом. Если Франко, то Гитлер получит Гибралтар. Мы в ловушке». Его сердце билось быстрее, но лицо оставалось спокойным. Он вспомнил Париж, 1935 год, где советский посол, улыбаясь, намекал на «новый порядок». Тогда Иден посмеялся, но теперь чувствовал, как этот порядок наступает, а Британия теряет сильные фигуры на шахматной доске. Его отец, старый дипломат, учил его: «В политике нет друзей, есть только интересы». Теперь интересы империи были под угрозой.

Черчилль, пыхтя сигарой, смотрел в туман за окном. Его мысли были тяжелыми: «Сталин хочет мира, но на своих условиях. Если не ударим первыми, красные захватят всё». Он вспомнил 1919 год, интервенцию в Россию, когда британские войска увязли в Архангельске, а большевики перехитрили всех. Провал той кампании до сих пор жёг его. Теперь он жаждал реванша, но знал: Британия не готова, а парламент, полный пацифистов, не поддержит войну. Его пальцы сжали сигару со всей силы.

Иден, вернувшись к столу, заговорил. Его голос был полон решимости:

— Мы не можем воевать с СССР, но можем ослабить их. Первое — Испания. Надо ввести эмбарго на оружие через Лигу Наций, но так, чтобы оно ударило по русским. Их поставки идут через Марсель и Лиссабон, мы можем надавить на Францию и Португалию, чтобы перекрыть эти пути. Я говорил с французским послом — они опасаются Советов, но не хотят конфликта. Если предложим торговые льготы, они согласятся. Второе — Африка. Наши люди в Хартуме следят за советскими грузами через Судан. Если подкупить местных чиновников, маршруты будут закрыты. Третье — Китай. Чан Кайши берёт деньги у всех, но его генералы жалуются на русских советников — те слишком командуют ими и не считаются с ними. Если предложим кредиты и оружие, он отвернётся от Москвы.

Черчилль, рявкнув, перебил. Его хриплый голос дрожал от гнева:

— Эмбарго? Полумеры, Энтони! Сталин плюёт на Лигу Наций. В 1920 году красные брали оружие через Турцию, пока мы спали. Надо бить жёстко: дать Франко деньги и оружие через Португалию — Салазар ненавидит коммунистов, он сделает работу с радостью и еще за наши фунты. В Африке надо поддержать Муссолини. Он презирает русских, пусть добьёт Хайле Селассие. В Китае надо намекнуть японцам, что мы не будем мешать, если они ударят по Чан Кайши. Сталин не потянет три войны.

Ванситтарт, закрыв папку, добавил.

— Мы уже действуем. В Испании наши агенты в Барселоне следят за советскими грузами — два корабля с оружием задержаны в порту, но русские ищут пути через Алжир. В Абиссинии подкупили двух чиновников в Аддис-Абебе, они сливают данные о советских поставках. В Китае сложнее, но их генералы недовольны русским полковником Ивановым, который учит их воевать. Если убрать его, Чан Кайши может переметнуться. Мы можем организовать… случай.

Болдуин, глядя на карту, вспомнил коронацию Георга V, когда империя была на пике. Теперь, в 1936 году, он видел, как она трещит по швам. Он думал о своём сыне, служившем в Индии, и молился, чтобы тот не увидел войны.

Зал затих, лишь тикали часы да скрипели перья. Иден записывал план: эмбарго через Лигу Наций, давление на Францию и Португалию, подкуп в Африке, кредиты для Чан Кайши. Черчилль, пыхнув сигарой, молчал, но его хитрые глаза искали лазейку. Галифакс, постукивая тростью, думал о следующем шаге. Ванситтарт, закрыв папку, знал: агенты уже работают, но время поджимает. Болдуин, встав, заговорил.

— Господа, мы договорились. Энтони, запускай эмбарго, но без шума — Франция и Португалия должны согласиться к апрелю. Роберт, твои люди в Африке должны перекрыть русским пути за месяц — выделяем 10 000 фунтов, не больше. Уинстон, возьмешь деньги для Франко. Отправим через Лиссабон, чтобы никаких следов. Галифакс, начинай сотрудничество с Чан Кайши. Дадим миллион фунтов, если надо, но он должен бросить русских. Мы не дадим Сталину мира на его условиях. На этом все. Заседание окончено.

Москва, 27 марта 1936 года

Сергей сидел за массивным столом, его пальцы крепко сжимали карандаш, которым он наносил метки на карту Советского Союза, выделяя Ленинград, Ригу и Одессу — порты, где могли действовать агенты противника. Рядом лежала папка с отчётом Бокия, но Сергей пока не открывал её, ожидая прихода Глеба Ивановича.

Дверь тихо скрипнула, и в кабинет вошёл Бокий. Его худая фигура в тёмном пальто казалась напряжённой, а взгляд — тревожным. Он встретился глазами с Сергеем, чьё лицо оставалось непроницаемым.

— Товарищ Сталин, Серов заговорил, — начал Бокий, стараясь говорить чётко. — После двух дней допросов он выдал пятерых из своей группы. Все они сотрудники Ленинградского отдела ОГПУ. Пока нет доказательств утечки секретных данных за границу, но мы продолжаем проверку.

Сергей откинулся в кресле, его взгляд стал острее. Он затянулся трубкой, и дым медленно поднялся к потолку.

— Имена, Глеб Иванович, — произнёс он тихо, но с нажимом.

Бокий слегка кашлянул, раскрывая свои записи.

— Серов назвал четверых подельников: лейтенанта Ковалёва, капитана Пономарёва, шифровальщика майора Зайцева и старшего лейтенанта Гордеева из отдела кадров. Пятый — гражданский, некий Лебедев, заведующий складом в Ленинградском порту. Через него шли грузы. Серов признался, что с 1934 года получал деньги и товары от Ганса Шульца, немца, которого мы подозреваем в связях с Абвером. Шульц передавал валюту, вино и одежду через порт. Серов утверждает, что делился с ним лишь слухами о движении грузов, но не военными секретами. Мы проверяем, насколько это правдиво.

Сергей постучал карандашом по столу, его брови нахмурились.

— Слухами? — переспросил он с едва заметной иронией. — Полковник ОГПУ болтает с немцем, как на рынке? Что ещё? Записная книжка, псевдонимы, радиоприёмник — как это связано?

Бокий кивнул, перекладывая бумаги, его движения выдавали лёгкое волнение.

— Псевдонимы из записной книжки соответствуют его людям: «Кречет» — Ковалёв, «Сокол» — Пономарёв, «Тень» — Зайцев, «Волк» — Гордеев, а Лебедев значился как «Купец». Радиоприёмник использовался для связи с судами в Балтийском море, но прямых доказательств передачи шифровок за границу пока нет. Частоты приёмника совпадают с теми, что использует немецкий флот. Ковалёв признался, что знал о контактах Серова с Шульцем, но молчал за взятки — пятьсот рублей и ящик коньяка.

Сергей поднялся, его шаги гулко отдавались на паркетном полу. Он подошёл к карте на стене и указал карандашом на Ленинград.

— Пять человек в ОГПУ, и никто ничего не заметил? — его голос стал резче. — Это не ошибка, Глеб Иванович, это провал. Если Серов скрывает правду и сдал наши планы по Испании или Китаю, последствия будут катастрофическими. Что с его окружением? Семья, знакомые?

— Семья Серова под наблюдением, — ответил Бокий. — Жена и сын в Ленинграде, их допрашивают. Пока ничего подозрительного. Мы взяли под контроль около тридцати человек из числа его знакомых. Склад Лебедева обыскали вчера: нашли три ящика вина, два — виски и немецкие марки, спрятанные среди товаров. Шульц, по нашим данным, покинул Ленинград 25 марта, вероятно, на торговом судне. Мы запросили сведения у таможни и пограничников. Если он ещё в наших водах, мы его задержим.

Сергей вернулся к столу, крепко сжимая трубку. Он думал о надвигающихся чистках, о том, как шпионские сети подтачивали страну. Теперь, в роли Сталина, он не мог позволить ни малейшей ошибки.

— Вы уверены, что утечек нет? — спросил он, прищурившись. — А если Серов передал немцам данные о наших поставках или вооружении? Вы уверены, что он рассказал всё?

Бокий выдержал паузу, но ответил твёрдо:

— Мы делаем всё возможное, товарищ Сталин. Допросы идут без остановки. Пономарёв и Зайцев начали давать показания, подтверждающие слова Серова. Гордеев пока молчит, но мы продолжаем работать. Я распорядился проверить все архивы, переписку и шифровки Ленинградского отдела за последний год. Если утечки были, мы найдём следы.

Сергей кивнул, но его взгляд оставался тяжёлым.

— Хорошо. Но я жду результатов. Если сеть шире, чем вы думаете, или если Шульц — не просто посредник, а офицер Абвера, мы можем столкнуться с серьёзной угрозой. Два дня, Глеб Иванович. Найдите Шульца, проверьте архивы, добейтесь правды от Гордеева. И доложите мне.

Бокий выпрямился, его голос звучал уверенно:

— Так точно, товарищ Сталин. Мы разберёмся.

Сергей жестом отпустил его. Бокий собрал бумаги и вышел, его шаги затихли в коридоре. Сергей открыл папку с протоколами допросов и начал читать. Имена, даты, суммы, псевдонимы складывались в тревожную картину. Он задумался: «Серов заговорил, но что, если сеть гораздо больше? Если Абвер проник в ОГПУ, кто ещё может быть замешан? И как далеко они зашли?»

Два часа спустя в кабинет вошёл нарком обороны Борис Шапошников с папками отчетов в руках. Он сразу перешёл к делу:

— Товарищ Сталин, ситуация в Абиссинии, район Дессие. Наши силы готовят наступление на итальянские позиции. У нас 2000 человек: советники, артиллеристы, сапёры. Абиссинцев — 18 000, в основном пехота, но подготовка слабая. Итальянцев — 25 000, с танками, артиллерией и авиацией. Император Хайле Селассие настаивает на атаке, считая, что это последний шанс перед сезоном дождей. Наш майор Коваленко против — без авиации и танков потери будут катастрофическими. Шансы на успех — 25 %.

Сергей развернул карту. Красные булавки, обозначавшие их силы у Дессие, терялись среди жёлтых — итальянских. «2000 против 25 000. Мясорубка», — подумал он. В его времени Абиссиния пала в 1936-м: итальянцы применяли иприт, сбрасывая газ с самолётов. Теперь, с участием советских войск, расклад изменился, но риск оставался огромным. Он уточнил:

— Вооружение, позиции, планы. Почему император так спешит?

Шапошников показал на карте точку у Дессие:

— Наши: 2000 человек, 18 орудий 76 мм, 35 пулемётов Максим, 8000 винтовок Мосина, 15 грузовиков ГАЗ-АА, 60 000 патронов, 200 гранат. Абиссинцы: 18 000 человек, из них 11 000 пехотинцев с винтовками Beretta 1891, по 2500 патронов на человека, и 5000 крестьян с копьями и мачете, без подготовки. Дисциплина слабая, половина разбегается под обстрелом. Полевые командиры, особенно из племени амхара, игнорируют приказы. Итальянцы: 25 000 солдат, 75 танков Fiat 3000, 50 самолётов Caproni Ca.111, 110 орудий 75 мм, четыре склада иприта в Асмаре, в 18 км от фронта, под охраной 300 человек с пулемётами и прожекторами. Их позиции — холмы у Дессие, четыре линии окопов, колючая проволока, 30 пулемётных гнёзд, 20 миномётов, 10 000 мин. Разведка заметила их патрули: итальянцы готовят наступление через пять дней. Хайле Селассие торопится из-за давления вождей племён амхара, оромо и тиграи. Они боятся иприта — в Гондэре газом отравили 2000 человек. Император считает, что победа в Дессие сплотит народ и покажет Лиге Наций, что Абиссинию рано списывать. Его генерал, рас Тэсэмма, требует штурма, обещая вождям земли за победу.

Сергей задумался, постукивая пальцем по столу. «Иприт. Танки. Это бойня». Он знал из истории: итальянцы заливали Абиссинию газом, сбрасывая 500 килограммовые бомбы. Поражение подорвёт авторитет СССР, а победа укрепит позиции в Африке, но цена — тысячи жизней. Он спросил:

— Реальные шансы? Что нужно для победы? Подробности об иприте.

Шапошников нахмурился:

— Шансы — 25 %. Итальянцы сильны: танки Fiat с бронёй 15 мм рвут пехоту на открытой местности, скорость — 20 км/ч. Самолёты Caproni бьют с высоты 400 метров, сбрасывают 500-кг бомбы с точностью 80 %. Артиллерия бьёт на 12 км, миномёты — на 3 км. Для победы нужно: 40 самолётов И-15, 70 танков Т-26, 100 пулемётов, 20 000 винтовок, 4 миллиона патронов, 30 грузовиков. Доставка через Судан займёт месяц, но британцы перехватывают грузы в Порт-Судане — их разведка знает о наших поставках. Иприт хранится в четырёх складах в Асмаре, 70 тонн, готовят распыление с воздуха. Склады охраняют 300 человек, вокруг минные поля и прожектора. Местные пастухи знают обходные тропы, но боятся мин — один уже погиб. Хайле Селассие требует штурма через четыре дня, рас Тэсэмма считает отступление позором. Коваленко предупреждает: лобовая атака уничтожит 90 % наших сил. Он предлагает обучить 7000 абиссинцев за две недели для партизанской войны: уничтожать склады иприта, аэродромы, мосты и дороги.

Сергей кивнул: «Партизаны — единственный шанс». Он вспомнил, как в его времени партизаны в Белоруссии и Югославии громили тылы врага. Горы и ущелья Абиссинии идеальны для засад. Но Хайле Селассие упорно настаивает на штурме. Сергей решил:

— Никакого штурма. Передайте императору: через три недели отправим 30 самолётов И-15, 40 танков Т-26, 50 пулемётов, 15 000 винтовок, 3 миллиона патронов. За 14 дней обучите 7000 абиссинцев для диверсий. Цели: склады иприта, аэродромы, мосты, дороги. Ответственный — Коваленко. Выделите 7000 долларов пастухам за тропы к складам. Если Хайле Селассие хочет штурма — пусть действует без нас.

Шапошников, сворачивая карту, добавил:

— Император встречался с британским послом в Аддис-Абебе. Тот предложил 15 000 винтовок и 100 000 фунтов, если он откажется от нашего альянса. Хайле Селассие колеблется, боится, что мы не сможем обеспечить поддержку. Вожди племён, особенно оромо, требуют победы.

Сергей сжал кулак. «Британцы вмешиваются, как всегда», — подумал он. Если император перейдёт на их сторону, СССР потеряет влияние в Африке. Он сказал:

— Напишите Хайле Селассие: если он выберет британцев, мы уходим, и он останется один против Муссолини. Выделите 80 000 долларов на подкуп вождей амхара, оромо и тиграи. Пусть держатся нас.

Шапошников вышел. Сергей, оставшись один, подошёл к окну. За стеклом сгущался туман. «Абиссиния, британцы, заговоры, — думал он. — Всё навалилось разом. Но я найду выход. Я должен».

Глава 10

Утро 28 марта 1936 года в Париже было окутано влажной прохладой, воздух пропитан едким дымом, тянувшимся от труб, разбросанных по городу. Город, хоть и проснулся, двигался в замедленном ритме, словно не желая стряхнуть зимнюю дремоту. Люксембургский сад, где Рябинин встречался с Андре Моро месяц назад, был слишком открыт для новой встречи. Вместо этого Рябинин выбрал более укромное место: небольшой, спрятанный внутренний двор церкви Сен-Сюльпис, в двух шагах от шумного бульвара Сен-Жермен, но укрытый за массивным фасадом храма. Двор, окружённый покрытыми мхом стенами и затенённый двумя высокими башнями церкви, был забытой частью Парижа. Его неровные булыжники блестели от влаги, железные скамьи покрывала ржавчина, и на них редко кто садился. Одинокая липа, ещё голая, стояла в центре, её корни взломали тротуар. Слабый звук органа, исполнявшего печальный гимн, доносился сквозь туман, смешиваясь с далёким стуком конских повозок и редкими гудками автомобилей с бульвара.

Рябинин пришёл рано, без четверти семь, его тёмное шерстяное пальто промокло от измороси, фетровая шляпа низко надвинута, скрывая лицо. Сапоги, начищенные, но потёртые на носках, оставляли слабые следы на влажных булыжниках, пока он мерил шагами двор, внимательно оглядывая пространство. Потёртый кожаный чемодан слегка покачивался в левой руке, его содержимое было: зашифрованная записная книжка, сложенная карта средиземноморских портов и маленький пистолет, спрятанный в тайном отделении. Правая рука, в перчатке, была в кармане пальто, пальцы касались сложенного письма с нетронутой восковой печатью, доставленного вчера курьером из Москвы. Содержание письма обещало риск:«Подтвердить данные Моро. Если правда, добыть документы. Нейтрализовать угрозы нашим операциям в Испании и Абиссинии. Время критично».

Он остановился у липы, его дыхание вырывалось паром в холодном воздухе, и закурил папиросу, спичка коротко вспыхнула, прежде чем он прикрыл её от сырости. Дым вился вверх, сливаясь с туманом, и он использовал момент, чтобы снова осмотреть двор. Сторож, в выцветшем синем халате, подметал листья у бокового входа в церковь, его метла ритмично скребла по камню. Старуха в черном платке прошаркала мимо железной калитки двора, прижимая к себе корзину с хлебом. Молодой парень, в потрёпанном пиджаке и кепке, задержался у фонтана через дорогу, делая вид, что читает газету, но его глаза слишком часто косились на двор. Рябинин отметил его, пульс участился.Слишком неподвижен, слишком внимателен,подумал он. Он выдохнул дым, мысли закружились. Двор был хорошим выбором — тихим, с двумя входами, оба на виду, — но в Париже не было по-настоящему безопасных мест. Если Моро скомпрометирован или французы узнали об их встречах, это могла быть ловушка. Он бросил папиросу на землю, раздавил её каблуком и поправил ручку чемодана.Если они придут за мной, пожалеют,подумал он, пальцы коснулись контура пистолета через подкладку чемодана.

Андре Моро появился ровно в семь, его высокая, слегка сутулая фигура вынырнула из тумана, словно призрак. Его тёмный костюм блестел от влаги, чёрный зонт, всё с той же погнутой спицей, был зажат под мышкой. Сложенный экземплярLe Figaroон держал в левой руке, края газеты промокли и загнулись. Лицо, бледное и морщинистое, несло смесь усталости и решимости, но глаза за тонкими серебряными очками нервно оглядывали двор. Он нёс небольшой кожаный портфель перекинутый через плечо. Подойдя, он замедлил шаг, взглянул на парня у фонтана, затем на сторожа, прежде чем встретиться глазами с Рябининым. Его губы дрогнули в слабой, напряжённой улыбке.

— Мсье Перес, — сказал Моро тихо, его провансальский акцент смягчал слова. — Вы выбрали более тихое место на этот раз. Мудро.

Он поставил портфель на скамью рядом с Рябининым, раскрыл зонт и прислонил его к железному подлокотнику.

— Надеюсь, за вами не следили?

Рябинин сел, положив чемодан на колени, его взгляд скользнул к парню у фонтана, который теперь отвернулся, якобы прикуривая сигарету.

— Я пошёл длинным путём, — сказал Рябинин. — Три трамвая, круг через Маре, остановка в кафе на улице Бираг. Никто не следил. Но тот парень у фонтана — он слишком долго там стоит. И метла сторожа минуту не двигалась.

Моро проследил за взглядом Рябинина, его пальцы сжали ремень портфеля. Он поправил очки, линзы слегка запотели от сырости, и выдохнул. — Парень — просто уличный бездельник, вероятно, выпрашивает монеты. Сторож здесь каждое утро — старый Жак, полуглухой, безобидный. Но вы правы, осторожность не помешает.

Он сел рядом с Рябининым, скамья скрипнула под его весом, и понизил голос.

— Я принёс, что вы просили. Это было нелегко. Если меня поймают с этим, это гильотина — или хуже, тихая камера в Ла Санте.

Глаза Рябинина сузились, но тон остался нейтральным.

— Вы всё ещё здесь, Андре. Значит, вы осторожны. Покажите, что у вас есть.

Моро открыл портфель, вытащив тонкий манильский конверт, его края были смяты и слегка влажные. Он передал его Рябинину, пальцы слегка дрожали. — Копии телеграмм, две от Дельбоса, одна от Перрена. Меморандум от Левассёра о морских манёврах. И карта — грубая, но показывает запланированные маршруты патрулей в Средиземном море. Я не смог достать всё, что вы хотели. Министерство ужесточило охрану с февраля. Они подозревают утечку.

Рябинин убрал конверт в чемодан, движения были размеренными, глаза не отрывались от лица Моро.

— Подозревают утечку? Вас?

Моро покачал головой, губы сжались.

— Не меня, пока нет. Но следят за всеми. Дельбос параноик — заставляет клерков проверять столы после работы, охрана стоит у архивов. Мне пришлось подкупить машинистку, чтобы взять эти бумаги. Она думает, я пишу роман.

Он горько усмехнулся, затем закашлялся.

— Я рискую всем, мсье Перес. Дочерью, жизнью. Надеюсь, оно того стоит.

Рябинин откинулся назад, его рука в перчатке лежала на чемодане.

— Москва не забывает друзей, Андре. Вы это знаете. Теперь расскажите о переговорах с британцами. Что замышляют французы? Вы упомянули блокаду. Это реально?

Моро взглянул на вход во двор, где прошла монахиня в черном одеянии, её чётки тихо постукивали. Он подождал, пока она исчезнет из виду, прежде чем заговорить, его голос был чуть громче шёпота.

— Это реально. Французы и британцы глубоко в деле — тайные переговоры, начались в январе, в основном они проходят в Лондоне. Я видел черновик коммюнике от Дельбоса к Энтони Идену, их министру иностранных дел. Они называют это «политикой невмешательства», но это блокада, без официального объявления. Они хотят заблокировать ваши поставки в Испанию и Абиссинию. Французский флот будет патрулировать Средиземное море, от Гибралтара до Тулона, а британцы прикроют Красное море и Суэц. Они договариваются с итальянцами — Муссолини согласился остаться нейтральным, если это ударит по вам сильнее, чем по нему.

Челюсть Рябинина напряглась, мысли закружились.Блокада без объявления войны. Хитро. Они уморят наши войска в Испании, отрежут помощь Абиссинии и назовут это миром.Он наклонился ближе.

— А заверения в мире? Вы сказали, они говорят Москве, что дружелюбны. Как они собираются продать эту ложь?

Моро достал папиросу из кармана, зажёг её спичкой, которая зашипела в сыром воздухе. Дым вился вокруг его лица, пока он говорил.

— Они мастера. Дельбос шлёт телеграммы послу Кулондру, в Москву. Всё улыбки, всё обещания. Говорят, поддерживают вашу борьбу с фашизмом, что Франция с Советами против Гитлера и Муссолини. Даже предложили конференцию в Париже — какой-то грандиозный разговор о «европейском единстве». Но это дымовая завеса. Настоящий план — в тех меморандумах, что я вам дал. Они пропустят ваши корабли сейчас, чтобы вы продолжали воевать в Испании, но как только вы начнёте побеждать — скажем, ещё одна победа, как при Хараме, — они затянут петлю. Порты закроют, корабли завернут, может, даже интернируют. Они рассчитывают, что вы истощите себя против фалангистов Франко и легиона «Кондор» Гитлера, а Франция и Британия поимеют с этого выгоду.

Пальцы Рябинина слегка постукивали по чемодану, разум просчитывал последствия.Если они закроют порты, нашим бригадам в Испании конец. Ни винтовок, ни снарядов, ни еды. И Абиссиния — Хайле Селассие проиграет без наших поставок. Они держат нас за дураков.

— Даты, Андре. Когда они начнут блокаду? И как далеко она зайдёт? Они нацелены на наши торговые суда или только на военные?

Моро выдохнул дым, взгляд скользнул к липе, чьи ветви слегка качались на ветру.

— В телеграммах нет точных дат, но в меморандуме Левассёра сказано о середине апреля для начала серьёзных патрулей. Они начнут с «инспекций» — французские и британские корабли будут останавливать ваши в Средиземном море, проверять грузы на «контрабанду». Это предлог, конечно. Они будут задерживать ваши корабли, изымать всё, что смогут оправдать. Торговые суда, военные — неважно. У них есть список советских кораблей, ваши маршруты через Стамбул и Пирей. Я видел его на столе Перрена. Они также давят на Турцию, чтобы закрыть Дарданеллы для ваших кораблей, но это ещё в переговорах. Что до Абиссинии, британцы уже перебрасывают эсминцы в Аден. К маю, если не раньше, они заблокируют ваши пути через Красное море.

Рябинин почувствовал, как в груди все сжимается.Турция — это ключевой узел. Если закроют Дарданеллы, то мы отрезаны от Чёрного моря. Персия слишком медленная, слишком рискованная. Нам нужны эти пути.Он наклонился ближе.

— А итальянцы? Вы сказали, они в деле.

Моро затушил папиросу, раздавив её о булыжники.

— Муссолини играет на обе стороны, как всегда. Он обещал нейтралитет, но поставляет Франко оружие и самолёты, а французам говорит, что держит свой флот вне средиземноморских патрулей. Я видел письмо от Чиано, их министра иностранных дел, к Дельбосу. Итальянцы хотят свой кусок — контроль над Албанией, может, долю в Абиссинии, если она падёт. Они будут молчать, пока французы и британцы позволяют им держать свои колонии и влияние на Балканах. Грязная игра, мсье Перес. Все они делят мир, а Советы хотят вытеснить.

Рябинин откинулся назад, он думал.Москве нужно знать это сейчас. Мы можем перенаправить через Варну, может, подкупить турок, чтобы держали проливы открытыми. Но если британцы в Адене, Абиссиния потеряна.Он взглянул на парня у фонтана, который теперь подошёл ближе, притворяясь, что завязывает шнурок.Слишком близко,подумал Рябинин, рука потянулась к тайному отделению чемодана. Он повернулся к Моро.

— Вы хорошо справились, Андре. Эти документы — насколько они свежие? И можете ли достать ещё? Нам нужны детали: названия кораблей, графики патрулей, что-нибудь о переговорах с турками.

Лицо Моро побледнело, пальцы нервно теребили ремень портфеля.

— Телеграммы с прошлой недели. Меморандум — со вторника. Я могу попробовать достать ещё, но это всё сложнее. Перрен начал запирать кабинет, машинистки напуганы. В министерстве говорят о охоте на крота. Если я зайду слишком далеко…

Он замолчал, глаза метнулись к входу во двор, где мальчишка-разносчик на велосипеде остановился, взглянул на них и уехал.

— Я должен думать о Жюли. Если меня поймают, она останется одна.

Рябинин кивнул, его выражение лица на миг смягчилось.

— Я знаю, чем вы рискуете, Андре. Москва тоже знает. Мы защитим вас и Жюли, если дойдёт до этого. Но нам нужны эти детали. Без них наши люди в Испании и Абиссинии слепы. Ещё одно усилие — названия кораблей, даты, что-нибудь о британском флоте. Сможете?

Моро смотрел на булыжники. Органная музыка из церкви усилилась, печальный аккорд эхом разнёсся по двору. Наконец он кивнул.

— Ещё раз. Я попробую. Но это последний раз, мсье Перес. После этого я ухожу. Я добуду, что смогу, к следующей пятнице. Здесь же, в то же время. Если я не приду, значит, меня поймали — или я мёртв.

Рябинин встал, поправил шляпу.

— Пятница, значит. Будьте осторожны, Андре. Следите за хвостами, меняйте маршруты. Если заметите что-то странное, уезжайте из Парижа. Мы найдём вас.

Он помолчал, глаза встретились с глазами Моро.

— Вы все делаете правильно. Для Жюли, для Франции, для нашего дела.

Моро слабо улыбнулся, собирая портфель и зонт.

— Дело, — пробормотал он почти про себя. — Надеюсь, оно того стоит.

Он повернулся и пошёл к выходу из двора, его фигура растворилась в тумане.

Рябинин подождал, глаза обшаривали двор. Парень у фонтана исчез, сторож снова подметал. Рябинин задержал руку у чемодана.Слишком много глаз в этом городе,подумал он. Он покинул двор, выбрав извилистый путь по узким улочкам за Сен-Сюльпис, разум уже составлял зашифрованное сообщение для Москвы. Французы и британцы наступали, но он знал, что Сталин, обязательно найдет способ перехитрить их.

Кремль, 29 марта 1936

Утро в Москве было холодным, с серым небом, нависшим над Кремлём, словно тяжёлая пелена. В кабинете Сергея, на массивном дубовом столе лежали кипы документов: донесения из Испании, шифровки из Парижа, отчёты о производстве танков и самолётов.

Дверь кабинета открылась, и вошёл Павел Судоплатов, начальник иностранного отдела ОГПУ. Его тёмный костюм был безупречно выглажен, но под глазами залегли тени — бессонные ночи давали о себе знать. В руках он держал тонкую папку. Сергей жестом указал на стул, напротив.

— Павел Анатольевич, докладывайте, — голос Сергея был низким, с лёгкой хрипотцой. — Что у нас из Парижа?

Судоплатов сел, развязал папку и вытащил несколько листов, испещрённых аккуратным почерком.

— Рябинин встретился с Моро вчера утром. Моро передал копии телеграмм от Дельбоса и Перрена, а также меморандум Левассёра о морских манёврах. Французы и британцы готовят блокаду, товарищ Сталин. Они называют это «политикой невмешательства», но это лишь ширма. Французский флот начнёт патрулировать Средиземное море от Гибралтара до Тулона, британцы перекроют Красное море и Суэц. Цель — отрезать наши поставки в Испанию и Абиссинию. Моро говорит, что итальянцы согласны оставаться нейтральными, если это ударит по нам сильнее, чем по ним. Муссолини хочет Албанию и долю в Абиссинии, если она падёт.

Сергей откинулся в кресле, его пальцы сжали подлокотники. Он чувствовал, как внутри закипает гнев, но разум, привыкший к аналитике, уже просчитывал варианты. Блокада без объявления войны — это не просто хитрость, это шахматный ход. Они хотят истощить нас в Испании, задушить Абиссинию и выйти сухими из воды. Он постучал пальцами по столу.

— Даты. Когда они начнут?

Судоплатов перелистнул страницу.

— Меморандум Левассёра указывает на середину апреля для начала патрулей. Сначала будут «инспекции» — задержка наших кораблей под предлогом проверки грузов. Они знают маршруты через Стамбул и Пирей, у них есть список наших судов. Также ведут переговоры с Турцией, чтобы закрыть Дарданеллы. Британцы уже перебрасывают эсминцы в Аден. К маю Красное море будет под их полным контролем.

Сергей встал, прошёлся к окну. За стеклом виднелись кремлёвские башни, окутанные лёгким туманом. Он думал о республиканцах в Испании, о Хайле Селассие в Абиссинии, о тысячах людей, зависящих от советских поставок. Если пути перекроют, Испания падёт под Франко, а Абиссиния — под Муссолини. Это будет не просто поражение — это будет сигнал Гитлеру, что Советы слабы. Он повернулся к Судоплатову.

— Что ещё? Моро надёжен? Или французы уже дышат ему в затылок?

Судоплатов нахмурился, его голос стал тише.

— Моро напуган, товарищ Сталин. Он говорит, что в министерстве началась охота на крота. Дельбос усилил охрану, проверяет столы, запирает архивы. Моро рискует дочерью, жизнью. Он обещал достать ещё — названия кораблей, графики патрулей, возможно, что-то о переговорах с турками. Следующая встреча в пятницу. Но он сказал, что это последний раз. Если не придёт — значит, его поймали или убили.

Сергей кивнул, его взгляд стал жёстче.

— Если Моро поймают, мы теряем главный источник в Париже. Прикажите Рябинину подготовить запасной план — другого связного, другой канал. И скажите ему, чтобы был готов вытащить Моро и его дочь, если запахнет жареным. Что с документами? Они подлинные?

— Рябинин проверил. Телеграммы свежие, с прошлой недели. Меморандум от вторника. Всё совпадает с нашими другими источниками — агенты в Лондоне подтверждают переговоры с французами. Британцы и Дельбос действительно готовят коммюнике для «европейского единства», но это дымовая завеса.

Сергей вернулся к столу, взял телеграмму Рябинина и пробежал глазами текст. Его разум искал выход. Блокада — это удавка, но удавку можно ослабить. Нужно время, нужно давление, нужно играть их же картами. Он посмотрел на Судоплатова.

— Хорошо, Павел Анатольевич. Продолжайте держать Рябинина на связи. Я хочу знать всё, что Моро достанет в пятницу. И усилите наблюдение за турецкими портами. Вы свободны.

Судоплатов кивнул, собрал папку и вышел. Сергей остался один. Он нажал кнопку телефона на столе.

— Позовите Молотова.

Через десять минут Вячеслав Молотов вошёл в кабинет. Его круглые очки поблёскивали в свете лампы, лицо, как всегда, было спокойным. Он сел, положив портфель на колени.

— Вячеслав Михайлович, — начал Сергей, — хочу обсудить с тобой ситуацию с французами и британцами. Они готовят блокаду наших поставок в Испанию и Абиссинию. Начинают в апреле, с «инспекций» в Средиземном море. Британцы перекроют Красное море, давят на турок, чтобы закрыть Дарданеллы. Если это произойдёт, наши бригады в Испании останутся без оружия, а Хайле Селассие потеряет всё. Что предлагаешь?

Молотов снял очки, протёр их платком, его движения были медленными, обдуманными. Он положил очки на стол и заговорил.

