Сказочница

Глава 1

Совсем недавно я встретила женщину. Никогда не видела ее раньше. Загадочная улыбка на пухленьком лице, веснушки и светлые рыжие волосы, похожие на закат. Зеленоватые глаза, что глядели вдаль. Она всегда сидела на кресле возле магазина игрушек, а я всегда проходила мимо. Детей в нашем районе немного. Красным маркером она выводила линии на тонком картоне, аккуратно вырезала небольшие квадратики, расписывала их черной ручкой, добавляя тайные, неизвестные мне символы. Вскоре после ее появления в старый магазинчик начали заглядывать дети, а в их руках появляться разноцветные карточки.

Вечером эта рыжеволосая добрячка собирала детишек возле себя и рассказывала им истории, сказки и вымыслы. «В каждой сказке есть доля правды», – так она говорила каждый раз, когда начинала новый рассказ. Детей завораживала таинственность историй, покрытых туманом неясных слов и описаний. Изредка она придумывала забавные игры. Но сама в них не играла никогда. Всякий раз, проходя мимо, я ловила умоляющий меня взгляд: «подойди ко мне, послушай мои стихи, поиграй в эти детские игры».

Ее образ завлекал, но и отталкивал – образ простодушной, но в тоже время интересной незнакомки. Поражало, как за несколько дней она сдружилась с округой. С вредными бабульками с осуждающим взглядом, молчаливыми взрослыми, занятыми дневной рутиной, и забавными школьниками, которых привлекало новое дружелюбное лицо.

Однажды я заметила маленького мальчика. Он сидел один неподалеку от магазина игрушек. На аллее он разложил бумажные карточки двух цветов – красные и черные, достал чистый, сложенный пополам лист, и начал что-то рисовать. Подойдя к нему, я услышала тихий голос: «она говорит, что если есть злодей, то есть и герой, нужно поймать плохого, но нельзя ошибиться и поймать хорошего, тогда о правосудии стоит забыть». «Эта такая игра, – раздался голос за спиной, – как черное и белое, земля и небо, добро и зло». Мальчик накладывал одну красную карточку на другую, все они были разные, непохожие знаки и символы. А в конце перекрыл черной.

«Ты проиграл, – она опустила глаза, – а ты, не хочешь сыграть?».

«Я не играю в детские игры».

«Ты сама еще ребенок, – она улыбнулась, пронзая изумрудным взглядом, – пойдем, я как раз пишу новую историю».

Она никогда не называла меня по имени, наверное, потому что не знала его. Я не говорила и она не спрашивала. А в ответ она не говорила своего, а я не спрашивала.

***

«Вы пишите книги?»

«Нет, просто маленькие рассказы. Хочешь почитать?»

«Нет, я не люблю читать. И я слишком взрослая для сказок».

«А я люблю сказки, в них скрыто намного больше, чем кажется».

Тогда я впервые оказаласьв том магазине игрушек. Мне вспомнилась коробка, в которую убирают старых, уже никому ненужных кукол и солдатиков, пушистых медведей с зайцами и остальным хламом. На деревянных стеллажах пылились книги. Их было немного, всего пара десятков. Женщина подошла к столу из темного дерева, заваленного разбросанными карандашами, несколькими книгами и ошеломляющей горой исписанных бумаг. Выдвинула ящик, достала из него небольшой альбом.

«Когда то давно, когда тьма затмевала свет, а свет озарял тьму, крохотная искорка, упавшая с неба сулила маленькое чудо, – начала она, устроившись поудобнее в кресле. Черная ручка в левой руке выводила четкие линии на светлой бумаге, – эта искорка росла, с каждым днем все больше и больше, когда в один дождливый день не погасла. Путник, проходивший мимо тернистого куста, вдруг услышал детский плач. Он удивился, увидев в самой чаще непроглядного леса маленькую девочку, всю в царапинах, ужасно напуганную. Конечно, он забрал ее с собой. Белокурая девчушка говорила на незнакомом ему языке, но и без слов странник понимал, как она благодарна».

Тогда я не понимала, зачем она рассказывает мне это. Ведь она знала, что мне совсем не интересны бредни столь странного человека, но продолжила:

«Шли годы, девчушка подросла и превратилась в прекрасную девушку с длинными золотистыми волосами. В то время шла война. На деревушку напали, и все что ей оставалось делать – это взяться за оружие и защищать свой дом. Пламя горело в ее глазах. От ее руки пали многие. Ее звали Тереза – маленький лучик света, что упал в непроглядную тьму, – ты на нее похожа».

Небольшое удивление, что я так старательно скрывала, не подавая вида, отразилось на моем лице.

«Смотри», – она протянула мне рисунок, что изображал прекрасную девушку в доспехах, с мечом и пышными золотистыми волосами, извивающимися на ветру. Черты лица мне кого-то напоминали. Тогда я не понимала, что это была я сама.

«И что случилось с ней?» – заговорила я тихим голосом, подняв на нее глаза.

«А это тебе предстоит узнать самой. Держи», – в ее руках показалась старая книга, «Демон Семиречья».

«Зачем она мне? Я не хочу читать».

«Но тебе же интересно, что случилось с Терезой?»

Признаться, я заинтересовалась, но промолчала, все же взяв книгу. Улыбка женщины не сходила с ее лица. Но улыбаться в ответ ей я не хотела. Уже то, что я приняла книгу, раньше пылившуюся на полках, было странно. И эта странность меня пугала.

***

Вечером, сев возле камина, держа в руках книгу, я заметила, что никогда до этого не читала сказки. Не потому, что не хотела. В комнату зашел отец, как всегда хмурый и отреченный. «Что это у тебя?», – спросил он с каплей удивления. Я не хотела отвечать, знала, как относится к книгам, подобным этим. Огоньки пламени играли, словно в прятки, когда один погасал, на его месте загорался другой, немного побольше.

«Сказка».

«Сказка? Ты слишком взрослая для сказок, пора читать что-то посерьезнее», – заговорил он, еще больше хмуря брови, что они были похожи на две толстые изогнутые линии. Мне стало немного стыдно. Отец быстро ушел на второй этаж, закрыв за собой дверь. «Доброй ночи», – бросил он напоследок.

«Доброй ночи», – тихо сказала я, но он этого не услышал.

Что такое книга без картинок для маленького ребенка? Наверное, книга для взрослых. Тогда, я впервые читала такую книжку. И читала просто так, не потому, что так нужно, а потому, что мне хотелось. Все было просто, не нужно было ничего учить, а потом вспоминать, надеясь, что когда-то это, возможно, пригодится. Тот вечер я запомнила надолго. Как красиво передо мной плясали языки пламени, захватывая полена в свои сети, как легкие слова протекали у меня перед глазами и составляли красочную картинку, наполненную яркими эмоциями. Но единственное, что меня беспокоило, было тем, что история вовсе не про Терезу, и пугало то, что ее этой в истории не существует.

«Вы меня обманули!», – заявила я, переступая порог магазинчика. Сегодня похолодало, и она, завернувшись в плед, сидела на стуле за письменным столом. На кончике носа сидели очки. В черной оправе, старые такие, казалось, что они пережили так много, сидя на привычном для них месте.

Она улыбнулась, увидев меня. Мне вспомнилась мама, она тоже любила, завернувшись в плед сидеть за столом и потягивать кружечку мятного чая. «Здесь нет никакой Терезы!».

Ненавижу лгунов. Все люди врут для своей выгоды. И она, какой бы странной и ненормальной не казалась, всего лишь человек.

«Ты уверена? – заговорила она с улыбкой, – надеюсь, ты прочла ее до конца».

«Уверена. Вы просто тратите мое время».

«Сядь, – ее грубый тон меня изумил, и я, гладя ей в лицо, опустилась на стул, стоящий немного левее письменного стола. Он был твердый, без обивки, старый и немного пыльный, скрипел от времени. – Я никогда не вру».

Ее глаза искрились. Это прекрасное зрелище, когда цвет от зеленого переходит в желтый, от желтого в красный, немного темнеет и становится фиолетовым, теряя краску – синим. Я просто сидела, проваливаясь в этот цвет, но становилось холодно, очень холодно. Чувствовала ветер, обволакивающий меня сейчас, такой же, какой бушевал за окном.

«Вы дали мне не ту книгу», – наконец, заговорила я, отвернув голову и жмуря покалывающие глаза.

«Нет, я дала тебе то, что хотела. Не нужно возвращать, оставь ее себе».

«Отец не разрешает принимать подарки от незнакомцев». Она засмеялась, осматривая меня и заглядывая, словно в душу, в саму мою суть.

«Незнакомцев?».

«Еще и лгунов!» – заявила я, встав со стула. Бросила книгу на стол, и просто убежала. Вот так по-детски и немного неуклюже. Хлопнула дверью, что колокольчик над ней звонил еще некоторое время, и я, бежав по грязной улице, оббегая лужи, слышала его звон.

Я знала, ее глаза наблюдают за мной. Всегда, даже когда я, ворочаясь от страха, пытаюсь уснуть в своей маленькой кроватке на втором этаже. Я боялась, что она придет, скрестив руки на груди, будет смотреть на меня злобным взглядом и приговаривать:

«Нельзя принимать подарки от незнакомцев. Нельзя грубить взрослым. Нельзя врываться без разрешения. Нельзя хлопать дверью. Нельзя уходить не попрощавшись. Какая глупая и невоспитанная девчонка!»

