Слава и честь

Слава и честь

Здравствуйте! Меня зовут Василий, и я попаданец. Подождите, не закрывайте книгу — ведь именно в неё я и попал. Откуда я это знаю? Да потому что начал читать её перед тем, как провалиться в сон, а очнулся уже здесь. Знаю только, что это книга про войну во Вьетнаме и что я американский солдат. Всё!

Перед глазами висит бегущая строка. Прямо в воздухе, как титры в дешёвом фильме. Буквы плывут, и всё вокруг дорисовывается по ним: вот строка говорит «вертолёт», и я уже сижу на жёсткой скамье; говорит «раненые» — и багажное отделение заполняется перевязанными солдатами, нашими, американскими. Тьфу ты, прости меня, Господи, за эти слова, но надо соответствовать.

Вертолёт начинает мощно раскручивать лопасти. Вихрь бьёт в землю, и в воздух поднимается сухая коровья какашка. Струи воздуха подхватывают её — бережно, трепетно, словно мать, впервые взявшая на руки долгожданное дитя, словно скульптор, обнимающий глину перед последним, решающим ударом резца, словно сама земля, отпускающая в небо свою последнюю надежду. Она парит.

И тут я понимаю: бляяя, автор — графоман! Нахрена вообще нужен этот не двигающий сюжет эпизод с какашкой, да ещё и красивый такой, аж до слёз?

Ладно, фиг с ним. Надеюсь, я в этой книге какой-нибудь супергерой и победю всех. Мне главное до конца книги продержаться — и тогда я вернусь в свою реальность. Жаль только, аннотацию не прочитал в начале и не знаю, про что книга. А ещё имя автора не запомнил — сейчас бы знал, кого материть. Итак, нужно разбираться, что к чему.

Я огляделся: вокруг раненые, с ног до головы укутанные бинтами, как египетские мумии на выставке в краеведческом музее, я один цел — значит, я врач? Блин, не похоже. Форма военная, вроде даже офицер какой-то. Эх, жаль, не разбираюсь в этих древнеамериканских нашивках. Наверное, по ним можно было бы прочитать мою судьбу, как по звёздам. И тут глаз выцепил прикреплённый у открытой двери пулемёт. Он смотрел на меня, как смотрит на нерадивого ученика строгий учитель. Вертолёт почти набрал высоту и уже начал движение вперёд. Мне так хотелось стрельнуть — даже не по сюжету, просто всю жизнь об этом мечтал, с детства. И вообще, тварь ли я дрожащая или право имею? Я вообще-то пулемётчик получается, в сопровождении, охраняю раненых — имею право и стрельнуть разочек. Так, где тут предохранитель?

Раздалась очередь. Нет, не так. РАЗДАЛАСЬ ОЧЕРЕДЬ — и мир вокруг содрогнулся, как будто сама история отшатнулась в ужасе от моего поступка. Пулемёт стал неуправляемым, и инерцией поворота чуть не выкинуло меня из салона. Я, как последний дурак, вцепился в ручку, как утопающий за соломинку, — и он затих. И тут же я почувствовал руку на своём плече: меня кто-то с силой отдернул. И в этом прикосновении было столько укора, столько немого вопроса «зачем?», что я на мгновение почувствовал себя персонажем Достоевского.

— Джон, чёрт возьми, что ты делаешь? — грубо заорал этот кто-то. Я затаил дыхание и обернулся.

Батюшки, рядом со мной на одной лавке сидел негр — ей-богу, как в фильмах. Чёрненький такой, а зубы аж блестят, будто он их специально отбеливает. Ну, я смотрю, он хоть и тоже в военной форме, но у него нет таких же нашивок, как у меня. Ага, думаю, значит, подчинённый — можно его не бояться.

— Не трогай меня, бро, — пафасно так ему. — Я стреляю по узкоглазым ублюдкам. Скажи спасибо, что я спасаю наши с тобой чёрные жопы. — Тут на руку свою посмотрел, а я-то белый, блин. Ладно, культурно поправлюсь: — Вернее, твою чёрную жопу, бро.

В этот момент мне показалось, что даже бегущая строка перед глазами замерла — то ли в изумлении, то ли в предвкушении. А может, она просто смаковала момент.

Смотрю, а у него глаза на лоб лезут, даже губы задрожали.

— Джон, каких ещё узкоглазых? Мы же не на войне, чёрт тебя дери! Мы взлетели из нашего медицинского лагеря и перевозим больных на эсминец, стоящий у берега. Там им окажут помощь более квалифицированные специалисты.

Бля, чёт мне немного стыдно стало, но я не намерен этого показывать — вообще-то я тут герой, а они все эти… как их… неписи.

Я сделал понимающий вид — ну, губы короче поджал и глаза прищурил — как человек, который только что посмотрел в бездну.

— Я знаю, бро, знаю. Но я не могу рисковать жизнями своих братьев, — пафасно повёл рукой, указывая на раненых. Рука описала в воздухе дугу, достойную античной статуи, и на мгновение мне показалось, что даже лопасти вертолёта замедлили свой бег из уважения к моему жесту. — Мы потеряли слишком много крови, бро. Слишком много. Кровь — это не просто жидкость. Это валюта, которой мы платим за свободу. И я не собираюсь обанкротиться. Моя задача — просто охранять вас, и это моя работа, бро. Я выполню её идеально. И кстати, напомни, как тебя зовут?