— Товарищ Сталин, ситуация серьёзная, но не безнадёжная. Британцы и французы хотят ослабить нас, но они не готовы к открытому конфликту. Их «политика невмешательства» — это попытка сохранить лицо перед общественностью, которая требует мира, и одновременно задушить нас без войны. У нас есть три направления, чтобы сорвать их планы.

Он открыл портфель, вытащил лист с заметками и продолжил.

— Первое: дипломатическое давление. Мы можем использовать Лигу Наций. Французы и британцы боятся выглядеть агрессорами, особенно после того, как они провалились с санкциями против Италии за Абиссинию. Мы можем поднять вопрос о свободе судоходства в Средиземном море и Красном море. Обвинить их в нарушении международного права — их же любимого принципа. Наш посол в Женеве, Литвинов, может подготовить резолюцию. Это не остановит блокаду, но затянет время, заставит их оправдываться.

Сергей кивнул, его пальцы постукивали по столу. Лига Наций — слабый инструмент, но публичный шум может смутить их. Он жестом попросил продолжать.

— Второе: альтернативные маршруты. Если Дарданеллы закроют, мы можем перенаправить поставки через Балтику и Атлантику. Это дольше, дороже, но возможно. Порты в Варне и Констанце пока открыты, Болгария и Румыния не посмеют закрыть их без давления Британии. Мы можем усилить там наши торговые представительства, подкупить местных чиновников. Также есть вариант через Персию — порт Бендер-Аббас. Это медленно, но британцы не контролируют Персидский залив так плотно, как Красное море.

Сергей нахмурился. Персия — это риск. Шах ненадёжен. Но Балтика и Варна — это идея. Он сделал пометку в блокноте.

— И третье? — спросил он.

Молотов слегка улыбнулся, что было редкостью.

— Третье — раскол их союза. Британцы и французы не так едины, как кажется. Франция боится Гитлера больше, чем Британия. Дельбос говорит Москве о дружбе, потому что боится, что мы повернёмся к Германии. Мы можем сыграть на этом. Предложить Франции двусторонний договор — скажем, о взаимопомощи против Германии. Это пустышка, но Дельбос занервничает, начнёт сомневаться в британцах. Одновременно мы можем намекнуть туркам, что готовы поддержать их в спорах с Британией за Мосул. Турки не любят британцев, они слишком давят на них. Если мы дополнительно подкупим Анкару — деньгами, оружием, помимо того, что мы уже даем им за обходные пути — они могут оставить Дарданеллы открытыми. А без Дарданелл британская блокада в Средиземном море теряет смысл.

Сергей откинулся в кресле, его разум просчитывал ходы. Молотов был прав: раскол — это главное. Французы параноики, турки думают о прибыли, а британцы слишком самоуверенны. Если мы выиграем время, подкупим турок и устроим шум в Лиге Наций, то сможем продолжать поставки.

— Хорошо, Вячеслав Михайлович, — сказал он. — Начинайте готовить резолюцию для Лиги Наций. Литвинову дайте инструкции сегодня же. Усильте наши позиции в Варне и Констанце, найдите людей, которые могут подкупить портовых чиновников. И проработайте вариант с Персией — на всякий случай. Что до Франции… подготовьте черновик письма к Дельбосу. Намёк на договор, но никаких обещаний. И свяжитесь с нашим человеком в Анкаре. Узнайте, сколько турки хотят за Дарданеллы.

Молотов кивнул, записывая указания.

— Будет сделано, товарищ Сталин. Ещё одно: мы можем усилить пропаганду. Наши газеты в Европе — «Юманите», «Человечество» — могут начать кампанию против британской блокады. Назвать её империалистической, обвинить в поддержке фашизма. Это поднимет шум среди левых в Париже и Лондоне.

Сергей улыбнулся краем губ. Пропаганда — старый трюк, но работает. Левые в Европе ненавидят нынешнее правительство Британии не меньше, чем мы.

— Одобряю. Начинайте. И держите меня в курсе по Анкаре. Если турки согласятся, мы выскользнем из этой удавки.

Молотов встал, собрал портфель и направился к двери. Сергей остался один, глядя на карту Европы, висевшую на стене. Его пальцы коснулись Чёрного моря, затем скользнули к Дарданеллам. Мы перехитрим вас, подумал он. Игра только начинается.

Глава 11

30 марта 1936 года, Берлин

Весна в Берлине наступила неохотно, но к концу марта город начал оживать. Тиргартен, ещё недавно укутанный снегом, теперь сверкал молодой зеленью, а голые ветви лип и каштанов покрывались нежными почками. Шпрее, освобождённая от ледяной корки, текла спокойно, отражая бледно-голубое небо, по которому плыли редкие облака. Улицы Шарлоттенбурга наполнились движением: женщины в лёгких пальто спешили по делам, мужчины в шляпах и костюмах обсуждали новости, а уличные торговцы громко расхваливали свежие цветы и тёплый хлеб. На Вильгельмштрассе здания министерств всё так же возвышались, массивные и непроницаемые, но их серые фасады теперь казались чуть менее угрюмыми под мягким весенним солнцем. В воздухе витал запах цветущих каштанов, смешанный с лёгким ароматом бензина от проезжающих машин.

Ларс Эклунд стоял у окна своего кабинета в шведском посольстве, глядя на оживлённую улицу. Его светлые волосы, обычно всегда аккуратно зачёсанные, слегка растрепались — привычка нервно проводить рукой по голове дала о себе знать. Серые глаза, усталые, но цепкие, внимательно следили за прохожими, словно он искал в толпе что-то подозрительное. За последние недели напряжение в нём только нарастало. Москва, получив его шифровку, требовала больше информации — о планах Абвера, о настроениях Канариса, о его интересах в Прибалтике. Но каждый шаг был подобен хождению по тонкому льду: одно неверное движение, и всё могло рухнуть.

Сегодня Канарис снова пригласил посла Хедстрёма и Ларса в свою резиденцию в Груневальде. Приглашение, доставленное через адъютанта, было сформулировано в обычном вежливом тоне: «неформальная беседа, вино, обсуждение текущих дел». Но Ларс знал, что за этим скрывается нечто большее. Канарис никогда не приглашал просто так. Его мысли метались: «Он проверяет меня? Или это Хедстрём попал под его взгляд? Или он подозревает посольство в целом?» Ларс поправил тёмный костюм, затянул узел галстука и взял папку с бумагами — на этот раз отчёты о поставках шведской древесины в Германию. Это был предлог, чтобы поговорить на нейтральные от разведки темы, но его настоящая задача оставалась той же: выудить у Канариса информацию, не раскрыв себя.

В холле посольства Ларс встретил Карла Густава Хедстрёма, который уже надевал лёгкое пальто и шляпу. Посол, как всегда, выглядел безупречно: тёмный костюм, идеально выглаженная рубашка, спокойная улыбка. Но Ларс заметил в его глазах лёгкую тень беспокойства, едва уловимую.

— Ларс, ты готов? — спросил Хедстрём, поправляя манжеты. — Канарис ждёт нас к четырём.

Ларс кивнул, стараясь скрыть внутреннее напряжение.

— Конечно, господин посол. Я взял отчёты по древесине. Думаю, это подойдёт для нейтрального разговора. Канарис часто вас приглашает в последнее время?

Хедстрём, слегка улыбнувшись, ответил:

— Не так уж часто, Ларс. Сегодня, вероятно, будет говорить о торговле. Но с ним никогда не знаешь наверняка. Ты заметил, как он смотрел на тебя в прошлый раз?

Ларс почувствовал, как сердце забилось сильнее. Он постарался ответить спокойно:

— Да, господин посол. Он… внимателен. Но я старался не лезть слишком глубоко. Просто поддерживал беседу.

Хедстрём кивнул, но его взгляд задержался на Ларсе чуть дольше обычного.

— Хорошо. Но будь осторожен. Канарис — как шахматист. Он видит на несколько ходов вперёд. Не давай ему повода думать, что ты играешь в свою игру.

Ларс, улыбнувшись, ответил:

— Понимаю, господин посол. Я буду держать себя в руках.

Они вышли из посольства, где их ждал чёрный Mercedes. Водитель, в строгой униформе, открыл дверцу, и машина плавно тронулась по улицам Шарлоттенбурга. Весенний Берлин выглядел живее, чем зимой: витрины магазинов сверкали, уличные кафе заполнялись людьми, а на тротуарах мелькали велосипедисты.

Резиденция Канариса в Груневальде выглядела почти так же, как зимой, но теперь сосны вокруг дома зеленели, а снег на дорожке сменился влажной землёй. Дом из красного кирпича с большими окнами и черепичной крышей казался ещё более уютным в весеннем свете. У входа их встретил тот же адъютант, молодой, с холодным взглядом, в тёмном мундире. Он провёл их в холл, где дубовые панели, персидский ковёр и потрескивающий камин создавали знакомую атмосферу. Запах кофе смешивался с ароматом свежесрезанных цветов, стоявших в вазе на столе. Картина с морским пейзажем всё ещё висела на стене, напоминая о прошлом Канариса как морского офицера.

Вильгельм Канарис ждал их в гостиной. Его тёмный костюм, как всегда, сидел идеально, а сдержанная улыбка скрывала острый ум. Он поднялся с кресла, протягивая руку:

— Господин посол, господин Эклунд, рад вас видеть. Прошу, садитесь. Весна в Берлине делает такие встречи ещё приятнее, не правда ли?

Хедстрём, снимая пальто, ответил с лёгкой улыбкой:

— Вильгельм, ваш дом всегда гостеприимен. Весна действительно оживила город. Вы порадуете нас своим прекрасным вином?

Канарис кивнул, указывая на стол, где стояли бутылка рейнского вина, кофейник и тарелки с лёгкими закусками — сыр, оливки, свежий хлеб.

— Конечно, господин посол. А для господина Эклунда, полагаю, кофе? — Канарис посмотрел на Ларса, его глаза слегка сузились.

Ларс, садясь в кресло, обитое зелёным бархатом, ответил:

— Да, господин Канарис. Кофе будет в самый раз. Спасибо за приглашение.

Канарис разлил вино и налил кофе, его движения были точными, почти механическими. Он начал беседу, его голос звучал спокойно, но Ларс чувствовал, как глава Абвера внимательно следит за каждым его жестом.

— Весна в Европе, господа, приносит не только тепло, но и новые вызовы, — сказал Канарис, отпивая вино. — Испания всё ещё в огне, Франция и Англия спорят, а Москва… Москва, как всегда, играет свою игру. Как Стокгольм смотрит на всю эту обстановку?

Хедстрём, отпив вина, ответил взвешенно:

— Вильгельм, Швеция остаётся верна своему нейтралитету. Мы следим за Европой, но держимся в стороне. Испания беспокоит всех, а Москва… Она, как вы сказали, играет свою игру. Но мы предпочитаем говорить о торговле, а не о политике.

Канарис кивнул, его взгляд переместился на Ларса.

— Господин Эклунд, вы, кажется, проявляете особый интерес к политике. В прошлый раз вы спрашивали о Прибалтике, о Москве. Что вас так волнует в этих регионах?

Ларс почувствовал, как пульс участился. Канарис начал осторожно, но его вопрос был словно тонкая игла, прощупывающая слабое место. Он ответил, стараясь звучать естественно:

— Господин Канарис, Швеция, как нейтральная страна, должна быть в курсе событий. Прибалтика — наш сосед, а Москва… Её действия влияют на весь регион. Мы просто хотим понимать, к чему готовиться. А вы, похоже, знаете больше, чем газеты.

Канарис улыбнулся, но его глаза остались холодными.

— Газеты, господин Эклунд, часто врут. Но вы правы — Прибалтика сложный регион. Москва там активна, и не только Москва. Польша, Литва, даже Финляндия — все играют свои роли. Абвер, конечно, следит за этим. Но скажите, что думают в Стокгольме? Вы ведь близко к этим странам. Есть ли у вас… особые источники?

Ларс почувствовал, как горло сжалось. Канарис явно пытался вывести его на откровенность, но делал это так, чтобы не спугнуть. Он решил ответить уклончиво:

— Источники, господин Канарис, у Швеции скромные. Мы полагаемся на открытые данные — газеты, дипломатические отчёты. Но я слышал, что Абвер работает очень эффективно. Например, в Польше. Это правда, что вы усиливаете там своё присутствие?

Хедстрём, заметив, что Ларс снова лезет в опасную зону, вмешался:

— Ларс, давай не будем увлекаться слухами. Вильгельм, вы же знаете, мы предпочитаем говорить о стали и древесине. Кстати, я привёз отчёты о новых поставках. Германия заинтересована?

Канарис, не отрывая взгляда от Ларса, кивнул:

— Конечно, господин посол. Древесина и сталь — это всегда интересно. Но политика, знаете ли, иногда важнее. Господин Эклунд, вы упомянули Польшу. Почему вас так волнует эта страна?

Ларс, чувствуя, как Канарис загоняет его в угол, решил повернуть разговор:

— Польша — важный игрок в регионе, господин Канарис. Её отношения с Москвой и Берлином влияют на всех нас. Швеция хочет мира, но мы не можем игнорировать напряжение. А что вы думаете о Польше? Абвер, должно быть, знает больше, чем мы.

Канарис, отпив вина, ответил медленно:

— Польша — сложный сосед. Они хотят быть сильными, но у них много врагов. Москва, конечно, давит на них, но и мы не спим. Абвер, господин Эклунд, работает там, где нужно Германии. Но я ценю ваш интерес. Вы, кажется, очень наблюдательны. Скажите, у вас в посольстве есть кто-то, кто… особо интересуется нашими делами?

Ларс почувствовал холод по спине. Вопрос был слишком прямым, но задан с такой лёгкостью, что казался почти невинным. Он ответил, стараясь не выдать волнения:

— В посольстве, господин Канарис, все заняты своими делами. Я, например, сосредоточен на торговых отчётах. Но, конечно, мы все следим за Европой. А вы, похоже, знаете больше, чем хотите сказать. Например, о связях с Лондоном. Это правда, что Абвер активно работает с британцами?

Канарис прищурился, его пальцы слегка постучали по бокалу.

— Лондон, господин Эклунд, такая же загадка, как и Москва. Мы, конечно, следим за всеми. Но ваши вопросы… Вы очень любопытны для человека, который занимается древесиной. Скажите, вы всегда так глубоко копаете?

Хедстрём, почувствовав напряжение, снова вмешался:

— Вильгельм, Ларс просто хочет быть полезным. Он молод, горяч. Давайте лучше о торговле. Ваши промышленники довольны нашими поставками?

Канарис, кивнув, перевёл взгляд на Хедстрёма, но Ларс чувствовал, что глава Абвера не отпускает его из виду.

— Конечно, господин посол. Поставки отличные. Но я ценю энтузиазм господина Эклунда. Нейтралитет Швеции — это искусство, и вы, господин Эклунд, кажется, хотите быть в центре событий. Это похвально. Но скажите, вы никогда не думали о более… активной роли? Например, обмен информацией. Швеция могла бы помочь нам… и себе.

Ларс, понимая, что Канарис подбирается всё ближе, ответил осторожно:

— Обмен информацией, господин Канарис, — это всегда деликатный вопрос. Швеция открыта к диалогу, но нейтралитет — наш приоритет. Если у вас есть предложения, мы готовы выслушать.

Канарис улыбнулся, но его глаза были словно стальные.

— Предложения, господин Эклунд, всегда найдутся. Но скажите, вы ведь общаетесь с коллегами в посольстве? Может, кто-то из них… слишком интересуется Германией? Или Москвой?

Ларс почувствовал, как пот выступил на ладонях. Канарис явно пытался понять, не связан ли он с кем-то, кто мог бы работать на другую сторону. Он решил сыграть наивно:

— В посольстве, господин Канарис, все заняты своей работой. Я, например, только и делаю, что готовлю отчёты. Но если кто-то интересуется Германией, это, наверное, потому, что вы — важный партнёр. А вы, похоже, подозреваете всех. Даже нас, нейтралов.

Канарис рассмеялся.

— Подозревать всех, господин Эклунд, — это моя работа. Абвер должен быть начеку. Но вы правы, Швеция — важный партнёр. И я рад, что вы так… открыты. Скажите, вы часто пишете домой? В Стокгольм, я имею в виду.

Ларс почувствовал, как кровь прилила к лицу. Вопрос о письмах был слишком личным, слишком точным. Он ответил, стараясь звучать спокойно:

— Пишу, конечно. Жена, дети… Они ждут новостей. Но моя работа здесь — это в основном бумаги и встречи. Ничего интересного.

Канарис кивнул, но его взгляд был словно рентген.

— Семья — это важно, господин Эклунд. Держите их в безопасности. Берлин может быть… сложным местом.

Хедстрём, чувствуя, что разговор становится слишком напряжённым, сказал:

— Вильгельм, давайте вернёмся к древесине. У нас есть новые предложения по поставкам. Может, обсудим цифры?

Канарис, улыбнувшись, кивнул:

— Конечно, господин посол. Древесина — это вопросы министерства торговли, но мне интересно какие торговые отношения у Германии с Швецией. Нужны ведь какие-то темы помимо разведки. Я ценю такие беседы. Господин Эклунд, вы мне нравитесь. Вы… думаете. Это редкость.

Разговор продолжался ещё два часа, переходя от торговли к политике, от Испании к Польше. Канарис был, как всегда, сдержан, но его вопросы к Ларсу становились всё более острыми, словно он тестировал его реакцию. Ларс, балансируя между осторожностью и намёками, старался выудить информацию, но каждый раз чувствовал, как Канарис играет с ним, словно кошка с мышью. Его мысли метались: «Он знает? Или это просто его стиль? Если я скажу слишком много, он поймёт. Если слишком мало — Москва будет недовольна».

Когда они с Хедстрёмом вышли из резиденции, весенний воздух был свежим, а солнце уже клонилось к закату. Хедстрём, садясь в машину, сказал:

— Ларс, ты сегодня был… слишком активен. Канарис заметил. Будь осторожнее, он не любит, когда его прощупывают.

Ларс, кивнув, ответил:

— Понимаю, господин посол. Я просто хотел поддержать беседу.

Хедстрём, посмотрев на него, сказал:

— Ты хорошо справился, но не играй с огнём. Канарис — не тот человек, которого можно перехитрить.

31 марта 1936 года, Аддис-Абеба

Жара в Аддис-Абебе была удушающей, словно раскалённый воздух с плато обволакивал город тяжёлым покрывалом. Солнце, стоявшее высоко, заливало улицы слепящим светом, и пыль оседала на листьях акаций и эвкалиптов, окружавших императорский дворец Гебби. Белые стены дворца сияли под лучами, золотые орнаменты на куполах и арках сверкали, отражая величие эфиопской монархии. В садах пели птицы, их трели смешивались с шумом города: криками торговцев на рынке, ржанием лошадей, скрипом телег, везущих специи и зерно. За холмами высились горы Энтото, окутанные дымкой, но под этой мирной картиной пульсировала тревога. Война с Италией оставила Абиссинию в осаде. Итальянские самолёты сбрасывали бомбы и газ, а слухи о новом наступлении Муссолини витали в воздухе.

Император Хайле Селассие стоял у окна своего кабинета, глядя на сад, где стражники в белых туниках с красными поясами патрулировали дорожки, их копья поблёскивали на солнце. Его худощавое лицо, обрамлённое аккуратной бородой, было спокойным, но тёмные глаза выдавали усталость и решимость. На нём был тёмный европейский костюм, поверх которого накинута белая шамма — символ власти. Сегодня его ждала встреча с британским эмиссаром, сэром Эдвардом Грейсоном, чья репутация дипломата была безупречной, но чьи намерения вызывали сомнения. Хайле Селассие знал, что британцы, несмотря на речи в Лиге Наций, играли свою игру, движимые страхом потерять влияние в Африке перед Италией и СССР.

Он повернулся к своему советнику, рас Асфау, который стоял у стола, перебирая бумаги. Асфау, высокий и худой, с морщинами на лице, был одним из немногих, кому император доверял полностью. Его голос, низкий и размеренный, звучал уверенно:

— Ваше Величество, Грейсон прибудет через полчаса. Он будет говорить о санкциях против Италии, но его цель — наши связи с Москвой. Британцы знают о советских поставках.

Хайле Селассие кивнул, коснувшись золотого креста на шее.

— Они боятся Сталина больше, чем Муссолини, Асфау. Москва дала нам винтовки, пулемёты, советников и солдат. Британия же только говорит и обещает. Что нового из портов?

Асфау, перелистнув страницу в блокноте, ответил:

— Последняя партия оружия из СССР прибыла в Джибути десять дней назад. Советники обучают наших солдат в лагере у Дессие. Но британцы следят за нами. Их агенты замечены в порту. Грейсон, вероятно, потребует разорвать связи с Москвой.

Хайле Селассие улыбнулся.

— Разорвать? Они думают, что могут диктовать, как нам защищать нашу землю. Мы не их колония. Подготовь зал для встречи, Асфау. И удвой стражу у ворот. Я не хочу сюрпризов.

Асфау поклонился и вышел. Хайле Селассие подошёл к столу, где лежала карта Эфиопии, испещрённая отметками: красные линии — итальянские позиции, синие — абиссинские. Его палец остановился на Адуа, где в марте его армия потерпела поражение. Итальянцы использовали танки, самолёты, газ, несмотря на протесты Лиги Наций. Абиссиния сражалась, но силы были неравны. СССР предлагал помощь, но за лояльность. Британия же хотела держать Абиссинию слабой и зависимой. Император знал, что его выбор определит судьбу страны.

Зал для приёмов был просторным, с высокими потолками, украшенными резными деревянными панелями. Окна пропускали жаркий свет, отражавшийся на портретах абиссинских императоров, чьи строгие взгляды напоминали о долге хранить страну. В центре стоял длинный стол, покрытый белой скатертью, с серебряным кофейником, фарфоровыми чашками и блюдами с инжиром, манго и лепёшками. Хайле Селассие сидел во главе, его осанка была прямой, взгляд — внимательным. Рядом стоял рас Асфау с папкой документов. У входа застыли стражники, их копья сверкали, лица были непроницаемы.

Сэр Эдвард Грейсон вошёл ровно в десять утра. Высокий, с седеющими висками, он выглядел как британский аристократ: серый костюм, трость с серебряным набалдашником, холодная улыбка. За ним следовали двое помощников — молодые, с напряжёнными лицами — и переводчик, абиссинец из Джибути, нанятый британцами.

— Ваше Величество, — начал Грейсон, слегка поклонившись, — это большая честь быть принятым вами. Британия восхищена вашей стойкостью.

Хайле Селассие кивнул, указав на стул.

— Сэр Эдвард, добро пожаловать. Кофе?

Грейсон сел, его улыбка была вежливой, но глаза — настороженными.

— Благодарю, Ваше Величество. Кофе будет кстати.

Асфау налил кофе, его движения были плавными. Хайле Селассие, отпив глоток, посмотрел на Грейсона.

— Сэр Эдвард, Лига Наций говорит о санкциях против Италии. Но слова не останавливают бомбы. Что Британия предлагает нашей стране?

Грейсон, поставив чашку, ответил, его голос был ровным, но настойчивым:

— Ваше Величество, Британия делает всё возможное. Санкции — это только первый шаг. Мы давим на Италию дипломатически, но ваши связи с Москвой вызывают тревогу в Лондоне.

Хайле Селассие прищурился, его пальцы сжали чашку.

— Связи с Москвой? Мы боремся за выживание. СССР дал нам оружие, советников и солдат. Британия ограничивается речами. Почему вас волнует Москва?

Грейсон наклонился ближе, его голос смягчился.

— СССР преследует свои цели. Их помощь — это расчет. Сталин хочет втянуть Абиссинию в игру против Европы. Британия предлагает партнёрство: оружие, обучение, финансы. Но нам нужно ваше доверие. Разорвите связи с Москвой.

Хайле Селассие посмотрел на Асфау, который едва заметно покачал головой. Император повернулся к Грейсону, его голос был твёрд:

— Доверие зарабатывается делами. Итальянцы бомбят наши деревни, а Британия молчит. СССР дал нам оружие и людей. Вы просите отказаться от них, но что даёте взамен?

Грейсон, чувствуя, что теряет почву, сменил тон.

— Подумайте: если вы свяжетесь с Москвой, вы оттолкнёте Лондон, Париж, Америку. Мы можем обеспечить поставки продовольствия, защиту в Лиге Наций, убежище для вас, если ситуация ухудшится.

Хайле Селассие нахмурился, его глаза сверкнули.

— Убежище? Я — император Абиссинии. Я не покину свой народ. Если Британия хочет помочь, присылайте оружие. Москва уже действует.

Асфау вмешался, его голос был резким:

— Сэр Эдвард, где была Британия, когда итальянцы использовали газ в Адуа? Ваши санкции лишь на бумаге. СССР же доказывает свою поддержку делом.

Грейсон, покраснев, ответил:

— Рас Асфау, я понимаю вашу горечь. Но СССР втянет вас в хаос. Британия предлагает помощь, но не может работать с коммунистами.

Хайле Селассие поднял руку.

— Довольно. Абиссиния не торгует свободой. Мы берём помощь от тех, кто её даёт. Если Британия хочет быть союзником, докажите это. Беседа окончена.

Грейсон встал, поклонившись.

— Ваше Величество, я надеюсь, вы передумаете. Британия — ваш друг.

Хайле Селассие кивнул, его взгляд был холодным.

— Прощайте, сэр Эдвард.

Грейсон и его свита покинули дворец, их шаги эхом отдавались в коридоре. Хайле Селассие повернулся к Асфау.

— Они боятся Москвы больше, чем Муссолини. Мы не их пешки. Убедись, что советские советники ускоряют обучение. Нам нужны пулемёты к следующей неделе.

Асфау кивнул.

— Ваше Величество, британцы будут следить. И я слышал, немцы активны в Джибути. Их агенты замечены в порту.

Хайле Селассие сжал крест на шее.

— Немцы? Это усложняет дело. Следи за ними, Асфау. И за Грейсоном. Его активность мне не нравится.

Грейсон, его помощники Томас и Уильям, и переводчик сели в чёрный Rolls-Royce у дворца. Машина тронулась по пыльной дороге к британскому консульству. Грейсон смотрел в окно, его лицо было мрачным.

— Он упрям, — сказал он Томасу. — Если он не разорвёт связи с Москвой, мы потеряем Абиссинию.

Томас, поправляя очки, ответил:

— Сэр, он прав: мы не дали оружия. Если бы мы начали поставки, он мог бы нас послушать.

Грейсон покачал головой.

— Лондон не позволит помогать ему, пока он с коммунистами. Нужно найти другой способ.

Дорога виляла через рынок, где торговцы кричали, предлагая специи и ткани. Внезапно машина замедлила ход — впереди дорогу перегородила телега с ослом, за которой стоял старик в потрёпанной тунике. Водитель, британский сержант, нажал на клаксон, но телега не двигалась. Грейсон нахмурился.

— Что за чёрт? Убери эту телегу!

Прежде чем водитель успел ответить, воздух разорвал выстрел. Грейсон пригнулся, его рука потянулась к револьверу под пиджаком. Из двух переулков выскочили шестеро мужчин в тёмных одеждах, их лица были закрыты платками. В руках блестели пистолеты и ножи, глаза сверкали решимостью. Один из них, широкоплечий крикнул на амхарском:

— Выходи! Быстро!

Толпа на рынке закричала, люди бросились врассыпную, опрокидывая корзины с манго и зерном. Пыль поднялась облаком, закрывая солнце. Нападающий рванул дверцу Rolls-Royce, другой выстрелил в колесо, и машина осела, заскрипев. Грейсон выхватил револьвер и выстрелил, пуля оцарапала плечо одного из нападавших. Тот взвыл на амхарском, сжимая рану:

— Проклятье! Хватай его!

Водитель попытался дать газ, но второй выстрел пробил лобовое стекло, и он рухнул на руль, кровь залила его форму. Томас закричал, пытаясь открыть другую дверцу, но получил удар кулаком в лицо и свалился. Уильям, второй помощник, в панике полез под сиденье, но его вытащили за волосы. Переводчик, дрожа, поднял руки, бормоча на амхарском:

— Не стреляйте! Я не причем!

Его ударили прикладом по затылку, и он рухнул в пыль. Грейсон выстрелил ещё раз, но пуля ушла в воздух. Двое нападавших схватили его, вывернув руку, револьвер выпал в грязь. Третий, с ножом, приставил лезвие к горлу Томаса, шипел на ломаном английском:

— Успокойся, или умрёшь!

Из-за угла вылетел чёрный фургон, визжа тормозами. Нападавшие, действуя слаженно, затолкали Грейсона, Томаса и Уильяма в кузов, захлопнув дверь. Переводчика оставили лежать на обочине, решив, что он не важен. Фургон рванул, поднимая пыль, и исчез в лабиринте улиц. Телега с ослом осталась посреди дороги, старик испарился, а рынок затих, словно буря прошла мимо.

В немецком консульстве в Аддис-Абебе было тихо. В кабинете, освещённом тусклой лампой, сидел герр Мюллер, агент Абвера, чьё имя знали немногие. Перед ним стоял Абдул, один из нападавших.

— Всё сделано, герр Мюллер, — сказал Абдул на амхарском. — Британцы в подвале на окраине. Переводчика оставили на дороге.

Мюллер кивнул, его пальцы постучали по столу.

— Хорошо. Держите их под замком. Британцы не должны знать, кто стоит за этим. Следи за местными — они могут их искать.

Абдул поклонился и вышел. Мюллер подошёл к окну, глядя на тёмные улицы. Похищение Грейсона было его ходом, чтобы стравить Британию и СССР. Хайле Селассие, Москва, Италия — все были фигурами на шахматной доске, и Мюллер готовился к следующему ходу.

Глава 12

Испанская равнина близ Теруэля, раскалённая под полуденным солнцем 31 марта 1936 года, дрожала от зноя. Воздух, пропитанный запахом пересохшей земли, пороха и ржавого металла, дрожал, искажая очертания горизонта. Скалистая местность, усеянная редкими колючими кустами и острыми каменными выступами, тянулась к Теруэлю — стратегически важному городу, чьи стены и башни смутно вырисовывались в дымке. Немецкий лагерь, усиленный отрядом португальских наёмников, присланных Салазаром в поддержку Франко, гудел от лихорадочной подготовки. Отдалённый гул артиллерии с юга, где республиканцы держали фронт, нарастал, предвещая скорую битву. Националисты — пёстрая смесь фалангистов в синих рубашках и красных беретах, португальских добровольцев в потрёпанных зелёных мундирах и немецкого легиона «Кондор» — готовились к схватке, от которой зависела судьба фронта.

Лейтенант Вильгельм Краус стоял у укреплений. Его голубые глаза, прищуренные от солнца, внимательно изучали горизонт, где лёгкое облако пыли выдавало движение республиканцев. Мешки с песком, наспех наваленные фалангистами, оседали вдоль низких каменных стен, грозя развалиться от малейшего толчка. Немцы, не доверяя союзникам, укрепили линию двумя гнёздами MG-34, их стволы поблёскивали под солнцем, и парой 81-мм миномётов, установленных на возвышении в тылу. Пальцы Вильгельма сжимали рукоять Luger’a, пот стекал по виску, оставляя грязные дорожки на покрытом пылью лице. Напряжение в лагере было осязаемым: немцы, обветренные и усталые, сохраняли мрачную решимость, фалангисты источали нервную браваду, а португальцы держались настороженно, словно предчувствуя беду.

Обер-лейтенант Фридрих Шульц стоял рядом, пуская кольца дыма от сигареты. Его грубый голос прорвался сквозь гул лагеря, пока он изучал карту, приколотую к ящику из-под патронов.

— Они идут с юга, — пробормотал он, указывая на красную линию, обозначавшую позиции республиканцев. — Десять километров, может, меньше.

Гауптман Ганс Келлер нервно постукивал ботинком по камню, склонившись над картой. Его пальцы мяли её край, пока он отслеживал маршруты противника.

— Республиканцы знают местность лучше, — сказал он, его голос дрожал от раздражения. — Они обойдут нас по флангам, если фалангисты опять провалят разведку. Португальцы? Половина не понимает наших приказов, вторая таскает винтовки, как мешки с картошкой. Их Lee-Enfield — старьё, заклинивает в пыли. Нам нужны тут свои дивизии, а не этот сброд.

Лейтенант Отто Бауэр чистил Luger, сидя на ящике. Его зелёные глаза горели задором, но движения были резкими, выдавая раздражение.

— Фалангисты и португальцы — обуза, — бросил он. — Вчера португалец спросил меня, как заряжать миномёт. Если республиканцы ударят, эти «союзники» разбегутся, как тараканы'.

Лагерь бурлил. Немцы в серых мундирах проверяли пулемёты, чинили грузовики, укладывали гранаты. Их лица, обветренные солнцем, выражали усталость, но глаза горели решимостью. Фалангисты, в синих рубашках и красных беретах, пытались маршировать, но их нестройные движения вызывали у немцев усмешки. Португальцы, в потрёпанных зелёных мундирах, копали окопы, а лица выражали недовольство. Гул артиллерии смешивался с ржанием лошадей и рёвом моторов, создавая ощущение надвигающейся бури.

Ганс собрал офицеров у грубо сколоченного стола, где карта была усыпана карандашными пометками, обозначающими позиции и маршруты. Он ткнул пальцем в точку южнее лагеря.