Я боялась даже проходить мимо следующим утром, зная, что она наблюдает за мной и улыбается своей странной, как и она сама, улыбкой.

***

«Хочешь сыграть?» – раздавалось у меня в голове всякий раз, когда я, закрывала глаза и представляла ее в своем обыденном великолепии. Пышные рыжие волосы блестели на утреннем солнце. Улыбка не сходила с ее лица. Бледной рукой она тянулась к маленькой девочке лет семи. На ладони красовалось серебряное колечко с маленькими камушками. Они переливались всеми цветами Рая, завораживали, приковывая взгляд. Стоит лишь раз увидеть эту красоту хоть одним глазком и назад дорога обрывается. В этом и заключалась ее особая сила. Даже заурядные вещицы в ее руках становились чем-то особенным, чем-то волшебным.

«Нет нет нет, – промычала она, после неудачной попытки девчушки выхватить кольцо, – сначала ответь: хочешь сыграть?». На этом все, мой сон прервался. Но я знала, они все говорили «хочу». А затем пропадали, навсегда. Никто не спрашивал ее о пропавших детях, никто и никогда, но все знали, что эта женщина, под видом простодушной рассказчицы что-то скрывает. Хотя, все – это я.

«Привет, – она появилась неожиданно, заставив меня вздрогнуть, – ну чего ты пугаешься, не такая я уж и страшная».

«Вполне себе страшная». Похоже, мои слова ее задели. Ребенок в теле взрослой женщины надул губы, отведя взгляд, и неожиданно для меня, на ее глазах показались слезы. Словом можно поранить сильнее, чем острым ножом. Но тогда я не знала, что ее «слезы» всего лишь плохая игра. Она мне казалась беззащитной и ранимой натурой. Что еще может подумать ребенок, увидев на глазах взрослого слезы? Ведь взрослые не могут плакать, может, не умеют? Или просто прячут свои слезы.

В ответ я лишь так же надула губы, состроив недовольную гримасу. «А ты смышленая девочка, – она присела на колени, зазывая меня за собой, – давай сыграем?».

«Я не маленькая, чтобы играть в ваши глупые игры!».

«А если все будет по-настоящему?».

«Это как?».

«Помнишь Терезу? – она склонила голову на левый бок и продолжила, не дождавшись ответа, – ты можешь сама написать ее историю».

«Разве можно написать чью-то историю?» – я не совсем понимала, что она имеет в виду. Сначала игра, а потом история. В чем тут смысл? Я ждала от нее объяснений, но она молчала, поглядывая на меня. Из черной меховой жилетки показалась книга в кожаном переплете. Обложка и корешок пустовали, делая ее безымянной. Она вручила ее мне. Взяв ее в руки в голове вспыхли слова: «нельзя принимать подарки от незнакомцев».

«Мне не надо», – вытянула я руки и отвернулась.

«Это не подарок, – ее тон изменился. Она поднялась с коленей, отряхнув их от пыли и глядя сверху вниз добавила, – как только начнешь писать, покажи. Мне будет интересно почитать».

Я видела фигуру, удаляющуюся от меня все быстрее. Я смотрела ей в спину, но даже сейчас чувствовала ее пронзительный взгляд, а в голове бушевали мысли: «нельзя принимать подарки от незнакомцев. Нельзя грубить взрослым. Нельзя уходить не попрощавшись. Где твоя благодарность? Что за несносный ребенок!».

При свете лампы я разглядывала белые листы, трогала их, ощущая шероховатость. Что написать и с чего начать я не знала. А нужно ли? Как легко внушить что-то ребенку, даже если оно ему не нужно. Думала, что просто принесу ей книгу обратно, такую же пустую и девственно чистую, но, похоже, она все решила за меня. «Нельзя возвращать никому ненужное».

В глаза ударил яркий свет. Подул теплый и приятный ветерок, лаская светлое личико и зазывая за собой золотистые локоны, танцуя с ними незатейливый танец. Голубые глаза глядели вдаль, изучая прекрасные просторы. Пахло листвой и ароматными цветами, что закрашивали деревья. Разнообразие красок и запахов, чувств и мелодий. Возможно, именно это чувство зовется свободой.

Тогда я ощущала себя по-настоящему взрослой и сильной. Казалось, мне было подвластно все в этом мире. От маленького жучка, пробирающегося по веточке на многовековом дереве, до свирепых хищников, зовущих себя людьми.

***

«Здравствуй, Тереза», – раздался мягкий, знакомый голос. Было очень темно и пусто. Передо мной вырисовывались контуры лица, до боли знакомого лица. Ее светлая кожа, покрытая веснушками, кудрявые волосы и невероятно зеленые глаза всплыли в моей памяти. Немного пугающий взгляд тогда, отличался от этого, казалось, ее лицо искрилось, расплываясь в улыбке.

Перед глазами начали вспыхивать четкие картинки. На них чем-то знакомые мне люди, но такие отличные от меня. Вырисовывались здания и заливались цветом. Это было похоже на яркую акварель, что расплывалась на бумаге, создавая незатейливый узор. После общих черт улицы, домов, лавок со свежеиспеченным хлебом и овощами, людей, от непоседливых детишек до занятых взрослых, рисунок начинал детализировался.

«Хорошо, что ты вернулась, – продолжила женщина, и я окончательно узнала Ее, – теперь в наших лесах спокойно. Мы так волновались за тебя, но не стоило, ты всегда возвращаешься целой и невредимой».

Она оглядела меня сверху вниз, обошла, осматривая спину. В ее изумрудных глазах я видела отражение себя. Нет, отражение Терезы. Четкие и ровные черты лица, с прямым носом и небольшими щечками, ярко-голубые глаза, напоминающие два маленьких сапфира. Золотистые пряди, обрамляющие светлое лицо. Но то, что привлекло мое внимание и интерес, была не красота, а доспехи, мерцающие на солнце. Это была взрослая и независимая девушка, благородный воин, что защищает свою родину. Я не могла быть ей, не верила этому. Но когда я делала шаг, она тоже шагала, когда я поднимала руку, она делала то же самое. Возможно, я просто наблюдала со стороны, а возможно, управляла ее телом. Чувство, словно во сне, но я знала, все по-настоящему.

«У нас сегодня утка, – повеселела женщина, опираясь руками на талию, – пожалуйста, поужинай с нами».

Я ждала ответа Терезы, но она молчала. Казалось, она задумалась, и тогда я поняла, что говорить должна я.

«Нет, спасибо», – эти слова были настолько неуверенные, будто злой дядя отобрал конфетку, а я не знаю, как ее вернуть.

«Очень жаль. А ты уже видела своего отца? Он на старой мельнице, помогает миссис Тивери. Эти старые механизмы опять сбой дают, ничего сделать не могут. Но, а как же деревня без хлеба то? Ну, ты ступай, думаю, он ждет тебя».

Тереза шла не спеша, оглядываясь и рассматривая деревенскую улицу. Старые деревянные домишки, женщин в длинных платьях с фартуками и платками на голове, мужчин в мешковатой одежде и босых резвых детишек. Это все казалось родным, но в тоже время чуждым и непохожим, неправильным. Словно старый ленточный фильм. Все люди улыбались мне, кивали, изредка мужчины кланялись, пропуская меня вперед. Я просто шла, не думая о том, что совершенно не знаю, где расположена мельница. Красочный мир, в котором нашлось место для никому ненужной девочки, что стала взрослой всего за одну ночь.

«Миссис Тивери?» – подала Тереза голос, переступая порог открытой двери. Я и не знала, что так легко выйду к мельнице. Возможно не знала я, но знала Тереза. Я прошла дальше, услышав голоса. В одной из комнат над ржавым механизмом склонился мужчина. Светлые волосы что-то напоминали, или кого-то. Я узнала в нем отца. Хоть он и стоял спиной ко мне. Но он был не тем отцом, что каждый день проходил мимо меня, словно не замечая. Не тем, что молчал, когда мама кричала на меня, не пуская никуда, заставляя сидеть над сложными книжками. Не тем, что ударил маму, когда узнал об измене. Этот папа был добрым и любящим, мягким и кротким человеком. Так я подумала, хоть и видела его впервые.

«Ох, Тереза, – подбежал он ко мне, как будто не надеялся когда-либо увидеть, – доченька, ты вернулась». Я подумала, что плачет. И я знала, что папа никогда не плачет, только когда он очень сильно рад. На уголках светло-голубых глаз нарисовались маленькие капли, и тогда он воскликнул: «слава светлым силам, ты жива».

Я чувствовала тепло, исходящее от этого человека, такое, какое никогда не чувствовала от родного, если он был родным, отца.

«Тебя долго не было, – заговорила низкорослая женщина средних лет с темными, собранными в пучок волосами, – с возвращением. У нас сегодня утка, оставайся на ужин». В ней я не могла узнать миссис Тивери. Не могла узнать никого, кто был бы мне знаком.

«Нет, спасибо», – мой тихий ответ услышал только отец, но думаю, она сама все поняла.

«Ты снова уходишь?».

«Да, папа, – но я совершенно не знала, куда мне идти и зачем. Я просто говорила, говорила то, что должна была сказать, – я ненадолго, не волнуйся».