Смотрю, а у негра челюсть отвисла, и он таким дрожащим голосом:

— Я Питэр…

— Пииитэр, — хихикнул я в кулак.

А негр с каким-то заиканием продолжил:

— Джон, это не раненые братья, это наши медсёстры. В лагере гуляет вирус — диарея, видимо, от местной воды.

И тут я внимательнее посмотрел на лежачих: действительно девицы, катаются по полу, за живот держатся. И катаются они не просто так, а с той особой, трагической грацией, с какой человек, которого предал собственный кишечник, пытается сохранить остатки достоинства. Одна из них, заметив мой взгляд, слабо помахала мне рукой.

— А чё они тогда все в бинтах-то? — уже я округлил глаза, глядя на Питэра.

— Это не бинты, а туалетная бумага, — выдал тот таким тоном, будто я сам дурак.

И тут я такой ладошкой по лбу:

— Грёбаный автор!

А Питэр продолжил, всё так же странно глядя на меня:

— Джон, ты вообще-то не солдат, а пилот. Может, тебе лучше занять своё место?

Аааа, вот оно что — тут же дошло до меня. Дошло так оглушительно, как удар грома в ясный день, как откровение, снизошедшее на пророка в пустыне. Теперь понятно, почему у меня такая красивая форма! Так, стоп. Если я пилот, то как вертолёт взлетел без меня? И вообще, мы уже минут двадцать куда-то летим сами по себе. Двадцать минут блин.

Стало немного жутко, я даже сглотнул и медленно повернул голову. Повернул так медленно, как поворачивает голову человек в фильме ужасов перед тем, как встретиться лицом к лицу с тем, чего не должно существовать. Так и есть: кресло — старое, кожаное, обшарпанное, с широкой трещиной, из которой вылезает поролон — абсолютно пустое. И в этом пустом кресле было что-то такое тоскливое, такое неправильное, что мне захотелось перекреститься — но я же в американской армии, тут так не положено. Никто не сидит за ним и не держится за руль — или как там его, штурвал. Да и штурвала вообще не было, просто гладь пола перед этим величественным троном.

Я взглянул второй раз и наконец-то начал понимать: это фантастика. Не просто война, не просто Вьетнам — это фантастика, с большой буквы «Ф», та самая, где законы физики висят на гвозде у автора в прихожей, а вертолёты летают сами по себе, потому что так захотелось сюжету. И вот он, начальный крючок, который должен зацепить. Вот он, момент, ради которого читатель терпел все эти какашки и туалетную бумагу. Автор создал интригу, повис вопрос: как вертолёт летит сам по себе? Кто им управляет — ИИ, инопланетяне или какие-то другие невиданные силы? А может, это я сам? Может, это моя суперспособность — и я просто ещё не понял, что могу управлять вертолётами силой мысли? Ну а что, в этой книге уже была летающая какашка. Странно было бы, если бы я не мог.

Я осторожно потянул Питэра за рукав, а второй рукой указал на пустое кресло:

— Слушай, дружище, скажи, а это нормально? То есть так и должно быть, чтобы вертолёт сам по себе летел, водительская сидушка пустовала, и где штурвал?

Тот отдёрнул свою руку и как-то раздражённо — что ли — потянул за мою, пытаясь развернуть меня:

— Джон, кабина пилотов находится за твоей спиной. Там твой напарник, второй пилот, лейтенант Фрекен Маккейли. А ты сейчас на место стрелка смотришь. Скажи, с тобой всё в порядке? Тебе не нужна медицинская помощь?

Блииин, неловко вышло. Но оправдываться я не собирался. Я просто так же, как он раньше, отдёрнул свою руку, закатил глаза, цокнул, а потом так, с пренебрежением:

— Знаю. Я просто тебя проверял — знаешь ли ты или нет. Как-то не хочется с дураком в одном вертолёте лететь. А ты, я смотрю, не дурак. Питэр. Молодец, проверку прошёл.

Смотрю, а Питэр так глазами и моргает, взгляд от меня не отводит. Думаю, надо как-то смягчить обстановку — ну, по плечу ему и похлопал одобряюще. Сижу, короче, хлопаю, хлопаю, а мыслей никаких не приходит: чё сказать-то? Слова застряли где-то между «я всё контролирую» и «я понятия не имею, что происходит», и выбрали третье — молчание. Думаю, да фиг с ним, чё я тут перед второстепенным персонажем раскорячиваться должен. Короче, развернулся и полез в кабину пилота.

Сел в своё кресло, поворачиваюсь к этому Маккейли — и улыбка у меня по лицу сама поплыла. Поплыла, как масло по горячей сковороде, как лодка без вёсел, как... ладно, просто поплыла. Дурацкая такая, довольная. У меня второй пилот — девка! Симпатичная, блин, даже грудь такая — ух… курткой лётной потягивает, усиливая выделение. А личико смазливое, волосы из-под шлема торчат светлые, почти белые. Думаю: ага, блондинка — значит, глупая как пробка. Авторы же любят такие стереотипы. И, судя по бегущей строке, этот автор — не исключение.