— Здесь их главные силы, — сказал он. — Разведка сообщает: три батальона пехоты, около двух тысяч человек, рота Т-26 — минимум десять машин, возможно, до пятнадцати. Советские советники координируют их действия. Их план ясен: фронтальный удар, чтобы связать нас боем, и обход с восточного и западного флангов через овраги и холмы. Если они прорвут линию, мы окажемся в котле. Наши Panzer I бесполезны против Т-26 — их броня тонкая, а 20-мм пушки не пробьют советскую броню. Мы должны полагаться на пулемёты, миномёты и гранаты.

Вильгельм, вытерев пот со лба рукавом, кивнул.

— Наши танки держим в резерве для контратак. Главное — это пулеметы и миномёты. Пулемёты должны косить их пехоту, пока танки не подойдут слишком близко. Если фалангисты и португальцы не подведут, мы удержим центр. Но я не верю в их стойкость. Фалангисты уже показали, что бегут при первом выстреле.

Фридрих, затушив сигарету о ящик, добавил мрачно:

— Фалангисты подведут. Я уже заранее это чувствую. Их винтовки — это ржавый хлам, половина патронов бракованные, а дисциплины ноль. Португальцы чуть лучше, но их мало, и они не знают местности. Наши пулеметы — это единственная надежда. Надо сосредоточить огонь на пехоте и молиться, чтобы Франко прислал подкрепления, хотя я не верю, что они придут вовремя.

Отто, убрав Luger в кобуру, вскочил с ящика.

— Я беру миномёты. Если республиканцы пойдут в лоб, мы их покосим. Но если фалангисты побегут, я не успею их остановить. Португальцев ставим на левый фланг — там овраг, они хотя бы не растеряются. Фалангистов — в резерв, чтобы не путались под ногами.

Ганс кивнул, его ботинок всё ещё постукивал по камню.

— Хорошо. Вильгельм, ты с пулемётами в центре. Фридрих, бери правый фланг, там холмы, используй их для прикрытия. Отто, миномёты за тобой. Португальцев ставим на левый фланг, фалангистов — в резерв. Если они побегут, не тратьте силы на их спасение. Наша задача — удержать линию до ночи. Франко обещал подкрепления, но я не верю, что они придут вовремя. Проверьте пулемёты, зарядите миномёты, подготовьте гранаты. Это будет тяжёлый день.

Немцы разошлись по позициям. Вильгельм, стоя у пулемётного гнезда, проверял ленты MG-34, пересчитывая патроны. Его солдаты, молодые парни из Баварии, Саксонии и Пруссии, работали молча, их движения были чёткими, отточенными месяцами тренировок. Фридрих, на правом фланге, расставлял своих людей за каменными глыбами, превращая холмы в естественные укрепления. Он лично проверял каждую позицию, убеждаясь, что винтовки Mauser заряжены, а гранаты под рукой. Отто, на холме с миномётами, проверял прицелы и раздавал команды артиллеристам, его голос звенел молодым задором, но глаза выдавали тревогу. Португальцы, заняв левый фланг, копали окопы. Фалангисты, в резерве, сгрудились у палаток, распевая гимны и размахивая флагами с красным крестом, но их командир, Хосе уже выглядел растерянным, словно предчувствуя провал. Его сабля, которой он размахивал, казалась скорее театральным реквизитом, чем оружием.

К двум часам дня горизонт заволокло густым облаком пыли, поднятой ветром и движением войск. Гул моторов стал отчётливым, заглушая ржание лошадей и крики солдат. В небе появились четыре И-15, их крылья блестели на солнце, а пулемёты уже нацеливались на лагерь националистов. Два немецких Bf 109 поднялись навстречу, их двигатели ревели, но численное превосходство было на стороне Советов. Один Bf 109, зацепленный очередью И-15, задымил и пошёл вниз, оставляя чёрный шлейф. Пилот, обер-лейтенант Курт, успел катапультироваться, но его парашют опустился за линией республиканцев. Вильгельм, прильнув к биноклю, выругался.

— Советы летают лучше. Если они подавят нас с воздуха, танки раздавят нас на земле. Где второй самолёт? Нам нужны все машины, чтобы держать небо!

Первый удар республиканцев пришёл с юга, как и ожидалось. Артиллерийский обстрел начался внезапно, словно раскаты грома в ясный день: снаряды рвались в ста метрах от линии, поднимая фонтаны земли, камней и пыли. Взрывы сотрясали воздух, заглушая команды офицеров. Фалангисты, стоявшие в резерве, засуетились, некоторые бросились к укрытиям, не дожидаясь приказа. Их крики о «священной Испании» и «Viva Franco!» тонули в грохоте разрывов. Португальцы, на левом фланге, держались лучше, но их винтовки Lee-Enfield заклинивало в пыли, а гранаты, которые они бросали, падали слишком далеко от цели, не нанося вреда.

Вильгельм, стоя у пулемётного гнезда, увидел цепи республиканской пехоты, движущиеся за грядой холмов. Их было не меньше батальона — около шестисот человек, с примкнутыми штыками, шлемы поблёскивали на солнце. За ними, в клубах пыли, ползли силуэты Т-26, их башни медленно поворачивались, выискивая цели.

— Огонь по пехоте! — крикнул Вильгельм пулемётчикам. — Не давайте им подойти к стенам! Короткими очередями, экономьте патроны!

MG-34 загрохотали, их резкий треск разорвал воздух. Пули косили первую волну республиканцев, заставляя их падать в пыль или искать укрытие за камнями и в оврагах. Тела в серо-зелёных мундирах оставались на земле, некоторые солдаты корчились, хватаясь за раны, но пехота продолжала двигаться, используя складки местности. Советские советники, судя по чётким движениям, координировали атаку: цепи наступали не беспорядочно, а короткими перебежками, под прикрытием артиллерии. Снаряды рвались всё ближе, один из них разнёс угол каменной стены, подняв облако щебня и пыли. Осколки зацепили одного из пулемётчиков, ефрейтора Йозефа, который выругался, но остался на позиции, зажимая рану на плече.

Отто, с холма, корректировал огонь миномётов.

— Левее, на пятьдесят метров! Там их скопление! — кричал он, глядя в бинокль.

Миномёты ударили, и взрывы накрыли группу республиканцев, пытавшихся обойти левый фланг через овраг. Земля вздрогнула, чёрный дым поднялся к небу, куски металла и земли разлетелись во все стороны. Несколько солдат республиканцев рухнули, их крики заглушались грохотом, но атака не остановилась. Т-26, рыча моторами, выползли из-за холма, их 45-мм пушки выплюнули первые снаряды. Один из них попал в каменную стену, разнеся её в щебень. Фалангисты, стоявшие неподалёку, закричали и бросились назад, их красные береты мелькали среди пыли, словно пятна крови на песке.

— Проклятье! — крикнул Фридрих с правого фланга. — Эти идиоты бегут! Вильгельм, держи центр, я попробую их остановить!

Он бросился к резерву, где фалангисты, сбившись в кучу, кричали о «священной Испании». Их командир Хосе размахивал саблей, пытаясь восстановить порядок, но его приказы тонули в панике. Португальцы, на левом фланге, держались, но их огонь был слабым — винтовки заклинивало, а гранаты не долетали до цели. Их капитан Мануэл кричал пытаясь организовать оборону, но его люди, не привыкшие к такой интенсивности боя, начинали терять уверенность.

К трём часам дня республиканцы усилили натиск. Артиллерия била без перерыва, снаряды рвались в двадцати метрах от немецких позиций, поднимая столбы пыли и дыма. Т-26, разделившись на три группы, двинулись в обход: одна — к левому флангу, где португальцы уже отступали, вторая — к центру, где Вильгельм с пулемётчиками держал оборону, третья — к правому флангу, где Фридрих пытался удержать холмы. И-15, кружившие в небе, обстреливали позиции националистов, их пулемёты прошивали мешки с песком и каменные стены. Второй Bf 109, повреждённый в воздушном бою, был вынужден уйти на базу, оставив небо под полным контролем Советов.

Вильгельм стрелял из пулемета короткими очередями, стараясь экономить патроны. Пули MG-34 рвали цепи республиканцев, но те продолжали наступать, подгоняемые командами советских офицеров, которые координировали атаку по рации. Один из Т-26, вырвавшись вперёд, выпустил снаряд, который разнёс второе пулемётное гнездо. Немецкий пулемётчик, молодой парень из Баварии по имени Карл, рухнул с простреленной грудью. Вильгельм выругался и приказал перенести огонь на танк, но пули отскакивали от брони, оставляя лишь царапины. «Гранаты! — крикнул он. — Бейте по гусеницам! Не дайте им подойти!»

Ефрейтор Гюнтер, один из самых смелых солдат Вильгельма, подполз к Т-26, укрываясь за камнями. Он метнул противотанковую гранату под гусеницу, и взрыв разворотил траки, заставив танк замереть. Но тут же другой Т-26 открыл огонь, его пулемётные очереди заставили Гюнтера укрыться за камнем. Республиканская пехота, используя танки как прикрытие, подобралась к немецким позициям на пятьдесят метров. Их штыки блестели на солнце, а крики «¡No pasarán!» эхом разносились по равнине, смешиваясь с грохотом артиллерии и треском пулемётов.

На левом фланге португальцы дрогнули. Т-26, поддерживаемый пехотой, прорвался через овраг, расстреливая позиции из пушки и пулемёта. Португальцы, потеряв около пятнадцати человек, начали отступать, бросая винтовки и ранцы. Мануэл пытался остановить их, размахивая револьвером, но его голос тонул в хаосе. Один из португальцев, молодой парень с перекошенным от страха лицом, бросил винтовку и побежал, споткнувшись о камень. Фалангисты, видя бегство португальцев, окончательно запаниковали. Хосе кричал: «Viva España!», размахивая саблей, но его люди бросали оружие и бежали к Теруэлю, их синие рубашки мелькали среди пыли, словно стая перепуганных птиц.

Ганс, стоявший у миномётов, понял, что левый фланг потерян.

— Отто, переноси огонь на танки! — крикнул он. — Вильгельм, держи центр любой ценой! Если они прорвут нас, мы окажемся в окружении!

Отто скорректировал огонь, и миномёты ударили по Т-26. Один снаряд попал в гусеницу танка, остановив его, другой разорвался среди пехоты, заставив её залечь. Но остальные танки продолжали двигаться, их броня лязгала, а пушки били по позициям немцев. Один из снарядов разнёс миномётную позицию, и Отто еле успел отскочить, когда земля вздрогнула от взрыва. Его помощник, ефрейтор Фриц, был ранен осколком в ногу, но продолжал заряжать миномёт, стиснув зубы.

На правом фланге Фридрих держался лучше. Его люди, укрывшись за холмами, вели огонь из винтовок Mauser и бросали гранаты, замедляя наступление республиканцев. Но давление нарастало: И-15, сделав очередной заход, обстреляли позиции, их пулемёты прошивали камни и мешки с песком. Унтер-офицер Рудольф, один из лучших стрелков Фридриха, получил осколок в плечо, но продолжал стрелять, зажимая рану.

— Держитесь! — кричал Фридрих. — Если сдадим холмы, нас окружат!

Его голос всё ещё звучал уверенно, но он видел, как редеют его ряды.

К четырём часам дня бой достиг своего пика. Республиканцы, под командованием советских офицеров, перегруппировались и нанесли мощный удар по центру, где Вильгельм с оставшимися пулемётчиками пытался удержать линию. Т-26, поддерживаемые пехотой, прорвали баррикады, давя мешки с песком и каменные стены. Один из танков, подойдя на тридцать метров, выпустил снаряд, который разнёс ящик с патронами, подняв огненное облако. Вильгельм, кашляя от дыма, перезаряжал MG-34, но патронов оставалось всё меньше. Его второй пулемётчик, ефрейтор Ханс, был ранен в руку, но продолжал подавать ленты, стиснув зубы от боли.

Республиканская пехота, используя танки как щит, подобралась на двадцать метров. Их штыки блестели, а крики «¡Por la República!» заглушали треск пулемётов. Вильгельм, понимая, что центр не удержать, крикнул:

— Гранаты! Бейте по пехоте!

Его солдаты метнули несколько гранат, которые разорвались среди наступающих, заставив их залечь. Но Т-26 продолжали двигаться, их пушки били по позициям, а пулемёты косили всех, кто поднимал голову.

На левом фланге португальцы окончательно отступили. Т-26, поддерживаемый пехотой, прорвался через овраг, расстреливая всё на своём пути. Капитан Мануэл, раненый в ногу, остался лежать в овраге, сжимая револьвер. Его люди, потеряв около тридцати человек, бежали, бросая оружие. Фалангисты, видя это, полностью потеряли управление. Хосе пытался остановить их, но его сабля была бесполезна против паники.

Ганс понял, что позицию не удержать. Левый фланг рухнул, центр трещал по швам, и только правый фланг Фридриха ещё держался. — Вильгельм, Фридрих, отходим к холмам! — крикнул он. — Берите пулемёты, миномёты бросаем! Не дайте себя окружить!

Вильгельм, таща MG-34, крикнул солдатам:

— За мной! К холмам! Держитесь вместе!

Немцы, сохраняя дисциплину, начали отход, отстреливаясь от наседающей пехоты. Фридрих на правом фланге, собрал своих людей и повёл их через каменистое поле, используя холмы как укрытие. Отто, бросив миномёты, присоединился к Вильгельму, стреляя из Luger’a по наступающим республиканцам. Один из его выстрелов попал в республиканского сержанта, который упал, но пехота продолжала наступать, подгоняемая офицерами.

Фалангисты полностью потеряв управление, бежали к Теруэлю. Португальцы, пытавшиеся держаться, были отрезаны и частично уничтожены. Их капитан Мануэл, истекая кровью, выстрелил из револьвера в последнего наступающего республиканца, прежде чем потерять сознание. Немцы отступая, потеряли около тридцати человек, но сохранили ядро отряда — около четырёхсот солдат легиона «Кондор».

К пяти часам вечера немцы закрепились на холмах в трёх километрах от прежних позиций. Республиканцы захватив лагерь, остановили наступление, не желая рисковать в темноте. Т-26 и пехота отошли к Теруэлю, оставив за собой разрушенные укрепления, тела убитых и обгоревшие остатки техники. В воздухе висел запах гари, смешанный с пылью и кровью. Небо, покрытое багровыми облаками, казалось равнодушным к суете внизу.

Вильгельм сидел на камне и пил тёплую воду из фляги. Его лицо было покрыто пылью, глаза горели злостью.

— Фалангисты — позор, — сплюнул он. — Они побежали, как только увидели танки. Если бы они держали фланг, мы бы отбили атаку. Португальцы хотя бы пытались, но их было слишком мало, и они не знали что делать. Мы потеряли позицию из-за этих болванов.

Фридрих, закурив, кивнул.

— Это не армия, а сброд. Их командиры орали о славе, а сами прятались за спинами солдат. Португальцы дрались, пока не поняли, что фалангисты их бросили. Советы знали, что мы не сможем их остановить с такими союзниками.

Ганс, глядя на карту, которую удалось спасти, стиснул зубы.

— Советы переиграли нас. Их советники координировали каждый шаг, их артиллерия била точно, а танки шли, как по учебнику. Фалангисты бросили нас под танки. Франко должен понять, что без дисциплины его армия — ничто. Если он хочет удержать Теруэль, ему нужны наши дивизии, а не этот цирк.

Отто, перевязывая рану на руке, добавил с жаром:

— Мы дрались, а они позорили нас. Фалангисты бросили оружие и бежали, как трусы. Я готов сражаться, но не таскать за этими идиотами их винтовки. Франко должен навести порядок, или мы будем воевать за него до последнего немца.

Немцы обессиленные, но не сломленные, готовились к новому бою. Они знали, что Испания — лишь полигон, где оттачиваются навыки для будущей войны. Легион «Кондор», несмотря на поражение, сохранил боеспособность. Их гнев был направлен не только на республиканцев и Советы, но и на союзников, чья слабость чуть не стоила им жизни.

Сумерки опустились на равнину, и в лагере воцарилась тишина, прерываемая лишь стонами раненых и далёким гулом артиллерии. Битва за Теруэль была проиграна, но для легиона «Кондор» война только начиналась.

Глава 13

Абиссиния, 1 апреля 1936 года

Аддис-Абеба просыпалась под палящим солнцем, которое раскаляло пыльные улицы, глиняные стены домов и выжженные холмы, покрытые редкими акациями и сухой травой. Город, несмотря на военное напряжение, бурлил жизнью: базар гудел голосами торговцев, выкрикивающих цены на зерно, коз, специи и ткани; женщины в ярких одеждах, словно пятна краски в толпе, несли кувшины с водой, их шаги поднимали облака пыли; дети, босые и шумные, с криками гонялись за курами, уворачиваясь от тележек и мулов. Запах жареного кофе, смешанный с ароматами перца, шафрана и пересохшей земли, пропитывал воздух, но был тяжёлым, почти удушающим. За этой суетой скрывалась тревога. Война с Италией оставила город в состоянии постоянной готовности. Разрушенные стены домов, лица, полные страха, и слухи о наступлении генерала Рудольфо Грациани, чьи войска стояли в Асмэре, создавали ощущение надвигающейся бури. Итальянские самолёты иногда пролетали над городом, разбрасывая листовки с угрозами, а в переулках шептались о шпионах и предателях, которые могли быть где угодно.

В старом здании с потрескавшимися глиняными стенами и потемневшей деревянной крышей, где держали Лоренцо ди Сальви, царила духота, несмотря на открытые окна с ржавыми решётками. Полковник, связанный грубыми верёвками, сидел на каменном полу в тесной комнате, его лицо покрывали синяки, а запястья кровоточили от постоянного трения.

Михаил Серов сидел за столом с картой Абиссинии, утыканной булавками: красные обозначали итальянские позиции, синие — абиссинских повстанцев. Рядом лежало письмо Грациани, его чёткий почерк предлагал сделку: 2 500 000 лир, эквивалент 500 000 долларов США, за освобождение Лоренцо ди Сальви. Деньги должен был доставить швейцарский дипломат Карл Гессен через нейтральную сторону в Джибути.

Волков вошёл в комнату, его револьвер болтался на поясе, а в руках он держал пачку сигарет, одну из которых зажал в зубах.

— Михаил, посредник Рицини ждёт у рынка, — сказал он, прищурившись. — Говорит, Гессен уже в пути с деньгами. Обмен в полдень, в ущелье за городом. Абиссинцы готовы прикрыть нас — десять человек, лучшие из тех, что у нас есть. Абебе и Йоханнес среди них.

Серов кивнул, его взгляд скользил по карте, задерживаясь на красной булавке у Асмэры.

— Хорошо. Но что-то мне подсказывает, что Грациани не так прост. Это может быть ловушка. Тесфайе проверил Рицини?

— Да, — ответил Волков. — Он торговец из Асмэры, работает на итальянцев. Простая пешка, жадный до денег. Тесфайе говорит, за ним никто не следил. Пока всё чисто.

Серов, прищурившись, посмотрел на Волкова.

— Пока. Возьмём Козлова и абиссинцев. Проверь оружие, Гриша. Никаких ошибок. Если это засада, мы должны быть готовы ко всему.

Волков кивнул и вышел. Серов вернулся к карте, его пальцы коснулись красной булавки у Асмэры. Он подозвал Тесфайе, молодого абиссинского гонца в потрёпанной белой шали, который доставлял сообщения между советскими агентами и повстанцами.

— Тесфайе, ещё раз проверь путь к ущелью, — сказал Серов. — Никто не должен знать, кроме нас и твоих людей. Осмотри тропы, холмы, всё. Если заметишь что-то подозрительное — немедленно докладывай.

Тесфайе, кивнув, поправил шаль и исчез в дверях, его фигура мелькнула в проёме. Серов остался один, его пальцы снова постучали по столу. Он знал, что обмен — это не просто сделка. Это была игра, где каждый шаг мог стать последним.

К полудню группа собралась в узком ущелье, окружённом сухими холмами, усеянные редкими акациями, колючими кустами и валунами, потрескавшимися от жары. Место выбрали тщательно: открытое пространство позволяло видеть приближение врага на сотни метров, а скалы и валуны давали укрытие для засады или обороны. Воздух дрожал от зноя, пыль оседала на одежде и оружии. Серов, Волков и Козлов стояли рядом с Лоренцо, чьи руки были связаны за спиной грубой верёвкой, но ноги были свободны, чтобы он мог идти. Полковник молчал, его тёмные глаза горели решимостью, но в них мелькала тревога. Он знал, что обмен — его шанс на свободу, но инстинкт офицера, прошедшего войны подсказывал, что всё не так просто. Его грудь сжималась от предчувствия, но он выпрямился, стараясь не показывать слабости.

Десять абиссинских повстанцев, вооружённые старыми винтовками, несколькими пистолетами и копьями, заняли позиции на скалах, их белые шали, развевающиеся на ветру, выделялись на фоне серых камней. Среди них был Абебе, высокий воин с шрамом на щеке, чьи меткие выстрелы спасли не одну операцию. Его тёмные глаза внимательно осматривали горизонт, винтовка лежала наготове. Рядом — Йоханнес, молодой парень, едва достигший двадцати, но уже доказавший свою храбрость в боях с итальянцами. Его руки дрожали от волнения, но он крепко сжимал старый револьвер, доставшийся ему от отца. Остальные повстанцы — мужчины разного возраста, от подростков до стариков с седыми бородами — были готовы к бою, их лица выражали решимость, смешанную с усталостью от войны, которая длилась слишком долго.

Тесфайе, вернувшись с разведки, подбежал к Серову, его дыхание было тяжёлым от быстрого бега.

— Господин Серов, Рицини идёт, — доложил он, вытирая пот со лба. — С ним двое: швейцарец Гессен с чемоданом и итальянский офицер, без оружия, как договаривались. Они в пяти минутах отсюда.

Серов кивнул, его рука лежала на кобуре с наганом, пальцы слегка сжимали рукоять.

— Хорошо. Приведи их. И держи глаза открытыми, Тесфайе. Если что-то пойдёт не так, ты знаешь, что делать.

Тесфайе, кивнув, побежал обратно, его белая шаль мелькнула среди камней. Серов повернулся к Волкову и Козлову.

— Будьте наготове. Если это ловушка, мы не дадим им шанса. Гриша, проверь позиции абиссинцев. Иван, держи винтовку наготове.

Волков, кивнув, прошёл вдоль скал, проверяя, чтобы каждый повстанец был на месте. Козлов, перезарядив винтовку Мосина, занял позицию за валуном, его глаза внимательно следили за входом в ущелье. Лоренцо стоял рядом с Серовым и молчал, но его дыхание было тяжёлым, а взгляд метался по сторонам, будто он ждал удара.

Через несколько минут в ущелье появились три фигуры. Альберто Рицини, в пыльном сером костюме и фетровой шляпе, шёл впереди, его лицо выражало смесь страха и решимости. Пыль покрывала его ботинки, а пот пропитал воротник рубашки. Рядом шагал Карл Гессен, худощавый швейцарец в строгом сером костюме, с кожаным чемоданом в руке, его лицо было бесстрастным, но глаза нервно осматривали скалы. Третий, молодой итальянский офицер, не старше тридцати, с напряжённым лицом и тёмными глазами, держал руки на виду, показывая, что безоружен. Его форма была выглажена, но пыль осела на погонах, а пот проступил на лбу. Он шёл медленно, его шаги были осторожными, будто он ступал по минному полю.

Рицини, остановившись в десяти метрах от Серова, снял шляпу и сжал её в руках, его пальцы дрожали. Его голос, на итальянском, был хриплым от волнения:

— Господин Серов, вот деньги. Два с половиной миллиона лир, в банковских векселях, как обещал генерал Грациани. Могу я увидеть полковника ди Сальви?

Серов, посмотрев на Гессена, кивнул Волкову. Тот, схватив Лоренцо за плечо, толкнул его вперёд. Полковник, споткнувшись о камень, выпрямился и посмотрел на Рицини.

— Альберто, — сказал Лоренцо хрипло, его голос дрожал от боли и напряжения. — Скажи Грациани, что я не предал. Ни слова. Италия превыше всего.

Рицини, нервно кивнув, сжал шляпу сильнее, его пальцы побелели.

— Полковник, генерал ждёт вас. Всё будет в порядке, клянусь.

Гессен, поставив чемодан на землю, открыл его, показав аккуратно сложенные пачки векселей, перевязанные лентами. Его голос был спокойным, как у человека, привыкшего к переговорам:

— Деньги здесь. Два с половиной миллиона лир, в векселях, гарантированных банком Швейцарии. Проверьте, если хотите. Всё по договорённости.

Серов, не отводя глаз от Гессена, кивнул Козлову. Тот, держа винтовку наготове, подошёл к чемодану, взял несколько векселей, внимательно осмотрел их под солнцем, проверяя водяные знаки, подписи и печати. Он повернулся к Серову и кивнул.

— Настоящие. Всё в порядке.

Серов, посмотрев на Лоренцо, затем на Рицини, сказал:

— Хорошо. Мы отпускаем полковника. Но без фокусов. Один неверный шаг — и вы все трупы.

Волков, вытащив нож, разрезал верёвки на руках Лоренцо. Полковник, потирая кровоточащие запястья, сделал шаг к Рицини, его глаза вспыхнули надеждой, но в них всё ещё мелькала тревога. Он повернулся к Серову, его голос был полон презрения:

— Вы сделали ошибку, русские. Грациани раздавит вас.

Но в этот момент воздух разорвал звук выстрела. Лоренцо ди Сальви, не успев издать ни звука, рухнул на землю, пуля пробила его грудь, кровь хлынула на пыльную землю, окрашивая её в багровый цвет. Его тёмные глаза, полные шока и неверия, застыли, глядя в небо, а тело дёрнулось в последней судороге. Кровь текла из раны, пропитывая его форму, и пыль под ним стала тёмной, почти чёрной.

— Засада! — заорал Волков, падая за ближайший валун и выхватывая револьвер.

Ущелье взорвалось хаосом. Из-за скал, словно призраки, выскочили двадцать пять фигур в тёмных одеждах, их лица были скрыты платками, а в руках блестели винтовки, пистолеты и несколько автоматов. Выстрелы загрохотали, эхо отражалось от каменных стен, создавая оглушительный гул, от которого закладывало уши. Пыль поднялась облаками, смешиваясь с дымом от выстрелов, и видимость упала до нескольких метров. Абиссинские повстанцы, занимавшие позиции на скалах, открыли ответный огонь, но пули, нападавших были точны и беспощадны.

Абебе, меткий стрелок, успел выстрелить трижды, попав в одного из нападавших, который упал, сжимая пробитое плечо. Но тут же пуля пробила Абебе шею, кровь хлынула фонтаном, и он рухнул, его белая шаль пропиталась алым, а винтовка выпала из рук, скатившись по скале. Йоханнес, молодой воин, крикнул что-то на амхарском, целясь из револьвера, но очередь из автоматического оружия разорвала его грудь. Его тело дёрнулось, он сделал шаг назад, споткнулся и скатился вниз, оставляя кровавый след на камнях. Его револьвер, всё ещё зажатый в руке, выстрелил в воздух, пуля ушла в небо.

Рицини, закричав от ужаса, попытался бежать к укрытию, но два выстрела в спину свалили его. Он упал лицом вниз, его фетровая шляпа откатилась в пыль, а кровь растекалась лужей под ним, пропитывая песок. Карл Гессен, бросив чемодан, метнулся к ближайшей скале, но пуля попала ему в бедро, и он рухнул, крича от боли. Вторая пуля, в голову, заставила его замолчать, его тело обмякло в пыли, а кровь смешалась с песком, образуя тёмное пятно. Итальянский офицер, стоявший рядом, успел выхватить спрятанный пистолет из-за пояса, но Козлов, заметив движение, выстрелил из винтовки Мосина. Пуля попала офицеру в висок, его голова дёрнулась, кровь и мозги брызнули на камни, и он рухнул.

Серов, укрывшись за валуном, стрелял из нагана, целясь в тёмные фигуры, которые двигались с профессиональной точностью, как обученные солдаты. Один из нападавших, высокий мужчина с автоматическим пистолетом, упал, когда пуля Серова пробила ему грудь, его тело скатилось по склону, оставляя кровавый след. Но другой тут же занял его место, стреляя короткими очередями. Нападавшие, численностью около двадцати пяти, действовали слаженно, используя укрытия и подавляя огнём. Их оружие — винтовки с оптическими прицелами, пистолеты и автоматы — было слишком современным для местных бандитов или итальянских солдат. Серов заметил, как один из них, коренастый мужчина в тёмном плаще, выкрикивал команды на незнакомом языке, но грохот выстрелов и крики заглушали слова.

Волков, перекатываясь к другому валуну, стрелял из револьвера, попав в плечо одному из нападавших. Тот выронил винтовку, но тут же вытащил нож и продолжил движение, пока вторая пуля Волкова не попала ему в грудь. Пуля царапнула щеку Волкова, оставив кровавый след, и он выругался, укрываясь за камнем. Козлов, стоя у скалы, стрелял из винтовки, но пуля попала ему в левое плечо, и он упал на колено, его оружие выпало из рук. Кровь текла по руке, пропитывая рубашку, но он, стиснув зубы, вытащил пистолет ТТ и продолжил стрелять, целясь в тёмные фигуры.

— Михаил, нас прижали! — крикнул Козлов, его голос дрожал от боли, но он не сдавался.

Серов, перезаряжая наган, видел, как абиссинцы падали один за другим. Старик с седой бородой, один из повстанцев, получил пулю в живот и, хрипя, сполз по скале, его руки судорожно сжимали рану, кровь текла между пальцев. Другой, пытавшийся бросить копьё, был сражён очередью, его тело дёрнулось и упало в пыль, копьё воткнулось в песок рядом. Третий, молодой парень с винтовкой, успел выстрелить, попав в ногу одному из нападавших, но пуля пробила ему лоб, и он рухнул, его глаза застыли в удивлении. Четвёртый, пытавшийся ползти к укрытию, получил пулю в спину, его крик оборвался, а тело осталось лежать среди камней. Пятый, высокий мужчина с пистолетом, стрелял, укрывшись за валуном, но пуля попала ему в шею, и он захлебнулся кровью, падая на колени. Шестой, подросток с копьём, попытался бежать, но очередь из автомата разорвала его спину, и он упал, его белая шаль стала алой.

Нападавшие наступали, их огонь становился всё плотнее. Один из них, с автоматом, пробежал вперёд, стреляя короткими очередями. Серов, прицелившись, выстрелил, пуля попала в ногу, и нападавший упал, но тут же другой занял его место, стреляя из винтовки с оптическим прицелом. Абиссинцы, несмотря на храбрость, не могли противостоять такой силе. Седьмой повстанец, мужчина средних лет, получил пулю в грудь и рухнул, его винтовка выстрелила в воздух. Восьмой, пытавшийся перезарядить пистолет, был сражён выстрелом в голову, его тело скатилось по склону. Девятый, старик с копьём, бросил его в одного из нападавших, попав в плечо, но пуля догнала его, пробив горло, и он упал, захлёбываясь кровью.

Волков, заметив, что нападавшие окружали их, крикнул:

— Михаил, это не итальянцы! Слишком профессионально! Кто они, чёрт возьми?

Серов, стрелявший из-за валуна, покачал головой, его лицо было мрачным.

— Не знаю! Но они знали об обмене! Это подстава!

Бой длился двадцать пять минут, но ущелье превратилось в бойню. Из десяти абиссинцев в живых не осталось никого, их тела лежали среди камней, белые шали пропитались кровью, копья и винтовки валялись в пыли. Нападавшие потеряли девятерых: один, с пробитой грудью, лежал у скалы, его автомат выпал из рук; другой, с пулей в шее, хрипел, пытаясь ползти; третий, с ножом в руке, был сражён выстрелом Козлова в голову; четвёртый, с пробитым плечом, упал, когда пуля Абебе попала ему в грудь; пятый, с винтовкой, получил пулю в ногу и был добит выстрелом Волкова; шестой, с автоматом, рухнул, когда пуля Серова пробила ему грудь; седьмой, с пистолетом, был сражён очередью Козлова; восьмой, с ножом, упал, когда пуля попала ему в спину; девятый, с винтовкой, получил пулю в голову от одного из последних абиссинцев. Но остальные, шестнадцать человек, продолжали наступать, их огонь не ослабевал, пули рикошетили от скал, поднимая пыль и щебень.

Козлов, хромая от раны в бедре, получил вторую пулю, в правое плечо, и упал, его пистолет выпал из рук. Волков, выругавшись, подхватил его, таща к укрытию.

— Иван, держись! — крикнул он, стреляя из револьвера.

Серов, схватив чемодан с векселями, крикнул:

— Отходим! К пещерам на севере! Быстро!

Волков, поддерживая Козлова, побежал за Серовым, пули свистели над их головами. Козлов, бледный от потери крови, стрелял из пистолета, но его рука дрожала. Последний выстрел абиссинца, Йоханнеса, прозвучал, когда он, уже умирая, нажал на спуск, пуля ушла в небо. Нападавшие, заметив отход, усилили огонь, пули рикошетили от скал, одна царапнула плечо Серова, но он, стиснув зубы, продолжал бежать, прижимая чемодан. Тропа к пещерам была узкой, но скалы давали укрытие. Нападавшие, потеряв ещё двоих, начали отставать, их крики и выстрелы всё ещё эхом отдавались в ущелье.

Через полтора часа, укрывшись в пещере в четырёх километрах от ущелья, Серов, Волков и Козлов пытались отдышаться. Пещера была сырой, пахло землёй и мхом, слабый свет проникал через узкий вход. Козлов, бледный от потери крови, сидел, прислонившись к стене, перевязывая плечо и бедро лоскутами своей рубашки. Кровь пропитала ткань, и он морщился от боли, но всё ещё сжимал пистолет, готовый стрелять. Чемодан с векселями лежал у входа, его кожа была покрыта пылью и пятнами крови. Радости от денег не было — цена оказалась слишком высокой.