«Моя девочка, – его искренняя улыбка вызывала бурю эмоций в моей голове и теле. И я понимала, что здесь, в этой деревеньке мне не нужно скрывать свои чувства. Не нужно прятать себя за маской безразличия. Здесь я могу быть собой, здесь я могу быть свободной и счастливой.

***

«Хорошее начало, – ее голос выбил меня из сна, воспоминаний, другой реальности, из Терезы, – ты очень хорошо пишешь. Продолжай писать свою историю».

Ее ухмылка вызывала недоверие, а травяные глаза заглядывали глубь, оставляя после себя грязные следы. Раньше ее лицо казалось мне добрым и милым, сейчас же, грубым и мрачным.

«Это не я писала, это не мой почерк. Я не писала этого. Оно само».

Действительно, это была та книга, что недавно была чистой и пустой. Она листала страницы, одну за другой, показывая мне, чем завершилась первая глава: храбрая Тереза отправилась на новый подвиг. Не я писала эти строки, не я придумывала этот рассказ, я лишь участвовала в нем, играя главную роль.

«Мы сами пишем свою историю, – говорила она, – так напиши же себя достойно».

***

Когда-то давно, когда тьма затмевала свет, а свет озарял тьму, маленькая искорка сулила большое счастье. Искра росла, даря жизнь прожженному лесу, оживляя погибших животных. Зарождала реки, возводила горы и засевала поля золотистой пшеницей. Деревья заливались зеленоватыми оттенками, даря лесу живое очарование. Слышались осторожные и тихие голоса птиц. Полевые цветы распускались, их запах расходился далеко-далеко, туда, где не было ничего, лишь пустая тишина.

«Держи», – раздался звонкий бестелесный голос. Картинка начала расплываться. Акварель смешивалась и выцветала, словно растворялась на холсте. Лица плыли и искажались, создавая замысловатые узоры. Вскоре знакомые черты старого деревянного домика на окраине исчезли.

Это был небольшой домишко, совершенно обычный и неприглядный, отдаленный, одинокий, словно скучающий. Сразу за ним непроглядный лес. Старые многовековые деревья ютились друг за другом, пуская корни глубоко в землю. Миловидный олененок жевал травку, греясь на утреннем солнце, провожал глазами статную низкорослую женщину. Рыжеватые волосы, собранные в пучок, были заколоты небольшой заколкой из светлого дерева. Длинное изысканное платье в серых тонах подчеркивало яркие зеленые глаза и затейливые веснушки на румяном лице. Легкие шаги маленьких ножек в босоножках на небольшом каблучке.

Я стояла на пороге коробки с игрушками. Передо мной вырисовывалась кукла в человеческий рост. Она была неподвижна и бледна. Изумрудные глаза, что казались настоящими, живыми, кудрявые рыжие волосы, обрамляющие фарфоровое лицо идеально овальной формы. Я узнала Ее в этой неподвижной холодной кукле. В маленькой ручке она держала меч. Точнее что-то похожее на него. Длинная тонкая пластинка – лезвие, округленная широкая палка – рукоять. Она протягивала его мне, и ее голос раздавался в голове вновь и вновь.

«Держи. Какой же воин без меча?».

В мыслях бушевала пустота. Рука тянулась сама, нехотя сжимая рукоять легкого, как пушинка оружия. Ее глаза глядели сквозь меня, не замечая, губы застыли в легкой улыбке. Образ холодной бездушной куклы в сером порванном одеянии и с растрепанными волосами. Изумруды во взгляде заливались темным цветом, становились грязными, мрачными. От нее исходил смердящий запах гниющей плоти и болота. Кожа заметно трескалась и фарфор, крошась, сыпался вниз, исчезая, словно пыль. Лицо искажалось, принимая зловещие нотки. Ухмылка растягивалась, оголяя черные гниющие зубы. Запах, исходящий изо рта отравлял все живое, цветы на стеллажах вяли и осыпались. Оставались лишь голые чернеющие стволы. К моим ногам замертво упала небольшая птичка. Лапки дрожали, пока с ее тела сходила кожа, оголяя скелет и внутренности, что засыхали и разлетались в никуда.

По телу прошел озноб. Ладони потели, дрожали руки. Но я ничего не могла сделать. Скованная я наблюдала, как ее тонкие кости обтянутые кожей тянутся ко мне. Она издавала режущий слух писк. Тихий, но яркий, пронзающий, словно иглы. Неразборчивые слова, вылетающие изо рта вместе с отвратительным запахом, холодом и кровяными бабочками, рядящими в глазах. Жесткая хватка тянула к себе, зазывая в ледяные объятия. Ее голова легла ко мне на левое плечо. Руки обхватили талию и тянулись вверх к голове. Я почувствовала резкую боль, не понимая, что происходит. Ее фигура таяла и рассыпалась. Ниже и ниже я наклонялась, удерживая ее на ногах. Но вскоре на руках осталось лишь платье и копна рыжих волос.

Воспоминания таяли словно сон, улетая все дальше. Страх, что я испытала тогда был настоящим. Что это было? Смерть? Я не знала. Знала лишь одно: меня ждет такой же финал, если я сделаю что-то не так. Дрожащие руки преследовали меня весь день, и каждый раз, как я брала в руки кружку чая, он разливался, обжигая. Мягкие пальцы сменились на твердые и потрескавшиеся, кожа огрубела, оголяя недавние порезы. Я совсем забыла, что уже успела встать взрослой. В своих мечтах, где-то далеко на холме, где нет притворства и лжи. Но Она была повсюду. В том давнем городе, в моих неспокойных снах, в моей комнате в дальнем темном углу, и всегда на кресле около магазина игрушек. Пронзающий взгляд, говорящий: «тебе не уйти от меня. Ты сама подписала приговор, наслаждайся». Я ждала той маленькой искорки, дарующей мне счастье. Но ее не было, не было ничего, лишь страх и злость. Страх сковывал тело, заставляя дрожать и прятаться от посторонних глаз. Злость же ненавидеть все и всех, презирать людей и все на свете, все в этом проклятом городе. Заставлял ненавидеть Ее.

Поддаваться чувствам и порывам моя стихия. Кто же я тогда, что же? Всего лишь маленький листок на древе отчаяния. И совсем скоро ему суждено засохнуть и рассыпаться, исчезнуть, оставив после себя ничего. Но я так не хочу. Как бы я не боялась реальности, я знала – все по-настоящему. Ничего обычного, все записывается и половина книги уже написана. Осталось сделать шаг, что приведет к развязке и к концу. Я знаю, она хочет быстрее дописать книгу и убрать в свою коллекцию. Взрослые тоже лгут, говоря, что это во благо. А дети верят, наивно следуя за ними в бездну.

***

«Здравствуйте, – колокольчик над порогом громко зазвенел, руша тишину. Я слегка поклонилась, улыбнулась, и, прижимая к себе книгу, шагала к письменному столу. По обыкновению он был завален горами исписанной бумаги. Как-то раз я попыталась прочесть: неразборчивый почерк и масса странных слов. Это еще больше завлекало. На ее плечах был накинут плед, небольшие очки красовались на привычном месте, глаза рыскали из стороны в сторону. Я впервые видела ее растерянной, даже напуганной. – Вы заняты?».

«Не могу найти пару страниц, – она, наконец, подняла на меня взгляд. Такой отчаянный и обреченный, она напоминала маленького ребенка, который запутался во всем новом и неизвестном. – Наверное, мальчишки утащили. Что за несносные дети!».

«Это всего лишь дети», – улыбка нарастала на моем лице. Я была счастлива, но совершенно не понимала, почему и зачем. Радость переполняла меня, словно разноцветные бабочки резвились внутри. Я не знала, что это счастье – лишь обман, дешевый трюк, я просто улыбалась. Глядела на нее мягким взглядом, изучая ее неуклюжие движения руками в поисках нужной части рукописи.

«Знаешь, ты изменилась, – заговорила она, – с чего бы это?».

«Вы о чем?».

«Вежливость, – она забыла о бумагах, присела на кресло и заинтересованно глядела мне в глаза. Ухмылка заполняла ее лицо. А я не понимала ее интереса. Не понимала себя. – Тебя кто-то научил, как нужно разговаривать со старшими? Кто же этот кто-то?».

«Да, мама научила», – я ответила быстро, прикрыв глаза от наслаждения, от похвалы, которой и не пахло. Глупая и наивная улыбка. В ее взгляде читалась ирония, а губы бессловесно говорили мне, насколько я слепа. Наивная маленькая девочка, что верит в иллюзию, живет мечтами и не понимает, что такое реальность. Два мира смешиваются, и один затмевает другой, заполняя рассудок. Вдруг я осознала суть того, что сказала. Улыбка с лица пропала, наполняясь грустью.

Тереза воздушной походкой переступила порог своего дома, тихонько прошла в гостиную. Отец сидел на подушке за низким деревянным столом, читая газету.

«Я зайцев поймала», – закричала она радостным визгом, вытягивая обе руки, держа зайцев за уши. Ее лицо расплывалось в гордой улыбке. Отец оторвал взгляд от газеты, глаза расширялись, как и улыбка на лице, при виде своей дочурки. Она стояла в легком голубоватом платье ниже колена, с разодранной коленкой и босыми ногами.

«Боже, Тереза, отпусти их, – послышался мелодичный женский голос. В комнату вошла красивая женщина средних лет с огненными волосами, собранными в пушистый хвост и полотенцем в руке. Она улыбнулась, приветствуя запоздалую дочь.