А потом такой: блин, а откуда в американской армии шестидесятых годов женщина, да ещё и пилот, и к тому же лейтенант? Бля… Автор по-любому школоло, не подумал даже матчасть изучить перед написанием книги. Или подумал, но решил, что читатель не заметит. И тут мне как камушком по голове: ёмаё, это же романтическая линия! И у меня с ней в конце шуры-муры будут. Не, ну тут автор, конечно, красавчик — ради такого можно и допустить кое-какие отклонения от реальной истории.

Сижу, ерзаю, она молчит, а мне так хочется уже, чтобы конец книги наступил. Ну, тот момент, где мы уже с ней… ну это… о май гат, дастисшь фантастишь, Фольксваген гольф — короче, вы поняли. И тут мысль приходит: а если не надо конца книги ждать? Если мы уже с ней парочка и иногда по вечерам шушукаемся? Блин, надо как-то узнать осторожно. Но как? Она же лейтенант — ещё отжиматься заставит прямо здесь, если что не так. Хотя погодите: у меня вон тоже какие-то нашивки и погоны, я тоже офицер. Решаю короче напрямую спросить:

— Лейтенант Маккейли, скажите, а кто тут главный — я или вы?

— Вы, сэр, — выдала она чётко, по-солдатски, не отрывая взгляда от воздушной дороги и вообще даже не взглянув на меня.

«Вы, сэр». Два слова. Простые, как выстрел. И в них — вся иерархия мироздания: я главный, она подчинённая, автор где-то там наверху, а бегущая строка всё записывает. Отлично, думаю. Значит, мне тут вообще всё можно. Я, наверное, какой-нибудь секретный агент, покруче Рэмбо. Решаю уточнить:

— Слушай, девочка моя, а ты знаешь, какого я звания?

Тут она как-то странно повернула ко мне голову, приподняла свои замечательные бровки, осмотрела меня с ног до головы:

— Вы капитан Джон Маккормик. — И тут же отвернулась, начав что-то там переключать тумблерами, проверяя показания приборов.

Маккормик. Мак-Кор-мик. Я мысленно произнёс это имя три раза, и оно не стало звучать лучше. Маккормик, блин. Чё за чушь? Как эти авторы вообще имена придумывают? У них что, одна общая американская телефонная книга, и они никогда дальше второй страницы не читали? Или автор ткнул пальцем в страницу и попал в «Маккормик, Джон, капитан, холост, любит собак»? Ну да ладно, фиг с ним. Вот за капитана-лётчика — это, конечно, спасибо, тут уж автор услужил по полной. Капитан. Не лейтенант, не сержант, не «эй, ты». Капитан. Это звание. Это статус. Я решил разрядить обстановку шуткой и улыбнулся:

— Девочка моя, а где мой корабль?

— Не понимаю, сэр, — чётко выдала та.

«Не понимаю, сэр». Ещё два слова. И в них — вся пропасть между мной, человеком, который смотрел «Звёздный путь» и знает, что у капитана должен быть корабль, и ею, человеком, который смотрел только на приборную панель. Аааа, бля. Точно, блондинка же. Ладно, объясню шутку:

— Ну я же капитан — значит, у меня должен быть корабль. — И улыбку такую до ушей сделал, жду, когда до неё дойдёт.

— Сэр, вы капитан ВВС Соединённых Штатов Америки, сэр, — выдала она даже головой не поведя.

Ладно, значит, шуток не понимает — фиг с ней. Сейчас главное узнать, есть ли между нами что-то. Главное — чпокаемся мы или нет. Но как? Она вон какая — кровь с молоком, аж куртка лётная на ней трещит по швам, и эти швы, эти швы… так, стоп, сосредоточься, Маккормик. Не, я, конечно, понимаю, что она не настоящая — ну там, буквы, строчки, авторский произвол, — но я-то её живой девушкой вижу. Всё равно как-то неловко. Тем более у меня с ними никакого опыта нет: сексом только сам с собой занимался, в ванной, и то с опаской, чтобы мама не услышала. В школе девчонки даже не смотрели на меня. А сейчас на первом курсе я пока новенький, пока ещё пренебрежение идёт. В общем, решаю сначала издалека зайти. Дипломатично так, по-взрослому, как в кино.

— Слушай, булочка моя, а скажи-ка, мы с тобой уже выполняли какие-нибудь акробатические этюды?

— Да, сэр, — выдала она чётко.

Я расслабился, выдохнул: мол, фух, больше боялся, а оказалось так просто. Даже плечи расправил, как человек, который только что прошёл собеседование и уже представляет свой кабинет.

— Физическая подготовка входит в ежедневный план подготовки американского солдата, — продолжала она отчеканивать, и каждое слово падало, как гильза на бетонный пол. — Зарядка и разминка — это очень важная часть физической подготовки, и мы с вами так же, как и все, чётко придерживаемся расписания.

Тьфу ты дура, я это чуть вслух не ляпнул. Значит, ни фига не поняла, надо как-то понадёжнее намекнуть. А то я тут с ней как с высшим образованием, а она мне — про расписание. Ладно, думаю, включу второй уровень.

— Да нет, девочка моя, я имею в виду, я уже бросал свою зубочистку в жерло твоего вулкана.

Она повернулась ко мне, округлив глаза.

— Я не понимаю, сэр.