Волков, вытирая кровь с щеки, посмотрел на Серова.

— Кто это был, чёрт возьми? — спросил он. — Явно не Грациани. Он хотел Лоренцо живым.

Серов, открыв чемодан, проверял векселя. Они были настоящими, с печатями и подписями, но это не радовало. Его лицо было мрачным, глаза смотрели в пустоту.

— Кто-то знал об обмене, — сказал он. — И хотел, чтобы никто не ушёл. Наёмники, подкупленные кем-то. Но кем? Это не итальянцы. Это кто-то другой.

Козлов, стиснув зубы, сплюнул кровь на пол пещеры.

— Деньги у нас, но какой ценой? — прохрипел он. — Лоренцо мёртв, Рицини, Гессен, все абиссинцы… Это была бойня. Абебе, Йоханнес, старик с копьём — все мертвы. Мы еле ушли.

Серов кивнул.

— Кто-то сыграл против нас. Предатель. Тесфайе знал о месте обмена.

Волков покачал головой, его рука сжимала револьвер.

— Тесфайе — наш человек. Он бы не предал. Но кто-то другой. Кто-то, кто знал всё.

Серов, закрыв чемодан, встал и подошёл к входу пещеры.

— Мы выясним, — сказал он. — Но сначала нужно уйти отсюда.

В Асмэре, в штабе итальянской армии, Рудольфо Грациани получил сообщение о засаде. Его лицо, обычно спокойное, исказилось от ярости. Он швырнул письмо на стол, стеклянная чернильница разбилась, чернила растеклись по карте Абиссинии. Его голос, громкий и хриплый, эхом отдавался в комнате, заставляя адъютантов вздрагивать.

— Лоренцо мёртв⁈ — заорал он, ударяя кулаком по столу. — Рицини, Гессен, все⁈ Это русские! Это они подстроили всё! Они убили моего друга, моего лучшего офицера! Они взяли деньги и устроили бойню! Проклятье! Я раздавлю всех, кто в этом замешан! Я сожгу Аддис-Абебу, если понадобится!

Адъютант, молодой офицер с бледным лицом, попытался заговорить, но Грациани, не давая ему вставить слово, продолжал кричать:

— Это был их план с самого начала! Они никогда не собирались отдавать Лоренцо! Они заманили нас в ловушку, убили его, чтобы он не заговорил, и забрали деньги! Найдите их! Найдите и приведите ко мне! Я хочу их головы!

Адъютант, сглотнув, кивнул.

— Генерал, мы не уверены, что это были русские. Возможно, кто-то другой.

Грациани, сжав кулаки, шагнул к адъютанту, его глаза горели яростью.

— Кто-то другой⁈ — прорычал он. — Кто ещё мог знать об обмене? Это Советы? Они обманули нас, убили Лоренцо и теперь смеются над нами! Я найду их, и они заплатят за это кровью!

Он повернулся к карте, его пальцы сжали красную булавку у Асмэры, почти сломав её.

— Соберите людей. Мы усилим наступление. Эти люди думают, что могут играть с Италией? Они узнают, что такое месть Грациани.

В Аддис-Абебе, в тёмной комнате на окраине города, Мюллер, агент Абвера, сидел за столом, перебирая бумаги. Его холодные голубые глаза скользили по отчёту о засаде. Напротив, сидел абиссинский наёмник, один из выживших, его руки были в крови, а лицо покрыто пылью и потом.

— Лоренцо мёртв? — спросил Мюллер на амхарском.

Наёмник кивнул, вытирая кровь с рук.

— Да, господин. Мертв. А русские потеряли людей, но ушли с деньгами. Абиссинцы все мертвы.

Мюллер, кивнув, откинулся на стуле, его губы тронула лёгкая улыбка.

— Хорошо. Лоренцо знал слишком много. Русские теперь будут заняты, а Грациани обвинит их. Мы сделали своё дело. Пусть думают, что это советы. Война продолжится, а мы будем наблюдать.

Наёмник, посмотрев на Мюллера, спросил:

— Что дальше, господин?

Мюллер, сложив руки, ответил:

— Ждём. Русские будут искать предателя. Грациани будет искать русских. А мы… мы будем там, где нас не ждут.

Глава 14

Дом генерала Накамуры, укрытый в тихом районе Янаги, казался оазисом спокойствия посреди бурлящего Токио. Двухэтажное здание из тёмного кедра с изящно изогнутой черепичной крышей возвышалось за каменной оградой, увитой густым плющом, чьи листья шелестели под апрельским ветром. Окна в белых рамах сверкали росой, отражая хмурое небо, нависшее над городом, словно предвещая бурю. Над входом тускло горел бронзовый фонарь, освещая гравийную дорожку, усыпанную лепестками цветущей сливы, белыми и розовыми, будто снег на тёмной земле. Сад вокруг дома был воплощением сдержанной красоты: старые сливы, усыпанные цветами, качались на ветру, их лепестки падали на зеркальную гладь пруда, где лениво плавали золотые карпы, переливаясь в редких лучах солнца. Азалии — алые, белые, жёлтые — обрамляли извилистые тропинки, что вились между замшелыми каменными фонарями, чьи основания хранили следы времени. Небольшой мостик над прудом поскрипывал под шагами, а в глубине сада, в тени старого клёна, прятался чайный домик с бумажными стенами и соломенной крышей — место, где генерал уединялся, размышляя о судьбе империи. Клён ронял первые листья, и они кружились на воде, словно крошечные лодки.

Внутри дома царила тишина, нарушаемая лишь шорохом ветра за окнами и лёгким потрескиванием углей в курильнице, от которой струился аромат сандала, смешиваясь с запахом полированного дерева и свежих татами. Длинный коридор вёл в просторную гостиную — сердце дома. Стены её украшали свитки с изречениями мудрецов и картины укиё-э с пейзажами гор, рек и воинами в доспехах. Раздвижные сёдзи с изображениями садов и водопадов пропускали мягкий свет, но не могли скрыть тревоги, что витала в воздухе. Потолок поддерживали массивные балки, а бронзовые лампы отбрасывали тёплые блики на чёрный дубовый стол, заваленный картами Китая и Маньчжурии, чьи края топорщились от сквозняка. На столе стояла ваза с веткой сливы, её лепестки осыпались на зелёное сукно, словно снег. У стены — низкий шкаф с книгами: трактаты Сунь-цзы, стихи Басё, переводы Толстого и Диккенса. Рядом, на резной подставке, лежал меч в ножнах, чья шёлковая рукоять поблёскивала в полумраке. Пепельница, полная окурков, дымилась, добавляя в воздух горьковатый запах табака. За окнами слышались шорох листвы, журчание пруда и далёкий гул города — трамваи, голоса торговцев, звон колоколов храма Мэйдзи.

Генерал Накамура стоял у окна, глядя на сад. Его мундир, безупречно застёгнутый, блестел золотыми пуговицами, но усталые глаза выдавали внутреннее смятение. Седина на висках подчёркивала его возраст, но осанка оставалась прямой. Шрам, память о сабельном ударе 1905 года, казался резче в свете ламп, а пальцы, сжимавшие чашку чая, едва дрожали. Пар поднимался к лицу, но генерал не пил, погружённый в мысли о Японии, надвигающейся войне и предателе по кличке «Ветер».

За столом сидели трое: капитан Сато, адъютант генерала Ито, бледный, с бегающими глазами; Нобуо, адъютант Накамуры, молодой, с резкими чертами и внимательным взглядом; и Танака, офицер разведки, худощавый, с острым носом и холодной улыбкой, чьи пальцы постукивали по столу. На карте Китая красные и синие линии отмечали Шанхай, Пекин, маньчжурские пути и порты Янцзы. Рядом лежали донесения, испещрённые иероглифами, и дымящаяся пепельница.

Накамура, отойдя от окна, заговорил, его хриплый голос разнёсся по комнате:

— Господа, мы стоим на краю пропасти. Ито и Тодзио толкают Японию к войне, которая может нас уничтожить. Их планы по Шанхаю, Пекину, Янцзы — это безумие. Мы не готовы. Советы укрепляют границы. Американцы наращивают флот. А внутри — предатель «Ветер», сливающий наши планы в Пекин. Мы должны это остановить.

Сато, поправив очки, заговорил дрожащим голосом, его пальцы мяли ручку: — Генерал, Ито настаивает на июле: будет 250 тысяч солдат, флот в Жёлтом море, бомбардировщики над Шанхаем. Он верит, что Китай падёт быстро. Но Кэмпэйтай… Масато ищет «Ветра». Если он узнает о наших встречах, мы под ударом. Мы обсуждали планы здесь. Кто-то мог подслушать…

Нобуо, ткнув в карту, перебил, его голос звенел гневом:

— Сато, хватит бояться! «Ветер» — это просто ловушка, чтобы нас отвлечь. Главная угроза — это Тодзио. Он подначивает Ито, ослеплённого мечтами о величии. Если мы не остановим их, Маньчжурия станет нашей могилой.

Танака, достав сигарету из серебряного портсигара, чиркнул спичкой. Дым смешался с ароматом сандала. Его голос был спокойным, но с насмешкой:

— Нобуо, ты горяч, как юнец. Тодзио не безумец, он расчётлив. Его цель — сковать Советы в Маньчжурии, пока Германия готовит удар в Европе. Но война в июле — это большая ошибка. У нас нет ресурсов, нет единства. Американские санкции душат экономику, партизаны в Шанхае взрывают мосты.

Накамура, поставив чашку, шагнул к карте, его пальцы сжали её край. Голос звучал устало, но твёрдо:

— Танака прав. Германия играет за себя. Риббентроп хочет, чтобы мы ослабили Советы, но что мы получим? Кровь и разруху. Американский флот в Тихом океане — это не просто манёвры. А удар по Китаю спровоцирует Советы в Маньчжурии. Мы окажемся в клещах.

Сато, вытирая пот, прошептал, его глаза метались к сёдзи:

— Есть ещё угроза — Кэмпэйтай. Масато никому не доверяет. Вчера арестовали одного связного в Йокогаме. Он упомянул «Ветра». Если они дойдут до нас… Мы говорили об Ито здесь. Если кто-то подслушивал…

Нобуо, ударив по столу, заставил вазу дрогнуть:

— Хватит паники, Сато! Если Кэмпэйтай начнёт охоту, мы будем готовы. Но сейчас главный — Тодзио. Он подталкивает императора к войне, а твой генерал Ито — его пешка. Надо убедить Хироту. Он слушает разумные предложения. Докажем ему, что наступление в июле самоубийственно.

Танака, выпустив дым, улыбнулся:

— Хирота хитер, как лис, и никому не доверяет. Но он боится Советов. Дайте ему данные о их ресурсах и возможностях на Дальнем Востоке, и он задумается. Война с Китаем нас ослабит, и Советы ударят по нам в удобный для них момент. Но вся проблема в том, что Хирота под наблюдением Кэмпэйтай. Как к нему пробиться?

Накамура, глядя на сад, где лепестки падали на пруд, ответил тяжёлым голосом:

— Войну уже не остановить, но её можно отложить. Хирота — это наш шанс. Если его убедить, что июль слишком ранний срок, мы выиграем время для Маньчжурии и флота. Но «Ветер»… Если Кэмпэйтай найдёт его, а он знает о нас, мы все окажемся под ударом.

Сато, сжав ручку, прошептал:

— Что, если «Ветер» — из Генштаба? Ито? Масато? Или… кто-то здесь? Кэмпэйтай роет повсюду.

Танака, затушив сигарету, ответил уверенно:

— Сато, ты видишь шпионов в каждом прохожем. Масато использует «Ветра», чтобы укрепить свою власть.

Нобуо, шагая по комнате, сказал:

— Хватит о шпионах. Нужен план. Хирота должен нас выслушать. Соберём факты и поговорим с ним обстоятельно. Но как достучаться до него?

Накамура, глядя на своих людей, провёл пальцем по карте от Шанхая к Пекину:

— Найдём путь. Танака, что знают твои люди о Хироте? Его привычки, слабости? Нужен надёжный подход.

Танака, крутя сигарету, ответил с лёгкой угрозой в голосе:

— Хирота осторожен, но уязвим. У него есть любовница, певица Акико из Гинзы. Выступает по вторникам в чайном доме у реки Сумида. Хирота встречается с ней без охраны, ездит только с водителем. Через неё можно передать сообщение. Но риск велик — Кэмпэйтай следит за ней. Если она их приманка для Хироты, то мы в ловушке.

Сато, вытирая лоб, прошептал:

— Это безумие, генерал. Если Кэмпэйтай нас перехватит, это тюрьма. Или виселица. Может, связаться через его помощников? Советников?

Накамура, покачав головой, ответил:

— Советники и помощники — марионетки Тодзио. Танака, свяжись с Акико. Узнай, кому она доверяет. Нобуо, собери данные о советских войсках — цифры, дислокация, оружие. Сато, ты связной. Слушай, что говорит Ито. Но не делай никаких записей, просто запоминай.

Тишина накрыла комнату, лишь шорох ветра, журчание пруда и далёкий гул Токио нарушали её. Лепестки сливы падали на гравий, словно напоминая о хрупкости их замысла. Накамура, подойдя к шкафу, взял томик Басё, но не открыл, лишь провёл пальцами по обложке, будто ища ответы. Его мысли блуждали по Маньчжурии, Шанхаю, Москве, где, возможно, тоже смотрели на карты, готовя удар.

Сато, листая донесения, дрожал, чувствуя, как тёплый дом становится клеткой. Он вспомнил взгляд Масато на собрании — острый и пронизывающий. Тень от лампы на сёдзи заставила его вздрогнуть.

Нобуо, чертя линии на карте, видел лица солдат, их кровь на маньчжурском снегу. Он знал: Тодзио не остановится, а Хирота — их единственная надежда.

Танака у окна смотрел на падающие лепестки и ленивых карпов. Он думал об Акико, зная, что каждый её шаг может быть под надзором спецслужбы. Но выбора не было — время утекало.

Накамура заговорил снова:

— Мы с вами не просто офицеры — мы хранители Японии. Если не остановим Тодзио, не найдём «Ветра», не убедим Хироту, всё рухнет. Танака, сколько нужно времени для поиска Акико?

Танака ответил:

— Пару дней, генерал. Мои люди найдут её. Но если Кэмпэйтай доберётся до неё, шанс упущен.

Нобуо сказал:

— Если ударим по Китаю, Советы ударят по Маньчжурии. Это должно убедить Хироту.

Сато, подняв взгляд, прошептал:

— А если Хирота с Тодзио за одно? Если они оба за войну? Мы останемся одни против всех.

Накамура ответил твёрдо:

— Тогда мы будем сражаться! Но я верю, что Хирота благоразумен и видит, куда нас ведёт Тодзио. Предоставьте ему факты. И найдите «Ветра» раньше, чем его найдёт Кэмпэйтай.

Тишина вернулась. Лампы отбрасывали тени на сёдзи, сад шептался с ветром, а лепестки падали на пруд. Дом Накамуры стал ареной, где решалась судьба Японии, и каждый знал: один неверный шаг — и всё потеряно.

Вечер 1 апреля 1936 года окутал Кремль холодной пеленой. В кабинете Сергея, где свет одинокой настольной лампы выхватывал из сумрака массивный стол и карту Советского Союза, царила тишина, тяжёлая, как перед бурей. На карте багровели карандашные метки: Ленинград, Рига, Одесса — порты, где враг, подобно пауку, сплёл свою сеть. Сергей склонился над протоколами допросов. Он знал: сеть Серова — лишь вершина, под которой таилась бездна предательства.

Дверь скрипнула, и в кабинет вошёл Глеб Бокий. Его худая фигура в тёмном пальто казалась ещё более измождённой, чем в прошлый раз. Глаза, обведённые тенями бессонных ночей, выдавали напряжение, а в руках он сжимал потрёпанную папку, набитую листами. Сергей, не поднимая глаз, указал на стул.

— Докладывайте, Глеб Иванович, — произнёс он.

Бокий опустился на стул, положив папку перед собой. Он кашлянул, словно собирая остатки сил, и начал говорить:

— Товарищ Сталин, Шульц мёртв. Позавчера, 30 марта, пограничники перехватили его на борту «Ганзы», торгового судна, в трёх милях от наших вод. При попытке обыска он выхватил «Вальтер» и открыл огонь. Ранил одного из наших, но ответный выстрел оборвал его жизнь. При нём нашли шифрованные записки, список контактов и немецкие марки — около десяти тысяч. Судно числится за гамбургской компанией, но мы выяснили, что оно регулярно заходило в Ленинград под видом перевозки сельхозтехники.

Сергей откинулся в кресле.

— Мёртв, — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Живой он был бы полезнее. Что с его связями?

Бокий раскрыл папку, его пальцы слегка дрожали, выдавая внутреннее напряжение. Но голос оставался твёрдым.

— Записки частично расшифрованы. В них упомянуты двое: «Коршун» и «Барс». Кто они — пока неясно, но мы подозреваем сотрудников ОГПУ или портовых служащих в Риге либо Одессе. Серов, Пономарёв и Зайцев заговорили активнее после смерти Шульца. Пономарёв признался, что знал о поставках оружия в Испанию через Ленинград. Он клянётся, что делился с Шульцем лишь общими сведениями о маршрутах судов, но не о грузах. Зайцев, шифровальщик, подтвердил, что настраивал для Серова радиоприёмник для связи с немецкими судами. Гордеев, из отдела кадров, вчера сломался. Он назвал ещё двоих из Ленинградского отдела: лейтенанта Петрова и старшего лейтенанта Козлова. Оба, по его словам, брали деньги от Серова за молчание о его делах с Шульцем.

Сергей постучал карандашом по столу.

— Двое новых имён, — произнёс он, прищурившись. — И это только в Ленинграде. А если сеть тянется дальше? Одесса, Москва? Вы уверены, что мы взяли всех?

Бокий выдержал паузу, его взгляд скользнул по записям.

— Мы проверяем каждого, кто мог быть связан с Серовым. Петров и Козлов уже под арестом. Петров признался, что подделывал отчёты о движении грузов за три тысячи рублей. У Козлова нашли немецкий револьвер и пачку марок в тайнике. Оба дают показания. Мы обыскали склады в Одессе. Нашли ящик немецкого вина и бумаги, подписанные «Г. Ш.». Вероятно, Шульц.

Сергей поднялся, его шаги отдавались гулко, как удары молота. Он подошёл к карте и провёл карандашом по линии от Ленинграда к Одессе.

— Это не просто контрабанда, Глеб Иванович. Если Серов и его люди сливали немцам данные о поставках в Испанию, Абвер мог узнать о наших планах. Оружие, советники, маршруты — всё это могло уплыть за границу. А если они проникли в нашу разведку? В шифры, в агентов, в операции в Европе? — Он повернулся, его глаза полыхнули. — Понимаете, что это значит? Если немцы знают больше, чем мы думаем, Испания может стать лишь началом.

Бокий кивнул, его лицо стало ещё мрачнее.

— Понимаю, товарищ Сталин. Мы изучаем все шифровки Ленинградского отдела за два года. Если утечки были, мы найдём след. Зайцев знает коды и клянётся, что не передавал их Шульцу, но мы не останавливаемся.

Сергей вернулся к столу, сжимая трубку так, что костяшки побелели. Он чувствовал, как время сжимает его в тиски. Смерть Шульца оборвала нить. Чистки, которые он замышлял, становились неизбежными, но ошибка могла стоить слишком дорого. — Вы обещали результаты, — сказал он, глядя на Бокия. — Шульц мёртв, но его сеть наверняка функционирует. Найдите «Коршуна» и «Барса». Проверьте каждый порт, каждый склад, каждого человека. И выясните, что именно Серов передал немцам.

Бокий выпрямился, его голос не дрогнул:

— Так точно, товарищ Сталин. Я доложу вам о результатах незамедлительно.

Сергей отпустил его жестом. Бокий собрал папку и исчез в коридоре, где шаги его растворились в тишине. Сергей открыл протоколы, выписывая имена: Серов, Пономарёв, Зайцев, Гордеев, Петров, Козлов, Лебедев. Список рос, и каждый новый человек в нём подливал масла в огонь его подозрений. Если Абвер проник в ОГПУ, угроза могла таиться не только в портах, но и в самом сердце системы. В его штабе.

Он потянулся к телефону. Пора было вызывать Павла Судоплатова, главу иностранного отдела. Если немцы знали больше, чем казалось, агенты в Европе были в опасности. Сергей набрал номер и коротко бросил:

— Судоплатова. Сейчас же.

Через полчаса в кабинет вошёл Павел Судоплатов. Его подтянутая фигура и уверенные движения контрастировали с настороженным взглядом, в котором читалась готовность к серьёзному разговору. Он знал, что вызов в Кремль в такой час — предвестник испытаний. Сергей указал на стул, и Судоплатов опустился на него, сохраняя спокойствие, но его пальцы слегка сжались на подлокотниках.

— Садитесь, Павел Анатольевич, — начал Сергей. — Вы знаете о Серове?

Судоплатов кивнул, его лицо оставалось бесстрастным, но глаза выдавали напряжение.

— Да, товарищ Сталин. Я распорядился усилить наблюдение за нашими резидентами в Германии, Польше и Франции. Мы проверяем их каналы связи.

Сергей затянулся трубкой.

— Этого мало, Павел Анатольевич. Серов и его люди могли сдать немцам данные о поставках в Испанию. Возможно, просочилась и информация о наших агентах и готовящихся операциях. Если Абвер получил хоть крупицу наших секретов, то ваши люди в Европе окажутся под ударом. Понимаете, что это значит? Один неверный шаг, и мы потеряем не только Испанию, но и всю сеть в Германии, Франции, Польше. Ваши агенты — это глаза и уши страны. Если их поймают, мы окажемся в темноте и полностью обезоруженными.

Судоплатов кивнул:

— Понимаю, товарищ Сталин. Я уже отдал приказ резидентам в Берлине, Варшаве и Париже усилить меры предосторожности. Мы сменим явки, псевдонимы, приостановим все второстепенные операции. Если есть хоть малейшее подозрение на утечку, мы заменим шифры и переведём ключевых агентов на резервные каналы связи.

Сергей кивнул, но его глаза не отпускали Судоплатова. Он медленно выпустил дым, и тот повис в воздухе, словно завеса между ними.

— Не просто приостановить, Павел Анатольевич. Ваши люди должны стать невидимыми для Абвера. Если немцы знают имена, явки или шифры, они ударят первыми. Проверьте каждого агента, каждую операцию за последнее время. Шульц был не просто контрабандистом — он был звеном в цепи Абвера. Если он или его люди контактировали с вашими резидентами, я узнаю об этом первым. И ещё: ваши агенты в Германии. Они работают в логове врага. Если какие-то предатели, как Серов, сдали их имена, их жизнь висит на волоске. Вы уверены в их безопасности?

Судоплатов выдержал взгляд, его голос стал твёрже, но в нём чувствовалась сдержанная тревога:

— Товарищ Сталин, пока нет доказательств, что их личности раскрыты. Но я понимаю риск. Мы уже сократили их контакты с местными информаторами и перевели на более защищённые каналы. Наш главный агент в Берлине, «Орёл», работает под глубоким прикрытием. Его последняя шифровка пришла три дня назад — он подтверждает, что пока не заметил слежки. Но я дам указание ему и другим залечь на дно. Мы также проверим, не пересекались ли их каналы с Шульцем или его людьми. Если утечка была, мы найдём её источник.

Сергей постучал трубкой по столу, его взгляд стал тяжелее.

— Вы говорите о проверках, но я хочу результатов. Если Абвер получил доступ к нашим шифрам или именам, это не просто ошибка — это катастрофа. Ваши люди в Европе — это не пешки, а ферзи и короли на шахматной доске. Потеряем их — и игра будет проиграна. Я даю вам три дня. Проверьте каждую явку, каждый контакт, каждую шифровку. Если хоть один агент замешан с Шульцем или его сетью, вы доложите мне лично. И ещё: Испания. Убедитесь, что ваши агенты в Мадриде и Барселоне вне подозрений.

Судоплатов кивнул, его лицо стало ещё более сосредоточенным.

— Так точно, товарищ Сталин. Я всё проверю. Если есть след, мы его найдём.

Сергей жестом отпустил его. Дверь за ним закрылась, и кабинет вновь погрузился в тишину. Сергей посмотрел на карту. Он чувствовал, как время ускользает, как тени врагов сгущаются, как тучи. Игра шла на всех фронтах, и проигрывать было нельзя.

Глава 15

Берлин, 2 апреля 1936 года

Вечер в Берлине дышал тревогой, словно город замер в ожидании. Тонкий туман окутывал улицы, смягчая контуры широких бульваров и набрасывая призрачную вуаль на монументальные статуи. Воздух был холодным, слабый дым от угольных печей доносился издалека. На тихом углу Унтер-ден-Линден стояло кафе «Кранцлер», чьи тёплые золотистые огни лились на мокрый тротуар, отражаясь в лужах.

Большие окна кафе обрамляли сцену сдержанной элегантности: официанты в белоснежных рубашках бесшумно скользили между столиками, звон фарфоровых чашек смешивался с приглушённым гулом разговоров, а аромат свежесваренного кофе и сдобной выпечки наполнял зал. Внутри кафе сочетало уют и чопорность, интимность и уязвимость. Круглые столы, покрытые белоснежными льняными скатертями, украшали маленькие вазы с фиалками, чьи лиловые лепестки мерцали в свете латунных люстр. Стены, обшитые тёмным деревом, украшали гравюры с видами старой Пруссии — суровые пейзажи, напоминавшие о былой славе. Посетители — бизнесмены в строгих костюмах, дамы в изящных шляпках, редкие офицеры в выглаженной форме — говорили вполголоса, их слова тонули в мягких звуках скрипки, исполнявшей Шуберта в углу. Мелодия, скорбная и тягучая, словно усиливала ощущение надвигающейся бури.

Мария Лебедева, известная в берлинских кругах как Хельга Шварц, сидела за угловым столиком у окна, её осанка была безупречной, движения выверенными. Тёмно-серое пальто, подчёркивающее стройную фигуру, аккуратно висело на спинке стула. На ней было строгое тёмно-синее платье с высоким воротом, украшенное лишь серебряной брошью в виде полумесяца с крошечным сапфиром, мерцавшим в свете люстр.

Тёмные волосы, собранные в низкий пучок, были закреплены серебряной шпилькой с тонкой гравировкой — той же, что она носила на встрече в Тиргартене. Перед ней стояла наполовину пустая чашка чёрного кофе, пар от которой поднимался тонкими спиралями. Для случайного взгляда она была лишь элегантной дамой, наслаждающейся вечером в «Кранцлере», но её глаза, острые и внимательные, скользили по залу, подмечая каждую деталь.

Напротив сидел Эрих фон Манштейн. Тёмное пальто лежало на подлокотнике стула, открывая серый костюм с белоснежной рубашкой и бордовым галстуком. Его лицо, угловатое и тронутое усталостью, несло следы бессонных ночей. Лёгкий аромат сигары, которую он затушил перед входом в кафе, всё ещё витал вокруг него. Его руки, лежавшие на столе, были спокойны, но пальцы порой постукивали по краю стола, выдавая внутреннее напряжение, созвучное настроению города за окном.

Кафе гудело сдержанным ритмом берлинской элиты, но их столик казался отрезанным от мира, окружённым невидимой стеной. Мария сделала глоток кофе, её движения были неспешными, пока она ждала, когда Манштейн заговорит. Манштейн слегка наклонился вперёд.

— Фройляйн Шварц, — начал он, встретившись с ней взглядом, — вы, должно быть, заметили, что атмосфера в Берлине стала… тяжелее с нашей последней встречи.

Мария чуть склонила голову, сохраняя нейтральное, но внимательное выражение лица.

— Я вижу лишь, что в город пришла весна, генерал. А весной, как вы знаете, у многих ощущение необычности.

Он едва заметно улыбнулся, скорее сжав губы, чем выразив теплоту.

— У вас талант говорить уклончиво. Но давайте оставим любезности. Положение критическое, и я уверен, вы понимаете это не хуже меня.

Она приподняла бровь, ставя чашку с лёгким звоном.

— Критическое — сильное слово. Ремилитаризация Рейна была смелым шагом. Разве она не укрепила уверенность в Рейхе?

Улыбка Манштейна угасла, сменившись тенью раздражения. Он оглядел кафе, убедившись, что никто не подслушивает, и наклонился ближе.

— Смелым, да. Но смелость без расчёта — это путь к катастрофе. Рейн был авантюрой, и хотя она удалась, это не прошло незамеченным. Франция и Британия выжидают, как хищники, а Сталин… — он понизил голос до шёпота, — Сталин ведёт игру, в которой мы не можем проиграть. Иначе нам конец.

Пульс Марии участился, но её лицо выражало спокойствие и небольшое любопытство.

— Вы говорите о Сталине как о главном источнике наших бед. Но разве амбиции фюрера не играют свою роль?

Глаза Манштейна сузились, изучая её, словно в поисках намёка на провокацию. Не найдя его, он резко выдохнул и откинулся назад, пальцы снова забарабанили по столу.

— Фюрер — это… буря. Вы же были в Тиргартене. Вы слышали Клюге, Вицлебена. Они тоже встревожены. Как и я.

Мария медленно кивнула, её разум лихорадочно фиксировал каждое слово, каждый оттенок интонации.

— Я понимаю вашу тревогу, когда ставки так высоки. Но вы не завели бы разговор, чтобы говорить об очевидном, генерал. Что конкретно вас беспокоит?

Он долго смотрел на неё, словно решая, доверить ли ей свои мысли, которые явно его терзали. Наконец, он заговорил, его голос был едва слышен за скорбными нотами скрипки.

— Есть люди среди нас — влиятельные, в погонах, — которые считают, что путь фюрера ведёт к краху. Его вспыльчивость, его требование немедленного расширения, его одержимость сокрушением врагов до нашей готовности… это безумие. Но высказаться против него — значит привлечь гестапо.

Сердце Марии забилось быстрее, но она сохранила невозмутимость, сделав глоток кофе, чтобы скрыть реакцию. Это была опасная почва, и откровенность Манштейна застала её врасплох. Проверяет ли он её? Или ищет союзника? Она тщательно подбирала слова.

— Инакомыслие — роскошь, которую мало кто может себе позволить. Вы же не намекаете на… нелояльность?

Челюсть Манштейна напряглась, он взглянул в окно, где туман сгустился, размывая силуэты прохожих.

— Нелояльность — это плохое слово. Назовём это озабоченностью. Озабоченностью за Рейх, за его будущее. Видение фюрера — это одно, но его методы… — он замолчал, его взгляд вернулся к ней. — Вы наблюдательны, фройляйн Шварц. Вы вращаетесь в кругах, недоступных многим. Что вы слышите? Что говорят люди, когда думают, что их никто не слушает?

Мария мысленно перебрала свой круг общения — дипломатов, чиновников, светских дам, шепчущихся в гостиных и прокуренных салонах. Она знала про слухи: генералы злятся на непредсказуемые приказы Гитлера, промышленники боятся его экономических авантюр, даже партийные лоялисты порой сомневаются в его рассудке. Но она не раскроет карты так просто.

— Люди говорят, генерал. Всегда говорят. Одни восхищаются страстью фюрера, другие боятся, что она нас погубит. Но открыто никто не говорит то, что реально думает. Страх перед гестапо, как вы сказали, держит рот на замке.

Манштейн кивнул, словно её слова подтвердили его мысли.

— Страх. Сильное оружие, но оно работает в обе стороны. Страх сдерживает предателей, но заглушает и тех, кто дает дельные советы. Фюрер окружён льстецами — Герингом, Гиммлером, Геббельсом. Они говорят то, что он хочет слышать, а не то, что нужно. Если бы его… убрали, стало бы лучше? Или мы лишь сменим одного тирана на другого?

Вопрос повис в воздухе. Мария ощутила холод, не от сквозняка, а от осознания, что Манштейн вплотную подошёл к измене. Ей нужно было быть осторожнее.

— Вы говорите о гипотезах, генерал. Опасных. Если фюрера не станет, кто его заменит? Геринг? Гиммлер? Они такие же, как он, как вы намекаете. Система, которую они создали, не терпит компромиссов. Глаза Манштейна забегали, он снова наклонился вперёд, его голос стал тише.

— Вот в чём ловушка. Партия проникла во все уголки Рейха. Убери одного, и машина продолжит работать. Но что, если её можно перенаправить? Если солдаты, а не политики, смогут взять руль в свои руки?

Мария затаила дыхание. Намекает ли он на переворот? Эта мысль вызвала прилив адреналина. Если он серьёзен, это разведданные, за которые Москва заплатит любую цену. Но она не могла давить слишком сильно.

— Солдаты вроде вас, генерал? — спросила она, её тон был лёгким, но испытующим.

Он горько усмехнулся, покачав головой.

— Не считайте меня бунтарём, фройляйн Шварц. Я солдат, а не заговорщик. Но я вижу, куда мы идём — к обрыву. Одержимость фюрера Испанией, Абиссинией, противостоянием со Сталиным растягивает наши силы. Мы не готовы к его войне. И всё же говорить против необдуманных шагов — значит рисковать всем.

Мария мысленно взвешивала его слова. Выпускает ли он пар или ищет союзников? Она решила проверить.

— Вы не одиноки в своих тревогах, генерал. Я слышала, что и другие разделяют ваше мнение. Но слова не меняют мир. Меняют действия. А действия требуют доверия, которого сейчас так мало.

Глаза Манштейна впились в неё.