«Хорошо», – я разжала кулаки и четыре зайца в прыгучей походке разбежались по гостиной. Светлые пушистые комочки с глазами-бусинками. Мне большого труда стоило их поймать. Я всего лишь хотела поиграть с ними, и потрогать эти большие ушки.

«Лови их – кричала мама, и в ее голосе слышался смех, – я их на ужин приготовлю».

«Что? – воскликнул отец, вставая из-за стола. По неосторожности он задел его коленкой и тот подпрыгнул. Кролики испугались и забились кучкой в дальний угол. – Кроликов нельзя есть! Смотри, какие они мохнатые и милые!».

«Правильно папа говорит, нельзя».

«Да я же шучу, – и она рассмеялась звонким смехом, заливаясь краской, – и кто пол мыть будет?».

Мои глаза устремились в пол. Все померкло, цвета смешивались и растворялись. Голоса искажались, отдаляясь все дальше. Этот день вспыхнул в моей памяти как злорадное пламя ненависти. Так не бывает, думала я, но так было. Моя жизнь разделилась. То место, где я была взрослой, там, где у меня было все. Был дом, окрашенный смехом и два человека, что ждали моего возвращения. И тот серый мир, в котором я маленькой девочкой бегаю в магазин игрушек, чтобы показать очередную строку из ярой жизни. Она читала все, что писалось незнакомым мне почерком, и молча улыбалась. Я не понимала, почему она не говорит, ведь эта болтливая женщина рассказывала сказки и странные истории каждый вечер. И я слушала ее, как ее слушали другие дети. Мои соседи, и те, которых я никогда не видела. Казалось, что среди этих детей я вижу Терезу, и она заинтересованно слушает ее стихи, убирая непослушные волосы за ухо.

***

«Тереза, просыпайся, уже утро, и я приготовила твой любимый омлет с грибами. Вставай соня, сколько можно спать».

Открываю глаза и вижу перед собой разгневанного отца. Он стоял, скрестив руки, оглядывая меня тяжелым взглядом. Замечаю, как по бледному лицу стекает капелька пота. Серая мятая рубашка и не застегнутая последняя пуговица. Я не понимала, что происходит, не понимала где я и кто стоит передо мной. Я знала, этот злой и напряженный мужчина – мой отец, но он был чужым, ненастоящим.

«Вставай давай!», – кричал он, подошел к кровати вцепившись мне в руку. Жесткой хваткой он тащил меня вниз по лестнице. Я не поспевала за его быстрым шагом, и казалось, что я сейчас поскользнусь и упаду. Чувствовала себя тряпичной куклой, с которой играет безжалостный тиран. Он вывел меня в гостиную и бросил злобный взгляд. Хватка становилась сильнее, пальцы синели, подрагивали. Бурная волна боли прошлась по телу вместе с запоздалым страхом. Его глаза казались безжизненными, застывшими в ненависти.

«Те кролики», – вскрикнула я, увидев посреди комнаты четыре меховые комочка. Но меня охватила паника, на глазах наворачивались слезы. На паркете залитым кровью, виднелись окровавленные тела четырех кроликов. Багровые следы из черных пустующих дыр и вспоротые животы, оголяющие алые внутренности. В воздухе витал тошнотворный запах гнилья и смерти.

Внутри все перевернулось, я хотела отбиться от этой железной хватки, сбежать из этого серого дома, из этого ненавистного мне смехотворного мира. Сбежать к ней, добродушной сказательнице, послушать ее глупые и несуразные истории, спрятаться от того, что происходит сейчас, от того, что происходит всегда.

***

«Я этого не делала», – меня охватила паника. Я кричала, захлебываясь слезами, брыкалась и махала руками, пыталась освободиться. Но я была слишком слаба. Что может ребенок против разгневанного взрослого? Он может лишь убежать, уткнутся в подушки и тихо похныкивать. Но, похоже, мои слова ничего ему не говорили. Он лишь смерил меня серым взглядом. Не кричал, сдерживался, краснея все сильнее. Он отвел взгляд и отпустил мою посиневшую руку. Кровь побежала по жилкам, покалывая и заливаясь теплом. В комнату забежала Триша – наша единственная служанка, и застыла в изумлении.

«Приберись здесь», – бросил отец, быстрым шагом вышел из гостиной и побрел к выходу. Прошел мимо шкафа с верхней одеждой, зацепил пальто и небрежно накинул на плечи. Я не узнавала в его образе того аккуратного и спокойного человека. Тогда я сравнила его со штормом, молниями, что разбушевались над спокойной гладью океана. Он судорожно влез в осенние ботинки, и подрагивающими пальцами пыталась завязать шнурки.

Я тихонько подошла к нему, зацепилась за край плаща и жалобным голосом произнесла: «папа». Подняла залитые слезами красные глаза. Хотела, чтобы он понял меня, присел на колени и извинился. И все было бы как раньше. Но как раньше не будет, прошлого не воротишь, смертника из гроба не поднимешь.

«Я опаздываю!». Он развел руками, и я почувствовала шлепок. Щека горела, а я поглаживала ее холодной рукой. Было больно и обидно, и до жути страшно. Его взгляд уничтожал меня на месте, испепелял ненавистью. Открыл дверь, вышел в дождливый мир, и, хлопнув дверью, исчез среди серых зданий и людей.

Внутри все загоралось ярым пламенем, сжигая здравый рассудок. Тереза плакала, она плакала вместе со мной, сжимая в руке меч, легкий, словно ненастоящий.

Я поднялась наверх, закуталась в одеяло, прижимая пушистую подушку все сильнее и приговаривала: «хоть бы уснуть, хоть бы уснуть». И я засыпала, входила в тот знакомый домик на окраине, что всегда пах свежеиспеченным хлебом и лепестками сирени. Засыпала и становилась взрослой.

Я осторожно перешагивала через корни многовековых деревьев. Обходила толстые изогнутые стволы, обтянутые потрескавшейся корой, наблюдала за непоседливыми белками, прыгающими с ветки на ветку. Пробилась сквозь заросли ежевики. Острые шипы царапали руки, оставляя небольшие порезы. Солнце пряталось за шелковистой листвой, и лес изнутри казался темным, пугающим. Животные разбегались в стороны, завидев меня. Бежали, словно от хищника с ружьем наготове.

Тереза обогнула раскидистое дерево, корни которого простились по всему лесу. Самое древнее дерево, прародитель всего зачарованного леса.

Я вышла на полянку, залитую светом. В лучах солнца грелась женская фигура. Подходя ближе, я все больше распознавала ее. Рыжие волосы и ненавистный мне взгляд зеленых глаз. Я делала осторожные шаги и вдруг заметила контуры ребенка, что вырисовывались, словно черным маркером. Это был маленький мальчик лет десяти со светлыми вьющимися волосами. Она присела на колени, зазывая его за собой. Он опустился, женщина взяла его за руки и начала что-то рассказывать. Я слышала лишь обрывки ее слов. Непонятных, словно чужих, непонятных только мне. Она засмеялась, а он оставался спокойным, словно ничего не чувствующим.

Я решила подойти еще ближе, но так, чтобы она не заметила. Пряталась за деревьями, пыталась быть как можно бесшумнее. Подходя еще ближе, я замечала, как их лица преображаются. Черные круги на детском лице, и выливающаяся из них черная жижа. Тогда она повернула голову и увидела меня. Улыбнулась и встала, помахав рукой, словно прося подойти. И я шла, все ближе и ближе. В нос ударил тошнотворный запах гнили. Я шла, прикрывая нос рукой, пытаясь закрыться от этого смердящего запаха. Подошла к ней, и она потянулась ко мне костлявыми руками. Серое платье и фарфоровая кожа. Руки утончались, обтягивая кости, вены и жилы.

Мальчик сидел так же неподвижно, глядя вдаль. Руки тянулись ко мне, обвивали талию и щекотали кожу. Трогали волосы. Они ползли вверх по волосам к голове, обхватив ее. Я смотрела ей в глаза и видела тьму, что затаилась внутри. Видела ее пустоту в этих травянистых кристаллах. Я беспомощна. А она глядела на меня, словно высасывая жизнь. Я чувствовала, как кожа на лице стягивалась. Она отошла, и я почувствовала боль по всему телу. Словно я горю. Кожу обжигало солнце. И я посмотрела на свои белые окаменелые руки, словно кукольные, на них начали появляться трещинки. Небольшие они ветвились и простирались.

«Уйди от меня! Это все неправда», – закричала я, закрывая лицо холодными руками.

«Тереза, что такое?», – заговорила она мягким голосом. И в этом голосе я узнала свою мать, но она не была ею, она нечто похожее на нее. Ее лицо начало искажаться, принимая зловещие оттенки. Глаза потемнели, и круги вокруг них становились глубже. Фарфоровое лицо трескалось, и из трещин лилась черная жидкость, напоминающая кровь. Тошнотворный запах гнили усиливался.

Тогда меня посетила мысль о матери. Я чувствовала себя обманутой и покинутой. Было одиноко и страшно, хоть я была не одна. Я размахивала руками и кричала: «уйди от меня! Ты не моя мать, это все обман! Так не бывает, я не хочу больше здесь оставаться». Ее тело трескалось, покрываясь глубокими трещинами. Ребенок позади нее заплакал, кричал визгом режущим слух.