Ну естественно, блин. Надо будет как-нибудь её перекрасить, что ли, в брюнетку. А сам чувствую, уже краснеть начал: уши горят так, что, кажется, сейчас пар из ушей пойдёт. Неловко же. Я вообще-то капитан, я вообще-то тут главный, а стою как школьник перед доской.

— Ну, я имею в виду, я уже загонял свой велосипед в твой вертолётный ангар?

Блин, лицо горит. Я чувствую, как краска заливает щёки, как предательски потеет ладонь на подлокотнике. Она на меня пялится, шары выпучила, и в этом взгляде — ни капли понимания, зато столько устава, что хоть сейчас зачитывай. Пришлось мне взгляд отвести, сижу такой, пальцем царапину на доске прибора ковыряю, а время-то тянется. Тянется, как резина, как эта бегущая строка, которая, я чувствую, сейчас всё это записывает.

— Сэр, если это какой-то новый шифр, то мне не давали данных, сэр.

— Да, это шифр, — уже я чётко выкинул эту спасительную информацию и наконец-то выдохнул. Выдохнул так, что, кажется, вместе с воздухом из меня вышла вся неловкость последних пяти минут. — Давайте рулите, капитан, и не отвлекайтесь. Тут я главный, и все шифры предназначены только мне.

Сижу, думаю, чё делать-то. А нихрена же ещё не понятно. Смотрю: передо мной ручка управления плавно так ходит — ну то есть эта девица же управляет, а на мою ручку дублируется. Ходит себе, как живая, как будто её кто-то невидимый гладит. Не, вы не подумайте, я не собираюсь брать управление в свои руки. Я же не дебил, понимаю, что по-настоящему летать не умею. Но кому из вас не хотелось порулить вертолётом, а? Признавайтесь! Вот и я не выдержал: просто положил свою руку на эту ручку и такой губами «ррррр» — ну загудел, короче. По-настоящему, от души, как в детстве, когда ты в песочнице в машинки играешь.

А лейтенантша на меня снова глаза выпучила. Хз, может, влюбляется, начала? Должно же у нас когда-то что-то получиться или нет? Чёт я совсем запутался. Надо бы узнать о ней побольше, ну и подкатить как-то, что ли. Бросаю ручку и поворачиваюсь.

— Скажите, лейтенант… э… а у вас есть парень?

Смотрю, у неё щёчки порозовели, глазки заморгали, и улыбочка такая поплыла — медленно, медленно.

— Нет, сэр, — уже нежно так, не чеканя, отвечает. — Я решила, что пока идёт война, любви не должно быть места!

Не ну не дура ли, а? Война и десятки лет идти может. Кому вот она потом, с отвисшими грудями, нужна будет? Тут весь кайф в том, чтобы начпокиваться, пока молодой, пока уровень тестостерона зашкаливает. Или это я со своей колокольни смотрю? А, ладно, по фиг. Надо как-то начать ухаживать за ней, что ли, чтобы у нас хоть к концу книги что-то получилось. А то я тут уже полчаса в вертолёте, а романтическая линия даже не началась.

— Слушай, карамелька, — набираюсь я наглости, а сам чувствую, как где-то в животе что-то сжимается, как перед прыжком с вышки, — а как ты смотришь на то, чтобы на время войны я был твоим парнем? Ты не подумай, никакой любви. Я ценю и уважаю твою точку зрения и твой выбор. Я имею в виду — так, для секса, ради здоровья только.

Ох, видели бы вы её лицо! Я думал, она челюстью сейчас пол в вертолёте пробьёт. Глаза стали как два блюдца, брови взлетели куда-то под шлем, а рот открылся так широко, что я, кажется, увидел гланды.

— Капитан! — почти взвизгнула она. — Как вы смеете?! Вы же женаты, и у вас есть сын! Вы сами показывали мне их фотографию, которую храните у самого сердца!

Я похлопал по груди — действительно, во внутреннем кармане какая-то бумажка. Достал, развернул: фотка девушки, довольно симпатичная такая, а рядом пацан лет шести. Мда, блин, неловко получилось.

— Да нееет, — протянул я, пытаясь улыбаться как можно шире, мол, ошибочка вышла, недопонимание, — это моя сеструха с племяшом. Всё норм, я холост как страус! Так что можем чпокаться с чистой совестью! — И руками такой развёл, ну, мол, смотри, я чист, чего ты.

А она только нахмурилась и отвернулась. Молча.

И тут какое-то жужжание. Смотрю — моя напарница напряглась, за ручку управления аж двумя руками схватилась, побелела вся. Кидаю взгляд на бегущую строку, а там:

«К вертолёту быстро, словно несущийся потоками ветра, выдыхаемого самим дьяволом, приближался он — первый Ас со стороны вьетконговцев, гроза любого американского пилота. Они называли его Ангел Смерти. Все знали: это был русский Ас Иван. Много раз ловили его радиотчёты об очередном сбитом американце, и этот неуловимый хищник приближался сейчас на своём „Мистер Шмите“ прямо к ним».

Я аж зачитался. Серьёзно, вот это поворот! Вот это я понимаю — автор проснулся! Тут тебе и дьявол, и потоки ветра, и Ангел Смерти. Я даже почувствовал что-то вроде уважения: вот ведь может, когда захочет! Жалко только, что «Мистер Шмит» — это не самолёт, а какой-то немец из анекдота.