— Доверие, — повторил он с горькой иронией. — Редкая вещь. Но вы правы. Без него мы ничто. Скажите, фройляйн Шварц, могу ли я вам доверять? Вопрос был с подвохом. Она слегка улыбнулась, удерживая его взгляд.

— Доверие завоёвывается, генерал. Я слушаю, наблюдаю. Я не выбираю сторону без раздумий. Но я понимаю, что на кону, и ценю тех, кто говорит прямо, как вы сегодня.

Он долго смотрел на неё, затем кивнул, словно приняв её уклончивость.

— Справедливо. Вы осторожны, как и должны быть. Но знайте: Рейх на развилке. Путь фюрера ведёт к войне. Если мы хотим выжить, нам нужны такие люди, как вы — с ясной головой, не ослеплённые фанатизмом.

Сердце Марии колотилось сильнее, но она сохранила хладнокровие.

— Я польщена, генерал. Помните, вы упоминали план в Тиргартене. Нашли ли вы его? Манштейн вздохнул, потирая висок, словно отгоняя усталость.

— Пока нет. Клюге давит на Канариса, требуя лучшей разведки, но Абвер обеспокоен. Вицлебен пытается урезонить фюрера, но это как спорить с ураганом. А я? Я стараюсь удержать Вермахт от краха. Испания — это трясина. Если Франко падёт, фюрер удвоит усилия по поддержке фалангистов, и нас затянет ещё глубже.

Мария ухватилась за возможность.

— Тогда почему бы нам не отступить? Пусть Франко и Муссолини платят за свои ошибки сами. Укрепите Рейх дома, на Рейне. Сталин не сможет держать все фронты вечно.

Губы Манштейна дрогнули в подобии улыбки.

— Вы рассуждаете как настоящий генерал, фройляйн Шварц. Но всё не так просто. Фюрер воспринимает отступление как слабость. Он скорее погибнет, чем уступит. А его окружение — Геринг с его Люфтваффе, Гиммлер с его СС — подпитывают его иллюзии. Если бы мы могли… переключить его внимание, скажем, на дипломатию, как вы предлагали, мы могли бы выиграть время.

Мария кивнула, мысленно составляя отчёт для Москвы. Недовольство Манштейна, его намёки на инакомыслие, его раздражение окружением Гитлера — это было бесценно. Но ей нужно было больше.

— Дипломатия требует тонкости, — сказала она. — Фюрер не славится ею. Может ли кто-то с влиянием убедить его? Или… заменить, если дойдёт до этого?

Лицо Манштейна окаменело, и на миг она испугалась, что зашла слишком далеко. Но он откинулся назад, его глаза блеснули уважением.

— Вы не боитесь говорить прямо. Нет, фройляйн Шварц, замена — это не вариант, пока. Партия держит всё слишком крепко, гестапо следит слишком зорко. Но влияние… это возможно. Если бы мы — солдаты, а не политики, могли говорить единым голосом, мы могли бы направить корабль по нужному курсу. Вопрос, кто нас услышит?

Разговор затянулся, переплетаясь с тонкостями положения Рейха. Манштейн говорил о слабости Вермахта, о бремени поддержки кампании Франко, о манёврах Сталина в Абиссинии и Испании. Мария слушала, мягко направляя беседу, не раскрывая своих целей. Она замечала каждую паузу, каждый намёк на сомнение, сохраняя их для отчёта. Когда час стал поздним, кафе опустело, последние ноты скрипки растворились в гуле города. Манштейн взглянул на часы и встал, взяв пальто.

— Это было интересно и… поучительно, фройляйн Шварц. У вас острый ум. Надеюсь, мы ещё поговорим.

Мария поднялась, поправляя платье.

— Мне бы этого хотелось, генерал.

Он кивнул, его лицо осталось непроницаемым, затем коротко поклонился.

— Доброго вечера, фройляйн.

Генералы сомневались, их верность Гитлеру трещала под напором страха и амбиций. Москва будет довольна этим разговором, но Мария знала, что её игра ещё очень далека от завершения.

Утро 3 апреля 1936 года в Париже было тёплым и приятным. Ночной дождь оставил булыжники внутреннего двора церкви Сен-Сюльпис блестящими, а воздух был свеж и пах весной. Орган, чей скорбный гул обычно наполнял этот укромный уголок, сегодня молчал. Его заменили далёкий стук молочного фургона, катившегося по бульвару, и тихое воркование голубей под карнизами.

Рябинин пришёл рано, без четверти семь, как было условлено. Потёртые, но начищенные сапоги тихо постукивали по булыжникам, пока он мерил шагами двор, внимательно осматривая оба входа — на узкую улицу Гарансьер и на просторную площадь Сен-Сюльпис. В левой руке он нёс кожаный чемодан, неизменный по содержимому: зашифрованная записная книжка, карта средиземноморских портов и маленький пистолет в потайном отделении.

Он остановился у липы, поставил чемодан на влажные камни и закурил папиросу. Спичка вспыхнула, на миг осветив его лицо. Дым смешался с туманом, и Рябинин собрался с мыслями. Данные, полученные от Моро на прошлой встрече, уже ушли в Москву.

Ровно в семь из тумана вынырнула высокая, слегка сутулая фигура Андре Моро. Его тёмный костюм лоснился от влаги, чёрный зонт с погнутой спицей был зажат под мышкой, а в левой руке он, как всегда, держал сложенную газету Le Figaro.

Моро замедлил шаг, окинул двор взглядом и встретился глазами с Рябининым. Его губы дрогнули в натянутой улыбке, лишённой тепла.

— Мсье Перес, — произнёс он тихо, провансальский акцент смягчал слова, но голос дрожал от напряжения. — Вы верны привычкам. Встречи здесь стали нашим ритуалом.

Он поставил портфель на ржавую скамью, раскрыл зонт и прислонил его к подлокотнику. Моро сел, скамья скрипнула, и он понизил голос, хотя двор был пуст, а город ещё не проснулся.

— Я принёс, что смог, — начал он, глядя на липу, чьи ветви качались на ветру. — Это было непросто. Министерство превратилось в крепость: охрана у архивов, проверки, даже сумки машинисток обыскивают. Я рисковал больше, чем прежде.

Он достал из портфеля тонкий манильский конверт, аккуратно завязанный шнурком, и передал его Рябинину, задержав руку, будто не решался расстаться с бумагами.

— Здесь всё: список кораблей — эсминцы Le Terrible и Le Fantasque, крейсер Émile Bertin, корветы, включая La Curieuse. График патрулей в Средиземном море, от Гибралтара до Тулона, с датами — с 15 апреля. Телеграмма от Перрена к адмиралу Чатфилду подтверждает действия в Красном море. Есть черновик письма Дельбоса к турецкому послу: Франция давит на Турцию, чтобы закрыть Дарданеллы для ваших судов, но турки требуют уступок. Это всё, что я достал. Больше не просите, мсье Перес. Я на грани.

Рябинин принял конверт, развязал шнурок и бегло просмотрел содержимое: машинописные листы, карандашные пометки на карте, названия кораблей, даты, координаты. Всё выглядело подлинным, но окончательную проверку проведут в Москве. Он убрал конверт в чемодан, защёлкнул замок и взглянул на Моро, чьё лицо в утреннем свете казалось почти серым.

— Данные свежие? — спросил Рябинин, прищурившись. — Если это устаревшие планы или подделка, мы оба в беде.

Моро выдохнул. Он достал папиросу, но не зажёг, лишь повертел в пальцах, ища успокоения.

— Свежие, с этой недели. Я видел, как Перрен подписывал телеграмму Чатфилду во вторник. Карта — копия из его кабинета, снял ночью. Черновик письма о турках у меня с понедельника. Но планы могут измениться. Министерство в панике, знают, что кто-то роется в бумагах. Если вернусь за новым, меня поймают.

Рябинин кивнул, мысли выстраивали картину. Французы и британцы затягивали удавку. 15 апреля — уже меньше двух недель до патрулей. Советские корабли в Средиземном море окажутся под ударом, поставки в Испанию и Абиссинию будут перерезаны. На Ататюрка давят британцы, и если Дарданеллы закроют, Чёрное море станет ловушкой. Он наклонился ближе к Моро.

— Что ещё слышали? Переговоры с британцами — только о блокаде? Итальянцы, немцы — кто в игре? Что с Испанией? Есть данные о поддержке Франко?

Моро сжал папиросу, она смялась в пальцах. Он взглянул на липу.

— Британцы главные. Хотят контролировать от Суэца до Гибралтара. Видел письмо Идена к Дельбосу — через неделю встреча в Лондоне, чтобы согласовать детали. Называют это «стабилизацией», но это блокада ваших путей. Эсминцы перебрасывают в Аден, чтобы перекрыть Красное море. Французы официально нейтральны по Испании, но я слышал о складах в Перпиньяне — там винтовки и боеприпасы для фалангистов. Не поставки, а контрабанда через Пиренеи, на которую закрывают глаза. Итальянцы играют на две стороны: Муссолини шлёт Франко самолёты и танки, но клянётся в нейтралитете. Чиано требует уступок в Албании. Официально нейтральны, но их «Кондор» в Испании скоро активизируется сильнее. Французы боятся Гитлера, но играют против вас.

Рябинин постукивал пальцами по чемодану, оценивая услышанное. Москва должна знать это немедленно. Он взглянул на Моро, чьи глаза выдавали усталость.

— Вы хорошо поработали, Андре, — сказал он, смягчив тон. — Эти данные могут спасти тысячи жизней. Но скажите: вы уверены, что за вами нет хвоста?

Моро покачал головой, теребя ремень портфеля. Смятой папиросы уже не было в руке.

— Я был осторожен. Шёл через Латинский квартал, трижды менял трамваи, заходил в кафе. Никто не следил. Но я не могу продолжать, мсье Перес. Это последняя встреча. Министерство сейчас минное поле, а я не хочу, чтобы Жюли осталась сиротой. Мы разрываем связь, пока всё не уляжется.

Рябинин помолчал. Моро рисковал всем: дочерью, свободой, жизнью. Его уход бил по планам Москвы, но давить было нельзя. Он кивнул.

— Хорошо, Андре. Залягте на дно. Если понадобится помощь, вы знаете, где нас найти — кафе на улице Бираг, пароль тот же. Москва не забывает друзей.

Моро слабо улыбнулся, но в его глазах была тоска.

— Спасибо, мсье Перес. Надеюсь, это стоит того. Я устал. Хочу забрать дочь и уехать к морю, где никто не знает моего имени.

Он встал, подхватил портфель и зонт. Его сутулая фигура казалась придавленной тяжестью напряжения. Он помедлил, будто хотел добавить что-то, но передумал.

— Надеюсь, добро победит, — прошептал он. — Берегите себя.

Рябинин смотрел, как Моро растворяется в тумане за углом улицы Гарансьер. Двор опустел, лишь ветер шевелил ветви липы. Он подождал, прислушиваясь к городу, и услышал скрип ставен, гудок автомобиля, шорох голубиных крыльев. Убедившись, что всё тихо, он поднял чемодан и поправил шляпу. План был ясен: зашифровать документы и отправить сообщение в Москву. Французы и британцы наступали, но Сталин найдёт ход. Он всегда его находил.

Рябинин покинул двор, выбрав окольный путь через улочки за Сен-Сюльпис. Париж был прекрасен, но коварен, как лабиринт, где каждый поворот мог вести к пропасти. Он думал о Моро, о его дочери, о страхе, ломающем даже сильных. Но дело было выше страха. Испания горела, Абиссиния держалась из последних сил, и Москва ждала результатов. Рябинин ускорил шаг, растворяясь в утреннем Париже, готовый к тому, что этот город ещё попытается его поймать.

Глава 16

4 апреля 1936 года, Аддис-Абеба, дворец Хайле Селассие

Тронный зал императорского дворца в Аддис-Абебе был пропитан запахом эвкалиптового дыма и старого дерева. Сквозь высокие окна с деревянными ставнями пробивался утренний свет, отбрасывая длинные тени на выцветшие ковры. Обычно зал излучал величие, но сегодня в нём царила напряжённая тишина. Вожди племён амхара, оромо и тиграи стояли полукругом перед троном, их яркие накидки и тюрбаны контрастировали с мрачной атмосферой. Их лица выражали решимость, смешанную с тревогой, а за спинами маячили воины с винтовками Beretta и несколько советников в штатском, чьё присутствие вызывало едва скрываемое раздражение.

Хайле Селассие, невысокий, но величественный, с острым взглядом и аккуратно подстриженной бородой, восседал на троне. Его тёмный европейский костюм подчёркивал стремление к современности, но в глазах читалась усталость человека, несущего бремя войны и дипломатии. Напротив него стояли вожди: рас Абебе, лидер амхара, с длинным шрамом на щеке; рас Гетачью, вождь оромо, чья массивная фигура казалась высеченной из камня; и рас Менгесха, тиграи, чьи холодные глаза следили за каждым движением императора.

Советский полковник Фёдор Вяземцев, высокий мужчина с суровым лицом и выправкой кадрового военного, стоял в стороне, скрестив руки. Его форма, выцветшая от африканского солнца, сохраняла следы былой чёткости. Рядом находился переводчик, молодой лейтенант, переводивший слова вождей на русский. Вяземцев был направлен в Абиссинию как главный военный советник после доклада Шапошникова в Москве. Его задача была ясна: убедить императора отказаться от самоубийственного штурма Дессие и следовать плану партизанской войны, предложенному майором Соколовым. Но, глядя на горящие глаза вождей, он понимал, что это будет непросто.

— Ваше Величество, — начал рас Абебе, шагнув вперёд. — Племя амхара устало ждать. Итальянцы топчут нашу землю, их самолёты сбрасывают яд на наших братьев. Гондэр отравлен, две тысячи человек задохнулись в иприте! Если мы не ударим по Дессие сейчас, они дойдут до Аддис-Абебы. Мои воины готовы воевать. Мы требуем наступления!

Вожди оромо и тиграи поддержали его громкими возгласами. Рас Гетачью ударил кулаком по ладони:

— Оромо не будут прятаться как трусы! Мы возьмём Дессие и покажем Муссолини, что Абиссиния не падёт. Император, дайте приказ!

Хайле Селассие поднял руку, призывая к тишине. Его лицо оставалось непроницаемым, но Вяземцев заметил, как пальцы императора слегка дрогнули. Он знал, что давление вождей — лишь часть проблемы. Британский связной накануне встречался с императором, обещая 15 000 винтовок и 100 000 фунтов в обмен на разрыв с Москвой. Хайле Селассие балансировал на тонкой грани: вожди требовали крови, британцы — предательства, а советские союзники предлагали план, который казался слишком медленным для пылающих страстей абиссинцев.

— Рас Абебе, рас Гетачью, рас Менгесха, — начал император. — Я слышу вас. Я вижу боль нашего народа. Иприт в Гондэре — рана на сердце Абиссинии. Но мы не можем бросаться в бой без подготовки. Наши советские друзья, — он кивнул в сторону Вяземцева, — предлагают план: партизанская война, удары по тылам врага, уничтожение складов иприта. Это сохранит жизни наших воинов.

Рас Абебе фыркнул:

— Партизаны? Прятаться как крысы? Это не путь воина! Амхара сражаются лицом к лицу. Мы возьмём Дессие, даже если погибнем все до одного!

Вяземцев шагнул вперёд, не выдержав. Его голос был твёрд, но сдержан:

— Ваше Величество, позвольте говорить откровенно. Москва против штурма. У вас 18 000 человек, из которых половина плохо обучена, с винтовками Beretta и ограниченным боезапасом. Итальянцы имеют 25 000 солдат, 75 танков Fiat 3000, 50 самолётов Caproni, 110 орудий и иприт. Лобовая атака — мясорубка. Мы потеряем 90 % ваших сил и не возьмём ни одного холма. Майор Соколов предлагает обучить 7000 человек за две недели. Мы ударим по складам иприта, аэродромам, мостам. Это ослабит итальянцев, и тогда мы сможем наступать с шансами на победу.

Император посмотрел на Вяземцева. Его глаза сузились, и в них промелькнула искра раздражения.

— Полковник, я уважаю ваш опыт и помощь Москвы. Но я — император Абиссинии. Я знаю, как поступать со своим народом. Вожди правы: если мы не ударим сейчас, дух нашего народа сломается. Лига Наций смотрит на нас. Если мы отступим, мир решит, что Абиссиния пала. Я не позволю Муссолини праздновать победу.

Вяземцев стиснул зубы. Он ожидал сопротивления, но не такого упрямства. В его памяти всплыли слова Шапошникова: «Император колеблется. Британцы давят. Если он выберет их, мы потеряем Африку». Полковник сделал глубокий вдох и продолжил:

— Ваше Величество, Москва готова отправить 30 самолётов И-15, 40 танков Т-26, 50 пулемётов, 15 000 винтовок и 3 миллиона патронов. Но доставка займёт три недели. Если вы атакуете сейчас, вы потеряете всё. Иприт в Асмаре. Мы можем уничтожить склады, используя местных пастухов, которые знают тропы. Дайте нам несколько недель, и мы изменим расклад.

Рас Гетачью шагнул к Вяземцеву, его массивная фигура нависла над полковником:

— Недели? За это время итальянцы дойдут до Аддис-Абебы! Ты, русский, хочешь, чтобы мы ждали, пока наши женщины и дети задыхаются от газа? Мы не верим вашим обещаниям!

Вяземцев не отступил:

— Британцы обманывают вас, чтобы вы умерли за их интересы. Они не хотят сильной Абиссинии. Они хотят вас ослабить, чтобы взять под контроль и стравливают с нами. Москва даёт вам шанс на настоящую победу, но для этого нужно время.

Хайле Селассие встал с трона, его движения были резкими. Он подошёл к столу, на котором лежала карта Абиссинии, утыканная красными и жёлтыми булавками. Его палец указал на Дессие.

— Полковник, я ценю вашу помощь. Но мой народ не будет ждать. Вожди правы: мы должны ударить сейчас, пока сезон дождей не начался. Если мы не покажем силу, племена разойдутся, и я потеряю их доверие. Я приказываю готовить наступление. Генерал рас Тэсэмма уже разрабатывает план. Мы атакуем через три дня.

Вяземцев почувствовал, как кровь прилила к вискам. Он знал, что спорить дальше бесполезно, но не мог молчать.

— Ваше Величество, это ошибка. Вы потеряете армию, а с ней — страну. Москва не поддержит самоубийственный штурм. Если вы идёте в бой без нас, вы идёте одни.

Император повернулся к нему, его лицо стало жёстким:

— Тогда мы будем сражаться одни. Абиссиния не марионетка в руках Москвы или Лондона. Мы — свободный народ, и я — его император. Передайте товарищу Сталину, что я благодарен за помощь, но решение принято.

Вожди одобрительно загудели. Рас Абебе хлопнул в ладоши, его глаза горели торжеством. Рас Гетачью кивнул, а рас Менгесха слегка улыбнулся, словно предвидел исход. Вяземцев понял, что проиграл. Он коротко поклонился и отошёл к окну, чувствуя, как за его спиной нарастает гул голосов.

В тронном зале наступила пауза. Хайле Селассие вернулся на трон, его взгляд скользил по вождям. Он знал, что решение о штурме — риск, но отступление могло стоить ему короны. Вожди были его опорой, но их нетерпение и гордость толкали страну к пропасти. Император колебался. Советские союзники были надёжны, но их план требовал времени, которого не было. Вожди же хотели крови — и немедленно.

Рас Менгесха, самый сдержанный из вождей, заговорил:

— Ваше Величество, тиграи поддержат вас, но только если мы покажем силу. Итальянцы готовят наступление через пять дней. Если мы не ударим первыми, они раздавят нас. Лига Наций нам не поможет. Только победа в Дессие сплотит народ.

Хайле Селассие кивнул, но его мысли были далеко. Он вспомнил Гондэр: обожжённые тела, крики задыхающихся, детей с выжженными глазами. Иприт был кошмаром, против которого у Абиссинии не было защиты. Советский план уничтожения складов иприта звучал разумно, но вожди не хотели ждать. Они видели в штурме шанс на славу, а в отступлении — позор.

— Рас Тэсэмма, — обратился император к своему генералу, стоявшему у карты. — Доложите план штурма.

Рас Тэсэмма, пожилой воин с седыми висками, шагнул к столу.

— Ваше Величество, у нас 18 000 человек: 11 000 пехотинцев с винтовками Beretta, 2500 патронов на человека, 7000 солдат с винтовками Мосина от советских товарищей. Мы ударим по итальянским позициям на холмах у Дессие с двух флангов. Первый удар — на рассвете, чтобы избежать самолётов Caproni. Пехота пойдёт под прикрытием наших орудий. Если прорвём первую линию окопов, сможем захватить их пулемётные гнёзда.

Вяземцев, стоя у окна, покачал головой. Он знал, что план Тэсэммы обречён. Итальянские танки Fiat 3000, несмотря на тонкую броню, раздавят пехоту на открытой местности. Самолёты Caproni, сбрасывающие 500-килограммовые бомбы, превратят атаку в бойню. А иприт — 70 тонн газа, готового к распылению, — мог уничтожить всю армию за часы. Он повернулся к императору:

— Ваше Величество, позвольте ещё раз. Итальянцы имеют 25 000 солдат, 75 танков, 50 самолётов, 110 орудий, 10 000 мин, склады иприта в Асмаре. Ваши силы не выдержат их огня. Дайте нам время. Мы уничтожим иприт, подорвём аэродромы, взорвём мосты. Тогда штурм будет иметь смысл.

Император посмотрел на него с усталой улыбкой:

— Полковник, я уже решил. Мы атакуем через три дня. Если Москва не поддержит нас, мы примем помощь британцев. Но Абиссиния будет сражаться.

Вяземцев понял, что дальнейшие споры бесполезны. Он кивнул и отошёл к карте, где рас Тэсэмма продолжал объяснять свой план. Полковник мысленно подсчитывал потери: 90 % армии, тысячи мёртвых, поражение. Но у него ещё было время. Он решил действовать.

— Ваше Величество, — сказал он тихо, чтобы слышали только император и переводчик. — Если штурм неизбежен, позвольте нам подготовить диверсии. Мы уничтожим склады иприта и аэродромы. Это даст вам шанс.

Хайле Селассие посмотрел на него долгим взглядом.

— Хорошо, полковник. У вас три дня. Но штурм начнётся, с вами или без вас.

Вяземцев вернулся в штаб после встречи с императором. Он подошёл к карте, где красные булавки, обозначавшие абиссинские и советские силы, терялись среди жёлтых — итальянских. Майор Соколов, худощавый мужчина с выгоревшими на солнце волосами, вошёл с папкой донесений.

— Фёдор Иванович, — начал Соколов, — император не отступит. Вожди давят, британцы подливают масла в огонь. Что будем делать?

Вяземцев постучал пальцем по карте.

— Собери пастухов. Выдели 7000 долларов, как приказал товарищ Сталин. Пусть покажут тропы к складам иприта в Асмаре. Если мы уничтожим газ, итальянцы потеряют козырь. Подготовь 1000 человек для диверсий за три дня. Цели: склады, аэродромы, мосты.

Соколов кивнул.

— А вожди? Они готовы лезть на пулемёты.

— Вожди — моя забота, — ответил Вяземцев. — У нас есть 80 000 долларов. Раздай их через наших людей. Амхара, оромо, тиграи — все любят деньги. Если они повернутся к нам, Селассие будет вынужден слушать.

Соколов усмехнулся:

— Подкуп? Старый добрый метод. Но если Селассие узнает, он вышвырнет нас.

— Тогда работай тихо, — отрезал Вяземцев. — И подготовь отряды. Если штурм неизбежен, мы должны ослабить итальянцев. Без иприта у них меньше шансов.

Соколов кивнул и вышел, оставив Вяземцева одного у карты. Полковник смотрел на булавки, представляя тысячи мёртвых, если штурм провалится. Он знал, что следующие три дня решат судьбу Абиссинии и советского влияния в Африке. Император был упрям. Но Вяземцев не собирался сдаваться.

Вечер 4 апреля 1936 года, Москва, Кремль

Кабинет Сергея был пронизан уже привычным запахом табачного дыма. Тяжёлые портьеры на окнах отрезали помещение от холодного апрельского дождя, заливавшего Москву. Свет от бронзовой лампы с зелёным абажуром падал на массивный дубовый стол, заваленный бумагами, картами и телеграммами. Сергей в сером френче сидел за столом, его пальцы медленно постукивали по крышке, а глаза изучали доклады. Трубка в левой руке дымилась, тонкая струйка поднималась к потолку, растворяясь в полумраке.

Напротив стола стоял Павел Анатольевич Судоплатов, начальник иностранного отдела ОГПУ. Он положил на стол тонкую папку с грифом «Совершенно секретно» и начал доклад.

— Товарищ Сталин, — сказал он, его голос был спокойным, но с ноткой напряжения, — я получил сообщение от нашего человека в Лондоне. Британцы обеспокоены. Их эмиссар в Абиссинии сэр Эдвард Грейсон пропал после встречи с императором Хайле Селассие 31 марта. Сегодня утром сэр Уильям Кросс, высокопоставленный сотрудник их разведки, связался со мной. Он не обвиняет напрямую, но интересуется, не знаем ли мы, кто за этим стоит.

Сергей, не отрывая глаз от отчёта, выпустил облако дыма.

— Британцы всегда ищут виноватых, Павел Анатольевич. Что они говорят? И почему это должно нас волновать?

Судоплатов открыл папку, вытащил лист с машинописным текстом и продолжил:

— Кросс сообщил, что Грейсон был ключевой фигурой в переговорах с Хайле Селассие. Я считаю, что через него Британия пыталась убедить императора разорвать связи с нами, обещая оружие, деньги и поддержку в Лиге Наций. Грейсон встречался с императором утром 31 марта в Аддис-Абебе. После этого его видели садящимся в машину с двумя спутниками и переводчиком. Машина направлялась в британское консульство, но не доехала. На рынке произошла перестрелка. Грейсон, его спутники и водитель исчезли. Переводчика нашли без сознания с травмой головы. Он ничего не помнит.

Сергей встал, подошёл к окну и, помолчав, посмотрел вдаль. Затем повернулся к Судоплатову, его взгляд остановился на собеседнике. Он знал, что ситуация в Абиссинии — пороховой бочке Африки — становится всё сложнее. Исчезновение Грейсона было не просто инцидентом, а сигналом, что кто-то играет не только против британцев, но, возможно, и против СССР.

— Павел Анатольевич, — спросил Сергей, — есть ли данные, кто мог это сделать? Итальянцы? Местные? Или кто-то ещё?

Судоплатов посмотрел на Сергея, его взгляд был цепким, оценивающим. Он привык замечать малейшие детали и знал, что любое лишнее слово может вызвать вопросы.

— Это не всё, товарищ Сталин. 1 апреля в ущелье недалеко от Аддис-Абебы произошла засада. Наши люди — Михаил Серов, Григорий Волков и Иван Козлов — проводили обмен итальянского полковника Лоренцо ди Сальви на два с половиной миллиона лир, предложенных генералом Грациани через швейцарского посредника Карла Гессена. Место и время знали только наши, абиссинские повстанцы и посредник Альберто Рицини. Но в момент обмена началась бойня. Лоренцо убит, Гессен и Рицини тоже мертвы, все десять абиссинских повстанцев, включая Абебе и Йоханнеса, погибли. Серов, Волков и Козлов выжили, но Козлов ранен. Они ушли с деньгами, но потеряли всех союзников. Нападавших, по их словам, было около двадцати пяти человек, все профессионалы с современным оружием. Они потеряли девятерых, но действовали слишком слаженно для местных или итальянцев.

Сталин отложил трубку, его пальцы замерли. Он поднял глаза на Судоплатова, и в его взгляде мелькнула холодная искра.

— Кто знал о месте и времени обмена?

Судоплатов выдержал паузу, затем ответил:

— Только наши: Серов, Волков, Козлов и Тесфайе, наш абиссинский связной. Плюс несколько повстанцев, которым доверял Тесфайе. И Рицини, Гессен и итальянский офицер, который был с ними. Но Рицини и Гессен мертвы, офицер убит в первые минуты. Тесфайе клянётся, что его люди были верны. Но кто-то знал. Кто-то продал информацию.

Сергей почувствовал, как по спине пробежал холод. Исчезновение Грейсона и засада в ущелье могли быть связаны, но кто стоял за этим? Итальянцы, чтобы сорвать переговоры? Или кто-то третий, стравливающий всех против всех?

— Товарищ Сталин, — продолжил Судоплатов, — исчезновение Грейсона и засада могут быть звеньями одной цепи. Британцы подозревают нас, но мы потеряли людей в ущелье. Кто-то хочет поссорить нас с Лондоном и, возможно, с Грациани.

Сергей медленно кивнул, не отрывая глаз от Судоплатова.

— Кто-то, — повторил он. — Но кто? И как они узнали о месте обмена?

Судоплатов перелистнул страницу в папке и добавил:

— Серов пишет, что нападавшие говорили на незнакомом языке. Не амхарский, не итальянский, не английский. Это могли быть наёмники, подкупленные кем-то. Грациани уже обвиняет нас. Его штаб в Асмэре получил сообщение о засаде, и он уверен, что мы убили Лоренцо. Он угрожает наступлением на Аддис-Абебу.

Сергей встал, подошёл к карте на стене, где булавки обозначали позиции в Абиссинии. Его пальцы коснулись красной булавки у Асмэры, затем скользнули к Аддис-Абебе.

— Грациани хочет мести, — сказал он тихо. — Британцы хотят, чтобы мы ушли. А Хайле Селассие играет свою игру. Но мы не уйдём. Павел Анатольевич, что вы предлагаете?

Судоплатов ответил:

— Найти того, кто стоит за засадой. Если это предатель, его нужно вычислить. Я предлагаю отправить в Аддис-Абебу человека для расследования — кого-то, кто знает регион и не привлечёт внимания. Также я проверю слухи о посторонних агентах в Джибути. Британцам можно ответить, что мы ничего не знаем о Грейсоне, но готовы помочь в его поисках. Это даст нам время.

Сергей кивнул.

— Павел Анатольевич, кто из наших людей в Абиссинии может провести расследование? Назови имена.

Судоплатов ответил:

— Михаил Серов — лучший кандидат. Он знает регион, говорит на амхарском, имеет связи с повстанцами. Но он только что пережил засаду, и его люди могут быть под ударом. Есть ещё Виктор Лебедев, наш резидент в Харэре. Он опытен, но итальянцы следят за ним. И есть Дмитрий Орлов, наш человек в Джибути. Он может проверить слухи о посторонних агентах в порту.

Сергей кивнул, его пальцы снова коснулись карты.

— Серов и Орлов. Пусть работают вместе. Лебедева держите в резерве. И следите за Тесфайе. Если он чист, он нам нужен. Если нет — вы знаете, что делать.

Судоплатов коротко кивнул и вышел.

В своём кабинете Судоплатов подошёл к столу, взял лист бумаги и написал:

Шифрованное сообщение для Михаила Серова, Аддис-Абеба: «Проверить всех, кто знал о месте обмена. Тесфайе под особым контролем. Выяснить, кто мог передать информацию. Сотрудничать с Орловым в Джибути — проверить порт, грузы, подозрительных лиц. Докладывать каждые 48 часов. Действовать скрытно. Код: Альфа-7».

Судоплатов почувствовал, как сердце сжалось. Он знал, что Сталин не шутит. Предательство каралось безжалостно, и даже тень подозрения могла стать приговором.

Глава 17

5 апреля 1936 года, Аддис-Абеба, утро.

Солнце медленно поднималось над холмами, окружавшими столицу Абиссинии, заливая город золотистым светом, который пробивался сквозь густую пыль, поднятую телегами и копытами мулов. Улицы гудели: торговцы выкрикивали цены на ячмень и кофе, женщины в ярких шалях несли корзины с лепёшками инжера, а вдалеке раздавались глухие удары военных барабанов, напоминая о войне, подступавшей всё ближе. В штабе советских советников, расположенном в старом каменном здании на окраине города, пахло сыростью и оружейным маслом. Полковник Фёдор Вяземцев стоял у окна, глядя на улицу, где местные мальчишки гонялись за тощей собакой, лая и размахивая палками. Его мысли были далеко — у карты, утыканной красными и жёлтыми булавками, и у слов императора Хайле Селассие, которые всё ещё звучали в ушах: «Мы будем сражаться одни».

Вяземцев повернулся к майору Соколову, который раскладывал на столе пачки долларов, завёрнутые в грубую холщовую ткань. Восемьдесят тысяч долларов — сумма, способная купить лояльность вождей, но требующая крайней осторожности. Один неверный шаг, и император вышвырнет советников из страны, обвинив в подкупе и вмешательстве. Полковник чувствовал, как время сжимает его в тиски: три дня до штурма Дессие, три дня, чтобы убедить вождей поддержать партизанскую войну и сорвать планы британцев.

— Сколько уже раздали? — спросил Вяземцев, потирая висок. Голова болела от бессонной ночи, проведённой за составлением плана диверсий и анализом донесений разведки.

— Двадцать тысяч, — ответил Соколов, не поднимая глаз от пачек. Его загрубевшие от работы с оружием пальцы аккуратно сортировали купюры. — Рас Абебе взял десять, но требует ещё. Говорит, его воины не будут рисковать без достойной платы. Рас Гетачью согласился на семь, но хочет гарантий, что Москва пришлёт танки Т-26. Рас Менгесха пока молчит, но его люди намекнули, что тиграи не продадутся дёшево.

Вяземцев нахмурился. Рас Менгесха, вождь тиграи, был самым непредсказуемым. Его холодные глаза и сдержанная манера внушали тревогу. Полковник подозревал, что Менгесха играет свою игру, возможно, даже с британцами, чей связной был замечен в городе накануне. Если тиграи перейдут на сторону Лондона, вся операция рухнет, а советское влияние в Абиссинии будет потеряно.