Вмиг я стала отдаляться от них, словно картинка перед глазами уменьшалась. Видела ее силуэт. Она подошла к мальчику, достала из рукава ажурного платья поблескивающий на солнце кинжал. С размаху ударила ребенку в горло. Я видела блещущею кровь. Ребенок кричал, а она смеялась. Вынула нож и ударила в хрупкий, маленький животик. Мальчик ревел от боли. Я ничего не могла сделать, лишь плакала, заливаясь слезами, билась в конвульсиях. Было страшно, и страх сковал тело. Я знала, что повторю его же судьбу. Нужно было бежать, но я не могла. Крик утих, смех тоже.

Солнце скрылось за темными облаками. Она повернула голову в мою сторону. Зелено-синее пламя искрилось в ее глазах, разрасталось и становилось больше. Я тонула в этом огне и чувствовала, как кожа горит, как пляшут огоньки пламени на моем лице. Казалось, я умираю, в глазах темнело, рассудок затмевался. Я больше ничего не помнила, ничего не знала, ничего не видела. Боль утихала и все меньше и меньше я что-то чувствовала, все меньше оставалась похожа на человека.

***

Пересохло во рту. Холодный пот и внутренняя дрожь. Тишина, лишь мое прерывистое дыхание и всхлипы. Темно. Холодно. Я дрожала от страха и пыталась согреться, терла ледяными ладонями плечи. Закуталась в одеяло и ждала неизвестности. Тогда я не понимала, жива ли я, или уже умерла. Ветер буйствовал за окном. Тонкие голые ветви били по стеклу, нашептывая свою писклявую мелодию.

Я начала боятся ночи. Ее пустой тишины и тех тварей, что в ней затаились. Боюсь ветра и дождливой осени. Ненавижу себя, ненавижу Терезу. Дрожу в страхе при воспоминаниях о Ней.

Я могу лишь прятаться и молится, чтобы меня не нашли, прошли мимо, не посмотрев в мою сторону. Но знаю, мои кошмары рядом. Ждут за дверью, пока им не откроют и не разрешат войти. А я снова плачу и надеюсь, что кто-нибудь придет и спасет меня. Но никто не приходил. Никогда.

Эта злосчастная книжка. Этот старый магазин игрушек, который давно уже нужно было спалить. И Она… – все, что у меня есть, она ждет меня. Новых написанных строк. Так пусть подавится ими! Пора вернуть эту безымянку и забыть обо всем, об этих ужасах и о ней. Навсегда забыть о сказках.

Я накинула дождевик и взяла зонтик. Раннее и холодное утро. Моросило, холодный ветер пробирал до костей. Я шагала по знакомой улице, обходя серые лужицы. И вот он, потрепанный временем магазинчик. Окна запотели, неясные светлые облачка парили за стеклами. Я чувствовала запах крепкого кофе. Она любила начинать утро с чашки приторного кофе. Я открыла дверь, и колокольчик радостно зазвенел.

«Здравствуй, ты рано», – заговорила она. Я не ошиблась. На письменном столе красовались две чашки, до края наполненных свежим кофе. Она махнула рукой, подзывая меня. Предложила выпить, но я отказалась. Больше ничего не приму из ее рук.

«Хочу ее вернуть», – я протянула ей книгу в кожаной обложке. Она удивленно приподняла бровь, заглядывая в лицо. Я отвернулась от напряжения.

«Она твоя, не нужно ее возвращать».

«Мне не нужно. Я не Тереза, и вы не моя мать».

«Я не приму ее», – она поднялась с кресла, отходя к стеллажам. В левой руке держала белую чашечку, и рука дрожала, выдавая напряжение.

«Это ваша книга! Это ваши кошмары, и мне они не нужны, забирайте!», – я кричала, срывая голос, хрипела и сдерживала нарастающий ком в горле. Хотела просто бросить ей в лицо и по-детски убежать. Но я была уже слишком взрослой. Взрослой для сказок и детской наивности. Так я думала. Детство не уходит от нас, мы сами от него убегаем.

Ее лицо изменилось. Она злилась, хмурила брови, сжимая кулак. На подоконник поставила чашку, прикрыла глаза, будто пыталась успокоиться и не сорваться на напуганном ребенке.

«Я не для того создавала этот мир, чтобы ты вот так приходила и все рушила, – начала она спокойным голосом, нервно поглядывая на меня, – извинись и все останется как раньше».

«Не буду!».

«Нахальная девчонка!», – рукой она прикрыла лицо, нашептывая себе непонятные фразы, пыталась успокоиться. Громким топотом надвигалась на меня, пронзай гневным взглядом. Чем ближе она подходила, тем сильнее я чувствовала уже приевшийся мне запах гнили. Теперь я понимаю, это ее запах. Становилось страшно. Не знала, что она могла сделать. Она была взрослой, а маленьким напуганным ребенком. Я отступала назад, не зная, что делать.

Я открыла первую страницу книги. Сжала лист и силой дернула. Скрежет бумаги, словно пронизывающий плачь ребенка. С криком бросила его ей. И она остановилась, словно пораженная в сердце. Встала, смотря на падающий вниз комок исписанной бумаги.

Я вырвала еще один лист, затем следующий. Уже не контролировала себя, не сдерживала ком, и слезы ручьем стекали вниз, капая на вырванные листы. Похоже, для нее это было таким же ударом, как и для меня.

«Подавись же ей!», – мой режущий тишину крик. Я яростно бросила книгу под ноги.

«Ты хоть понимаешь, что ты наделала?» – она говорила тихо, опуская глаза на книгу. Пустые глаза чернели, тело размякало. Словно бездушная кукла она повалилась на колени. Схватилась за голову и вопила прожигающим писком. Ее трясло и бросало из стороны в сторону. Я не узнавала в ней человека, лишь нечто подобное с копной седеющих на глазах рыжих волос. Шок, пронизывающий все клетки моего тела, и страх, что заставлял дрожать колени, крал последние мысли о надежде.

Я бросилась бежать. Но знала, бежать некуда, ведь Она всегда рядом.

«Если слышишь где-то сказку, не смей верить ее лжи», – слова, доносящиеся до меня из глубин Ада.

***

С её появления наш город преобразился. Забавные детишки бегали по улицам в разноцветных дождевиках и с красными карточками в руках. Мне всегда было интересно, во что они играют. Маленькими ножками в резиновых сапогах они прыгали по лужам, кидали камушки и спугивали бродячих собак. Вечером детская компания пристраивалась на подушках на деревянном полу в старом магазинчике. Дети слушали затейливые рассказы и нескладные стихи. Некоторые пересказывали их дома родителям, а те, улыбаясь, хихикали. Ребенок верит в каждое слово. Проваливается в сказку и живет в ней. Но чем дольше плаваешь в океане лжи, тем сложнее выйти на берег сухим.

Я думала, что отстранилась от нее, сбежала из пропитанного смертью мира. Как же сильно я тогда ошибалась, веря, что вернусь к обычной жизни. Как наивно. После всех кошмаров, что я видела ночью нельзя просто зажить нормально. А нормально это как? Снова потеряться в серости дней? Возможно.

До жути страшно засыпать, знаю, что Она придет. В первую ночь я ворочалась от страха и через каждую минуту открывала глаза, надеясь увидеть пустоту. Накручивала, представляла, как когтистые руки тянутся по мне, ползут черной тенью по потолку, ветвятся по стенам. Казалось, ощущала тот едкий запах. Зарываясь в подушку, постанывала от безысходности. Меня посетила бессонница. Белая, но прозрачная, немая. Днем занятия французскому с мистером Лоренсом. Занудным седым старичком с необычным акцентом. В тот день он сказал мне : «я больше не могу учить тебя, возраст уже не тот». Это не радовало и не огорчало. Но я почувствовала себя одинокой. В душе образовала пустота. Слишком привыкла к этому старичку и его урокам.

Я думала, что все вдруг встанет на свои места. По немного начала забывать. С каждым днем становилось легче. Серость этой жизни меня уже не качалась, ведь я уже в ней потерялась. Каждый день одно и то же. Снова. Думаю, это нормально, плыть по течению и ждать, когда оно вынесет тебя на острые скалы. Но мое течение преградила Она. Не позволяла двигаться дальше, тянула назад – в неминуемость.

Обычно папа работал допоздна и приходил домой, когда я уже засыпала. Раньше он заходил ко мне и желал спокойной ночи, но потом перестал. Сегодня он вернулся на удивление рано. До ужина. Промокший и замерзший. Я удивилась, увидев его на пороге моей комнаты. Он надел свой когда-то любимый свитер и залез в меховые тапки. Выглядел живым, родным, не таким, как последние несколько лет. Невозможно было не улыбнуться в ответ на немного неуклюжую радостную улыбку.

«Привет, – сказал он и помахал рукой, – можно к тебе?».

Я кивнула, и он зашел, оставив дверь немного приоткрытой. Сквозь щелку просачивался запах запеченной курочки. Присел рядом со мной на кровать, оглядел меня и рукой взъерошил волосы.

«Ты повзрослела, – говорил он, поглаживая меня по голове, – и волосы уже отросли. Настоящая маленькая леди», – когда-то давно папе поручили задание – заплести мне волосы. Тогда он изрядно помучился над редкими тонкими волосинками, но все же заплел коротенькую и кривую косичку. Жаль, что сейчас он ничего плести не собирался.