Ну конечно, блин: русский Ас да ещё и на немецком Мессершмитте. Автор, видимо, слышал звон, да не знает, где он. Даже я знаю, что тогда уже первые реактивные МиГи были. Но нет, мы будем воевать на Мессершмитте — потому что автору так захотелось, потому что это звучит красиво.

— Сэр, мы на мушке! — панически выкрикнула Маккейли. — Что будем делать, сэр? Мы обречены!

А у меня ещё от «Мистер Шмита» улыбка с лица не сползла. И в этот момент я почувствовал себя героем. Настоящим героем. Тем самым, который в кино встаёт в полный рост, когда все уже прощаются с жизнью, и говорит что-то такое, от чего музыка начинает играть громче.

— Не волнуйся, — говорю, — девочка моя. Сейчас он полетает, пожужжит немного и улетит восвояси.

А у той уже паника на лице, глаза вот-вот от напряжения лопнут, и в этих глазах — столько ужаса, что мне на секунду становится не по себе. Как будто я не в книге, а в реальности, где кто-то действительно вот-вот умрёт.

— Нет, сэр, это русский Ас Иван! Он очень жестокий, он никогда никого не щадит…

— Да знаю, — махнул я рукой. — Прочитал уже. Пойду сейчас из пулемёта по нему шмальну, наделаю дырок в этом раритете, как в швейцарском сыре. И спокойненько полетим дальше. Ты же понимаешь, что у него самолёт ещё времён Второй мировой войны — чё бояться-то?

— Нет, сэр! — уже кричала она испуганно. — Это вы не понимаете! В него не попасть, он неуловим, он суперпрофессионал! А этот трофейный немецкий самолёт СССР передал вьетконговцам по ленд-лизу в качестве специального охотника на наши вертолёты! А их современные МиГи борются с нашими «Фантомами» в других боях!

Молодец, блин, автор, выкрутился, гадёныш. Вроде даже логика есть. Но вот только ленд-лиз он зря сюда запихнул.

— Может, есть какие-нибудь предложения? — просто так спросил я, чтобы посмотреть, как автор действовать будет. Должны же мы как-то улететь от этого аса, от которого никто в жизни не улетал. Где-то там, внутри, я надеялся, что она скажет: «Только ты сможешь скинуть его с хвоста, только ты ещё величественнее ас, чем он» — и передаст мне руль, а я такой вижик, мёртвую петлю — и в закат.

Но нет, блин. Её всю трясёт, паника на лице.

— Нет! — кричит. — Нам уже ничего не поможет! У нас нет никакого оружия против него, кроме «Джавелинов», лежащих в ящике, которые мы не успели разгрузить и передать нашим войскам на базе!

Вот тут я действительно чуть слезами не захлебнулся — еле сдержал себя, чтобы не упасть на пол и не начать ржать.

Набрал воздуха побольше и как можно серьёзнее, чтобы не сорваться, говорю:

— Не волнуйся, девочка моя. Держи руль прямо, никуда не сворачивай, закрылки там выпусти или ещё что-нибудь стабилизирующее — короче, сама разберёшься, чё я тебя учить буду. А я сейчас разделаюсь с этим наглым русским.

И, поцеловав её в лоб прямо в шлем, и полез в багажное отделение к Питэру с сестричками.

— Дружище, где тут у нас склад с «Джавелинами»? — пытаюсь спокойно так узнать у своего чернокожего брата. А тот сидит, трясётся, в лавку вцепился. Ну, понимаю, сейчас этого надо будет ещё пару страниц успокаивать, а у меня, может, времени нет. И как рявкну:

— Рядовой Питэр, приготовить ракетную установку «Джавелин» к бою!

Тот соскочил, через девок перепрыгнул, к ящику и достал оттуда эту навороченную всякой электроникой трубу. А я стою, улыбаюсь, не как отойти не могу. Стою и думаю: вот она, мощь американского оружия. Вот она, технология будущего. В вертолёте над Вьетнамом. Автор, ты гений.

— Дружище, посмотри, пожалуйста, там год производства — не устарели ли эти игрушки? — а сам ладошкой рот зажимаю, потому что ещё секунда — и я заору.

— Джон, тут нет никаких надписей, неизвестно, какого они года выпуска, — чуть испуганно, но на полном серьёзе говорит мой дружбан.

Ну естественно, блин, что неизвестно. Если бы автору было известно, когда появилась хотя бы первая партия таких штук, их бы у нас сейчас не было тут. Хрен знает чем бы мы воевали с этим «Мистер Шмитом».

— Питэр, давай-ка пульни из этой штуки вон в тот раритетный автомобиль, — указал я в открытую дверь на кружащий вокруг нас немецкий истребитель. Ну, то есть на самолёт, который по всем законам жанра должен был развалиться ещё в воздухе, но летал, гад, и ещё как летал.

Я думал, мой друган сейчас молча шмальнёт — и спокойненько полетим дальше. Но нет. Этот Питэр просто опустил ракету на пол, а с ней и свою голову.

— Прости, Джон, но я не могу, — произнёс он чуть слышно. — Я пацифист и не могу убивать людей, даже если это враг.