— Менгесха нам очень нужен, — сказал Вяземцев, постукивая пальцем по столу. — Если он поддержит штурм, остальные последуют за ним. Но если он снюхается с британцами, мы окажемся в ловушке. Дай ему пятнадцать тысяч, но сделай это через посредника. Никаких прямых встреч.

Соколов кивнул, заворачивая очередную пачку долларов. В комнату вошёл лейтенант Ковалёв, переводчик, с потрёпанным блокнотом в руках. Его лицо было бледным, под глазами залегли тёмные круги. Он нервно поправил ремень с кобурой и заговорил:

— Фёдор Иванович, я только что от людей Абебе. Они согласны на партизанскую войну, если получат ещё пять тысяч. Но есть проблема. Вчера ночью кто-то из наших абиссинцев говорил с британским связным у базара. Я слышал обрывки разговора — они знают о наших планах диверсий. Упоминаются склады иприта в Асмаре.

Вяземцев резко повернулся к Ковалёву, его глаза сузились.

— Кто? Имена?

— Не знаю, — Ковалёв покачал головой. — Но это был кто-то из местных, работающих с нами. Возможно, один из проводников. Они болтают слишком много, особенно после джина.

Вяземцев стиснул кулаки. Предательство в такой момент могло уничтожить всё. На прошлой неделе он уже потерял троих людей: двух разведчиков, зарезанных итальянскими патрулями, и одного связного, чьё тело нашли в овраге с перерезанным горлом. Если британцы или итальянцы узнали о плане уничтожения складов иприта, операция будет под угрозой. Вяземцев чувствовал, как сеть интриг затягивается вокруг него.

— Удвой охрану складов с нашими припасами, — приказал он Соколову. — И найди этого болтуна. Если он сливает планы, я сам его допрошу. Проверь всех проводников, особенно тех, кто работает с тиграи.

Соколов кивнул и вышел, оставив Вяземцева с Ковалёвым. Полковник подошёл к карте, висевшей на стене, и ткнул пальцем в точку, обозначавшую Асмару. Красные булавки, символизирующие абиссинские и советские силы, терялись среди жёлтых — итальянских. Он знал, что уничтожение складов иприта — ключ к ослаблению итальянцев. Семьдесят тонн ядовитого газа, готового к распылению, могли уничтожить армию Абиссинии за часы. Пастухи, знающие горные тропы, обещали провести диверсантов, но предательство могло свести всё на нет.

— Сегодня вечером начинаем подготовку, — сказал Вяземцев, глядя на Ковалёва. — Семьсот человек для диверсий. Пастухи уже нашли тропы к складам иприта. Если мы уничтожим газ, итальянцы потеряют способность нанести большой урон. Но нам нужна поддержка вождей. Без них император не отступит от штурма.

Ковалёв кивнул, записывая приказы в блокнот. Вяземцев смотрел на карту, чувствуя, как сжимается сердце.

К полудню Соколов вернулся с отчётом. Встречи с посредниками вождей прошли с переменным успехом, но каждая была испытанием. Рас Абебе, лидер амхара, согласился встретиться в заброшенном амбаре на окраине Аддис-Абебы. Его люди, вооружённые винтовками Beretta и кривыми кинжалами, окружили амбар, подозрительно косясь на советского связного, молодого сержанта по фамилии Лебедев. Абебе, с длинным шрамом через щеку, пересчитал каждую купюру, его пальцы двигались с жадной точностью. Он сказал:

— Эти деньги — лишь начало, русский. Мои воины не будут рисковать ради ваших игр в прятки. Если Москва не пришлёт танки, мы пойдём на штурм Дессие. Нам нужна победа, а не ваши обещания.

Лебедев, сдерживая раздражение, заверил, что танки Т-26 уже в пути, хотя знал, что доставка займёт не меньше трёх недель. Он чувствовал на себе тяжёлые взгляды воинов амхара, чьи руки лежали на рукоятках кинжалов. Один неверный жест — и встреча могла закончиться резнёй. Лебедев передал пачку долларов и ушёл, ощущая холодок между лопаток.

Рас Гетачью, вождь оромо, оказался более сговорчивым, но не менее требовательным. Встреча прошла в тени эвкалиптовой рощи, где воздух был пропитан сладковатым ароматом деревьев. Гетачью, чья массивная фигура возвышалась над всеми, словно высеченная из гранита, стоял в окружении своих бойцов, чьи копья и винтовки поблёскивали в лучах солнца. Он взял деньги, но его глаза горели недоверием.

— Мои воины сильны, но не умеют стрелять из ваших машин, — сказал он, сжимая пачку долларов. — Дайте нам пулемёты и инструкторов, и мы раздавим итальянцев. Без этого ваши деньги — просто бумага.

Соколов, присутствовавший на встрече через посредника, пообещал отправить инструкторов, хотя понимал, что времени на обучение нет. Он заметил, как один из воинов Гетачью, молодой парень с татуировкой на шее, внимательно прислушивался к разговору, словно запоминая каждое слово. Это насторожило майора, но он не стал поднимать тревогу, решив доложить Вяземцеву позже.

Самой сложной была встреча с людьми рас Менгесхи, вождя тиграи. Менгесха не явился лично, прислав своего племянника Текле, молодого воина с тонкими чертами лица и насторожённым взглядом. Встреча прошла в тесной комнате постоялого двора, где пахло жареным ячменём. Текле сидел за грубым деревянным столом, окружённый тремя воинами, чьи руки не отрывались от винтовок. Он взял деньги — пятнадцать тысяч долларов, как приказал Вяземцев. Он заговорил:

— Мой дядя подумает. Тиграи не продаются за бумажки. Если ваши диверсии провалятся, мы поддержим штурм. И не пытайтесь нас обмануть, русские. Мы знаем, что вы обещаете больше, чем можете дать.

Соколов, наблюдавший за встречей издалека, заметил, как Текле обменялся взглядом с одним из своих людей — невысоким мужчиной с глубоко посаженными глазами. Что-то в этом жесте показалось майору подозрительным, но он не мог задержаться, чтобы выяснить детали. Вернувшись в штаб, он доложил Вяземцеву о результатах, добавив:

— Текле скользкий, как угорь. Я не удивлюсь, если он уже говорил с британцами. Его люди слишком много знают о наших планах.

Вяземцев кивнул, его лицо потемнело. Он подозревал, что Менгесха или его окружение могли быть связаны с британским связным, чьё присутствие в городе становилось всё более заметным. Полковник приказал Ковалёву усилить наблюдение за людьми тиграи и проверить всех проводников, которые должны были вести диверсантов к складам иприта.

К вечеру штаб превратился в улей. Солдаты проверяли винтовки и гранаты. Пастухи, худощавые мужчины в потрёпанных накидках, сидели у стены, шепчась на амхарском. Вяземцев лично проверил план: три отряда по двести человек каждый, с проводником, должны были выйти в Асмару под покровом ночи. Четвёртый отряд под командованием Соколова направлялся к мосту через реку Аваш, чтобы отрезать итальянцам путь снабжения. Полковник знал, что операция рискованна, но другого шанса не было.

Он вызвал Соколова и Ковалёва в свой кабинет, где на столе лежала карта, испещрённая пометками. Вяземцев указал на Асмару.

— Если нас предадут, — сказал он, глядя в глаза Соколову, — мы потеряем всё. Проверь каждого проводника. Если хоть один работает на британцев или итальянцев, мы окажемся в ловушке.

Соколов кивнул, но его лицо было мрачным.

— Фёдор Иванович, я не доверяю людям Менгесхи. Текле слишком скользкий. И я слышал, что британский связной был в городе вчера. Они могли перехватить наши планы.

Вяземцев стиснул зубы. Предательство было его худшим кошмаром. Он хлопнул Соколова по плечу.

— Делай, что можешь. У нас три дня. Если мы уничтожим иприт, император послушает нас. Если нет, штурм Дессие станет бойней.

Ночь 5 апреля 1936 года

Ночь была безлунной. Горы вокруг Асмары окутывал густой мрак, прорезаемый лишь редкими звёздами, которые едва давали света. Камни под ногами скрипели, выдавая каждый шаг. Три советских диверсионных отряда, каждый по двести человек, двигались по узким тропам, ведомые пастухами. Их шаги были почти бесшумны, но винтовки Мосина, гранаты и канистры с взрывчаткой слегка позвякивали в рюкзаках, создавая едва уловимый ритм. Вяземцев остался в штабе, координируя операцию по рации.

Первый отряд под командованием капитана Григорьева направлялся к главному складу иприта, расположенному в старой итальянской крепости на окраине Асмары. Григорьев шёл впереди, сжимая винтовку. Его проводник, пастух по имени Алему, уверял, что тропа безопасна, но Григорьев не доверял ему. Что-то в глазах Алему — слишком быстрый взгляд, слишком резкие движения — заставляло капитана держать руку на кобуре с ТТ. Он шёпотом отдал приказ своему заместителю, сержанту Козлову:

— Следи за ним. Если дёрнется, стреляй.

Козлов кивнул и занял позицию рядом с Алему. Второй отряд под командованием лейтенанта Петрова двигался к аэродрому, где стояли самолёты Caproni. Их задача была проще: поджечь топливные баки и вывести из строя взлётную полосу. Петров шёл молча, прислушиваясь к каждому шороху. Третий отряд под началом старшины Иванова направлялся к складу боеприпасов в двух километрах от крепости. Иванов был спокоен, но его рука крепко сжимала гранату, словно предчувствуя беду. Соколов с четвёртым отрядом двигался к мосту через Аваш, но его группа была в часе пути от остальных.

Григорьев остановил отряд на краю ущелья, где тропа сужалась до ширины козьей тропинки. Камни осыпались под ногами, падая в темноту с глухим стуком. Алему указал на тёмный силуэт крепости, едва видимый в ночи. Её стены, сложенные из грубого камня, казались неприступными, но пастух уверял, что есть проход через овраг.

— Там склад, — прошептал Алему дрожащим голосом. — Итальянцы охраняют его, но ночью их мало. Два поста, десять солдат. Мы можем пройти через овраг.

Григорьев кивнул, но его терзало предчувствие опасности. Он подозвал Козлова.

— Проверь склон, — тихо приказал он. — Если это засада, мы не должны попасть под огонь.

Козлов кивнул и исчез в темноте с двумя бойцами, их тени растворились среди скал. Через десять минут он вернулся, его лицо было напряжённым, а голос едва слышен:

— Там следы, товарищ капитан. Свежие. Кто-то прошёл здесь недавно. И я слышал голоса — не наши. На итальянском.

Григорьев выругался про себя. Он повернулся к Алему, его рука сжала ворот пастуха.

— Ты говорил, тропа чистая. Кто здесь был?

Алему пожал плечами, но его глаза забегали, выдавая страх.

— Никого, господин. Может, местные?

Григорьев притянул его ближе, его голос стал угрожающим:

— Если ты врёшь, я тебе горло перережу.

Алему задрожал, но не успел ответить. Ночь разорвал треск пулемёта MG 14/17. Пули ударили по склону, поднимая фонтаны земли и щебня. Григорьев бросился на землю, крикнув:

— В укрытие!

Итальянская засада была идеально спланирована. Два пулемёта, установленные на возвышенности, били по тропе, отрезая пути к отступлению. Слева и справа из темноты выступили тени — итальянские солдаты, вооружённые винтовками Carcano. Их было не меньше пятидесяти, и они двигались слаженно, как на учениях, перекрывая все выходы. Григорьев выхватил гранату РГД-33 и швырнул её в сторону одного из пулемётов. Взрыв разорвал ночь, пулемёт замолчал, но второй продолжал стрелять, его очереди разрывали воздух, как рёв зверя. Диверсанты открыли ответный огонь.

Козлов лежал за камнем, стрелял короткими очередями. Пуля пробила ему плечо, и он закричал, роняя винтовку. Кровь залила его форму, но он сумел вытащить пистолет и выстрелить в тень, надвигавшуюся из темноты. Итальянский солдат рухнул, но тут же другой занял его место. Григорьев видел, как его люди падали один за другим. Молодой боец, едва достигший двадцати, получил пулю в грудь и рухнул, сжимая винтовку, его глаза широко раскрылись в последнем удивлении. Другой, пытавшийся бросить гранату, был сражён очередью в голову, его тело осело на камни.

Алему внезапно рванулся в сторону итальянцев, крича что-то на амхарском. Григорьев выстрелил ему в спину из ТТ, пуля вошла между лопаток, и пастух рухнул, но было поздно — предательство свершилось. Капитан понял, что их планы были выданы заранее. Он схватил рацию и закричал, пытаясь перекричать треск выстрелов:

— Штаб, это Григорьев! Засада! Нас предали! Отряд уничтожен!

Ответа не было — рация молчала, возможно, из-за помех или повреждений. Итальянцы подтянули подкрепление, теперь их было больше сотни. Григорьев, раненый в ногу, продолжал стрелять, пока не закончились патроны. Он вытащил нож, готовясь к последнему бою, но тень итальянского офицера в чёрной форме с блестящими пуговицами подняла штык. Удар был быстрым и точным — клинок вошёл в грудь Григорьева, и капитан рухнул, чувствуя, как жизнь покидает его вместе с тёплой кровью.

Второй отряд под командованием лейтенанта Петрова столкнулся с той же участью. Они почти добрались до аэродрома, когда прожектора внезапно осветили тропу, превратив ночь в день. Итальянские солдаты, спрятанные за баррикадами из мешков с песком, открыли огонь из пулемётов и миномётов. Пули и осколки рвали воздух, земля дрожала от взрывов. Петров, с окровавленным лицом от близкого разрыва, крикнул своим людям:

— К бакам! Поджигайте!

Он сам бросился к топливному резервуару, подтаскивая канистру с бензином. Его руки дрожали, но он успел поджечь фитиль. Взрыв озарил аэродром, пламя взметнулось к небу, уничтожив один бак, но пуля в шею оборвала жизнь Петрова. Его тело рухнул на землю, а отряд был добит за двадцать минут. Итальянцы, зная их маршрут, расставили миномёты и пулемёты так, чтобы не оставить ни единого шанса. Молодой боец, пытавшийся укрыться за обломками ящика, получил очередь в спину и умер, не издав ни звука. Другой, раненый в живот, полз к кустам, но итальянский солдат добил его штыком с холодной точностью, вонзив клинок в сердце.

Третий отряд под началом старшины Иванова продержался дольше. Они успели заложить взрывчатку у склада боеприпасов, спрятанного в низине за каменными стенами. Их проводник, Йоханнес, казался надёжным, но в решающий момент подал сигнал итальянцам, мигнув фонарём. Когда отряд начал отступать, их накрыли миномётным огнём. Снаряды рвались с оглушительным грохотом, разбрасывая осколки и куски земли. Иванов, сжимая гранату, бросился на баррикаду, чтобы дать своим людям шанс уйти.

— Бегите! — крикнул он, прежде чем рвануть чеку.

Взрыв уничтожил его и десяток итальянцев, но остальные бойцы были расстреляны в упор. Йоханнес, предатель, исчез в темноте, его след затерялся среди скал. Последний выживший боец, раненый в обе ноги, пытался доползти до оврага, но итальянский офицер с тонкими усиками и холодным взглядом приставил пистолет к его виску и выстрелил.

Соколов, находившийся в десяти километрах от Асмары, услышал по рации обрывки сообщений о засадах. Его отряд ещё не достиг моста через Аваш, но он понял, что операция провалилась. Он приказал своим людям отступить, но итальянский патруль, предупреждённый предателем, перехватил их на подходе к реке. Соколов дрался до последнего, стреляя из пистолета ТТ, пока пуля в грудь не свалила его на землю. Его последние слова, произнесённые в рацию, были:

— Командир, нас продали…

Кровь заливала форму, и он умер, глядя на звёзды, которые медленно гасли в его глазах.

Утро 6 апреля 1936 года

К утру Вяземцев получил отрывочные доклады от выживших. Все три отряда были уничтожены. Из семисот человек выжило меньше тридцати, и те были ранены или захвачены в плен. Соколов пропал без вести, предположительно мёртв. Склады иприта остались нетронутыми, аэродром и мост уцелели, а итальянцы теперь знали о советских планах. Вяземцев стоял у карты, его кулаки дрожали от ярости. Предательство было очевидным, но кто слил планы? Алему? Йоханнес? Или кто-то из штаба? Полковник вспомнил слова Ковалёва о британском связном. Возможно, Лондон подкупил проводников или даже кого-то из людей Менгесхи, чтобы сорвать операцию.

Он вызвал Ковалёва.

— Найди Текле, — приказал он. — Если он знал о предательстве, я вытрясу из него всё. И проверь, где британцы. Они не могли не оставить следов.

Ковалёв кивнул и вышел. Вяземцев посмотрел на карту, где красные булавки теперь казались насмешкой. Штурм Дессие через два дня был неизбежен, и без уничтожения иприта он станет бойней. Полковник знал, что должен найти предателя, иначе Абиссиния падёт, а с ней — надежды Москвы на Африку. Он сжал кулаки, чувствуя, как время ускользает, словно песок сквозь пальцы.

Глава 18

Солнце вставало над рекой Тахо, его лучи скользили по воде, окружавшей Толедо. Город, вцепившийся в скалистый холм, выглядел как крепость, его Алькасар чернел на фоне утреннего неба. 6 апреля 1936 года равнина к югу кишела республиканцами — около десяти тысяч солдат, усиленных советскими советниками и свежими поставками оружия. Три батальона пехоты, двадцать танков Т-26, дюжина истребителей И-15 и батарея 76-мм орудий готовились штурмовать город. Их цель — вырвать Толедо из рук националистов, чья пёстрая армия цеплялась за укрепления.

Лагерь националистов, раскинувшийся у стен Алькасара и на южных подступах, гудел от суеты. Легион «Кондор», потрёпанный после Теруэля, насчитывал меньше четырёхсот человек. К ним присоединились две тысячи фалангистов в синих рубашках и красных беретах и пятьсот португальских добровольцев в выцветших зелёных мундирах. Укрепления — мешки с песком, колючая проволока, баррикады из камня и бруса — тянулись вдоль хребта южнее города. Два танка Panzer I с тонкой бронёй стояли в резерве, почти бесполезные против роты Т-26. Четыре пулемёта MG-34 и три 81-мм миномёта составляли основу обороны, их стволы поблёскивали в утреннем свете. Толедо был символом, и его потеря стала бы ударом по Франко.

Лейтенант Вильгельм Краус стоял у центральной баррикады, вглядываясь в горизонт через бинокль. Его голубые глаза высматривали пыльные облака. Республиканцы наступали, их численность подавляла. Рядом обер-лейтенант Фридрих Шульц жевал незажжённую сигарету, пальцы скользили по мятой карте.

— Они южнее реки, — сказал Фридрих. — Три батальона, может, больше.

Вильгельм кивнул, вытирая пот со лба.

— Держим хребет, сколько сможем. Пулемёты остановят пехоту, но танки… Надо разбить их миномётами, до того как они приблизятся.

Гауптман Ганс Келлер подошёл, сжимая карту.

— Республиканцы идут волнами, чётко. Сначала артиллерия, потом пехота с танками. Фалангисты и португальцы должны удержать фланги, иначе всему конец.

Лейтенант Отто Бауэр поднял взгляд.

— Португальцы на грани, но будут драться, если их держать в узде. Фалангисты… На них надежды мало.

Ганс бросил резкий взгляд.

— Выбора нет. Они — половина наших сил. Вильгельм, отвечаешь за пулемёты. Не дай пехоте подойти. Отто, готовь миномёты. Фридрих, на тебе правый фланг, следи за португальцами и помогай им.

К девяти утра республиканцы начали наступление. Земля задрожала от артиллерии — 76-мм снаряды пересекали реку, вгрызаясь в позиции. Взрывы разрывали хребет, выбрасывая землю и камни. Баррикада из мешков рухнула, погребя двух фалангистов, которые выбрались наружу, кашляя. Немецкие пулемётчики пригнулись, прикрывая оружие. Вильгельм за MG-34 крикнул:

— Держитесь! Ждём пехоту, пока она подойдёт!

Обстрел длился двадцать минут, каждый взрыв испытывал нервы на прочность. Когда огонь стих, раздался гул моторов. Из пыли показались Т-26, их башни поворачивались, выискивая цели. За ними шла пехота.

Вильгельм прищурился.

— Вот они. Стрелять короткими очередями!

Пулемёты загрохотали, их треск разорвал воздух. Республиканцы падали, их мундиры оседали в пыль. Другие ныряли за камни, открывая огонь из винтовок. Т-26 шли вперёд, гремя пушками. Снаряд ударил в стену рядом с Вильгельмом, осыпав осколками. Небольшой осколок царапнул предплечье, он поморщился, но остался у пулемёта, вставляя ленту.

На правом фланге Фридрих руководил португальцами. Т-26 нацелился на окоп, пушка разнесла его, убив троих. Фридрих, спрятавшись за валуном, кричал:

— Стреляйте! По пехоте! Не дайте подойти близко!

На левом фланге Отто управлял миномётами, бинокль следил за наступлением.

— Левее, на пятьдесят метров! По танкам! — кричал он.

Миномёты ударили, снаряды обрушились на Т-26. Один взрыв повредил гусеницу, но остальные шли вперёд. И-15 спикировал, пулемёты прошлись по миномётам. Отто пригнулся, пули разорвали мешки, ранив ефрейтора Клауса, который зажал плечо.

Фалангисты в резерве у Алькасара дрогнули, когда артиллерия возобновила огонь. Снаряды разнесли баррикаду, убив пятерых. Ганс с возвышения видел, как рушится оборона.

— Вильгельм, держи центр! Отто, не прекращайте стрелять! Фридрих, укрепляй португальцев! — Он схватил рацию. — «Кондор» базе, нужна авиация! И-15 разрывают нас!

Ответ тонул в помехах.

— База «Кондору», Bf 109 на земле. Поломки. Вы одни. Держитесь.

Ганс швырнул рацию.

— Проклятье!

К десяти утра бой разгорелся с новой силой. Республиканская артиллерия била без перерыва, снаряды рвались в двадцати метрах от позиций, поднимая столбы пыли. Т-26, разделившись на три группы, двигались: одна — к левому флангу, где португальцы, вторая — к центру Вильгельма, третья — к правому флангу Фридриха. И-15 кружили, их пулемёты прошивали мешки с песком. Т-26 выпустил снаряд, разнёсший очередное пулемётное гнездо. Пулемётчик Карл рухнул замертво. Вильгельм выругался, приказав перенести огонь на пехоту.

— Бейте по ним! Не дайте им подойти! — кричал он, пока с патронами лента убывала.

Ефрейтор Гюнтер, подползший к баррикаде, метнул гранату в пехоту, взрыв разбросал солдат, но Т-26 продолжал стрелять. Пехота, укрываясь за танками, подобралась на пятьдесят метров, их крики «¡No pasarán!» эхом разносились, смешиваясь с грохотом.

На левом фланге португальцы дрогнули. Т-26, поддерживаемый пехотой, прорвался через окоп, расстреливая позиции. Португальцы, потеряв половину взвода, начали отступать, бросая винтовки. Ганс понял, что фланг потерян.

— Отто, бей по танкам! Вильгельм, старайся удержать центр! — кричал он.

Отто скорректировал огонь, миномёты ударили по Т-26. Снаряд попал в гусеницу, остановив танк, другой разорвался среди пехоты, заставив её залечь. Но танки продолжали двигаться, их пушки били по позициям. Снаряд разнёс миномётную позицию, Отто отскочил, когда земля рядом вздрогнула. Ефрейтор Фриц, раненый в ногу, стиснул зубы от боли.

На другом фланге Фридрих ещё держался. Его люди, укрывшись за холмами, вели огонь из винтовок и бросали гранаты, замедляя республиканцев. Но давление нарастало: И-15 обстреляли позиции, пулемёты прошивали мешки с песком. Унтер-офицер Рудольф, лучший стрелок, получил пулю в плечо.

— Держитесь! — кричал Фридрих.

К полудню бой стал ожесточённее. Республиканцы перегруппировались, нанеся удар по центру. Т-26 прорвали баррикады, давя мешки с песком. Пехота за танками подобралась на двадцать метров. Их крики «¡Por la República!» заглушали пулемёты. Вильгельм крикнул:

— Гранаты! Кидайте скорее!

Его солдаты метнули гранаты, взрывы заставили республиканцев залечь. Но Т-26 продолжали стрелять, пулемёты косили всех, кто осмелился поднять голову.

На левом фланге португальцы отступили. Т-26 с пехотой прорвался, расстреливая всё на своём пути. Ганс понял, что позицию не удержать. Немцы, отстреливаясь, начали отход. К двум часам националисты отступили к Алькасару. Крепость давала укрытие. Немцы установили MG-34 на балконе, португальцы и фалангисты заняли баррикады. Республиканцы перегруппировались, их артиллерия била по Алькасару, кроша камень. И-15 кружили, пулемёты царапали стены крепости.

Фридрих, перевязывая бедро, командовал у восточной стены.

— Держите ворота! — кричал он, стреляя из винтовки.

Отто с одним миномётом корректировал огонь из башни.

— По танкам! — кричал он.

Снаряд повредил гусеницу Т-26, но остальные шли вперёд, пушки били по стенам. Взрыв обрушил восточную стену, убив пятерых и ранив десятерых. Отто, оглушённый взрывом, пополз к миномёту.

К трём часам бой достиг пика. Т-26 в ста метрах стреляли в упор. Вильгельм стрелял из пулемёта, пока лента с патронами убывала. Пуля пробила плечо, он пошатнулся, перезаряжая Люгер. Снаряд Т-26 разорвался в десяти метрах, осколки царапнули лицо, кровь текла по щеке. Он стрелял, пока вторая пуля не попала в бедро. Вильгельм рухнул, пытаясь поднять Люгер, но силы уходили. Третий снаряд разорвался рядом, осколки пробили грудь, и он затих. Кровь окрасила камни.

Фридрих у ворот стрелял из винтовки. Пуля попала в бок, он осел, хватаясь за стену.

— Держитесь! — крикнул он, стреляя по офицеру.

Вторая пуля пробила живот, он сполз, пальцы скользили, оставляя кровавый след. Последний выстрел ушёл в воздух, он замер, глядя в небо.

Отто корректировал огонь, пока снаряд Т-26 не уничтожил миномёт. Пехота хлынула внутрь, пули засвистели совсем рядом. Отто стрелял из Люгера, пока пуля не пробила ему грудь. Он осел у стены, кровь хлынула изо рта, а взгляд потух. Второй взрыв добил его, осколки разорвали тело.

Ганс во дворе собирал последних солдат.

— В цитадель! — кричал он, стреляя из Люгера.

Пули свистели, снаряд разорвался, осколки задели ему руку. Он стрелял, пока Люгер не щёлкнул. Снаряд Т-26 отбросил его к стене, осколки пробили грудь и шею. Ганс упал. Глаза закрылись.

К четырём часам бой переместился к цитадели. Легион, сто человек, держал позиции, но патроны кончались. Республиканцы окружили крепость, пехота заполнила проломы. Немцы падали под пулями и взрывами. Ефрейтор Иоганн, подававший патроны, получил пулю в шею, рухнул, захлёбываясь кровью. Клаус, раненый, стрелял из винтовки, пока снаряд не разорвался, разметав его тело.

Республиканцы усилили натиск. Артиллерия била без перерыва, снаряды рвались в десятках метров, поднимая пыль. Немцы, укрываясь за обломками, стреляли, но патроны иссякали. Ефрейтор Гюнтер у баррикады стрелял, пока пуля не пробила грудь. Он упал, пальцы сжали винтовку, глаза застыли. Рядовой Курт рядом получил осколок в голову, рухнув без звука. Унтер-офицер Рудольф, раненый в плечо, стрелял, пока снаряд не прогромыхал рядом, разорвав его тело.

К пяти часам легион сократился до семидесяти человек. Пехота республиканцев под прикрытием танков ворвалась в цитадель. Рядовой Хайнц, стоя у окна, стрелял из Люгера, пока пуля не попала в горло. Он осел, кровь хлынула на камни. Ефрейтор Фриц с раной в ноге пытался перезарядить винтовку, но снаряд Т-26 разорвался рядом, осколки пробили спину, и он замер.

К шести часам бой затихал. Немцы, меньше пятидесяти человек, держались в углу цитадели. Рядовой Йозеф у баррикады получил пулю в грудь, рухнул, сжимая пустой Люгер. Ефрейтор Эрих рядом стрелял, пока осколки снаряда не разорвали ему живот. Он упал, крича, но быстро затих.

К семи часам Алькасар пал. Легион «Кондор» был разбит, несколько выживших попали в плен. Португальцы рассеялись, остатки бежали за холмы. Фалангисты почти все были мертвы или захвачены. Республиканцы, окровавленные, но победившие, подняли флаг над Алькасаром. Толедо был их.

Равнина лежала под звёздами, усеянная телами, разбитыми танками и тлеющими баррикадами. Тахо текла, равнодушная к происходящему. Для республиканцев это была победа, но доставшаяся дорогой ценой. Для националистов — сокрушительное поражение. Война за Испанию продолжалась, и падение Толедо было лишь главой в кровавой летописи.

Утро 7 апреля 1936 года, Москва, Кремль

Утренний свет словно нехотя пробивался сквозь высокие окна кремлёвского кабинета, заливая комнату сероватым сиянием. Кремль дышал суровой тишиной, нарушаемой лишь редким эхом шагов охраны да скрипом тяжёлых дубовых дверей. Москва за окном медленно просыпалась: брусчатка Красной площади блестела от ночного дождя, голуби лениво кружили над ней, а далёкий гул трамваев вплетался в утреннюю тишину. Сергей стоял у окна, сжимая в руке трубку. Его тёмные глаза, усталые, но цепкие, следили за движением одинокого солдата у мавзолея Ленина. Мысли его были далеко — в пыльной Абиссинии, где кровь смешивалась с песком под палящим солнцем, и в Испании, где эхо артиллерийских залпов всё ещё звучало в ушах выживших.

Пальцы Сергея постукивали по подоконнику, выдавая внутреннее напряжение. Трубка, уже потухшая, лежала в руке. Он знал, что каждое решение, принятое в этом кабинете, отзовётся тысячами жизней на далёких фронтах. Абиссиния и Испания были не просто точками на карте — это были шахматные доски, где каждый ход мог изменить ход истории. И он, человек из XXI века, должен был играть эту партию, балансируя между жестокостью эпохи и своими собственными моральными ориентирами.

Дверь кабинета отворилась с тихим скрипом, и в комнату вошёл нарком обороны Борис Михайлович Шапошников. В руках он держал кожаную папку, а в глазах читалась усталость человека, который ночи напролёт провёл за картами, донесениями и расчётами. Шапошников остановился у массивного стола, покрытого зелёным сукном, и заговорил.

— Товарищ Сталин, разрешите доложить о положении дел в Абиссинии и Испании.

Сергей повернулся, его взгляд внимательно изучил наркома. Он указал на стул напротив стола и медленно опустился в своё кресло, положив трубку на край.

— Начинайте, Борис Михайлович, — сказал он. — Что у нас в Африке?

Шапошников раскрыл папку, его пальцы аккуратно перелистнули страницы, исписанные мелким, почти каллиграфическим почерком. Он кашлянул, собираясь с мыслями, и заговорил:

— В Абиссинии, товарищ Сталин, ситуация крайне тяжёлая. Наши советники под командованием полковника Вяземцева предприняли попытку диверсии против итальянских складов иприта в Асмаре. Операция планировалась как ключевой удар, чтобы ослабить итальянцев перед штурмом Дессие. Три отряда, по двести человек каждый, и четвёртый под командованием майора Соколова должны были уничтожить склады с ядовитым газом и перерезать снабжение через мост у реки Аваш. Но… — Шапошников сделал паузу, его лицо помрачнело, — операция провалилась.

Сергей нахмурился, его пальцы сжались в кулак. Внутри него закипал гнев, но внешне он оставался спокоен, лишь лёгкое подрагивание усов выдавало эмоции.

— Провалилась? — переспросил он, его голос стал тише, но в нём появилась стальная нотка, от которой Шапошников невольно выпрямился. — Объясните, Борис Михайлович. Как семьсот человек могли провалить операцию?

Шапошников вздохнул, его взгляд скользнул по бумагам, словно ища в них спасение от тяжёлого разговора.

— Предательство, товарищ Сталин, — ответил он, его голос был твёрд, но в нём чувствовалась горечь. — Все три отряда попали в засады. Итальянцы знали их маршруты, знали время и место. Проводники, на которых мы полагались, оказались подкуплены. Возможно, британцами, хотя прямых доказательств пока нет. Первый отряд под командованием капитана Григорьева был уничтожен в ущелье у Асмары. Итальянские пулемёты и миномёты не оставили им шансов. Сам Григорьев погиб, раненый штыком в грудь. Второй отряд, лейтенанта Петрова, почти добрался до аэродрома, но их расстреляли. Петров поджёг один топливный бак, но был убит пулей в шею. Третий отряд, старшины Иванова, заложил взрывчатку у склада боеприпасов, но их проводник подал сигнал итальянцам. Иванов пожертвовал собой, взорвав гранату, чтобы дать своим людям шанс, но и они были расстреляны. Майор Соколов с четвёртым отрядом не дошёл до моста — итальянский патруль перехватил их. Соколов погиб, его последние слова по рации были: «Нас продали».