«Милая, я хочу тебя кое с кем познакомить».

Я все понимала. После смерти мамы прошло уже три года. И за эти три года он очень сильно изменился, постарел, наверное. Каждому человеку нужен тот, кто поддержит в трудную минуту, приободрит теплым словом и согреет в дождливую погоду. И мой отец не был исключением.

Я ожидала увидеть кого угодно: жгучую брюнетку с убийственными духами, стервозную блондинку с мелкой тявкающей собачкой, как это принято. Но я никак не ожидала увидеть Ее.

Она тихонько приоткрыла дверь и на пороге показалась молодая женщина ростом немного ниже папы. Простое серое платье до колен и приятный цветочный аромат. Повеяло чуть заметным холодком. Длинные рыжие волосы локонами спадали с плеч и тянулись вниз до поясницы. Аккуратное бледное лицо с правильными мягкими чертами без единой веснушки. Отливающие золотом зеленые глаза поблескивали при тусклом свете. Никогда не видела настолько красивых людей. Даже мама не была столь прекрасна, как этот монстр. Завораживала. Как бы я не сопротивлялась ее чарам, фальшивая улыбка расцветала на лице. Он насильно внушала мне радость, заставляя сердце ликовать.

«Здравствуйте», – произнесла я, скрипя зубами. Она улыбнулась и подошла ближе. Отец взял ее за руку, сомкнув в замочек.

«Понимаешь, – начал он, переводя на нее взгляд, – люди не могут быть долгое время одни. И я тоже не могу все время быть в трауре, – он помедлил, – мы нашли друг друга».

Я не знала, что сказать. Мысли потерялись где-то в глубинах океана слез, проливающихся внутри меня. Было больно видеть, как папа обнимает другую женщину, как ее руки обвивают его шею. Помню, как обнимал так маму, а сейчас он хочет, чтобы та, что стоит рядом стала заменой. Я бы сказала: «да никогда, пусть убирается отсюда!». Но я не могла возразить ничего против их отношений. Словно связана ее цепями. Делай то, что хочет, говори то, что она скажет. Мой отец привел чудовище, а я ничего не могу сделать!

Привстав на носочки, она чмокнула его в щечку и тихим голосом сказала: «оставь нас не надолго». Отец вышел, закрыл за собой дверь и гулким топотом спустился вниз. Мы остались наедине. Я чувствовала себя уязвимой и слабой, а она была злобной и сильной. Казалось, ее тело нарастало надо мной, увеличивалось. Стены сдавливали меня и пугали – бежать некуда. Внутри я заливалась теплом и чувствовала, как горят щеки. Она смерила меня циничным взглядом, подошла и села рядом со мной на кровать. Я хотела отодвинуться, но был приказ «сидеть», как маленькую сабаченку обучали командам.

«Что вам нужно?» – наконец спросила я сглатывая накопившуюся слюну.

«Мне? Ничего. Я лишь хочу, чтобы ты закончила историю. Не могу уйти, не завершив игру. Тебя никто не спрашивает, хочешь ты или нет. Я заставлю тебя. Ведь ты всего лишь маленькая наглая девчонка». И мы обе знали – это в ее силах.

***

Ложась в кровать, я понимала, от чего отказываюсь и догадывалась, кто меня там ждет.

После ужина она ушла. Потрепала меня по голове мягкой рукой и ехидно пожелала «доброй ночи». Отец немного ее проводил и, вернувшись, отправился в кабинет, закрываясь от меня снова. Я спустилась вниз, проскользнула мимо Триши, которая была загружена грязной посудой и вышла в коридор. Темный, освещенный лишь мелкой щелкой света от приоткрытой двери. Шла на носочках, стараясь не издавать лишних звуков. Заглянув в щель, я увидела погруженного в чтение отца. Он сидел сгорбленный над книгой за рабочим столом.

«Папа», – полушепотом сказала я.

Он поднял на меня глаза, закрыл книгу в темной обложке и поднялся. «Уже поздно, – говорил он, подходя ко мне, – иди спать». Я хотела рассказать ему об этой женщине. Пусть она вела себя, как чуткая и внимательная леди с чувством юмора, но на самом деле была злобной и мерзкой. Даже если она красивая и милая, все равно она оставалась проворной ведьмой. Но ему не суждено было это узнать. «Я работаю, пожалуйста, не мешай», – бросил он и закрыл дверь перед моим носом. А я осталась стоять уперевшись головой в холодную дверь.

Бессонница давала о себе знать. Или я просто о ней думала и не замечала, что та оставила меня на пожирание снам. Зарывалась в одеяло от холода, ждала весеннего аромата и запаха свежеиспеченного хлеба. Слышала шум древнего леса и приятный свежий ветерок. Забыла, убежала от мира, что стал мне приютом и отрадой. Мои горькие слезы не проливались в его бескрайних стенах, и я забыла обо всем на свете. Казалось, что в моей жизни не было ничего, и я начинаю с чистого листа. Но я знала и помнила все.

Тяну руку к круглой ручке на деревянной двери. Стиснув холодное железо, тяну на себя. Но дверь заперта. Закрыт тот дом, потеряны те люди и мои мечты. Тук-тук-тук – глухой звук. Ветерок с нежностью ласкает мое лицо и играет с волосами, маня за собой вдаль. Не чувствую того родного запаха. Шагаю к деревеньке, в надежде найти тот прилавок и спросить о маленьком домишке на холме. Но вижу лишь руины и гнетущую пустоту на горизонте. Перешагиваю через обрывки испачканной чернилами бумаги, обхожу острые обрубки кистей, перепрыгиваю через лужи почерневшей краски. Моя акварель смешалась, засохла.

Небо серое, словно сдерживающее крик. Мой мир разбит, и разбила его я. Разорвала на маленькие кусочки и затоптала ногами, втаптывая в грязь. Чувствовала себя причиной всех несчастий, убийцей, и не могла простить себе этого. Шла, раскачиваясь из стороны в сторону. Ноги не держали, казалось, я вот-вот упаду в одну из смешанных мной луж. Словно марионетка, которой управляет невиданный кукловод. Сломанная и растерзанная, как это мир, некогда прекрасный и цветущий. Приятные запахи, царившие в округе, сменились на едкий запах чернил. А цветастый пейзаж на черно-грязное месиво.

Я пришла на то место, где должна была быть мельница. Словно рукой смахнули – ничего не осталось. Миссис Тивери, что жила здесь, постоянно зовущая папу на помощь со старыми ржавыми механизмами. Я так и не поняла, как они работают без шестеренок, или как эти штуки называются. Так и не поужинала за их радушным столом, не отведали утку, которая по рассказам отца даже лучше, чем у мамы.

Я просто бродила по пустому, рухнувшему миру. Заглянула в засохший опустелый лес, прошла до опушки, осматривая почерневшие голые стволы. Вышла на полянку, некогда заросшую мхом. Спустилась к многовековому дереву – прародителю изумрудного леса. Мне нечего было в этом пустом и рухнувшем мире. Но я знала, до заката – мое время. Так было всякий раз, когда Тереза принимала меня в свои объятия. Начинает темнеть, значит, мое время заканчивается, и я скоро должна проснутся. Но не сейчас. Время тянулось долго и мучительно, словно палач в ожидании, когда ему отдадут приказ.

Я вернулась в город, уставшая и обреченная на одиночество даже здесь. Нигде не было места для маленького забытого ребенка. Черная гладь растущей лужи отражала мою фигуру. Я стояла и рассматривала ее, не понимая, кто стоит и рассматривает меня. Отражение маленькой напуганной девочки с растрепавшимися черными волосами и темными глазами, глядящими в пустоту. Глубокие синяки под глазами, растущие и опухающие. Истерзанные маленькие ручки, сжимающие поблескивающий меч. Я ее не знала, хоть и видела ни раз. Но раньше бы отражение Терезы с бурных вод улыбнулось мне, помахало бледной рукой и невзначай исчезло.

«Здравствуй, – раздался звонкий бестелесный голос. Я огляделась, надеясь, что мне не послышалось, – ты заблудилась»? Холодная рука легла мне на плечо, и я вскрикнула от неожиданности. Оглянулась и увидела девушку, что стояла, склонившись надо мной. Блестящий серебряный нагрудник и приковывающая внимания юбка из слитков серебра, длинный красный шелковый плащ. Ножны, украшенные камнями и благородными металлами и выглядывающая рукоять меча.

«Тереза!», – крикнула я и бросилась к ней в объятья. Теплые руки отдавали тепло, обвивая мое тело. Доспехи шуршали и постукивали. От нее пахло лесной мятой и чем-то еще. Шоколадом. Не знаю почему, но вспомнилась картина из детства, как Триша варила мне горячий шоколад, а я с нетерпением ждала его, гремя посудой. Мама тогда сидела за столом и читала газету, очередную статью о пропаже детей. Мне показалось странным, что я вспомнила такое.

«Ты все испортила», – ее тон изменился. Она стала сильнее прижимать меня к себе. Воздуха не хваталось, и я начала пытаться вырваться. Но Тереза была слишком сильной, слишком взрослой. Но она сама отпустила меня, а я маленьким ребенком упала на спину. Подняла на нее глаза и лишь сейчас смогла рассмотреть ее получше. И это была не Тереза. Лишь жалкая пародия на нее, неудачная копия. Длинные вьющиеся рыжие волосы, лицо, усыпанное веснушками и холодные зеленые алмаза, смотрящие на меня свысока. Каждый раз разная, другая, непохожая, но каждый раз ее отличительная черта: рыжие волосы и смотрящие в душу глаза.

«Я тебя не боюсь», – заявила я, поднимаясь на ноги. Колени предательски тряслись и подгибались. Она усмехнулась, смерив ироничным взглядом. Жалкое зрелище. Жалкое подобие на храбрость и бесстрашие.

«Кажется, мы с тобой не доиграли, – он вытащила из ножен искрящийся и переливающийся всеми цветами Рая меч, оголив его великолепие, – так давай же закончим наш рассказ?».

Лезвие острое, как бритва было направлено в мою сторону, а она ехидно улыбалась, заставляя меня дрожать всем телом.

***

Я застыла в немом шоке, рассматривая острие. Она крепко сжимала меч в левой руке, шла на меня, заставляя отступать назад. Я пятилась и оглядывалась, стараясь не споткнутся. Запнутся, значит умереть. Для нее это было лишь забавой – видеть страх и ненависть в детских глазах, смеяться над слабостью и беспомощностью. Я знала, что бежать не выход. Убежать, значит проиграть. Ведь я решила для себя, что буду сражаться, до последнего стоять на ногах. И моя решимость веселила ее еще больше, она улыбалась шире, идя вперед, не останавливаясь.

Как будто злая шутка. Было страшно, я надеялась, что она успокоиться и остановится, но ей было мало. Меч разрезал потоки воздуха, свист раздавался у меня в ушах. Скорость увеличивалась. Ей это не стоило никаких сил, а вот мне становилась с каждой секундой тяжелее. Я уклонялась, старалась не упасть, прижимала руки ближе, боясь, поранится. Удар и мне конец. Я знала, что если умру здесь, в этом написанном и изодранном мире, то умру и там, в небольшом домике на Бенифити-стрит.

Дышать становилось все сложнее. Воздуха не хватало, боли в легких притупили движения. Она видела, что я выдохлась и немного приостановилась. Я уж хотела убежать, ибо страх за жизнь был сильнее. Но я не успела оглянуться, как что-то твердое тысячами игл вонзились мне в ступни. Я теряла равновесие, но старалась устоять на ногах. Глянула ей в лицо и ощутила острую боль. Острие меча задела правую руку. Боль яркими вспышками прошла по телу. Кровь хлынула из раны. На секунду я подумала, что лишилась руки. Я упала на спину в грязную лужу смешавшийся краски. Руки дрожали, вески пульсировали. Дикий страх осквернял мой разум. Хотелось бежать, но я не могла. Хотелось кричать и звать на помощь, но голос пропал, а дыхание прерывалось.

Она подошла ближе, стояла, глядя мне в глаза сверху вниз. Упивалась в удовольствие трепетом моей души. Все, что мне оставалось – принять смерть. И она не спросит, готова я или нет. Лезвие легонько уткнулось мне в шею, немного покалывало. Тонкое и беспощадное.

Кончиками пальцев я ощущала холодную и мокрую жижу. Лужа подо мной росла, обрамляя тело. Правая рука завывала изысками боли, и шок проходил, оставляя место страданию. Лезвие упиралось в шею, а она все медлила. Я набрала немного жидкости в ладони, сжала. Казалось, из последних сил подняла руки, словно бросая камень в страшного зверя. Капли черной жижи попали ей на лицо, одежду и голые руки. Что может сделать просто чернеющая и разрастающая жидкость? Я не знала.

От неожиданности она зажмурилась. Выражение лица, словно ее окунули в грязь. Я не понимала, почему она медлит и не завершает дело до конца. Возможно, она ждала чего-то такого. Неожиданного и непредсказуемого. Но она совершенно не знала, что из этого выйдет. Взрослые привыкли думать, что везде и всюду правы, что все в итоге получится так, как они задумали. Тогда я не знала, что этим порушила ее планы. Ведь даже она не знала, на что способен этот мир, утопающий в грязи.

Капли начали разрастаться и впитываться в кожу. Она вскрикнула, начала рукой тереть кожу, пыталась смахнуть эту дрянь с лица. Но становилось хуже. Черная жижа на ней становилась больше, росла и порабощала ее. Я быстро поднялась на трясущиеся ноги, подбежала к ней и выбила из руки меч. Огромный и тяжелый. Этот испуганный взгляд, как давно я его ждала. И как я рада его видеть. Расширенные зрачки и гримаса ужаса на некогда прекрасном лице. Ее тело покрывалось чернотой, слышался писк, что некогда был ее криком. Радовало, что кричала не я, что больно было не мне. Думала, что месть свершилась, но я сильно ошибалась.

Она утонула в темной жиже. Огромный пузырь, залитый жидкостью, начинал принимать форму. Сначала показалось, что человека. Но он менялся – вырисовывалась голова, два больших стоячих уха и вытянутая морда. Сквозь тьму прорезались белые осколочки, напоминающие зубы. Толстая шея и сгорбленная спина, покрытая иглами, длинная, бугристая, казалось, выступал позвоночник. Мускулистые руки, покрытые сотнями вздутых вен. Длинные и острые когти на руках. Длинные, мощные лапы с копытами, покрытые иглами. Длинный лысый хвост с кисточкой на конце. Ужасно высокий, здоровый, наводящий страх и панику.

Огромный зверь на мощный лапах и маленькая беспомощная девочка.

Оглушающий рев, сносящий все на своем пути. Я закрыла уши руками, но звук резал слух, казалось, мои барабанные перепонки лопнут. Он развел руками, напрягся всем телом, словно почувствовал во мне противника. Покосившаяся волчья морда.

Слезы наворачивались на глазах. Одно хуже другого. И в этот раз так просто не отделаться. Я могла убить ее еще до того, как она стала этим… но не стала, испугалась. И боялась тогда, зная, что это чудовище – истинный ее облик разорвет меня на части. И ему это труда не составило.

Я уже представляла ее довольное лицо, когда стоя на кладбище, отец будет оплакивать мою смерть.

***

Горящие глаза, заливающиеся кровавыми оттенками, освирепели. Чудовище оголило белые, как снег острые скалы на морде, и казалось, немного ухмыльнулось. Неуклюже и зловеще. Оно сжало кулаки, острые когти впивались в розоватые ладони. Черные иглы на плечах и спине стояли дыбом, длинные, тонкие и многочисленные. Страх перед ним возрастал, напряжение бушевало, дрожь маршировала по всему телу. По спине прошел холодок. Раненная рука пульсировала. Я сжимала порез так сильно, что не чувствовала пальцев. Кровотечение прекратилось.

Он ринулся на меня, оставляя следы-впадины на слякоти. Я оставалась неподвижна, зная, что бежать бессмысленно. Готова была принять смерть от большущих лап. Он резко остановился передо мной. Я могла коснуться его колючей шерсти, попытаться задобрить его. Монстр рассматривал меня вблизи, огромный нос тянулся ближе, нюхая. От него пахло промокшей грязной собакой. Отвратительное теплое смрадное дыхание. Животное отстранилось, и гнев в его глазах исчез. Мне даже показалось нотка мягкости в его взгляде. За спиной рядила тонкая мохнатая кисточка.

Это мохнатое чудовище теперь казалось не таким уж страшным и сильным. Огромная собака, которая тоже нуждается в тепле и ласке. Мой страх угасал. Он уселся на землю и радостно рыкнул. Осматривая его морду я заметила схожесть с Лорой – моей собакой. Год назад я ее похоронила в саду за домом, в кустах душистой сирени. Маленькая охотничья со стоячими ушками, черношерстная и пушистая собачка умерла от старости. Его глаза были столь же выразительными, как и у Лоры – золотистые с зелеными прослойками. Через несколько минут я начала видеть в нем свою любимицу. Хотелось подойти и обнять, ведь я верила своим глазам и иллюзии, что моя собака жива, ждет меня, виляя хвостом.

Я сделала короткий шаг. Его морда слегка покосилась. Вытянула руку и потянулась к нему, но видимо, мое дружелюбие ему чуждо. Но я тянулась все больше, хотя слышала затяжное рычание и частые громкие всхлипы. Знала, что не нужно, предчувствие взывало к разуму. Но я его не слушала, не слышала никого, ни здравый рассудок, ни Терезу, что отчаянно взывала ко мне.

Левый бок пронзила резкая боль. Я почувствовала хруст, словно кости скрипели и выгибались. Сознание расплывалось. Я помнила огромную лапу и клиновидные когти, разрывающие мою плоть. Сильнейший удар и четыре глубокие раны. С криком и грохотом я повалилась на землю, оставив на ней след и капли крови. Боль растекалась по телу, тысячи игл проткнули меня и терзали, протыкали и мучили мое жалкое существование. Вены пульсировали, холод распространялся внутри, пальцы немели и подрагивали. В мыслях полнейшая пустота. В глазах плыло, и я видела лишь очертания огромного чудовища, что двигалось на меня. Как глупо и наивно было думать, что этот свирепый монстр может быть добродушным питомцем.

Я жаждала спасительно заката, что отправил бы меня обратно. Ждала героя, дарующего мне жизнь. Я закрыла глаза и слышала его шаги и прерывистое дыхание.

«Привет, похоже, я опоздала», – послышался громкий мелодичный голос, не давший мне затеряться в небытие. Я словно вернулась с того света. Тяжелые веки не поддавались, и я могла довериться лишь слуху. В нос ударил приятный цветочный аромат. Казалось, я слышала тонкую мелодию, что она напевала вполголоса. И эта мелодия показалась мне знакомой, родной. Если бы я могла разглядеть обладательницу этого прекрасного голоса, но, а пока я решила для себя, что это самая красивейшая и добрейшая из всех когда-либо живших.

Песня окутывала меня в сонные объятия, и я провалилась в забвение. «Мама», – с этим словом, вылетевшим из моих уст я проснулась. Села в кровати и поняла, что произошло. Я не знала, была ли моя спасительница мамой. Но я надеялась. Уснув, я не видела и не слышала ничего. Но представила картину: пышноволосая девушка со сверкающим мечом поразила ужасное чудовище, защищая маленькую беспомощную девочку, по ходу напевая незатейливую песенку, чтобы успокоить дитя. Та женщина надолго врезалась в мою память. С того момента я ассоциировала это воспоминание с матерью.

Я поднялась с кровати, забежала к папе в кабинет, но он ушел на работу. Сегодня, из-за того что старичок Лоренс не мог больше со мной заниматься, у меня был свободный день. Я бегала по дому и резвилась, не понимая причину радости. Мне было спокойно и приятно на душе, что есть кто-то, кто спасет меня от страшного зверя. Впервые за долгое время я съехала с лестницы. Раньше боялась, а теперь мой страх исчез. Я подошла к хмурой картине, изображающей старого Графа, посмеялась над забавными усиками и густыми бровями. Побежала на кухню к Трише, чтобы рассказать странный сон. Она всегда слушала меня с интересом, но этой истории подивилась больше всего.

По своей глупости я выбежала на улицу, и пружинистой походкой направилась к знакомому магазинчику. Солнышко, наконец, выглянуло, лаская лицо теплыми лучами. Зеленеющая травка вдоль дороги и запах скорой весны. Я подошла к дверке, заглянула внутрь сквозь небольшие мозаичные стеклышки и постучала. В ответ тишина. Я вошла, колокольчик приветствуя, зазвенел. За письменным столом сидела знакомая мадам. Столь же пышные и рыжие волосы, те же зеленые глаза, сияющие яркими изумрудами.

Она подняла на меня холодный взгляд, и мое тело пронзило невидимое копье. Вернулся страх и та умопомрачительная боль в боку. Глаза пожирали меня, воспоминания врывались мелкими мозаичными обрывками, и я вспомнила прошлую ночь:

Крепко сжимая в руке булатный меч, я пронзаю плоть свирепого монстра, накалывая его на острие. Он верещит от боли и ужаса, а я радуюсь его страданиям. Рывком отбрасываю его тело, смахиваю с клинка остатки крови и подхожу к телу, осматривая. Белеющая шерсть сходила с уменьшающегося тела. Сначала я разглядела человека, а когда он стал еще меньше – ребенка. Мальчика лет десяти, бледного, истощенного и мертвого. Я падаю на колени, сжимая тельце в руках, заливаюсь слезами и кричу в полный голос. Но меня никто не слышит.

В голове все перевернулось. Мне осточертело испытывать этот ужас и ненависть. Мелкими шажками, боясь упасть, я подошла к ней и взмолилась:

«Спасите меня от этого кошмара. Спасите! Пожалуйста».

«Прости, я не могу», – сказала она, отводя взгляд.

«Но почему? Ведь это вы начали эту игру!»

«Я не начинала. Я не играла, играла ты».

***

Мне ничего не оставалось, как вернуться домой. Сила пропала, я шагала медленно, еле поднимая ноги. Я ужасно устала от всего этого. Мои миры смешались, и теперь я застала момент, когда тело маленького мальчика выносили из дому. Заплаканная мать пошатываясь брела за гробом, а отец в немом шоке глядел в неизвестность. Тогда я чувствовала себя монстром. Злом, что вырвалось наружу, убийцей, забравшим юную душу. Хотелось подойти и, упав на колени, просить о прощении, которое бы мне не дали.

День прошел незаметно, думаю, я просто засмотрелась в стену, размышляя о том, что я натворила. Осознавала. Бороться не было сил, и я просто хотела забыться и умереть. Так было бы проще. Вечером ко мне в дверь постучали. Я не ответила, не хотела, чтобы кто-то прерывал мои муки совести. Но стук продолжался и нарастал, усиливался. В дверь колотили, а шум раздавался эхом по всей улице через открытое окно. Я крикнула, что можно войти. И тогда дверь начала тихонько открываться, поскрипывала. Я точно знала – моя дверь никогда не скрипела. В маленькой щелочке показалось что-то черное. Я почувствовали жуткий запах гнили. Щелка увеличилась, и распахнулись два огромных глаза. Круглые зеленая радужка и расширенные зрачки. Растянулась длинная зубастая улыбка. Пугающее безобразное лицо глядело на меня. Мой страх давно перестал удивлять. Я скорее испытывала безысходность, чем страх или что-то подобное. Надоело трястись всем телом и попадать зубом на зуб.

Я подскочила, подбежала к двери и навалилась на нее всем телом и кричала: «нет, нельзя! Тебе нельзя входить! Убирайся». Помню, я звала папу на помощь, но он не пришел. Звала Тришу, Терезу, Маму. Но не было никого. Я осталась наедине со своим кошмаром, стоящим за дверью. И он норовил зайти, толкая дверь все сильнее. Я скользила по полу, не могла сдерживать порыва. Дверь открылась и показалась когтистая ручища, зацепившаяся за дверь. Длинные когти на корявых пальцах царапали дерево, сползая вниз. Отпустив дверь, я кинулась к окну. Черная тень с ухмылкой и огромными глазами начинала заполнять маленькую комнату. Я даже не думала выпрыгнуть из окна. Я даже об этом забыла. Ладонью прикрывала нос, стараясь не дышать смрадом, отравляющим легкие. Я знала, причина всему – мой страх перед ним. Оно питалось моими негативными эмоциями и росло. Его сила и власть увеличивались все больше. Если бы я не остановилась тогда, то моя жизнь и жизнь всего городка прекратилась бы.

Страх – уязвимое место, я это понимала. Бороться с ним возможно, если знать как. Я представляла, что все это нереально, что все скоро кончиться. Но не кончалось. Как же не хотелось ее победы. Это меня раздражало, и на смену страху пришла ненависть. Я ненавидела ее и хотела выжить, выжить назло ей. И сделала бы все, что потребовалось. Я глубоко вздохнула, заставляя уходить злобу и страх. Они рассеивались и разлетались на мелкие крупинки. Икры исходили от меня, и я чувствовала умиротворение и спокойствие, которое никогда не чувствовала. На душе стало легко. Я думала, что все до боли просто. И понимала ее. Понимала, что она для меня сделала…

«Я тебя не боюсь», – выдала я, скрестив на груди руки. Чернота кинулась на меня, впутывая и всасывая меня в свое холодное и мокрое тело. Я зажмурилась, содрогаясь от холода. Позже холод прошел, запах выветрился и гнетущее леденящее чувство пропало. Дальше была лишь пустая тишина…

***

Даже сейчас я не могу вспомнить, что произошло потом. Помню, ужасно кололо пальцы и сжимало запястья. Но затем все исчезло, рассеялось. Прошло несколько лет с того момента, как Рыжая уехала, а старый магазин игрушек закрыли. Мое детство тянулось беззаботно, казалось, все стало на свои места. Отец наконец-то заметил, что у него есть дочь, и мы с ним поладили, как и когда-то давно. Спустя столько лет, я, возможно, сказала бы Ей «спасибо», ведь она научила меня жить, хоть и очень странными, порой ужасными способами.

Однажды одна маленькая девочка рассказала мне, что видела, как Она собирает вещи. Укладывает все свои необычные платья в чемодан, фарфоровый чайничек, из которого она частенько попивала кофе, пыльные книги и любимый старый плед. Говорила, что Она делала это с улыбкой на лице. Удивительно, как столько вещей поместилось в маленьком чемоданчике, и то, как Она с легкостью захватив его с собой ушла. Быстро и безвозвратно, не попрощавшись. Она ушла на восходе. Легкие шаги и замысловатая ухмылка, по которой можно было прочесть: «я еще вернусь».

Возможно, те дети не могли отличить добро и зло. Надеялись, что обман реальнее их жизни. Жили в нем, следуя за ней и играя по ее правилам. Она вела их по финишной прямой, а дети, по своей наивности доверяя взрослому. Им нравилась созданная для них иллюзия счастливой жизни, не замечая красочность собственной. Возможно, Она хотела научить их, но не умела делать это по-другому. Ее жестокие методы… Она не была плохой или злой, она была настоящей.

Ну, а моя некогда пустая книга обрела название и томилась на Ее книжной полке, пополнявшая Ее коллекцию. Возможно, жанры всех Ее книг были одинаковыми, да и герои совпадали, но одно различие выделяло мою книгу – мою жизнь на фоне других, это то, что в моей истории был хороший финал. Ведь каждый сам пишет свою жизнь, и решает для себя, какой судьбе следовать.

Так напиши же себя достойно.