Спутница

Глава 1

Элисон сидит на мне верхом, ее пальцы давят на горло — впрочем, я их не ощущаю, лишь чувствую, будто на шею положили ребром каменную плиту. Какая же она все-таки сильная. Не зря я ее выбрал.

Я пытаюсь спихнуть Элисон с себя, она ерзает, я извиваюсь, почему-то кажется забавным звук, с которым трутся друг об друга наши прорезиненные штаны. Вдохнуть бы. В глазах темно; и тут Элисон наконец сползает с меня и встает.

Она где-то высоко, я не могу поднять на нее взгляд. Валяюсь, жалкий, раззявя рот, серо-синее небо клубится, как в ускоренной съемке, тучи выстреливают кучерявыми протуберанцами.

— Поднимайся, — бросает Элисон. Как я хочу послать ее к чертям. Она перешла черту.

Вы же многое можете простить, не так ли? Долги друзьям, вранье политикам. Жестокость можно прощать и даже привыкнуть. Но она все-таки пыталась меня прикончить. Это уже не подножка и не испорченные консервы; мелкие грешки Элисон, что стали за ней водиться с месяц назад. Я вряд ли ее прощу за попытку убийства.

И я поднимаюсь, что мне еще остается делать.

Глуповато отряхиваю с защитного костюма мелкий серебристый песок, смотрю вдаль, старательно игнорируя сверлящий взгляд Элисон. Идти еще пару дней, если обойдемся без эксцессов.

Я начинаю спускаться по каменистому склону вниз, Элисон пыхтит позади. Внезапно тычет пальцем в спину — я дергаюсь — и показывает: справа, за скалой, копошатся худые комичные фигурки.

Я молча киваю. Это преты — их здесь сотни. Огромные головы на тонких длинных шеях, тусклые глаза с противным огоньком внутри, раздутые животы, бледная кожа и суставчатые лапки. В первый день я только и бормотал о том, что самое им место — сидеть в пещере да ловить рыбу, обзывая ее разными ласковыми именами. Элисон отсылок к классике не оценила, и только фыркала себе, прокладывая на планшете наш маршрут. Это она настояла, чтобы я скопировал карты с сайта лаборатории, а не рассчитывал на те, что нам предоставил институт.

«Ты как всегда пытаешься расслабиться. Не напрягаться. Зачем браться за дело, если не готов выполнить задачу на все сто?». Ее милое лицо кривилось, даже скулы будто выступали жестче, а каждую веснушку подрисовывали карандашом. Рыжая девочка из старой рекламы, что непременно предложит вам стакан самого вкусного какао — такой она мне показалась, когда я впервые увидел Элисон.

Какао оказалось отравленным, думал я, потирая шею и поглядывая на претов. Ничего. Переставлять ноги несколько часов, затем ужин, привал, и с утра снова в путь; ничего страшного.

Я смогу, я выдержу.

***

Мама смотрела на меня с разочарованием. Кофейную чашечку она поставила на тарелочку с характерным звуком: разочарованным «дзынь», неодобрительным «дзынь», ударом крошечного расстроенного гонга.

— Марк… Это же была твоя мечта.

Я потер переносицу пальцами, второй рукой забарабанил по старенькому кухонному столу. За окном все тот же вид — аллея с разросшимися липами и дорога, по которой я ездил на велосипеде в школу. Я все еще здесь, размазанный во времени по этой липовой аллее подросток, которого зачем-то приучили мечтать о высоком, а не о достойном заработке, например.

— Вы с папой в этом виноваты, — рассерженно пробормотал я, — на кой черт вы вообще позволили мне выбрать эту кривую, как говорила тетка, дорожку?..

В нашей огромной семье всегда все было сложно. Целый ворох интриг, в которых я порой так не вовремя закапывался с головой.

— Давай не будем, — мама отставила чашечку с блюдечком и сложила руки на груди. В очках у нее всегда были очень сосредоточенные, очень пристальные маленькие глазки. — Тебе предлагают экспедицию. Ты намерен отказаться. Почему? Ты же прошел все личностные и физические тесты. Почему теперь ты заявляешь, что «не готов»?

— Потому что не готов, — глупо проскрипел я.