Сергей слушал молча, его взгляд был прикован к Шапошникову. Он представлял себе тёмные тропы Асмары, треск пулемётов, крики умирающих и предательский блеск фонаря в руках проводника. Семьдесят тонн иприта, которые могли уничтожить абиссинскую армию за часы, остались нетронутыми. Итальянцы, зная о советских планах, теперь держали инициативу. Сергей чувствовал, как сеть интриг затягивается вокруг советских сил, и в центре этой сети был кто-то, кто продал их за звонкую монету — возможно, британскую.

— Сколько выжило? — спросил он.

— Меньше тридцати, товарищ Сталин, — ответил Шапошников, опустив взгляд. — Большинство ранены или в плену. Склады иприта целы, аэродром и мост не тронуты. Итальянцы теперь знают о наших планах, и штурм Дессие через два дня станет настоящей бойней. Император Хайле Селассие отказывается отступать, несмотря на наши предупреждения. Полковник Вяземцев подозревает, что предательство связано с вождём тиграи, рас Менгешей, или его племянником Текле. Есть также следы британского связного в Аддис-Абебе. Вяземцев запросил разрешение на усиление разведки и допрос Текле.

Сергей молчал, его пальцы медленно барабанили по столу. Провал операции означал не только потерю людей, но и удар по престижу Москвы. Он знал, что итальянцы с их ипритом могут стереть армию Абиссинии за часы, а британцы, чья тень угадывалась за каждым предательством, только рады такому исходу. Сергей вспомнил слова Хайле Селассие, которые Вяземцев пересказал в одном из донесений: «Мы будем сражаться одни». Эти слова звучали как вызов, но в них была и горькая правда — без советской поддержки Абиссиния падёт.

— Вяземцеву — полный карт-бланш, — сказал Сергей, его голос стал твёрже. — Найти предателя. Если это Менгесха или Текле, я хочу, чтобы они ответили за всё. Проверьте всех, кто контактировал с британцами. И никаких больше проводников без проверки. Что с танками Т-26?

— Доставка задерживается, товарищ Сталин, — ответил Шапошников. — Корабли выйдут из Одессы через неделю, но до Абиссинии они доберутся не раньше трёх недель. Мы можем отправить инструкторов и пулемёты, как просили вожди, но времени на обучение почти нет.

Сергей кивнул, его мысли уже переключались на другой фронт. Абиссиния была важна, но Испания была ближе к сердцу Европы, и там разворачивалась другая драма, где советское оружие и воля испытывались в огне гражданской войны.

— Теперь Испания, — сказал он, зажигая трубку. Табачный дым медленно поплыл по комнате.

Шапошников перевернул страницу в папке, его лицо слегка просветлело, словно он наконец мог сообщить что-то, не пропитанное горечью поражения.

— В Испании, товарищ Сталин, успех, — начал он, и в его голосе появилась нотка сдержанной гордости. — Вчера, 6 апреля, наши солдаты, советники и республиканские силы взяли Толедо. Это была тяжёлая победа, но Алькасар пал. Националисты разбиты, немецкий легион «Кондор» практически уничтожен. Из четырёхсот немцев выжило меньше пятидесяти, большинство в плену. Фалангисты и португальские добровольцы рассеяны или мертвы. Флаг республики теперь развевается над крепостью.

Сергей слегка прищурился, в его глазах мелькнула искра удовлетворения. Толедо был не просто городом — это был символ, и его падение означало, что республиканцы, поддерживаемые Москвой, всё ещё держат инициативу в этой кровавой войне. Он затянулся трубкой и кивнул Шапошникову.

— Расскажите подробнее, Борис Михайлович, — сказал он, его голос стал мягче, но в нём всё ещё чувствовалась властная интонация.

Шапошников начал, его голос стал увереннее, словно он сам переживал те мгновения боя:

— Наступление началось на рассвете 6 апреля. Десять тысяч республиканцев — три батальона пехоты, двадцать танков Т-26, дюжина истребителей И-15 и батарея 76-мм орудий — двинулись на Толедо. Наши советники координировали артиллерию и танки, обеспечивая точность ударов. Националисты, около трёх тысяч человек, включая легион «Кондор», фалангистов и португальских добровольцев, держали укрепления на хребте южнее города. Их позиции были сильными: мешки с песком, колючая проволока, пулемёты MG-34 и 81-мм миномёты. Но они были измотаны после поражения под Теруэлем.

Он сделал паузу, перелистнув страницу, и продолжил:

— Бой начался с артиллерийского обстрела. Наши 76-мм орудия били двадцать минут, разрушая баррикады и сея панику. Затем пошли танки и пехота. Националисты держали центр под командованием лейтенанта Вильгельма Крауса, но их фланги, особенно португальцы, дрогнули под давлением. К полудню танки прорвали центр, а к двум часам португальцы начали отступать, бросая винтовки. Немцы отошли к Алькасару, но крепость не выдержала. К семи вечера бой закончился. Вильгельм Краус, Фридрих Шульц, Отто Бауэр, гауптман Ганс Келлер — все немецкие командиры погибли. Легион «Кондор» потерял почти всех офицеров. Республиканцы потеряли около двух тысяч человек. Победа была полной и безоговорочной.

Сергей выдохнул дым, его взгляд стал задумчивым. Победа в Толедо была важным шагом, но он знал, что война в Испании далека до завершения. Франко не сдастся, а немцы и итальянцы будут мстить за «Кондор». Но сейчас, в этот момент, он позволил себе лёгкое чувство удовлетворения. Москва показала, что её оружие и воля могут сокрушить врага даже на чужой земле.

— Потери? — спросил он, постукивая трубкой по столу.

— Около двух тысяч убитых и раненых у республиканцев, — ответил Шапошников. — Наши советники — пятеро убитых, двенадцать ранены. Т-26 показали себя отлично, но два танка потеряны. И-15 сбили один немецкий Bf 109, но сами потеряли два самолёта.

Сергей кивнул, его пальцы снова забарабанили по столу. Он представлял себе пыльные холмы Толедо, грохот танковых пушек, крики «¡No pasarán!» и тела, падающие под пулями. Победа была дорогой, но она укрепляла позиции республиканцев и, что важнее, показывала Европе, что Советский Союз был силой, с которой нельзя не считаться.

— Толедо — это сигнал Франко и его покровителям, — сказал он, его голос стал твёрже. — Но Абиссиния… Мы не можем позволить итальянцам использовать иприт. Это будет бойня. Прикажите Вяземцеву действовать жёстко. Если нужно, пусть допросит всех, включая вождей. Найдите этого британского связного. Я хочу знать, кто играет против нас.

Шапошников кивнул, закрывая папку.

— Будет исполнено, товарищ Сталин. Разрешите идти?

Сергей махнул рукой, и нарком вышел, оставив его наедине с мыслями. Он встал, подошёл к окну и снова посмотрел на Красную площадь. Голуби всё ещё кружили, а брусчатка блестела под солнцем. Но в его голове были карты Абиссинии, красные и жёлтые булавки, кровь на камнях Асмары и крики падающих солдат в Толедо. Он чувствовал, как история давит на него, требуя решений, от которых зависели миллионы.

Он думал о Вяземцеве, о его холодных глазах и твёрдой руке, о том, как тот будет искать предателя среди пыльных улиц Аддис-Абебы. Он думал о республиканцах, поднимающих флаг над Алькасаром, и о Франко, который, несомненно, уже планирует ответный удар. Впереди были новые битвы, новые предательства и новые победы. И он должен был пройти этот путь до конца, балансируя на грани между жестокостью и человечностью, между прошлым, которое он знал, и будущим, которое он надеялся изменить.

Глава 19

Лондон 8 апреля 1936 года утопал в тумане, стелившемся вдоль Темзы. Серые завитки цеплялись за шпили Вестминстера, а булыжные мостовые, ещё влажные от ночного ливня, отражали тусклый свет газовых фонарей, чьи жёлтые пятна едва пробивали мглу. Воздух пропитался угольным дымом, сыростью и резким запахом типографской краски от уличных ларьков. На углу Пиккадилли газетчики надрывались, выкрикивая заголовки: «Итальянцы травят Абиссинию ядовитым газом! Хайле Селассие взывает к Лиге Наций!» Чёрные кэбы, поскрипывая колёсами, пробирались сквозь толпу, джентльмены в котелках с зонтами под мышкой скользили по тротуарам, их лица терялись в дымке. Рабочие в кепках толпились у пабов, женщины в длинных юбках несли корзины с хлебом, перешёптываясь о войне в Испании и кризисе в Африке. Город пульсировал, холодный и неумолимый, но за его кирпичными фасадами плелись нити, способные перекроить мир.

На Кинг-стрит в Вестминстере притаилось здание из серого камня, невзрачное, с узкими окнами и потрескавшейся штукатуркой. Вывеска «Консультационное бюро по экспорту» обманывала случайных прохожих. Здесь за дверями находилась штаб-квартира Secret Intelligence Service, MI6, созданной для защиты интересов Британской империи. Внутри пахло воском, старой бумагой и застарелым табаком, впитавшимся в дубовые панели. Узкие коридоры гудели от шагов, двери, обитые зелёным сукном, скрывали разговоры, от которых зависели судьбы государств. Потёртые лестницы скрипели под ногами, потолочные лампы мигали, а в воздухе висело напряжение — каждый здесь знал, что промах может стоить жизни. В подвале за стальными дверями хранились архивы, где каждый лист был окутан тайнами. На третьем этаже в тесных кабинетах агенты и аналитики разбирали телеграммы из Москвы, Берлина, Аддис-Абебы, выстраивая хрупкую картину мировой политики.

Джеймс Уинтер, агент MI6, 38 лет, сидел за столом в своём кабинете на третьем этаже. Его рабочий угол, заваленный папками, картами и телеграммами, был очагом беспорядка в строгой системе разведслужбы. Высокий, худощавый, с резкими чертами лица и серыми глазами, он выглядел как образцовый англичанин: сдержанный, в тёмно-сером костюме с безупречным галстуком. Тёмные волосы, слегка поседевшие, были зачёсаны назад. Джеймс был завербован советской разведкой в 1933 году, и каждый день в MI6 был для него балансированием на краю пропасти.

Он жил в Кенсингтоне в двухэтажном доме из красного кирпича с небольшим садом, где его жена Элизабет, 35 лет, выращивала розы, георгины и лаванду. Элизабет с каштановыми волосами, заплетёнными в свободную косу, и тёплыми карими глазами преподавала литературу в школе для девочек в Челси. Её улыбка, мягкая, как утренний свет, была единственным, что удерживало Джеймса от падения в бездну. Она не подозревала о его двойной жизни, считая его клерком в Министерстве иностранных дел, занятым бумагами о торговле чаем и шерстью. Их сын Томас, 12 лет, веснушчатый, с живыми зелёными глазами и страстью к крикету, мечтал о небе, рисуя самолёты на полях тетрадей. Каждое утро Джеймс, уходя из дома, целовал Элизабет в лоб, чувствуя, как ложь сжигает его изнутри. Томас, обнимая отца, спрашивал:

— Пап, твоя работа правда такая скучная?

Джеймс отвечал улыбкой, но каждый вечер, возвращаясь в Кенсингтон, ощущал, как маска предателя давит всё сильнее. Их дом с камином, потёртым диваном и старым граммофоном, где Элизабет напевала Шуберта, был его убежищем, но даже там он не мог укрыться от собственной вины.

Элизабет была сердцем их дома. Её руки, огрубевшие от работы в саду, пахли землёй и лавандой. Она любила Джейн Остин и Диккенса, и её голос, мягкий, как бархат, наполнял гостиную теплом, когда она читала Томасу перед сном. Она мечтала о поездке во Флоренцию, где они с Джеймсом провели медовый месяц в 1922 году, гуляя по мосту Понте-Веккьо. Но Джеймс, глядя на её улыбку, чувствовал, как его предательство может разрушить их мир. Томас с его веснушками и привычкой жевать карандаш, пока рисовал самолёты, был его слабостью.

Джеймс пришёл в MI6 в 1925 году после Оксфорда, где изучал историю, французский, немецкий и русский. Его взяли за острый ум, умение читать между строк и знание языков. В отделе Восточной Европы и России он разбирал донесения из Москвы, Варшавы, Берлина, Стамбула, выискивая следы советской разведки. Теперь на него взвалили и слежку за русскими в Африке. Его отчёты, написанные чётким почерком, ложились на стол полковника Кроу, который хвалил его за точность: «Уинтер, вы видите то, что другие пропускают». Но в 1933 году в Стамбуле во время командировки всё изменилось.

Там в кафе у Босфора его нашёл человек, представившийся «Игорем». Мужчина с русским акцентом предложил сделку: 5000 фунтов и лекарства для Томаса, чьё здоровье после пневмонии было хрупким. Медикаменты стоили целое состояние, а долг за лечение сына рос, как снежный ком. Джеймс, раздавленный страхом за Томаса, согласился. Он начал передавать Москве данные. Он стал «человеком из Лондона», тенью, о которой говорили в Москве. Каждый переданный документ был как шаг по тонкому льду, но Джеймс не видел иного пути — ради сына он готов был пожертвовать всем.

В MI6 Джеймс был окружён людьми, чьи лица скрывали столько же тайн, сколько его собственное. Полковник Артур Кроу, 55 лет, его начальник, был сухим, как осенний лист. Седые волосы, орлиный нос, голубые глаза, холодные, как лёд, выдавали в нём сурового ветерана Первой мировой. Кроу подозревал всех, но ценил Джеймса за аналитические отчёты.

— Уинтер, что по Москве? Советы лезут в Абиссинию, — бросал он, врываясь в кабинет, оставляя за собой шлейф табачного дыма.

Его привычка курить трубку и сыпать пепел на папки раздражала, но его взгляд, острый, как лезвие, пугал больше. Кроу был одержим поиском предателей.

— У нас утечка, Уинтер. Кто-то передаёт русским данные. Найдите его, или я начну с вас, — сказал он однажды, и Джеймс почувствовал, как кольцо сжимается.

Эдмунд Грей, 32 года, коллега по отделу, был полной противоположностью. Рыжеволосый, с веснушками и вечной сигаретой, он работал по Германии, но любил говорить о русских.

— Слышал, Уинтер? В Москве чистки. Серов назвал шестерых. Список длинный, — говорил он, пуская дым в потолок.

Джеймс, зная, что его данные дошли до ОГПУ, улыбался, но внутри его трясло. Грей с его мальчишеской улыбкой и привычкой напевать джаз был слишком беспечен, чтобы подозревать Джеймса, но его болтливость пугала. Однажды в столовой MI6 он заметил: «Ты, Уинтер, вечно с бумагами по Стамбулу. Что-то вынюхиваешь?» Джеймс отшутился, но сердце заколотилось.

Маргарет Холт, 40 лет, архивариус MI6, была самой опасной. Её чёрные волосы, собранные в тугой пучок, и стальные очки делали её похожей на ястреба. Она знала всё: кто запрашивал документы, кто задерживался в архиве, кто шептался в коридорах.

— Уинтер, вы часто берёте бумаги по Стамбулу. Что-то нашли? — её голос, мягкий, но с подозрением, заставлял Джеймса чувствовать себя под прицелом.

Он отшучивался, но она будто видела его мысли. Однажды она заметила:

— У вас, Уинтер, слишком много запросов по Абиссинии. Это связано с Москвой?

Джеймс солгал, но её привычка записывать всё в маленький блокнот, который она носила в кармане юбки, пугала его. Маргарет была той, кто мог его разоблачить, и он знал это.

Лондон 1936 года был городом двух лиц. Вестминстер сиял богатством: особняки с колоннами, кэбы, джентльмены в цилиндрах, дамы в шляпках с перьями. На Трафальгарской площади голуби кружили над колонной Нельсона, а в кафе на Стрэнде подавали чай с булочками и джемом. Но в переулках за углом от Кинг-стрит пахло углём, сыростью и дешёвым элем. Рабочие в кепках пили в пабах, женщины в потрёпанных платьях торговали рыбой. Сохо с его кабаре, джазом и запахом жареной рыбы было местом, где он чувствовал себя живым, но и там он оглядывался, боясь слежки. Пабы с их низкими потолками, скрипучим полом и гомоном голосов были его укрытием, где он мог затеряться среди матросов, клерков и уличных торговцев.

Утро 8 апреля началось с телеграммы из Порт-Судана: «Советский груз с винтовками и пушками задержан нашими людьми». Джеймс, сидя за столом, читал её, чувствуя, как пот стекает по спине. Он знал: это его работа. Два месяца назад он передал Москве данные о британских планах в Порт-Судане, и теперь советские грузы, предназначенные для Абиссинии, были под ударом. Полковник Кроу, ворвавшись в кабинет, крикнул:

— Уинтер, Советы опережают нас в Абиссинии! Они обучают партизан, обещают Хайле Селассие 30 самолётов И-15, 40 танков Т-26. Найдите их агентов в Судане. И что по Москве? Там сейчас чистки.

Джеймс, листая папку, кивнул:

— В Судане наши следят за портом. Советы обучают 7000 абиссинцев партизанской тактике — засадам, поджогам складов иприта. В Москве — заговор в ОГПУ. Серов сломался на допросах и назвал имена.

В полдень Джеймс вышел из здания MI6, чтобы оставить конверт с копиями телеграмм в тайнике — под скамейкой в Гайд-парке, где его ждали советские связные. Но на углу Кинг-стрит он заметил мужчину в сером пальто, слишком неподвижного для прохожего. Слежка? Он ускорил шаг, свернув в переулок. Туман был густым, но шаги за спиной не отставали. Джеймс нырнул в толпу у паба «Золотой якорь», где пахло элем и жареной рыбой. Он прижался к стене, чувствуя, как сердце колотится. Мужчина в сером пальто прошёл мимо, не оглянувшись, но Джеймс знал: это не случайность.

Утро 8 апреля 1936 года разливалось над советско-маньчжурской границей холодным скупым светом. Река Амур текла меж заросших тайгой холмов, разделяя советский Дальний Восток и японскую Маньчжурию. Воздух нёс ароматы сосновой смолы. Небо, затянутое тонкими рваными облаками, слабо розовело на востоке, но лес утопал в сумраке, где сосны, ели и берёзы высились, точно безмолвные стражи. Туман, плотный, как шерстяной покров, стелился над землёй, цепляясь за колючие кусты.

На советской стороне близ Благовещенска притаился пограничный пост — горстка бревенчатых бараков, вышка с пулемётом и колючая проволока, едва различимая в молочной дымке. Пост, занятый взводом красноармейцев, был песчинкой в бескрайней глуши. Его бревенчатые стены, потемневшие от дальневосточных морозов, хранили следы былых стычек: пулевые отверстия усеивали дерево, словно оспины, а вышка, слегка накренившаяся, поскрипывала под порывами ветра. Внутри бараков воздух пропитался керосином, варёной капустой, сыростью и запахом сырых шинелей. Пограничники в серых шинелях и ушанках двигались с отточенной сноровкой, привычной для тех, кто провёл ночь на посту. Винтовки Мосина стояли, прислонённые к стенам, их стволы поблёскивали в тусклом свете. В вышке над периметром поблёскивал ствол пулемёта «Максим», нацеленный на реку, где туман скрывал очертания маньчжурского берега. Утро казалось затишьем, но тайга таила угрозу.

В 4:17 утра тишина закончилась. Двадцать японских диверсантов, одетых в тёмно-зелёные мундиры, сливавшиеся с лесом, пересекли Амур. Их лодки, узкие и низкие, скользили в тумане, вёсла беззвучно рассекали воду, оставляя за собой лёгкую рябь. Это были бойцы спецподразделения Квантунской армии, мастера диверсий и разведки, закалённые в тайных операциях. Их цель, разработанная в штабе в Харбине, — уничтожить советский склад с патронами и горючим, перерезать телеграфные провода и собрать сведения о позициях Красной армии. Приказ исходил от полковника Кэнтаро Ямагути, офицера с холодным взглядом, убеждённого, что дерзкий удар ослабит советскую оборону и укрепит позиции Японии в Маньчжурии. Диверсанты несли винтовки Арисака, пистолеты Намбу, сумки с взрывчаткой, их лица, вымазанные сажей, растворялись в рассветной мгле.

Группа разделилась на три отряда: двенадцать человек направились к складу, пятеро — к телеграфным проводам, трое — на разведку укреплений поста. Командир, капитан Сигэру Фудзита, худощавый, с острыми чертами лица, подал знак сохранять тишину. Его люди рассыпались в подлеске, дыхание вырывалось паром, смешиваясь с холодным воздухом. Фудзита, ветеран операций в Китае, знал, что тайга и советские пограничники не прощают ошибок. Разведданные сулили слабую охрану поста. Но сведения оказались ложными.

В 4:32 утра рядовой Павел Соколов заметил движение у берега. Его руки, окоченевшие от холода, сжали винтовку Мосина, глаза вглядывались в молочный туман. Тень мелькнула меж сосен, за ней другая, едва различимая в полумраке. Он трижды резко свистнул, звук разрезал утро, эхом отразившись от деревьев. Пост пришёл в движение. Пограничники высыпали из бараков, хватая винтовки, сапоги топтали сырую землю, руки застегивали шинели на ходу. Лейтенант Михаил Рябов, 28 лет, коренастый, с обветренным лицом и хромотой от старого ранения, крикнул:

— К периметру! Пулемёт на вышку! Живо!

Японцы, застигнутые на подходе, замешкались. Фудзита выругался под нос: скрытность была главным преимуществом, но теперь планы были нарушены. Он махнул отряду склада двигаться вперёд, надеясь прорваться к цели. Двенадцать человек рванулись через подлесок к сараю в 200 метрах, набитому ящиками с патронами и канистрами горючего. Их сапоги чавкали в грязи, тёмные силуэты мелькали среди сосен, но советские солдаты уже были начеку. С вышки загрохотал «Максим», его рваные очереди разорвали туман, как полотно. Пули вгрызались в землю, дробили ветки, взметали фонтаны грязи. Двое диверсантов рухнули мгновенно, их тела осели в густой мох, кровь пропитала почву, тёмная, как смола.

Отряд Фудзиты открыл ответный огонь. Винтовки Арисака затрещали, их резкие хлопки эхом отдавались в лесу, пули пробивали кору деревьев, сбивая хвою. Пограничники, укрывшись за мешками с песком, стреляли из винтовок Мосина, сбивая листву с веток. Рябов, припав за бревном, кричал:

— Держать линию! Не пустить к складу!

Диверсант Хироси Танабэ рухнул, сражённый пулей в грудь, его сумка с взрывчаткой шлёпнулась в грязь. Ещё трое из его отряда пали под пулемётным огнём, их тела застыли среди сосен, руки были раскинуты, словно в попытке обнять землю.

Отряд связи, пятеро под командованием сержанта Масахиро Ниси, пробрался к телеграфным проводам в 300 метрах западнее поста. Они рубили провода ножами, искры сыпались в полумраке, отражаясь в лужах. Но советский патруль, разбуженный свистом, настиг их. Перестрелка вспыхнула. Винтовки затрещали, пули свистели, сбивая ветки. Ниси, раненный в бедро, с пропитанным кровью мундиром, приказал отступать. Двое его людей пали, их тела остались в грязи, лица утонули в мху. Трое, хромая, растворились в лесу, оставляя за собой кровавый след, тёмный, как чернила. Разведгруппа, три человека, попала под перекрёстный огонь у колючей проволоки периметра. Двоих сразили пулями, их тела повисли на кустах, третий, рядовой Кадзуо Хасэгава, бросил винтовку и поднял руки.

Бой разрастался. Отряд, который должен был проникнуть к складу, сократившийся до семи человек, пробился к сараю, но советский заслон встретил их градом пуль. Диверсант, низкорослый, с чёрной сажей на лице, попытался заложить заряд, но пуля пробила его руку, и взрывчатка сдетонировала раньше времени. Взрыв разнёс склад, пламя взметнулось к небу, осветив тайгу зловещим заревом. Огонь поглотил троих японцев, их силуэты исчезли в дыму, и двоих пограничников, чьи шинели вспыхнули, как солома. Уцелевшие диверсанты, задыхаясь от гари, бросились назад, но пулемётные очереди косили их, как серп траву. Пули рвали мундиры, кровь брызгала на мох, тела падали, ломая кусты. Фудзита с простреленным плечом махнул рукой, приказывая отступать.

К 5:04 утра бой затих, оставив после себя дым, смрад пороха и обугленные обломки. Из двадцати диверсантов четырнадцать лежали мёртвыми, их тела, изрешечённые пулями, застыли в грязи и мху, руки сжимали винтовки. Двоих — Кадзуо Хасэгаву и капрала Дзиро Сайто с простреленной рукой — связали грубыми верёвками и оттащили на пост. Четверо, включая Фудзиту и Ниси, ускользнули через Амур, их тени растворились в маньчжурских дебрях. Пост устоял, но пятеро красноармейцев погибли, их шинели пропитались кровью, превратив серую ткань в багровую. Восемь были ранены. Склад превратился в тлеющие руины, ящики с патронами и канистры с горючим обратились в пепел, но пост удержался.

В подвале поста в сырой комнате, освещённой тусклой керосиновой лампой, чей свет отбрасывал длинные тени, Хасэгава и Сайто сидели на деревянных табуретах, запястья были стянуты верёвкой, въевшейся в кожу. Хасэгава смотрел в пол, его порванный мундир висел лохмотьями, пропитанными грязью. Сайто сверлил взглядом следователя, капитана Фёдора Игнатьева, худощавого, с бритой головой. Игнатьев, офицер ОГПУ, прикомандированный к границе, был известен жёсткостью. Он спросил:

— Кто вас послал? Какова цель?

Хасэгава молчал, его пальцы теребили край мундира. Сайто огрызнулся:

— Мы солдаты. Выполняем приказы.

Игнатьев наклонился ближе, дыхание паром вырывалось в холодном воздухе.

— Приказы из Харбина. Полковник Ямагути, да? Кто дал ему сведения? Сайто стиснул челюсти и молчал, его взгляд был твёрд, как камень. Игнатьев ударил кулаком по столу, лампа качнулась, тени заплясали по стене.

— Говори, или пожалеешь, что выжил.

Допрос тянулся часами, керосиновая лампа чадила, наполняя воздух едким запахом. Хасэгава под давлением выдавил:

— Нашей целью был склад и телеграфные провода, чтобы парализовать пост. Больше я ничего не знаю.

Он знал мало, лишь общие приказы, его голос дрожал, срываясь на шёпот. Сайто сказал:

— Нам сказали, что пост слабый и будет легко. Это была ошибка.

Игнатьев прищурился, его пальцы сжали карандаш, царапавший бумагу. Он подозревал, что ложные данные о слабости поста — часть сложной игры, где кто-то подставил Японию, чтобы разжечь конфликт и отвлечь внимание, возможно, от чего-то более важного.

К 7:00 утра пост гудел, как растревоженный улей. Пограничники убирали тела, оттаскивая японские трупы в яму. Их мундиры, пропитанные кровью и грязью, слиплись с мхом, винтовки лежали рядом. Раненых несли в лазарет, где пахло йодом, кровью и сыростью, а половицы скрипели под сапогами. Рябов, стоя у вышки, отправил шифрованную телеграмму в Благовещенск:

— Японская вылазка отбита. Четырнадцать убиты, двое в плену. Склад уничтожен. Запрашиваем подкрепление.

На маньчжурской стороне Фудзита и трое выживших пробирались через лес, их миссия провалилась. Граница, тонкая линия в глуши, стала ареной, где империи скрестили клинки, и пламя боя оставило след в холодном утреннем воздухе.

Тайга, суровая и безмолвная, хранила следы сражения. Обугленные брёвна склада дымились, запах гари мешался с сыростью. Пограничники с грязными от сажи лицами, чинили периметр, укрепляя мешки с песком, их сапоги хрустели по битому стеклу и обломкам. Амур, равнодушный, нёс свои воды к горизонту, отражая бледное небо, где облака медленно таяли. В воздухе висело напряжение, как перед грозой: новый удар мог прийти в любую минуту.

Глава 20

6 апреля 1936 года Аддис-Абеба бурлила напряжением. Улицы города заполняли телеги, запряжённые мулами, солдаты в потрёпанных шама маршировали под крики офицеров, а во дворце Хайле Селассие посыльные сновали по коридорам, их шаги гулко отдавались от каменных стен. Император, под давлением вождей племён амхара, оромо и тиграи, принял решение наступать на Дессие, чтобы отомстить за итальянские газовые атаки на Гондэр. Советский полковник Фёдор Вяземцев, чьи предупреждения о самоубийственности штурма были проигнорированы, пытался удержать ситуацию под контролем, несмотря на приказ Москвы прекратить активное участие.

В штабе генерал рас Тэсэмма, пожилой воин с хромотой от старой раны, руководил подготовкой. Его стол был завален картами, испещрёнными булавками, обозначавшими позиции абиссинцев и итальянцев. План предусматривал марш 18 000 солдат на 250 километров к Дессие, чтобы прорвать итальянские укрепления на трёх холмах (Холм 1, Холм 2, Холм 3) на рассвете 8 апреля, избегая ударов бомбардировщиков Caproni. Армия делилась на три колонны: 6000 амхара под командованием рас Абебе, 7000 оромо под началом рас Гетачью и 5000 тиграи под руководством рас Менгесхи. Двенадцать французских 75-мм пушек имели всего 300 снарядов, 40 пулемётов Hotchkiss часто заедали, противотанкового оружия не было. Единственный полевой госпиталь на 20 коек с тремя врачами и дюжиной медсестёр находился в 30 километрах от Дессие. Наступать в таком положении было катастрофой, но советских инструкторов слушать так и не стали.

Вожди были полны решимости. Рас Абебе воодушевлял амхара:

— Мы выгоним врага или умрём с честью!

Его голос гремел, поднимая дух бойцов, размахивавших красными и золотыми знамёнами. Рас Гетачью, массивный, как гранитная глыба, потрясал саблей перед оромо:

— Мы раздавим итальянцев! Их машины станут трофеями!

Его люди ревели, сжимая копья и винтовки. Рас Менгесха, напротив, хранил молчание, его холодные глаза следили за всеми. Его племянник Текле, постоянно шептавшийся с ним, вызывал подозрения у советских советников. Ходили слухи, что Менгесха встречался с британским связным, обещавшим оружие и деньги за разрыв с Москвой.

Вяземцев, измотанный бессонницей, координировал разведку через местных осведомителей, подтвердивших, что итальянские холмы укреплены пулемётами, колючей проволокой и минными полями. Он разработал запасной план: диверсионные группы из 150 человек из местных, подкупленные за 5000 долларов, должны были атаковать топливные склады и мосты. Вечером 6 апреля Хайле Селассие вызвал Тэсэмму в свои покои.

— Не веду ли я народ к гибели? Русский говорит о бойне, — шептал император, теребя серебряный крест.

Тэсэмма ответил:

— Вожди знают, на что идут. Доверяйте Богу и воинам. Император кивнул, но его пальцы дрожали.

7 апреля армия выступила на рассвете. Колонны растянулись по равнине: амхара шли в порядке, оромо пели боевые песни, тиграи двигались сдержанно под взглядом Менгесхи. Советские советники, 15 человек, следовали с радиостанциями, без оружия. Марш был тяжёлым: каменистая местность замедляла движение. К ночи лагерь разбили в 20 километрах от Дессие. Разведчики доложили о патрулях, трое часовых были найдены с перерезанным горлом. Абебе и Гетачью спорили о тактике: Абебе требовал удара на Холм 1, Гетачью — на Холм 3. Менгесха молчал, его бездействие тревожило всех. Вяземцев получил приказ Москвы: «Не вмешиваться. Докладывать». Он скомкал бумагу, отправив диверсантов к складу и мосту.

Финальный марш начался в 3 утра 8 апреля. Колонны двигались в темноте. Рас Тэсэмма требовал порядка. План: амхара атакуют Холм 1, оромо — Холм 3, тиграи — Холм 2, с обстрелом в 5 утра и штурмом на рассвете. Итальянцы под командованием Эмилио Де Боно знали о наступлении, их холмы были укреплены, а резервы готовы. В 4:30 утра ракета взлетела, и Де Боно сказал:

— Раздавим их!

В 5 утра 12 абиссинских пушек открыли огонь по Холму 1. Снаряды рвались, разрушая пулемётные гнёзда и разбрасывая колючую проволоку, но 150 выстрелов быстро исчерпали запас. Солдаты амхара, укрывшиеся в оврагах, вздрагивали от взрывов. Молодой боец, едва достигший 18 лет, сжимал винтовку Beretta, шепча молитву, его пальцы дрожали на спусковом крючке. Итальянцы ответили шквалом из 110 орудий. Снаряды падали среди амхара, разрывая людей и мулов. Один солдат был разорван прямым попаданием, его тело разлетелось, винтовка упала в пыль. Рас Абебе кричал:

— Вперёд! За Абиссинию!

На правом фланге оромо попали под миномётный обстрел и пулемётный огонь с Холма 3. Рас Гетачью размахивал саблей:

— К холмам! Прорвём их!

Его воины бросились вперёд, но пулемёты косили их десятками. Один оромо, с рубцом на груди, метнул самодельную гранату, заставив замолчать пулемёт, но снайпер уложил его пулей в висок. Другой боец, с копьём, пытался добежать до проволоки, но мина разорвала его, его крик оборвался в грохоте. Тиграи в центре, под командованием Менгесхи, остановились в 500 метрах от Холма 2, укрываясь за скалами. Менгесха отдавал нечёткие приказы, его племянник Текле сигнализировал зеркалом — разведчик Вяземцева заметил это, подтвердив предательство. Вяземцев, с биноклем на хребте, сказал лейтенанту Ковалёву:

— Он сливает нас итальянцам. Мы пропали.