Ну началось, блин. Так и знал, что сейчас какая-нибудь подляна вылезет. Как нахрен вас, пацифистов, вообще в армию набирают? Я хотел уже снова применить свой командный голос, которым я недавно так эффектно рявкнул «Рядовой Питэр!» — и заставить его стрельнуть, но он словно почувствовал это и перебил меня.

— Джон, я пошёл в армию только из-за того, чтобы мне разрешили учиться. Ты же знаешь, как я мечтал поступить в университет, но я чёрный, и меня просто так не возьмут. Ты это знаешь. И ещё мать — она больна, и ей срочно нужна операция. Я думал, заработаю тут немного денег и спасу её. — Питэр поднял голову и посмотрел мне в глаза, а его собственные наполнились слезами. Настоящими, блестящими, как в кино. — Прости, брат. Мы с тобой дружим с детства, оба родились и выросли в Техасе. Помнишь тот случай, который произошёл, когда нам было по десять лет и мы играли в прятки на кукурузном поле…

— Так, стоп! — заорал я и даже хотел подпрыгнуть к нему и закрыть рот ладонью, но сдержался. — Никаких воспоминаний, мой чернокожий названый брат! Во-первых, это сейчас растянется страниц на двадцать. А во-вторых, я вообще не хочу ничего знать про наше с тобой детство. Ещё не хватало, чтобы там, в кукурузном поле, между нами что-то произошло, из-за чего мне сейчас станет стыдно, а ты больше никогда в жизни не сможешь стрелять — даже вхолостую, — зачем-то добавил я и посмотрел ему чуть ниже пояса. Ну, то есть туда, куда смотреть в такой ситуации, наверное, не стоило.

— Короче, сказал нет — значит нет. Я всё понял, верю: ты пацифист. Я сам стрельну. Ну-ка, дай сюда эту штуковину.

Протянул я руку, и Питэр, вытирая рукавом слёзы, нагнулся, поднял «Джавелин» и подал его мне.

Не, как из этого стрелять, я не знал — сам видел его только в компьютерных играх да в новостях. Так что решил глянуть, что там бегущая строка пишет. А там:

«Он с лёгкостью, присущей атлету, поднимающему пушинку, закинул это тяжёлое — очень тяжёлое — изделие себе на плечо и прильнул к оптическому прицелу, наставляя это смертоносное оружие на русского аса».

Смотрю, а там в натуре оптический прицел, бля. Такое чувство, что автор решил, будто это оружие — для попадания белке в глаз. Ну, хрен с ним. Положил я значит «легко» это очень тяжёлое оружие себе на плечо и заглядываю в этот оптический прицел от снайперской винтовки. Смотрю прямо на Ивана за штурвалом своего «Мессершмитта» — а там в натуре русский сидит, всё как надо: шапка-ушанка, фуфайка, борода до пояса, а главное — балалайка через плечо на ленточке висит. Только медведя почему-то не хватало.

И он такой увидел, как я в него из «Джавелина» целюсь, и лицо такое напуганное сделал — я даже видел, как у него губы трясутся. Ну, думаю, молодец, узнал. Видимо, он знаком с этой штукой, и по-любому его уже не раз из неё разносили. Просто супергерой же — понятно, что всегда выживал. И в этот момент я почувствовал себя страшным. Тем самым, от кого бегут враги. Ну, или не бегут, но хотя бы трясут губами.

И вот только я хотел нажать на курок, как он резко по тормозам как даст — и позади нас ощутился, а потом из пулемёта очередь по нам, прямо по хвосту. Вертолёт кинуло, закружило, в заде что-то вспыхнуло — и мы камнем полетели вниз. А у меня всё как в замедленной съёмке: девки так изящно по салону летают, как в балете; дружок мой об что-то головой ударился, даже язык высунул — по-любому шею свернул. Жаль, конечно, я только-только его полюбил. Ну да ладно, найду себе другого — по-любому же тут ещё дофига второстепенных персонажей будет. Автор же не будет убивать всех подряд. У него же ещё романтическая линия с Маккейли. Или уже нет?

Блин, да я даже в окно успел посмотреть и знал, что мы где-то над морем летим. Ну, думаю, сейчас приводнение будет. Как в кино: герой выныривает, отряхивается, и дальше по сюжету. Ан нет — шлёпнулись на какой-то островок. Откуда он, гад, тут вообще взялся среди открытых вод? В общем, грохнулись так, что у меня даже зубы звякнули. Больно, блин, хоть и книга.

В общем, как только приземлились, я сразу же выскочил из этой горящей груды и кинулся прочь что есть мочи. Знаю я этих авторов: сейчас ещё взрыв будет для красивой картинки. Так что ну его нафиг рисковать. Бегу значит, оглядываюсь — а там мои девки потихоньку выползают, охают, ахают. Ну понятно: животы-то крутит, а ближайший унитаз хрен знает где.

И тут моя ко мне подбегает, вся в слезах, в соплях, на колени упала, за рукав меня дёргает и взахлёб:

— Джон! — уже не «сэр», а Джон. Ещё чуть-чуть — и «любимый» кричать будет. В общем, она такая: — Джон, там Питэра придавило! Помоги, спаси его!

А я-то знаю, что тот уже крякнул. Да и вертолётик наш горит — я точно не дурак туда лезть. Поднимаю её и такой пытаюсь грусть показать, даже слезу немного выдавил. Ну, то есть я честно пытался. Представил, что у меня умер хомяк. Я же знаю: автор решил немного трагизма добавить через смерть лучшего друга героя, чтобы читатель всплакнул. Да вот только не додумался хоть какой-нибудь внутренний мир дать этому Питэру, чтобы его хоть немного жалко было. Хотя фиг знает — может, через тот монолог про кукурузное поле хотел ему личности придать. Хрен с ним, этого мы уже не узнаем.

Короче, поднимаю свою напарницу, крепко так обнимаю её — а она вся дрожит, — и хриплым голосом, чтобы момент не испортить, говорю:

— Карамелька, мы ему уже ничем не поможем. Он мёртв. Он погиб как настоящий герой, и пусть наш вертолёт станет его последним пристанищем в нашем мире, пусть он будет погребальным костром, который проводит его к Шиве.

А она оттолкнула меня, такими бешеными глазами смотрит. Гляжу, воздух глотать начинает — ну всё, сейчас точно истерика будет. Так и есть: ногами затопала и заверещала:

— Неет, он жив! Ты должен его спасти, Джон! Ты всегда всех спасаешь, ты лучший, Джон!

Стою, репу чешу. Вот те новость: я ещё и всех всегда спасаю, прям коммандос какой-то. А главное — знает же, на что давить. На моё эго.

— Ты самый лучший, — скривил я губы, передразнив её, а сам уже просматриваю на горящий вертолёт и думаю: ну блин, если я и правда супергерой, то чё будет-то? Быстренько сбегаю, вытащу труп другана, докажу этой клуше, что я был прав, заодно докажу что и правда супергерой — пусть гордится.

А всё равно страшно: хрен знает, что на уме у этого автора. А если вообще не я главный герой, а она, например? Тогда я сейчас погибну для большей трагичности. И читатель будет плакать. И она будет плакать. Смотрю на её лицо, полное надежды, — а в этом лице столько веры, столько света, что мне даже становится не по себе, — и решаю последний спасательный круг закинуть:

— Булочка моя, — нежно так ей, — я же сейчас подойду к вертолёту, и он взорвётся. И ты снова будешь плакать, что ещё и я погиб.

А она головой мотает, ладошками слёзы вытирает, успокаивается.

— Нет, Джон, ты успеешь. Всё будет хорошо. Просто спаси его, Джон.

— Эх, ну ладно, — глубоко вздохнул я и направился к вертолёту, даже шаг ускоряю. Смотрю, а огонь уже по фюзеляжу распространяется, и нога другана из разбитого окна торчит. Решаю: подбегу, потяну, выдерну — и быстро назад.

И только я побежал — как взрыв! Вертолёт вдребезги, меня взрывной волной откинуло метров на пять. Ладно, без травм, просто больно. Больно так, что я на секунду забыл, где я, кто я и зачем я. Поднялся, короче, смотрю на лейтенанта, руки развёл в стороны:

— Я же говорил, блин! — А потом тихо добавил: — Дура. — И захромал с ушибленной ногой к центру этого небольшого острова, туда, где росли редкие пальмы.

Полчаса где-то прошло. Лежу под пальмой, отдыхаю, вверх смотрю — мечтаю, чтобы на меня вон тот кокос упал. Вернее, рядом и раскололся: пить чёт хочется сильно.

Гляжу — Маккейли ко мне идёт. Я даже напрягся: ну, думаю, сейчас опять кого-нибудь спасать просить будет. А у меня коленка ещё с того раза болит, ничем же не мазал — у меня даже звёздочки нет, хоть и во Вьетнаме нахожусь.

Села такая рядом, молчит, даже не улыбнётся. Ну, блин, чувствую, что-то надо. Наверное, за моим кокосом попросит слазить. А вот фиг ей — дождусь, пока он сам дозреет и упадёт. Я терпеливый. Я очень терпеливый. Я могу лежать тут, под этой пальмой, неделю.

— Джон, нам нужно серьёзно поговорить. Нам нужен какой-нибудь план, как выжить на этом необитаемом острове.

Ну понятно: ничего сами без своего супергероя сделать не могут. Всё я да я!

— Булочка моя, — отвечаю как можно нежнее, чтобы не спугнуть эту паникёршу, — просто сидим и ждём, наслаждаемся природой. Представь, что у тебя отпуск. Вон, иди на пляже позагорай. Скоро нас спасут: дым от вертолёта видно за километры, вернее, за мили, — тут же поправился, а то ещё за русского шпиона примут. Я же знаю, как это бывает: скажешь «километры» — и всё, ты уже враг народа. — Я уверен, что за нами уже отправили какой-нибудь десантный корабль. Так что просто расслабься и кайфуй.

А она соскочила как бешеная и опять на меня глаза вылупила. И в этом взгляде столько всего: и «Джон, ты идиот», и «за что мне это», и «я же тебя любила». Хотя насчёт последнего я не уверен.

— Нет, Джон, ты не понимаешь! Это война. Тут постоянно что-нибудь дымится — на наш дым даже не обратят внимания, а нас просто спишут как без вести пропавших. Нам, возможно, придётся выживать на этом острове годами, пока не наступит мир.

— Да неее, — потянул я её усесться обратно рядом со мной. — Понимаешь, не может сюжет настолько повиснуть. Скоро нас обязательно спасут. Ну или вьетконговцы в плен возьмут — в любом случае нас накормят. Так что всё норм. И тем более девки наши тут весь остров загадят со своей диареей, если надолго тут останемся. Сколько их там у нас, кроме тебя, — шесть?

— Их семь, Джон, — чуть округлила глаза Маккейли. — И они уже совершенно здоровы. Сестра Хунита Франциска Родригес Агилар Сервантес нашла специальную травку в кустах, которая растёт на её родине и помогает от таких болезней. И теперь все девушки здоровы.

Вот это роялище! Уже я округлил глаза. Это даже покруче «Джавелинов» будет.

— Слушай, а чё она эту травку там, на медбазе у себя, найти не могла? Тогда и лететь никуда не надо было.

— Нет, Джон, ты не понимаешь, — снова чуть раздражённо начала карамелька. — Такая трава растёт только в двух местах на земле: на её родине и здесь, на этом небольшом необитаемом острове.

— Ааааа, ну тогда всё логично, — согласился уже не закатывая глаза. Я вообще уже устал чему-нибудь удивляться, но следующая её фраза повергла меня в ступор.

— Джон, тут совершенно не такой климат, как у нас дома. Тут слишком высокая влажность: наша кожа будет сильно преть, а одежда напитываться влагой, и это приведёт к болезням. Так что нам всем лучше раздеться абсолютно до гола и выживать обнажёнными. Но ночи тут очень холодные, поэтому нам придётся спать, плотно прижавшись друг к другу, всем вместе, чтобы не замёрзнуть.

Блин, у меня чуть челюсть не выпала. Я даже привстал на локте, даже про коленку забыл. А на глазах слёзы радости проявились. Настоящие слёзы. Я их не выдавливал. Они сами. А автор-то не такой уж и придурок, как я раньше думал! Он даже вполне себе офигенный. Он просто гений. Он гений, который знает, что нужно читателю. Когда выйду из этой книги, то обязательно на него подпишусь — если я вообще захочу из неё выходить. А я, кажется, уже не хочу. Ну, то есть хочу. Но не сейчас.

И только я, радостный, соскочил, начиная скидывать с себя одежду — а сам уже представляю, как буду спать в этой куче голых девок, и это будет, наверное, самое лучшее выживание в моей жизни, — как сзади раздался гудок. Потом ещё, а потом длинный. И я такой осторожно, нехотя оборачиваюсь — смотрю, а к нашему берегу десантный корабль причаливает. Спасатели, блин. Дым увидели, как я и говорил. Как я и говорил! Ну то есть я, конечно, молодец, я предсказал, я стратег, я Наполеон, но зачем? Зачем так быстро? Почему нельзя было подождать хотя бы недельку? Ну хотя бы денёк? Ну хотя бы до вечера?

Девки радостные, все прыгают, визжат, машут руками. Ага, щас же всех спасут — и меня тоже. Тоже должен радоваться, у меня даже слёзы накопились. Но не от счастья, блин, а из-за того, что автор урод. Неее, с подпиской на него это я поторопился. Он же вон сюжет гонит как сумасшедший, а нужно же давать героям пожить, а читателю подышать с ними. А мне, мне блин хоть немного бы повыживать с голыми девицами!

Сука, думаю, надо бы полистать эту бегущую строку — посмотреть, что там ещё этому гению на ум придёт, чтобы ко всему готовым быть. Ну, такой пальчиком ткнул и листнул — получилось. Читаю вторую главу: там наш спасательный десантный корабль потонет. Подлодка вьетконговская, блин. Плен, вон даже пытки, падла. Давай я эти главы быстро пролистывать: седьмая, тринадцатая, двадцать пятая… Да сколько же их тут?! Фух, последняя — тридцать вторая. А вон ещё эпилог. Ну-ка, заглянем, что там. А там:

«Капитан Джон Маккормик первым из военных удостоился звезды Героя Соединённых Штатов Америки — посмертно. Слава и честь герою».

Я аж воздухом подавился. Посмертно. Посмертно! То есть я, значит, тридцать две главы мучаюсь, страдаю, спасаю, стреляю, теряю друзей, а в конце — посмертно? Звезда Героя? Слава и честь? А мне-то что с этой славы? Мне-то что с этой чести? Я же мёртвый буду! Я же не смогу даже порадоваться! Автор, ты вообще нормальный? Ты вообще понимаешь, что герой должен выживать? Что герой должен побеждать? Что герой должен в конце концов получить свою карамельку и жить с ней долго и счастливо? А ты что сделал? Ты меня убил. Ты меня убил, гадёныш. Ты меня убил, а сам пишешь «слава и честь герою».

— Да пошёл ты нафиг! — уже в голос закричал я. — Сам становись героем посмертно, а с меня хватит!

Смотрю — «Конец» мигает, ну, в смысле надпись. Мигает так спокойно, как будто ей вообще всё равно, что я тут кричу. Как будто она видела тысячи таких, как я. Тысячи попаданцев, которые кричали, ругались, умоляли. И она всё равно мигает. И всё равно говорит: «Конец». Ну, протянул руку и нажал.

Конец.