— Все боятся. Ты читал биографию Бюрнуфа. Он напивался в стельку перед каждым проходом, потому что не мог совладать с нервами…

— Мам.

Она просто не представляет себе, каково это — оказаться в чужом, ничем не похожем на человеческий, мире. Пролезть через трещину, полностью растворившись в ином свете, ином звуке. Ты почувствуешь себя так, будто остался без кожи, без самого себя, и одиночеству этому не существует подобия. Когда-то я был ее частью — частью матери; и это ощущение будет противоположно тому девятимесячному чувству причастности. Противоположно любому опыту земной жизни.

— Соберись, сынок, — мама положила руку на мою ладонь, и мне стало стыдно. Она вот-вот назовет меня трусом, и будет права.

***

Элисон разогревает консервы. Я ем, пялясь в синеватый огонь. Даже у пламени здесь другой цвет, и дым пахнет иначе. Может быть, и имя у меня здесь другое. Его произносила лишь Элисон. Преты не умеют разговаривать. Даже если бы мы захотели наладить с ними контакт, это просто невозможно. Я как-то кинул им кусочек мяса, за что Элисон на меня шикнула. И была права — преты рванули за кусочком такой толпой, что нам с Элисон пришлось спасаться бегством. Я подвернул ногу.

Не стоит их кормить, они не знают меры. Только природная пугливость мешает им порвать нас на части и съесть вместе с костями.

— Ты благодарен мне, Марк? — Элисон садится напротив меня и склоняет голову набок. У нее милое выражение лица. Синий свет в темноте делает ее кожу белой и матовой.

— Конечно, благодарен, — автоматически отвечаю я. А ведь Элисон чувствует, что я ее боюсь. Знаю о том, что происходит.

— Ты взбесил меня днем, уж извини, — она поднимает руки над головой и тянется. — Просто слушайся меня.

Я киваю. Жду, что Элисон еще что-то скажет, но она укладывается спать. Решаю так же поступить и я. Спальный мешок кажется отсыревшим, я ворочаюсь перед тем, как принять удобную позу. Элисон еле слышно ворчит во сне.

Пытаюсь не думать о доме, поэтому думаю о последнем вечере перед отбытием.

В трещину меня провожал весь отдел. Дина цитировала «Стар трек», упуская, что «нога человечества» в этот мир уже ступала. Лаборанты мне показались пьяными. А я не нервничал, будто балансировал на грани сна. Со мной была Элисон. Она не держала меня за руку, но казалось — что да, что мы два выпускника, смело спускающихся со школьных ступеней во взрослый мир. Что она просто взяла и стерла все мои страхи.

Я засыпаю, и чувствую, как дышит каждая из гор, что вокруг нас. Как живы и одновременно мертвы все без исключения камни.

Как я наполнен и пуст.

***

— А как трещины делают? Это техника? Это шаманизм чистой воды. Какая тебе разница, в чем детали?

Фридман расхаживал по столовой: вперед и назад, карикатурной походкой человека одновременно взволнованного и сосредоточенного. Левую руку его чуть заметно трясло мелкой дрожью — эта особенность была у него столько, сколько я его знал.

Я пил чай — куда хуже, чем заваривала мама. Я думал о ней последние минут двадцать.

«Соберись», сказала она. Будто я разобран на части. Я что ей, конструктор «Лего»?!

— Я не говорю, что в тебе чего-то не достает, Марк, — Фридман остановился напротив меня и как всегда сразил своей проницательностью, — я предлагаю тебе простое решение. Лет двадцать назад тебе бы посоветовали терапию. Хорошего психолога. И ты бы ходил к нему долго и нудно, упуская шансы. Сейчас есть более быстрые, проверенные варианты. Одобренные и простые методы.

Я смотрел на полосатый свитер Фридмана и думал: черт бы тебя побрал. Ты же не прошел проверку, не проплыл 25 и 100 метров вольным стилем, а 100 метров брассом. На велоэргометре не накрутил нормально педалей, почему я вообще тебя слушаю.

Но, возможно, Фридман спокойнее и увереннее меня. Он не боится. Просто хуже плавает. Поэтому ему других миров не видать.

— Или ты опять боишься?

Мне хотелось ему врезать. Я сидел и слушал, как в коридоре кто-то шагает на каблуках, и они противно цокают по кафельному полу.

— Ну давай, — сказал я. — Давай свое решение.

Фридман опустил плечи.

— Жду тебя завтра в 10 в кабинете. Я все подготовлю.

— Спасибо.

— Начальство, если хочешь знать, за. Более того… Они даже этот вариант советовали.

Я резко выдохнул сквозь зубы.

***

До избушки километров десять, может, двадцать. Первой ее видит Элисон — оборачивается ко мне, блестит зубами улыбка. Это старая база, в которой нам предстоит провести замеры, может быть, даже связаться с лабораторией. Дина обещала открыть трещину через месяц земного времени после отбытия, но с датами вечно случаются косяки. Во всех мирах время идет по-разному, да все вообще идет по-разному. Поэтому мы строим базы, где можно безопасно дождаться прохода.

— Скучаешь по мамочке, правда, Марк? — тянет Элисон. Она вновь оборачивается и смотрит на мои ноги: жду шутку на тему того, как я косолаплю.

— Скучаю, — отвечаю я и просто перестаю ее слушать. Пусть болтает. Элисон любит меня подкалывать. В первые дни шутки были безобидны; затем градус постепенно возрастал. Она, как говорят, «прощупывала границы», тонкими своими пальцами докапывалась до последней косточки в скелете. А мне было немного не до того, чтобы поставить девицу на место.

Хижину построили в небольшой низине между двух скал, оградили валом из камней, натянули леску с жестяными банками: если преты подкрадутся, их сразу будет слышно.

— Эй! Кто-нибудь есть? — вопит Элисон, и я слышу, как в глубине избушки раздаются шаги.

Немного волнуюсь, поэтому медленно вздыхаю. Я не помню, кто нас должен встречать — доктор Жуков или его помощники; возможно, они перебрались на другую базу. Есть и вероятность, что их сожрали преты, тут бывает всякое.

Пластиковая дверь отворяется, я вижу женщину в грязном лабораторном халате и огромных лохматых ботинках, похожих на угги, дорвавшиеся до разгульной дикой жизни.

— Экспедиция Фридмана, — кивает женщина, — давно жду. С припасами, надеюсь?

Я киваю.

— Добро пожаловать. Ты Марк?

— Да. Как вас зовут?

Женщина улыбается широко, очки в толстой оправе чуть приподнимаются над скулами.

— Называй меня Апсара.

Я шагаю к двери; мне очень не нравится, как она на меня смотрит.

***

Фридман открыл ноутбук, и я увидел на экране замелькавшие трехмерные модели. Красивые симметричные лица с идеальной кожей. Упругие, ничем не прикрытые телеса: составленный из текстур и карт нормалей гимн молодости.

— Что косишься? Думаешь, тут есть большой простор для творчества? Отвернись, бесишь.

Я отвел взгляд и посмотрел на шлем виртуальной реальности, небрежно брошенный на стопку научных журналов. Фридман старомодный и не признает PDF. Может, ему нравится, как пахнет свежая пресса.

— Я поначалу пытался брать за них деньги, — Фридман что-то печатал на клавиатуре, а я послушно не смотрел. — Когда все только начиналось. Подумал, что освою новую профессию, да свалю из института. Кризис был, сидел без денег, как раз младший родился… А потом понял, что неправильно это. Другие пускай наживаются. Да и риск определенный есть…

— Потому что нормальной сертификации так и не разработали, — вставил я.

Я уже почти не волновался. Чего нервничать, если ты в тупике?.. Есть смысл тратить энергию, если существуют степени свободы. В моем положении пространства для маневра нет.

Фридман покивал, встал, выключил верхний свет, посадил меня на кушетку. Сунул шлем.

— Ложись и надевай.

— И все? Так просто?

Он посмотрел на меня со значением.

— А то ты не прошерстил уже сотню роликов на ютюбе с подробными описаниями того, как все это происходит. И описаниями, и съемками…

Я прошерстил. Фридман хорошо меня знал. Именно поэтому я ему доверился — в аспирантуре он преподавал на курсах, которые я посещал школьником. Нечего стесняться того, кто наблюдал тебя в разгар пубертата.

— Давай, Марк. Ты не будешь один.

Фридман потрепал меня по плечу; я послушно надел шлем.

И сразу увидел ее.

И каждую ее чертову веснушку.

***

Изнутри лачуга была обставлена куда более убого, чем я предполагал. Все эти лаборатории быстро ветшают, но чтоб такое… Грязные ящики, кровать завалена горой тряпья, оборудование покрыто толстым слоем пыли; вместо ручки на шкафчике кривой белый осколок.

Неужели это претова кость?..

— Не смотри так, — Апсара садится на кровать и указывает на стул. Я аккуратно располагаюсь, стараясь не показать, что брезгаю.

— Мы рады быть здесь, — начинаю я, — наша экспедиция достигла важной точки. Мы бы хотели выразить благодарность…

Элисон шипит сквозь зубы, она стоит рядом и усмехается. Я просто пытаюсь быть вежливым и чуточку официальным, какой в том грех?..

— Ну и бомжатник, — заявляет она, — и это видный ученый?

Я смотрю на Апсару, набираю в легкие воздух. Болит горло. Все еще болит. Чувствую на нем каждый палец Элисон. Она и не думает замолкать:

— У этой тетки совершенно безумный взгляд. Не странно, что ее здесь бросили.

— Заткнись, Элисон, — цежу я уголком рта, и в этот момент Элисон резко разворачивается ко мне и бьет по уху. Я слетаю на пол, мельком вижу закатившуюся под кровать кружку с логотипом института. Следующий удар — прямо в живот, я задыхаюсь, в ушах шумит.

Это правда больно.

Весь мир звенит вокруг, мне на секунду кажется, что я вновь в лаборатории, стою перед трещиной с рюкзаком в руках, Фридман хлопает по плечу, и кажется, там даже мама — но ее в тот день в лаборатории не было, как же шумно, на каждом сантиметре моего тела по ледяному пальцу.

И вдруг все заканчивается.

Я лежу на спине, надо мной Апсара.

— Она ушла.

Я сажусь на пол и трясу головой. Оглядываю хижину — Элисон нигде нет.

— Она не может уйти, она не…

— Марк.

Апсара сажает меня на кровать, дает выпить что-то, но я даже не понимаю, что пью.

Я оторван. Я оборван. Разорван. Вычеркнут.

— Дыши. Ты знаешь, что Элисон нет.

— Вы не могли ее выгнать, — хриплю я. — Я сам ее установил. Она была спроектирована с моими указаниями, чтобы…

Вся эта комната кажется покрытой светлой пылью. И свет такой бледный и призрачный. Будто все это лишь набросок.

Апсара качает седой головой.

— Не рассказывай мне о том, кто они. Я видела много таких, как ты, — говорит она, — вы прыгаете по мирам с помощниками, потому что подобный страх сложно пережить. Вам нужна теплая рука. И немного силы. Ты боялся?

Я принес Фридману вырванный из блокнота лист.

«Умная. Смелая. Острая на язык. Рыженькая». Фридман посмеялся. «Будет сделано, болван», сказал тогда он. «Набор стандартнее некуда». Я сначала не понял, как возможно, что Элисон будет со мной и без виртуальной реальности, как она просто просочится в мой мозг, что это за волшебство.

Фридман процитировал мне Артура Кларка.

— Я боялся, — наконец, говорю я Апсаре. Она внимательно смотрит на меня через очки, совсем как мама. — Но потом я стал бояться и Элисон. Хотя мне говорили, что это безопасно! Они все рано или поздно становятся такими?

— Слетают с катушек? — Апсара усмехается. — Это просто закон сохранения энергии, Марк. Ты отдавал ей свой страх. Прошло время, и она вернула его тебе. Потому что не существует ничего иного, кроме бесконечного зеркального лабиринта, за каждым поворотом которого лишь ты.

— Я устал. — Я тру лоб рукой, чувствуя, как нарастает боль. — Я принес вам медикаменты, пайки… Заберите их из рюкзака, пожалуйста. А трещина должна открыться со дня на день.

— Можешь оставаться здесь, сколько хочешь, — Апсара встает и начинает греметь кастрюльками на импровизированной кухне, — отдохни. Сегодня был сложный день.

Я опускаюсь на сбитую в ком подушку, закрываю глаза.

В темноте мелькает белое лицо Элисон, ее губы медленно растягиваются в улыбке, прежде чем я засыпаю.

Как же я хочу домой.