Советские диверсанты тем временем начали операцию. Группа капитана Григорьева пробралась к топливному складу в 10 километрах от Дессие. Под покровом темноты они подожгли бочки, пламя взметнулось, уничтожив тысячи литров бензина. Но вторая группа, под лейтенантом Петровым, попала в засаду у моста через реку Аваш. Итальянцы, предупреждённые предателем, открыли огонь из пулемётов. Петров, раненый в плечо, крикнул:

— К мосту! Взрывайте!

Пуля в грудь оборвала его жизнь, его люди были добиты за 15 минут. Их тела усеяли берег.

На рассвете, когда солнце окрасило холмы алым, абиссинская пехота пошла в атаку. Амхара карабкались по склону Холма 1, через колючую проволоку и минные поля. Рас Абебе вёл их, стреляя из Beretta, пока патроны не кончились. Он выхватил кривой кинжал и зарубил итальянского солдата, кровь брызнула на его плащ. Его люди, крича боевые кличи, лезли вперёд, но пулемёты били безжалостно. Молодой воин, сжимавший винтовку, упал, пуля пробила ему глаз, тело скатилось вниз. Другой, с копьём, добрался до проволоки, но мина разорвала его ноги, он кричал, пока не затих. К 6:30 утра 1200 амхара лежали мёртвыми или ранеными, их тела усеяли склон. Один офицер, с окровавленным лицом, пытался поднять знамя, но пулемётная очередь срезала его, знамя упало в пыль.

Оромо на Холме 3 столкнулись с бункерами горных стрелков. Они рубили проволоку мачете, но минные поля останавливали их. Взрывы разрывали бойцов, их крики тонули в грохоте. Гетачью, с окровавленной рукой от осколка, ревел:

— Вперёд! За наших детей!

Его люди шли вперёд, но танки двинулись в атаку, их 37-мм пушки били в упор. Один оромо, с гранатой, бросился на танк, но гусеницы раздавили его, его крик оборвался под железом. Другой, раненый в живот, полз к укрытию, но аскари добил его штыком, вонзив клинок в спину. К 6:45 утра 1500 оромо были убиты или ранены, их боевой дух начал слабеть, но Гетачью продолжал гнать их вперёд.

Тиграи почти не двигались. Их 5000 человек укрывались за скалами, потери составляли лишь 200 человек. Менгесха, сидя на коне, наблюдал, как его люди избегают боя. Текле, рядом, продолжал сигнализировать зеркалом, координируя действия с итальянцами. Вяземцев отправил сообщение в штаб: «Менгесха предаёт. Штурм обречён».

Его диверсанты, несмотря на успех у склада, не могли переломить ход битвы. Итальянцы, под командованием Де Боно, усилили огонь, их пулемёты и миномёты били без остановки, а танки готовились к контратаке.

В 7 утра итальянские бомбардировщики Caproni сбросили канистры с ипритом. Жёлто-зелёные облака накрыли амхара и оромо, превратив поле боя в ад. Солдаты задыхались, их глаза горели, кожа покрывалась волдырями. Молодой амхара, сжимавший винтовку, рухнул, кашляя кровью, его пальцы царапали землю, пока жизнь не покинула его. Другой, ослеплённый, бился в конвульсиях, его крики заглушались гулом танков. Рас Абебе, обмотав лицо тканью, пытался сплотить людей:

— Держитесь! За Абиссинию!

Но газ косил их сотнями. За 30 минут 2000 амхара и 1800 оромо были выведены из строя, их тела усеяли поле, многие корчились в агонии, их винтовки валялись в пыли.

Оромо на Холме 3 продолжали штурм, несмотря на газ. Гетачью, с окровавленной рукой, вёл их к бункерам. Один боец, с копьём, прорвался к пулемётному гнезду, но пуля в грудь остановила его, он упал, сжимая древко. Другой, с Beretta, стрелял, пока не кончились патроны, затем бросился с ножом на итальянца, но был заколот штыком. Танки усилили натиск, их гусеницы перемалывали землю. Снаряд взорвался рядом с Гетачью, сбив его с ног. Он поднялся, шатаясь, но пулемётная очередь разорвала его грудь. Вождь оромо упал, его сабля выпала, глаза застыли, глядя в небо. Его смерть сломила оромо: молодые бойцы, видя падение знамени, начали отступать, их крики смешались с рёвом моторов.

Амхара, несмотря на газ, продолжали лезть на Холм 1. Абебе вёл отчаянный штурм пулемётного гнезда. Его люди, кашляя в облаках иприта, закололи солдат штыками, но танк, рыча, двинулся вперёд. Снаряд разнёс позицию, убив Абебе и 20 бойцов. Его тело, покрытое пылью и кровью, осталось на склоне, шрам на щеке стал последним свидетельством его мужества. Молодой офицер, с окровавленным лицом, попытался поднять знамя Абебе, но пуля в шею сбила его, знамя упало в грязь. К 7:45 утра амхара потеряли около 3000 человек, их ряды редели, но отдельные группы продолжали сражаться, цепляясь за каждый метр склона.

Тиграи, под Менгешей, оставались в стороне. Их потери составляли 500 человек, они прятались за скалами, избегая газа и огня. Менгесха смотрел на бойню, его лицо оставалось непроницаемым. К 8 утра абиссинские силы таяли. Амхара, потеряв 3500 человек, всё ещё пытались удержать склон Холма 1. Маленькие группы, укрываясь в оврагах, стреляли из винтовок, но пулемёты и миномёты били безжалостно. Один боец, с раной в плече, зарядил винтовку и выстрелил в итальянского офицера, но пуля в голову оборвала его жизнь. Другой, с копьём, бросился на пулемётное гнездо, но был разорван миной, его тело разлетелось на куски. Офицер амхара, с пробитой ногой, пытался сплотить людей:

— За Абебе! Вперёд!

Но танк раздавил его, его крик утонул в рёве двигателя.

Оромо, лишившись Гетачью, отступали с Холма 3. Их знамёна падали в грязь, бойцы бежали под огнём. Один молодой воин, с окровавленным лицом, пытался поднять знамя, но пуля в спину сбила его. Итальянские танки и горные стрелки давили отступающих, их пулемёты рвали воздух. К 8:30 утра оромо потеряли 4000 человек, их боевой дух был сломлён, лишь отдельные группы продолжали сопротивляться, укрываясь в оврагах.

Менгесха, видя бойню, отдал приказ отступать, его люди начали отходить к холмам. Текле, рядом, продолжал сигнализировать, пока разведчик Вяземцева не заметил его. Вяземцев отправил вторую диверсионную группу под сержантом Козловым к складу боеприпасов. Козлов, с десятью бойцами, пробрался через овраг, но был замечен патрулём. В схватке он заколол итальянца штыком, но пуля пробила ему лёгкое. Козлов, кашляя кровью, поджёг склад, взрыв накрыл его и его людей, уничтожив часть боеприпасов. Но это не остановило итальянцев, их резервы в 3000 солдат вошли в бой, усиливая давление.

Хайле Селассие, в командном пункте в 10 километрах, получал доклады о катастрофе. Его адъютант, молодой офицер с дрожащим голосом, сообщил:

— Амхара разбиты, оромо бегут, тиграи отступают.

Император, сжимая серебряный крест, смотрел на карту, где красные булавки исчезали под жёлтыми. Его лицо побледнело, глаза выражали смятение.

— Я доверился вождям, — шептал он.

Рас Тэсэмма, раненый осколком в плечо, преклонил колено:

— Ваше Величество, отступаем. Армия потеряна.

Император молчал, его пальцы дрожали, теребя крест.

К 9 утра абиссинское наступление рухнуло. Итальянцы, с подкреплением в 5000 солдат, контратаковали. Их артиллерия била без остановки, бомбардировщики Caproni обстреливали отступающих, их пулемёты рвали воздух. Амхара, потеряв 4500 человек, оставили склон Холма 1, их тела усеяли поле, смешавшись с пылью и кровью. Один боец, с пробитой грудью, полз к оврагу, сжимая винтовку, но аскари добил его штыком. Оромо, потеряв 5000 человек, бежали в хаосе, их знамёна были растоптаны. Молодой воин, с окровавленным лицом, пытался поднять копьё, но танк раздавил его.

Тиграи, под Менгешей, отступили почти без боя, их потери составили 1000 человек. Менгесха увёл своих людей в холмы, бросив союзников. Вяземцев, наблюдая с хребта, отправил в Москву сообщение:

«Дессие потеряно. Менгесха предал. Армия уничтожена»

Вяземцев вызвал Ковалёва:

— Найди Текле. Допроси. Ковалёв кивнул, но шансов найти предателя было мало.

К 10 утра бой затих. Поле было усеяно телами: 12 000 абиссинцев были убиты, ранены или пленены. Итальянцы, потеряв 2000 человек, удержали позиции. Выжившие амхара и оромо, разрозненные, отступали за холмы. Рас Менгесха вёл двойную игру с самого начала. Его молчание скрывало расчёт: ослабить амхара и оромо, чтобы усилить тиграи. Ещё 5 апреля Текле передавал планы британскому связному за обещание 15 000 винтовок и 100 000 фунтов. Во время боя Менгесха держал своих людей в тылу, сигнализируя итальянцам через Текле, чтобы минимизировать потери. Его отступление за холмы, когда битва была проиграна, подтвердило предательство. Он рассчитывал сохранить армию, чтобы диктовать условия императору или британцам, укрепив своё влияние в Абиссинии.

В шатре, освещённом тусклой лампой, Хайле Селассие сидел, сгорбившись. Его глаза, полные смятения, блуждали по карте, где Абиссиния истекала кровью. Он доверял вождям, видя в них опору короны, но Абебе и Гетачью погибли, а Менгесха предал. Вяземцев предупреждал о газе и предлагал партизанскую войну, но вожди требовали штурма. Теперь армия была уничтожена, а трон ускользал из-под него.

— Бог покинул нас? — шептал он, его пальцы дрожали, сжимая серебряный крест. Его голос дрожал, отражая отчаяние человека, потерявшего надежду.

Битва за Дессие стала катастрофой. Из 18 000 абиссинских солдат 12 000 были убиты, ранены или пленены. Итальянцы, потеряв 2000 человек, удержали позиции, их газ и танки решили исход. Вяземцев отступил в Аддис-Абебу, готовя отчёт для Москвы. Император, раздавленный, столкнулся с расколотой страной, его доверие к вождям было уничтожено. Предательство Менгесхи отравило нацию, а итальянская угроза нависла над страной, как грозовая туча.

Москва, Кремль, 9 апреля 1936 года, 08:00

Кабинет в Кремле был окутан утренней тишиной, нарушаемой лишь скрипом половиц под тяжёлыми шагами Бориса Михайловича Шапошникова, наркома обороны СССР. Его лицо, обычно спокойное и собранное, сегодня было напряжённым, глаза выдавали бессонную ночь. В руках он держал папку с грифом «Секретно». За массивным столом, заваленным картами и телеграммами, сидел Сергей. Его пальцы постукивали по столу, а взгляд был прикован к карте Восточной Африки, где красные и жёлтые булавки обозначали позиции абиссинских и итальянских войск.

Шапошников заговорил:

— Товарищ Сталин, разрешите доложить о ситуации в Абиссинии, — начал он.

Сергей кивнул, не отрывая глаз от карты.

— Докладывай, Борис Михайлович. Что там у нас с Дессие?

Шапошников раскрыл папку, вынимая лист с последним донесением полковника Вяземцева, датированным 8 апреля, 23:00.

— Битва за Дессие завершилась катастрофой, — начал он. — Абиссинская армия потеряла 12 000 человек из 18 000: 4500 амхара, 5000 оромо и 1000 тиграи убиты, ранены или пленены. Итальянцы, под командованием генерала Эмилио Де Боно, удержали позиции, потеряв около 2000 солдат. Ключевую роль сыграли их танки и газовые атаки. Полковник Вяземцев подтверждает, что рас Менгесха, вождь тиграи, предал абиссинцев, передавая планы британцам, которые, вероятно, поделились ими с итальянцами.

Сергей нахмурился, его пальцы замерли на столе.

— Менгесха… Этот змей всё-таки продался. Продолжай, Борис Михайлович.

Шапошников перевернул страницу. Он сделал паузу, глядя на Сергея.

— Вяземцев сообщает, что его диверсионные группы частично выполнили задачу: один склад топлива был уничтожен, но группа у моста попала в засаду и была ликвидирована. Итальянцы знали о наступлении, вероятно, из-за утечки от Менгесхи. Его племянник Текле передавал планы через британского связного, замеченного 5 апреля в Аддис-Абебе. После битвы Менгесха увёл своих людей за холмы, бросив армию.

Сергей откинулся в кресле, его взгляд стал тяжёлым.

— Британцы, значит. Их следы повсюду. Что с Хайле Селассие? Как он держится?

Шапошников перешёл к следующему листу.

— Император в смятении. Вяземцев пишет, что после поражения Хайле Селассие заперся в шатре, сжимая крест и шепча молитвы. Он винит себя за доверие к вождям. Рас Абебе и рас Гетачью погибли в бою, их колонны — амхара и оромо — были практически уничтожены. Император говорил о потере страны, его дух надломлен. Вяземцев опасается, что, без немедленной поддержки, Хайле Селассие может пойти на переговоры с британцами или даже капитулировать перед итальянцами.

Сергей стукнул кулаком по столу, его голос стал резким:

— Капитуляция? Это недопустимо. Абиссиния — наш плацдарм в Африке. Если мы потеряем её, итальянцы укрепятся, а за ними — британцы и французы. Что ещё у Вяземцева?

Шапошников продолжил:

— Полковник предлагает три варианта. Первый — усилить поддержку Абиссинии: поставить 10 000 винтовок, 500 пулемётов и 50 артиллерийских орудий через Судан, используя наши каналы в Порт-Судане. Это рискованно из-за британской разведки, но возможно в течение двух месяцев, если британцы всё же не введут блокаду, как планируют. Но на случай блокады этот план не применим. Второй — сосредоточиться на диверсиях: создать партизанские отряды из остатков абиссинской армии, обучить их и снабдить взрывчаткой для атак на итальянские коммуникации. Третий — сократить присутствие, сохранив Вяземцева и его советников как наблюдателей, чтобы избежать эскалации с Британией.

Он закрыл папку, глядя на Сергея.

— Вяземцев подчёркивает, что бездействие приведёт к потере влияния. Итальянцы уже готовят наступление на Аддис-Абебу, их силы укреплены резервами из Асмары. Моральный дух абиссинцев подорван, а Менгесха, вероятно, попытается захватить власть, если император падёт.

Сергей встал, прошёлся по кабинету. Он остановился у карты, его палец указал на Дессие.

— Мы не можем терять Абиссинию, Борис Михайлович. Это не просто клочок земли в Африке. Это символ. Если Муссолини проглотит её, он станет смелее, а за ним и Гитлер. Европа смотрит на нас. Если мы сдадимся, нас перестанут уважать.

Он повернулся.

— Хайле Селассие сыграл с британцами, и вот его расплата. Он думал, что может балансировать между нами и Лондоном, но британцы продали его Муссолини. Менгесха — их марионетка, это ясно. Но мы не бросим Абиссинию. Не сейчас.

Шапошников кивнул, ожидая указаний. Сергей вернулся к столу, его голос стал тише, но твёрже:

— Мы будем помогать, насколько сможем. Но не открыто — Британия и Франция только ждут нашего промаха. Первый вариант Вяземцева слишком рискован. 10 000 винтовок через Судан? Британцы перехватят. Третий вариант — отступление, а это не наш путь. Мы выбираем второй: партизанская война. — Он подумал и добавил: Пока не узнаем, будет ли всё-таки блокада или нет.

Он постучал пальцем по карте.

— Вяземцев знает, как это делать. Пусть формирует отряды из выживших амхара и оромо. Они потеряли вождей, но их ненависть к итальянцам никуда не делась. Дайте им взрывчатку, лёгкое оружие, инструкторов. Учите их бить по тылам, подрывать склады, мосты, дороги.

Шапошников записывал, его карандаш быстро бегал по бумаге.

— Сколько ресурсов выделяем, товарищ Сталин?

Сергей задумался, глядя на портрет Ленина на стене.

— Отправьте 2000 винтовок Мосина, 50 пулемётов Дегтярёва, 10 тонн взрывчатки и 20 инструкторов. Используйте маршруты через Сомали, избегайте британских глаз. Вяземцеву дайте 10 000 долларов на подкуп местных — пастухов, торговцев, кто угодно. Пусть ищет тех, кто готов драться. И главное — найдите Менгешу. Его надо взять. Живым или мёртвым.

Шапошников кивнул, но его брови нахмурились.

— Товарищ Сталин, а если Хайле Селассие всё же пойдёт на сделку с британцами? Он слаб, а его трон шатается.

Сергей усмехнулся, но его улыбка была холодной.

— Император тот ещё игрок, но он не дурак. Он знает, что британцы его сдадут, как сдали в Дессие. Мы дадим ему надежду — оружие, людей, план как действовать дальше и воевать. Если он дрогнет, мы найдём другого лидера. Абиссиния не должна пасть, Борис Михайлович. Это наш шанс показать миру, что мы стоим за тех, кто борется с фашистами.

Сергей вернулся к карте, его палец скользнул по маршруту от Порт-Судана к Аддис-Абебе.

— Британцы играют грязно. Они подкупили Менгешу, чтобы ослабить Хайле Селассие и нас заодно. Но мы их переиграем. Мы должны найти доказательства их сделки — письма, свидетелей, что угодно. Если мы покажем Лиге Наций, что Лондон сливает Абиссинию Муссолини, это ударит по их репутации.

Он сделал паузу, его взгляд стал задумчивым. Сергей, человек из будущего, знал, что Вторая мировая война не за горами. Абиссиния была не просто африканским фронтом — это был тест для СССР, проверка его способности противостоять империалистам. Он вспомнил уроки истории: слабость Лиги Наций, Мюнхенский сговор, падение Эфиопии. Но он был из будущего, и у него был шанс изменить ход событий.

— Борис Михайлович, — сказал он тихо, — Вяземцев должен встретиться с Хайле Селассие. Лично. Пусть передаст, что мы не бросим его. Но он должен отказаться от британцев. Никаких переговоров с Лондоном. Если он согласится, мы дадим ему всё, что нужно для партизанской войны. Если нет… мы найдём нового лидера.

Шапошников кивнул, закрывая папку.

— Будет исполнено, товарищ Сталин.

Он повернулся и вышел, его шаги затихли в коридоре. Сергей остался один, его взгляд вернулся к карте. Он знал, что Абиссиния — лишь часть большой игры, где каждый ход мог изменить судьбу мира. Обладая знаниями XXI века, он уже просчитывал следующие шаги: укрепить Красную армию, нейтрализовать британские интриги, подготовиться к грядущей войне. Но сейчас его мысли были с Хайле Селассие, одиноким императором, чья страна истекала кровью, и с Вяземцевым, чья миссия могла стать ключом к спасению Абиссинии.

Он прошептал самому себе: «Мы не сдадимся!»

Его пальцы сжали край стола, а в глазах горела решимость человека, который знал, что история может быть переписана.

5. Я — Товарищ Сталин 5

Глава 1

Москва, Кремль, 10 апреля 1936 года, 09:00

Кабинет Сталина был погружён в утреннюю тишину, нарушаемую лишь скрипом половиц под шагами собравшихся. Утренний свет пробивался сквозь тяжёлые бархатные шторы, отбрасывая длинные тени на массивный дубовый стол, заваленный картами Восточной Африки, телеграммами и донесениями с грифом «Совершенно секретно». Сергей, человек из XXI века, оказавшийся в теле Сталина, сидел во главе стола, его пальцы ритмично постукивали по полированной поверхности. Его взгляд, острый и проницательный, скользил по лицам трёх мужчин, чья роль в судьбе СССР была решающей: наркома иностранных дел Вячеслава Молотова, наркома обороны Бориса Шапошникова и начальника Иностранного отдела ОГПУ Павла Судоплатова. Атмосфера была тяжёлой — поражение в Дессие и возросшая активность Британии требовали немедленных решений.

Сергей кашлянул, его голос, твёрдый, но с лёгкой хрипотцой, нарушил тишину.

— Товарищи, вчера мы обсудили катастрофу в Абиссинии. Сегодня я хочу знать всё о британских играх. Они подставили Хайле Селассие, подкупили Менгешу и, судя по разведке, готовят новую провокацию. Павел Анатольевич, начинайте.

Павел Анатольевич Судоплатов, молодой, но уже закалённый глава Иностранного отдела ОГПУ, раскрыл тонкую папку, исписанную пометками. Его лицо, обычно бесстрастное, выдавало лёгкое напряжение, а глаза, холодные и внимательные, скользили по записям.

— Товарищ Сталин, наши источники в Каире и Лондоне подтверждают, что Британия готовит блокаду в Красном море, намеченную на 15 апреля. Их флот в составе трёх крейсеров, шести эсминцев и двух тральщиков под командованием адмирала Дадли Паунда развернётся между Порт-Суданом и Джибути. Цель — перекрыть наши маршруты поставок оружия в Абиссинию. Британцы ссылаются на принципы Лиги Наций, но их истинная цель — отрезать Хайле Селассие от советской поддержки и вынудить его принять их условия.

Сергей нахмурился, его пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.

— Блокада? Этого мы ждали, но, надо признать, если они решились, то переходят границы. Что у них на уме с Хайле Селассие?

Судоплатов перевернул страницу, его голос стал ещё более отчётливым.

— Наш агент в Аддис-Абебе, кодированное имя «Сокол», доложил о встрече вчера, 9 апреля. Британский посланник Джон Саймон, действующий от Форин-офиса, предложил императору сделку: британская «защита», эвакуация его и его семьи в Лондон в случае поражения и 10 миллионов фунтов. Хайле Селассие в смятении после Дессие: потеря 12 000 солдат, предательство Менгесхи и гибель вождей амхара и оромо подорвали его веру в победу. «Сокол» считает, что император может согласиться на британское предложение, если мы не предоставим твёрдых гарантий поддержки в течение двух недель.

Молотов, сидевший с каменным лицом, поправил очки и сказал:

— Это классика британской политики. Они хотят вытеснить нас из Африки, не ввязываясь в открытый конфликт. Если Хайле Селассие примет их условия, Абиссиния станет их марионеткой, а Муссолини получит свободу действий. Мы не можем этого допустить.

Сергей кивнул, его взгляд переместился на карту Красного моря, где красные линии обозначали маршруты советских поставок.

— Продолжай, Павел Анатольевич. Что ещё делают британцы?

Судоплатов вытащил лист с перехваченной радиограммой.

— Наши агенты в Каире перехватили сообщения, подтверждающие, что британцы координируют действия с рас Менгешей через майора Уильяма Эдмундса. После Дессие Менгесха увёл людей в горы и готовится провозгласить себя лидером «свободной Абиссинии» под британским покровительством. Эдмундс обещал ему 15 000 винтовок, 100 пулемётов и 100 000 фунтов. Менгесха уже вербует местных вождей, обещая им земли и титулы. Таким образом, они играют в двойную игру: с одной стороны, убеждают императора в неизбежном проигрыше и готовят его эвакуацию, а с другой — обещают корону предавшему его вождю, не собираясь отдавать страну итальянцам. Если Менгесха укрепится, Хайле Селассие потеряет легитимность, а мы — влияние в регионе.

Шапошников, до этого молчавший, подался вперёд.

— Товарищ Сталин, это не просто интриги. Британцы хотят расколоть Абиссинию изнутри. Менгесха — их инструмент. Если он захватит власть, мы потеряем плацдарм в Африке, а итальянцы двинутся на Аддис-Абебу.

Сергей стукнул кулаком по столу, его голос стал резче.

— Этого не будет. Абиссиния — наша. Если мы сдадим её, это станет сигналом для Муссолини, Гитлера и японцев. Павел Анатольевич, как обойти блокаду?

Судоплатов кивнул, его глаза сузились.

— Мы можем перенаправить поставки через Сомали. У нас есть два торговых судна в Могадишо, замаскированных под нейтральные. Они способны доставить винтовки, пулемёты и взрывчатку в течение семи дней. Но британская разведка следит за портом, и риск перехвата высок. Альтернатива — караваны через пустыню Огаден, но они займут три недели и уязвимы для итальянских патрулей и авиации.

Сергей задумался, его палец скользнул по карте от Могадишо к Аддис-Абебе. Сомали: часть страны под британцами, часть под итальянцами, но ни те, ни другие не контролируют ситуацию полностью, и можно использовать территорию как путь обхода. Это наш лучший вариант. Но нам нужен отвлекающий манёвр.

— Павел Анатольевич, можете ли вы устроить утечку, чтобы британцы поверили, что мы отправляем груз через Порт-Судан? Пусть их флот тратит силы там.

Судоплатов слегка улыбнулся.

— Это возможно. Мы можем передать ложные радиограммы через агента в Каире, «Беркута». Британцы клюнут, но нужно действовать до 14 апреля, чтобы они развернули флот в неправильном направлении. Я также предлагаю усилить дезинформацию: пустить слух, что мы готовим крупную поставку через Эритрею, чтобы запутать их разведку.

Сергей кивнул, его глаза загорелись.

— Хорошо. Организуйте утечку. Пусть британцы побегают. Что с Менгешей? Его предательство нельзя оставить без ответа.

Судоплатов перевернул страницу.

— Наши агенты следят за Менгешей в холмах Тиграя. Мы можем дискредитировать его: распространить среди вождей слухи, что он продался не британцам, а итальянцам. Это подорвёт его поддержку. Ликвидация возможна, но рискованна — тиграйцы могут восстать, усилив хаос в стране. Я рекомендую начать с дезинформации, а если он станет реальной угрозой, устранить его без следов.

Сергей встал, прошёлся по кабинету, его шаги гулко отдавались в тишине. Он остановился у карты.

— Товарищи, Абиссиния — не просто наш временный союзник. Это наш шанс показать миру, что Советский Союз не отступает перед империалистами. Хайле Селассие ошибся, доверившись британцам, и поплатился. Но мы не бросим его. Он слаб, но он — символ страны и своего народа. Если мы удержим его, мы удержим Африку.

Он повернулся к Молотову.

— Вячеслав Михайлович, подготовьте послание Хайле Селассие. Передайте, что мы поставим ему оружие, солдат и инструкторов. Но он должен публично отвергнуть британцев. Никаких больше переговоров с Лондоном. Если он согласится, мы вскоре увеличим помощь. Если откажется, мы найдём нового лидера — возможно, кого-то из амхара.

Молотов кивнул, его карандаш быстро заскользил по блокноту.

— Я подготовлю текст сегодня.

Сергей обратился к Судоплатову.

— Павел Анатольевич, ваши люди должны обеспечить секретность поставок. Используйте подкупленных пастухов, торговцев, кого угодно. И найдите доказательства сделки Менгесхи с британцами — письма, свидетелей, что угодно. Если мы предъявим это в Лиге, Лондон потеряет лицо.

Судоплатов кивнул, его голос был спокойным, но решительным.

— Мы уже работаем над этим. «Сокол» получил доступ к переписке Саймона. Если найдём прямые улики, я организую их передачу в Женеву через нейтральные каналы. По Менгеше: мы начнём кампанию дезинформации завтра.

Шапошников добавил:

— Товарищ Сталин, поставки в Абиссинию ослабят наши резервы. Я предлагаю выделить 500 миллионов рублей на ускорение производства оружия.

Сергей кивнул.

— Одобряю. 500 миллионов на винтовки и пулемёты. Павел Анатольевич, сколько времени нужно для поставок через Сомали?

Судоплатов ответил:

— Семь дней для первой партии. Если британцы клюнут на дезинформацию, успеем даже до 15 апреля.

Шапошников продолжил:

— Товарищ Сталин, Абиссиния — не единственная угроза. Британцы создают проблемы, но есть и другие фронты. Японцы усиливают армию Квантун в Маньчжурии. Наши источники в Харбине сообщают о возможных провокациях на границе с Монголией. Если они ударят, нам придётся перебросить дивизии с запада, что ослабит нас против Германии.

Сергей нахмурился, его палец указал на Дальний Восток.

— Японцы ждут нашей слабости. Если мы увязнем в Абиссинии, они попробуют нас на прочность. Сколько у нас сил на Дальнем Востоке?

Шапошников раскрыл папку.

— 150 000 солдат, 200 танков Т-26, 300 самолётов. Мы можем сдержать японцев, но нужна модернизация. Я предлагаю выделить 300 миллионов рублей на танки Т-28 и укрепление границы. Также прошу ускорить производство И-16 — нам нужны истребители.

Сергей кивнул. —

Одобряю. 300 миллионов на Дальний Восток. Но японцы — не главная угроза. Они будут выжидать. Что с Испанией?

Молотов взял слово.

— Франко набирает силу. Наши агенты в Мадриде сообщают, что его националисты получают винтовки и артиллерию из Италии и танки от Германии в ещё большем объёме, чем раньше. Немецкий «Легион Кондор» собирается прислать ещё 50 самолётов и 4000 солдат.

Сергей постучал пальцем по столу.

— Если Франко победит, Гитлер и Муссолини объединятся. Увеличьте помощь республиканцам: пришлите ещё 1000 винтовок, 20 танков Т-26, 50 лётчиков. Переправляйте через Мексику, чтобы Британия и Франция не поймали нас. Павел Анатольевич, что ваши люди могут сделать?

Судоплатов ответил:

— Мы можем организовать диверсии против складов Франко. У нас есть агенты в Барселоне и Севилье. Они взорвут топливные склады, депо и мосты, чтобы замедлить его наступление. Это займёт две недели на подготовку.

Сергей подошёл к окну, глядя на весеннюю Москву.

— Товарищи, — сказал он, повернувшись, — мы стоим на пороге большой игры. Британцы думают, что могут манипулировать нами, но мы переиграем их. Абиссиния — наш первый шаг. Мы удержим её и покажем Муссолини, Гитлеру и всему миру, что Советский Союз не сломить. За работу.

Молотов, Шапошников и Судоплатов кивнули, их лица выражали решимость. Они встали и вышли. Сергей остался один, его взгляд вернулся к карте. Он знал, что игра, в которой ставки измеряются человеческими судьбами, только начинается.

Кабинет Адольфа Гитлера в имперской канцелярии на Вильгельмштрассе, 10 апреля 1936 года, был воплощением власти, где каждый предмет служил её символом. Высокие окна, затянутые тяжёлыми шторами цвета тёмного бордо, пропускали бледный утренний свет, ложившийся узкими полосами на полированный паркет, где отражались блики хрустальной люстры. Стены, обшитые панелями чёрного дуба, украшали портреты Фридриха Великого и Бисмарка. Над камином, выложенным серым мрамором, висела карта Европы, где границы, начерченные красным и чёрным, извивались, как змеи. Массивный стол из тёмного ореха стоял в центре; на нём стояли бронзовая статуэтка орла с распростёртыми крыльями, глобус с выгравированными континентами и стопка бумаг, перевязанных кожаным шнуром. Кресло Гитлера, обитое зелёным бархатом с высокой спинкой, возвышалось за столом, словно трон. У стены выстроились стулья с резными подлокотниками, а в углу, на диване, обитом зелёным шёлком, расположился Герман Геринг, его мундир люфтваффе сверкал золотыми пуговицами. У окна, выходившего на внутренний двор канцелярии, стоял Рудольф Гесс в строгом сером костюме, его перо царапало бумагу, фиксируя каждое слово.

Адольф Гитлер в коричневом кителе с красной повязкой сидел за столом. Его лицо, бледное, с резкими чертами, было напряжено, глаза метались по карте перед ним. Пальцы постукивали по столешнице. Дверь кабинета, тяжёлая, дубовая, с бронзовыми ручками, отворилась, и вошёл Вильгельм Канарис, адмирал и глава Абвера. Его фигура в тёмно-синем мундире с золотыми галунами излучала сдержанную собранность. В руках он держал кожаную папку, набитую донесениями и телеграммами.

Канарис, встав по стойке смирно, щёлкнул каблуками, звук эхом отозвался от стен. Он открыл папку, его голос нарушил тишину:

— Мой фюрер, господа, Абвер собрал данные об активности Советов. Они действуют в Абиссинии, Испании и на Дальнем Востоке. Разрешите доложить.

Гитлер кивнул, его пальцы замерли, глаза впились в Канариса:

— Говорите, адмирал. Что затевают Советы?

Канарис перевернул лист и продолжил:

— Абиссиния. Советы снабжают Хайле Селассие. Наши люди в Аддис-Абебе подтверждают, что они готовят к отправке 30 самолётов И-15, 40 танков Т-26, 80 тысяч долларов золотом. Они уже обучают 7000 партизан для ударов по итальянским складам иприта. Москва хочет вытеснить Муссолини.

Геринг, откинувшись на диване, хмыкнул:

— Муссолини сам полез в эту пустыню! Пусть теперь выкручивается.

Гитлер, прищурившись, перебил:

— Абиссиния — не наша забота. Муссолини хвалился своей империей, вот пусть и разбирается. Итальянцы выбрали эту войну, им и отвечать. Что по Испании?

Канарис перешёл к следующей странице, его пальцы держали лист с рядами цифр:

— Испания. Советы поддерживают республиканцев. В Мадриде наши источники сообщают: Москва отправила 50 танков Т-26, 20 самолётов СБ-2, 10 миллионов патронов. Они собирают интербригады — 3000 человек, в основном коммунисты из Франции, Польши, Венгрии. Сталин хочет сделать Испанию своим форпостом в Европе.

Гитлер стукнул кулаком по столу, статуэтка орла дрогнула.

— Франко должен раздавить красных! Если республиканцы удержат Мадрид, они откроют ворота в Европу. Сколько танков, вы сказали?

Канарис, не дрогнув, уточнил: