Системный рыбак - 14

Глава 1

Внутри башня звездочёта меня огорошила.

Я готовился к берлоге безумца, к паутине и склянкам с заспиртованными гадами, а вошёл в разорившийся дворец. Чёрный и белый мрамор лежал под ногами шахматной доской, а по стенам вились резные вензеля в духе обветшалого барокко. Вот только сквозь эту старую роскошь всюду проступали пыль по углам, мутные от копоти зеркала и та особая тишина, какая бывает в доме, где живут в одиночку.

Ни слуг, ни помощников, ни единой живой души кроме нас двоих. Богатый склеп с хозяйкой внутри.

У дальней стены стоял стеллаж с клетками и рядами склянок. В ближней клетке лежал зверёк, каких я прежде не встречал: круглый пушистый комок с огромными тёмными глазами, больше всего похожий на раскормленного до безобразия хомячка.

По его тусклой шёрстке едва тлели остатки узора, россыпь звёздных точек, стёртая почти до основания. Мех вылез клочьями, и на меня этот комок отреагировал вяло, только повёл в мою сторону носом.

Речные монстры, орлиный птенец, вся живность от деревни до Диких Земель — ничего похожего я не видел. Кто же ты такой, приятель?

И дело было не только в любопытстве. Угасающие созвездия на боках говорили сами за себя: зверёк был болен или вымотан до придела. Неужто хозяйка сама довела бедолагу до такого своими опытами, а теперь держит на полке как расходник?

— Что это за зверь? — спросил я, кивнув на клетку. — И чем он у тебя болеет?

— Звёздная Соня, — обронила она.

Вот только про её хворь она ни слова не сказала. Вместо ответа она подошла к стеллажу, сдёрнула откуда-то плотный кусок ткани и набросила его на клетку, отрезав зверька от моих глаз.

— Соня относится к моей работе, — добавила она, поправляя ткань. — А в свои дела я посторонних пускать не привыкла.

А ловко она ушла от ответа. Ладно, запомним. Давить пока не буду. Но если она вдруг окажется живодёром, то я ей не завидую. Не люблю тех, кто издевается над животными.

Мастер указала мне на стол и сняла с полки чайник. Настой полился в единственную целую чашку, которую она пододвинула мне, а себе плеснула в лабораторную мензурку с делениями на боку.

Я пригубил. Травяной сбор оказался хорош, вязкий, с горчинкой, а следом по каналам прокатилась приятная тёплая волна, из тех, что убирают усталость. Всё же она алхимик, и знала толк в растворах, что ни говори.

— Раз уж я вломился без приглашения, начну с себя, — сказал я, поставив чашку. — Ив Винтерскай. Держу в городе ресторан, торговый дом и пару дел помельче.

Она секунду оценивала меня, потом кивнула.

— Мастер Каталина Астрелл, — представилась она. — Ну так и что у тебя за дело ко мне, Ив Винтерскай?

— Мне нужен алхимик в команду, — я не стал ходить вокруг да около. — На постоянную работу, у меня. Варить духовные концентраты для моего бизнеса, много и регулярно.

Каталина сузила глаза.

— А кто шепнул тебе, где меня искать? Мой адрес знают человек пять, и все они мне не друзья.

— Слухи в трактирах, — не моргнув, отозвался я. — В городе про тебя болтают охотнее, чем про погоду. Особенно если заплатить рассказчику пару монет.

Она усмехнулась одним углом рта, явно не поверив, но пытать не стала.

Каталина качнула мензуркой.

— Ты вообще слушал, что обо мне болтают? Меня вышвырнули из Гильдии и лишили ранга. Любая склянка, что выйдет из-под моей руки, вне закона. А ты заявляешь, будто тебе на запреты Гильдии плевать. Значит, одно из двух: либо ты не представляешь, что такое Гильдия, либо чего-то мне не договариваешь.

— Ни то, ни другое, — я откинулся на спинку стула. — Про Гильдию я знаю достаточно. Они уже приходили закрывать мои заведения, с городской стражей и предписанием. Ушли ни с чем. Так что запреты Гильдии для меня и правда пустой звук. А платить я буду щедро, куда больше, чем тебе когда-либо капало в этой самой Гильдии.

— Деньги, — она поморщилась. — Деньги меня трогают слабо, безопасность ещё меньше. Ты не сказал ничего, что заставило бы меня оторваться от работы.

Крепкий орешек. Ладно, пора выкладывать козырь, ради которого я сюда и тащился всю ночь.

— Я не уточнил одну деталь, — сказал я. — Под концентратами я имею в виду не пилюли. Еду. Обычную с виду еду, только по силе духовного насыщения она не уступает вашим алхимическим пилюлям. А кое в чём их и обходит.

Каталина застыла с мензуркой у губ.

— Еда, что тягается с пилюлями, — повторила она, растягивая слова. — Знаешь, я много бреда слышала за свою жизнь, но такого, пожалуй, ещё нет.

— Для среднего повара это и правда бред, — согласился я. — Но не тогда, когда берёшь алхимическую технику грандмастерского уровня и перекладываешь её на блюда. А насчёт грандмастерского уровня можешь не верить мне на слово. При желании тебе это подтвердит сама Гильдия Алхимиков, они с моей стряпнёй уже познакомились вплотную.

И вот тут её маска треснула.

Тёмные глаза загорелись, и Каталина подалась ко мне через стол, забыв про мензурку.

— Грандмастерская техника, использованная для готовки, — выдохнула она. — Стабилизация энергии в органической среде без кристаллической решётки… это же звучит совершенно фантастически. И до одури интересно. Как ты удерживаешь структуру, она ведь должна распадаться при…

Она осеклась на полуслове.

Каталина будто поймала себя за руку и силой вернула на место прежний холод. Плечи расправились, огонь в глазах притух, и передо мной снова сидела отстранённая хозяйка склепа.

— Как бы заманчиво ни звучало твоё предложение, — произнесла она, — я не могу его принять. Увы.

Приехали. Только что человек едва не перелез ко мне через стол от любопытства, и вдруг такой поворот.

— И почему? — спросил я в лоб.

Она не ответила. Вместо этого поднялась, отставила мензурку и кивнула в сторону задней двери.

— Идём. Покажу тебе кое-что, и тогда сам всё поймёшь.

Отставив недопитую чашку, я поднялся следом. Что ж, посмотрим, какой скелет ты прячешь.

— Так что мы всё-таки идём смотреть? — спросил я в спину Каталине.

— Сам увидишь, — обронила она, не оборачиваясь.

Ну конечно. Показывать будем, объяснять не будем. Формат, впрочем, мне близкий, потому что наговорить можно чего угодно.

Коридор вывел нас в овальный зал, где под потолком закручивалась винтовая лестница и уходила куда-то в верхнюю башенку.

Наверх, значит. Человеку с обсерваторией над головой сам бог велел водить гостей на крышу.

Вот только Каталина свернула к боковой двери и толкнула её плечом.

За дверью открылся квадратный внутренний дворик, и на сад это было похоже меньше всего.

Земля тут просела ямами и оплавленными проплешинами, а по стенам от низа до второго этажа легли подпалины, поверх них новые, и так слой за слоем, будто кто-то годами вёл здесь счёт своим неудачам. Единственное, что росло в этом саду, это копоть.

По центру стояла мраморная столешница, единственная целая вещь во дворе, и по её краю тускло светились линии защитных формаций.

А на столешнице возвышался он. Куб из тёмного духовного металла мне по пояс высотой, весь в рунах, с кристаллическими узлами по углам и с системой медных трубок, которые выходили из крышки и уползали к отдельной колбе на подставке.

Дед у меня на даче гнал в такой же бандуре, только без рун и с ведром воды вместо кристаллов. Бак, крышка на прижимах, змеевик, приёмная банка. Перегонный куб, он и в мире культивации перегонный куб.

Своеобразнее «сада» я, пожалуй, ещё не встречал.

— Смотри, — сказала Каталина и положила ладонь на крышку.

Руны по граням налились светом, под кубом развернулся бледный лепесток алхимического пламени, и металл начал прогреваться.

Работала она быстро, вводя в боковые колбы одну настойку за другой, следом отправились сушёные травы, а под конец в горловину ушла горсть корешков, порезанных крупно.

Крышку Каталина посадила на место, повела пальцами по шву, запечатывая его, и вложила искру энергии в управляющий кристалл, отчего рунический контур замкнулся в кольцо.

Пламя вытянулось, руны погнали энергию через ингредиенты по кругу, и первый пар пошёл по трубкам к кристаллическому конденсатору, который сразу затянуло белёсой пеленой. Давление внутри корпуса полезло вверх.

Куб загудел, и гул этот с каждой секундой набирал тон.

А вот ритм был неправильный. Хороший аппарат часами гудит на одной ноте и отдаёт продукт тонкой струйкой, а этот разгонялся всё быстрее.

Я отсчитывал паузы между вспышками рун, и они становились всё короче.

Пожалуй, отсюда стоит отойти. Я отошёл к стене.

ГРО-О-ОХ!

Куб разорвало изнутри, металл вывернуло лепестками, и раскалённые осколки ударили во все стороны.

Защитная формация над столом вспыхнула, поймала весь фейерверк в воздухе, подержала секунды три, а потом сбросила железо на землю, к остальному хламу.

Вот теперь всё сходится.

Воронки под ногами, минное поле от подножия холма до самой калитки и городские байки про безумца, который взрывает всё, что подходит ближе положенного. Одна история вместо трёх разных.

— И что ты пытаешься сделать? — спросил я.

Сняв с крючка тряпку, Каталина вытерла руки, хотя вытирать там было нечего.

— Лекарство, — сказала она. — От одной болезни, которая убивает наверняка. Одиннадцатый год бьюсь.

— И каждый раз вот так?

— Каждый. Иногда куб доживает до середины синтеза, иногда нет. — Она кивнула на воронки. — Пилюли, на которых ты чуть не оставил ноги, это то же лекарство, вынутое до срока. Когда становится ясно, что сейчас рванёт, я успеваю вытащить состав и спасти установку. Готовым он от этого не становится, зато отлично отваживает тех, кому объяснили словами, а они не поняли.

Надо же, как легко я купился на общую версию.

Весь город рассказывает про сумасшедшую взрывницу, которая от злобы на людей заминировала подходы к своей норе. А человек одиннадцать лет варит лекарство и раскладывает брак по периметру, лишь бы к нему не лезли.

И зверёк в клетке из этой же истории. Она его лечит, а тряпку набросила сверху потому, что показывать чужому свою неудачу желающих мало.

Проверяется это, кстати, проще некуда. Появится рабочее лекарство, и думаю Звёздная Соня тут же встанет на четыре лапы.

Каталина повернула кольцо на пальце, и на столешницу лёг новый куб, брат-близнец покойного, с нетронутыми рунами и блестящими трубками.

— Теперь понимаешь, почему я не пойду с тобой? — Она придвинула аппарат к центру формации. — Твоя еда, что тягается с пилюлями, может, и переворот в ремесле. Только это твоё дело, а у меня своё. Я не хочу, чтобы люди и дальше умирали, и пока лекарство не готово, я отсюда никуда не сдвинусь.

— Понимаю, — сказал я, и это была правда.

Человека с такой целью не перекупишь. Такого берут вместе с его целью, целиком, вместе с двором, кубом и минным полем в придачу.

— Только прежде чем я уйду, дай мне посмотреть твой аппарат.

Каталина повела бровью, однако промолчала и отступила от стола.

Присев у обломков, я начал разбирать завал.

В духовной механике я не смыслю совсем ничего. Все эти рунические каналы для меня орнамент, а кристаллические узлы просто красивые камешки. Зато железо есть железо, и трубка остаётся трубкой хоть в Империи, хоть на подмосковной даче.

Я проследил, как шёл пар от корпуса к конденсатору, нашёл, где оборвало шов, прикинул толщину стенок и посчитал выходы из крышки.

Выход был один.

Потом я перешёл к целому кубу и прогнал тот же маршрут пальцем, надеясь, что хоть тут найдётся запасная дорога.

Не нашлось.

Корпус был глухой. Пар и духовная энергия, которую руны гоняют по кругу, заперты внутри, и деться им некуда, кроме как в единственную трубку. А трубка приводит в единственный конденсатор с горлышком в палец толщиной, который отводит избыток медленнее, чем пламя его нагоняет.

Дальше шла простая арифметика. Приход больше, чем расхода, разница копится, и в какой-то момент металл сообщает, что с него хватит.

— Твою установку надо переделывать, — сказал я, поднимаясь.

Каталина хмыкнула.

— Мальчик, это алхимический куб Гильдии. Золотой стандарт, по которому работает весь континент. В нём собраны лучшие чары и лучшие материалы, которые ремесло накопило за тысячу лет, а схему выверяли мастера, рядом с которыми я подмастерье.

— Охотно верю. С их чарами я и не спорю, у меня спор с чертежом.

Я постучал ногтем по крышке, там, где из неё выходила одинокая трубка.

— Тысячу лет они улучшали руны, металл и кристаллы, и аппарат от этого стал мощнее. А отвод как был один, так один и остался. Ты каждый раз запечатываешь силу в железном ящике и смотришь, кто первый сдастся, ящик или сила. И если посмотреть на результаты и окружающие стены, то ответ, кто побеждает, становится очевидным.

Она долго молчала и разглядывала куб, постукивая пальцем по краю стола.

— У меня осталось две установки, эта и последняя в кольце, — наконец сказала Каталина, и голос её стал суше. — Каждая стоит целое состояние, а новую я не куплю, потому что Гильдия мне их не продаст ни за какие деньги. Ты предлагаешь отдать половину запаса в руки юнца, который полезет ключом в артефакт, где ничего не смыслит. Испортишь, будешь возмещать полную цену. Всю.

Хороший ход.

Я запустил руку в перстень и высыпал на край столешницы горсть духовных кристаллов, а следом ещё одну, и камни раскатились по мрамору.

— Считай это залогом. Если вдруг сломаю, то скажешь цену, и я добавлю сколько назовёшь.

Каталина подняла один кристалл, покатала его в пальцах и положила обратно.

— Ты либо очень богат, либо очень глуп.

— Одно другому не мешает, — согласился с ней.

Она помолчала, взвешивая что-то своё, а потом махнула рукой в сторону сарайчика у стены.

— Инструмент там. Испортишь мне куб, сдеру двойную цену и лично выпровожу через поле, не показывая тропу.

Сарай её оказался богат до неприличия. Кузнечные ключи, резак, припой, мотки медной трубки и целый ящик кристаллических узлов, снятых с прошлых покойников.

Скинув куртку и закатав рукава, я помянул деда и ту самую мать, которую он поминал над каждым прикипевшим соединением своего бравого дистиллятора.

План был нехитрый, зато проверенный поколениями самогонщиков: дать силе выход раньше, чем она возьмёт его сама.

На крышку пошёл клапан из короткого патрубка с пружиной, настроенный так, чтобы стравить излишек до того, как корпус начнёт решать вопрос самостоятельно. Следом я вывел параллельный контур, разведя от крышки ещё две трубки в стороны, и посадил на новую линию дополнительный конденсатор, собранный на узлах от разбитой установки. Трубки я обмотал рубашкой и заложил в неё ледяные кристаллы, чтобы пар отдавал жар по дороге, а не в приёмнике. Между кубом и конденсаторами встал буфер, обычная расширительная банка, где давление успевает спасть.

Гильдейский металл резаку не поддался вовсе, только зубья посадил, так что резьбу я не нарезал, а брал готовую: выкручивал из ящика штуцеры и фланцы с прошлых покойников и подгонял под них медь, благо та была мягкой и покладистой. Пружину я перебирал трижды, а на второй трубке меня укусило разрядом так, что рука онемела до локтя.

Каталина сидела на каменной скамье, подперев подбородок, и не сказала ни слова, только один раз подала упавший ключ.

Возился я долго. Дважды перебирал уже собранное, один раз распаивал целый узел заново, и когда наконец разогнулся и, вытирая лоб рукавом, обошёл конструкцию кругом, солнце успело перевалить за башню.

Красотой мой аппарат больше не блистал. Из благородного гильдейского куба он превратился в осьминога, обвешанного трубками и банками, зато теперь у силы внутри было куда деваться.

— Готово, — сказал я. — Рвануть не должен. Можешь работать.

Каталина обошла стол с другой стороны, потрогала пружину, проследила пальцем обе новые трубки и заглянула в буфер.

— Уродство, — вынесла она вердикт и хмыкнула. — Ладно, давай проверим.

Она достала из кольца новую партию ингредиентов, и вот тут дело наконец дошло до рецепта.

Работала она размашисто: разом отправила в горловину и нежные листья, и жёсткие корни, залила всё настойкой, добавила сверху порошок и сразу дала полный огонь.

Я промолчал, хотя рука сама дёрнулась её остановить.

Для алхимика всё это реагенты, которые надо свести в одном сосуде, и в этом была своия логика. Только у меня перед глазами лежали продукты, а у каждого продукта своё время и своя температура. Корень отдаёт энергию долго и на сильном жаре, лист сгорает за минуту, и если бросить их вместе под полный огонь, то к моменту, когда раскроется корень, от листа останется горькая труха.

Вдобавок в закладке не нашлось ничего, что связало бы разные силы в одно целое.

Впрочем, чинил я железо, а не рецепт, поэтому свои соображения оставил при себе.

Каталина влила энергию в управляющий кристалл, и рунический контур замкнулся.

Пламя вытянулось, металл потемнел, потом пошёл красным, и руны вспыхнули на полную от нагрузки.

Гул пошёл вверх тем же порядком, что и в прошлый раз, а на знакомой ноте клапан наконец сработал.

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Белая струя ударила вверх, давление ушло в параллельный контур, буфер принял на себя первый скачок, ледяная рубашка отработала своё, и в новом конденсаторе застучали первые капли.

Куб стоял и гудел на одной ноте, продолжая работать.

Каталина застыла над столом, и рука её так и осталась висеть над кристаллом.

— Он должен был взорваться на четвёртой минуте, — сказала она куда-то в пространство.

Потом, развернувшись ко мне, она заговорила вдвое быстрее.

— Куда у тебя уходит избыток? Он же несёт часть силы состава, ты это понимаешь? Ты сбрасываешь давление, а вместе с ним половину эффекта, или нет? И почему тогда контур не рвёт при обратном ходе, там же должна пойти отдача, если только твой буфер не работает как…

— Наружу не уходит ничего, — сказал я. — Излишек идёт не в воздух, а по второй линии. Остывает в ледяной рубашке и капает в тот же приёмник. Ты ничего не теряешь, ты просто пускаешь лишнюю силу длинной дорогой, чтобы она успела остыть, а не рвала стенки.

Каталина открыла рот, закрыла, проследила глазами буфер, потом второй конденсатор, и оборвала себя сама, коротко хлопнув ладонью по краю стола.

— Потом. Синтез идёт.

Шёл он около получаса, и всё это время Каталина не отходила от стола, только один раз поправила пламя.

Когда последняя капля упала в приёмник, она сняла колбу, набрала состав в тонкую пробирку и почти бегом ушла к стене, где под навесом стояли клетки.

Оттуда, с нижней полки она достала какую-то мышь. Тощая, с проплешинами на боках, зверушка лежала у неё на ладони и почти не шевелилась.

Не Соня. Значит, на комке со звёздами она пробовать своё варево не рискует: тот у неё один, а этих мышей на полке целый ряд.

Одна капля с кончика пробирки упала мыши на язык.

Секунд десять ничего не происходило, а потом зверёк дёрнул лапами, перевернулся на живот и сел. Проплешины подёрнулись пушком, мышь повела носом и попыталась встать на задние.

— Работает, — выдохнула Каталина. — Оно идёт, ты видишь? Одиннадцать лет, и оно наконец работает!

Мышь распирало силой, она заметалась по ладони, и тут её повело вбок.

Зверька затрясло мелкой дрожью. Пушок, который только что поднялся, потускнел и слипся, лапы разъехались, и мышь завалилась набок, вытянувшись в оцепенении.

Каталина накрыла её второй ладонью и постояла так, не двигаясь.

— Живая, — сказала она наконец. — К утру придёт в себя. Как всегда, когда я пою их незрелым составом.

Она отнесла мышь в клетку, укрыла тряпицей и вернулась к столу.

— Работу твою я оплачу. Назови сумму, спорить не стану.

Деньги? Не за ними я сюда ехал. Мне нужна она, безумный алхимик и я кажется знаю, как именно приготовить её отвар, а вместе с ним получить и её.

— Оплату оставь себе, — я кивнул на аппарат, который спокойно остывал и никого пока убивать не собирался. — Железо я тебе починил, а теперь про твою главную беду. Она у тебя в составе.

— В составе, — повторила она.

— Ты видела то же, что и я. Мышь сначала вылечило, а потом случился откат. Значит, сила до неё дошла, но не смогла закрепиться. Диссонанс энергии внутри твоего раствора не позволил ему работать.

Каталина слушала меня, сцепив пальцы, и от прежней светской вежливости у неё не осталось следа.

— Дай мне свои ингредиенты. Полный комплект, тот же, с которым ты работала, и я, скорее всего, сделаю тебе то, что ты хочешь.

— Скорее всего, — процедила она.

— Лекарство обещать не берусь, а вот состав, который станет единым целым, — сделаю.

Она отошла к столу, оперлась на него ладонями и заговорила, глядя на обугленную стену.

— Юность полна скрытых талантов, я знаю. Но эликсиры не осваивают за пару дней, и дело даже не в мастерстве. Половина того, что лежит у меня в кольце, убивает от неверного касания, причём сразу, на месте. Корень Хладной Зарницы выжигает каналы, если взять его голыми руками сразу после огня. — Она обернулась. — Ты молод и не опытен, а мне не нужен твой труп. Ты вообще осознаёшь, что берёшься за то, от чего люди умирают? И сколько стоит эта горсть, представляешь?

— Сколько стоит, я уже показал на мраморе, там ещё осталось, — я подтянул рукава повыше. — А насчёт умирают, так меня в этом году травили и резали, и старались куда усерднее твоих корешков. Справлюсь. Давай ингредиенты.

Каталина помолчала секунды три, а потом одним движением высыпала на столешницу всё.

Набор был царский.

Скрюченные бурые корни Хладной Зарницы, от которых по мрамору пополз иней. Стручки звёздного кардамона, лопнувшие по шву и полные чёрных зёрен. Пучок серебристого пажитника, связанный ниткой, горка ярко-жёлтого порошка из корня, который тут звали солнечной курмой, комья смолы асафора и мелкий перец-горошек, чёрный до синевы.

Я активировал «Духовного кулинара» и посмотрел на всё это ещё раз.

Каждый корень засветился изнутри собственной сетью.

Вот здесь сила стоит плотно, а вот тут её практически нет вовсе.

У Зарницы вся мощь располагалась тонким слоем под кожурой, а сердцевина была пустой, значит, чистить её надо было тонко, снимая только верхний слой. У кардамона работали зёрна, створки годились разве что на отдушку. Пажитник держал силу в стебле, и резать его следовало поперёк волокна, чтобы не рвать каналы.

Я взял нож и начал.

К Зарнице сперва поднёс раскрытую ладонь и глянул на неё через «Духовного кулинара». Под кожурой ещё ворочался тусклый багровый жар, и лезть туда пальцами означало проверить на себе рассказ про выжженные каналы.

Я дождался, пока свечение осядет и корень возьмётся инеем по всей длине, и только тогда снял стружку тоньше папиросной бумаги и разложил веером, чтобы холод выходил из неё медленно.

Кардамон растёр в ступке до крупной крошки, потому что в пыль его гнать нельзя, вся летучая часть уйдёт впустую. Пажитник нарубил поперёк, курму просеял, а смолу асафора раскрошил ножом и отложил в сторону, потому что такие вещи заходят последними и в мизерной доле.

Навык подсказывал не только силу, он подсказывал родство.

Стружка Зарницы легла к перцу спокойно, обе энергии пошли навстречу друг другу, и курма с кардамоном тоже сошлись без спора. А вот пажитник рядом с курмой начал искрить, и я развёл их по углам доски, поставив между ними асафор. Своей силы у смолы почти не было, зато она не спорила ни с кем и гасила чужую резкость, как делала это на кухне, где её кладут вместо лука и чеснока.

Незаметно прошло несколько часов, и вот на мраморе лежала паста, в которой каждая сила знала своё место.

И вот тут я упёрся.

Всё, что у меня получилось, было готовым рецептом наполовину. Силы стояли рядом и больше не мешали друг другу, но каждая оставалась сама по себе. Требовалась основа, которая свяжет их в одно целое и внесёт внутрь одним потоком.

Соус без жира не соус.

Тут и подсказывать было нечего. Курма отдаёт силу только жиру, в воде она пустая, и любой повар знает это с первой в жизни сковороды.

Я запустил руку в перстень и вытащил кусок концентрированного жира мега-крокодила, того самого мега-стража из-под поселения. Плотный, до отказа набитый энергией, он единственный во всём моём хозяйстве годился на такое дело.

Жир я растопил на краю алхимического пламени, снял, добавил масла и начал вводить пасту частями, растирая до полного соединения.

Смесь схватилась и загустела, разноцветные жилки внутри неё погасли и слились в один спокойный тон.

Полученное я переложил в куб через горловину, посадил крышку и убрал пламя почти в ноль, оставив от лепестка голубую ниточку.

— Ты положил в алхимический куб жир, — сказала Каталина за моей спиной.

— Я положил в него связующее. — Я подкрутил подачу, добиваясь микроогня, при котором поверхность даже не дрожит. — Дальше его надо томить. Медленно, без единого бурления, минимум двенадцать часов, а лучше больше, и трогать его нельзя.

— Двенадцать часов? Синтез идёт полчаса.

— Синтез идёт полчаса, а холодец варят сутки. Всё, что должно связаться намертво, связывается только временем. — Я кивнул на куб. — И да, я обещал тебе алхимию круче твоей. Считай, урок первый. Остальное покажу, когда снимем крышку.

Я отступил от стола, размял поясницу и наконец огляделся.

Двор заливал жёлтый свет. По стенам горели светильники, над столешницей висел отдельный фонарь, а небо над башней было чёрным и всё в звёздах.

В животе у меня заурчало так, что глухой бы услышал.

Приехал я сюда на рассвете, а сейчас глубокая ночь. Целый день ушёл на железо и коренья. Ни обеда, ни заката, ни того, как хозяйка зажигала лампы.

И тут я вспомнил про кучера.

Мужик, надо полагать, так и торчал за гребнем холма, куда я усадил его на рассвете. И честно отрабатывает обещанную доплату за простой единственным доступным ему способом.

Придётся его обрадовать. Простой затянется ещё часов на двенадцать, не меньше.

Вот тебе и заглянул на полчаса поговорить о найме…

Глава 2

— Ты сегодня ел хоть раз, мастер на все руки? — спросила Каталина, пока я разминал поясницу.

Стоп. Мне послышалось, или в голосе хозяйки минного поля появилась забота? Утром эта женщина держала меня на прицеле трёх десятков багровых пилюль и обещала выгнать через минное поле без тропы, а вечером её вдруг заинтересовал мой желудок. Быстро мы поладили. Ещё пара таких визитов, и она начнёт вязать мне носки.

— Твой живот ревёт так, что мыши в клетках вздрагивают, — Каталина кивнула на дверь в башню. — Идём, поужинаем. И раз уж ты наворотил у меня столько работы, покажу тебе одно место. Особенное.

Особенное место в доме алхимика. По моему опыту, именно такими словами обычно описывают пыточную. Впрочем, после целого дня с ключами и кореньями я согласился бы и на пыточную, лишь бы там кормили.

Перед уходом я ещё раз проверил куб. Голубая ниточка пламени не дрожала, рунический контур держал температуру сам, а обе отводные линии оставались холодными. Теперь аппарат можно было оставить без присмотра: ближайшие двенадцать часов от нас требовалось одно — не лезть к нему с умными руками.

Оставался кучер.

До гребня и обратно ушло минут двадцать. Мужик выслушал новость, что обещанный простой растянется до утра, тяжело посмотрел на башню и потребовал ещё две серебряные монеты «за работу в зоне боевых действий». Я дал три. Последнюю — за то, чтобы он не рассказывал в городе, как приличные рестораторы заставляют людей ночевать в телеге.

Когда я вернулся, Каталина ждала у двери в башню и нетерпеливо постукивала носком по камню.

— Теперь всё? — спросила она.

— Если по дороге к столу не найдётся ещё одного забытого человека, то да.

Мы прошли через холл в овальный зал, и Каталина свернула к винтовой лестнице, той самой, что уходила в верхнюю башенку.

Лестница оказалась старше всего, что я видел в этом доме. Ступени были выбиты прямо в камне, и за века подошвы продавили в них гладкие лунки, по две на каждую ступень. Сотни ног ходили тут изо дня в день, поколение за поколением, а теперь на всю лестницу осталась одна хозяйка, и та поднималась молча. В стенных нишах вместо факелов теплились магические светильники, и добрая половина уже выгорела до тусклой точки.

Я ставил ноги точно в чужие отпечатки, и размер, к слову, совпадал. Видимо, у звездочётов и поваров похожая судьба: и те и другие всю жизнь бегают вверх-вниз по лестницам.

Подъём закончился люком. Каталина упёрлась ладонями и толкнула створку.

СКРРРЫ-БАМ!

Старые петли провернулись с визгом, дерево хлопнуло о камень, и в лицо ударил ночной ветер. Пропустив меня вперёд, она вышла на площадку вслед за мной.

Я огляделся и присвистнул.

Посреди площадки, под остатками разбитого купола, стоял телескоп. Труба в два моих обхвата и длиной с рыбацкую лодку целилась в небо. По бронзовому корпусу вились руны, между кольцами крепежа мерцали кристаллы, а вся эта махина сидела на поворотном механизме из шестерней, каждая размером с тележное колесо. Где в нём кончалась механика и начиналась магия, разобрал бы разве что сам покойный звездочёт.

И при этом телескоп словно жил. Кристаллы на корпусе мерцали в своём ритме, шестерни блестели свежей смазкой. Купол над ним рассыпался, перила крошились, а трубу продолжали чистить день за днём.

Каталина прошла мимо телескопа не глядя, для неё эта громадина давно стала привычной мебелью. Обогнув шестерни, она направилась к одному из зубцов площадки. Там, где не задувал ветер, стоял столик с парой кресел, на подлокотнике лежал сложенный плед. Она повела рукой над столешницей, и, послушно выныривая из пространственного хранилища, на дерево один за другим опустились горшочек, миска и пара ложек.

Я же подошёл к краю площадки и встал между зубцами.

Внизу лежала темнота холмов, за ней темнота степи, а на самом горизонте рыжим светом горели огни города Звезды Полуночного Раскола. Над всем этим стояло небо, забитое звёздами от края до края.

— Теперь понимаю, почему ты здесь поселилась, — сказал я. — За такой вид можно простить этой башне и лестницу, и минное поле в придачу.

— Садись ужинать, — отозвалась Каталина. — Вид красивый, спорить глупо. Только дело вовсе не в нём.

А в чём тогда? Ладно, зайдём с другой стороны, тем более что живот уже проголосовал за стол всеми внутренностями.

Я подошёл и оглядел сервировку.

Каша с мясом в горшочке и миска солёных огурцов. Всё. Скромнее ужинают разве что монахи в пост.

— Я в город за припасами давно не выбиралась, — Каталина вдруг отвела взгляд и поправила косынку. Кажется, впервые за день ей стало неловко. — Живу тут просто. Ем что есть.

Одиннадцать лет наедине с котлом кого угодно посадят на кашу. Так, хватит. Это мы сейчас исправим.

— Кашу оставь на завтрак, — сказал я. — Сейчас я тебя угощу. Из своих запасов.

— Кухня внизу, — она подняла бровь. — Пока спустишься, пока растопишь плиту, пока приготовишь. Час, если ты быстрый.

— Всё нужное у меня с собой, и почти всё уже готово. Мне нужно пять минут и край твоего стола.

Каталина смерила меня долгим взглядом и опустилась в кресло.

— Удивляй. У тебя это, признаю, выходит.

Я запустил руку в перстень.

На стол легли круглый хлеб в твёрдой корке, пара помидоров, пучок салатных листьев и увесистая колбаска, перетянутая бечёвкой. Мясо мега-крокодила, копчёное и выдержанное, моя походная гордость. Следом я поставил две походные чашки. Пару солёных огурцов позаимствовал из миски хозяйки, пообещав себе вернуть их ей же, но в лучшем виде.

Дальше руки всё сделали сами. Тысячи вечеров у разделочного стола дают о себе знать.

Нож прошёлся по хлебу, и ломти легли стопкой, роняя крошки. Бечёвка треснула, и от первого же лепестка колбасы по площадке поплыл запах дыма и копчёного мяса, густой и тяжёлый, от такого просыпаются соседи. Помидоры пошли кружками, брызгая соком на доску, огурцы легли вдоль, пластинами. На кончике пальца вспыхнул фиолетовый язычок Пламени Бездны, укрощённый до свечного огонька, и я повёл им вдоль ломтей. Хлеб зашипел, по краям выступила золотая корочка, и к дыму колбасы добавился запах гренок, тот самый, на который в любом доме сползается на кухню вся семья.

Собрать сэндвичи было делом недолгим: тёплый хлеб, лист салата, лепестки колбасы внахлёст, кружок помидора, пластина огурца, снова хлеб. Придавить ладонью, чтобы держалось.

В кастрюльку я налил воды и высыпал горсть ягод, местную родню облепихи. Фиолетовый огонёк обнял дно, вода тронулась паром, ягоды всплыли и заблестели. Я положил ладонь на бортик и запустил «Концентрацию»: энергия сжалась, рассыпалась мелкой пылью и ушла в отвар вместе с ягодной кислинкой. Семь тактов дыхания на закрепление, и под поверхностью заиграло тёплое золото.

Я разлил отвар по чашкам, убрал лишнее обратно в кольцо и отступил на шаг.

— Прошу к столу.

Мы устроились в креслах. Каталина взяла сэндвич двумя руками и, поднеся его к глазам, осмотрела со всех сторон. Понюхала. Заглянула под верхний ломоть хлеба. Полный протокол проверки незнакомого реагента.

— Отравить мастера алхимии в её собственном доме, — заключила она. — Затея настолько глупая, что на неё способен разве что гений.

И укусила.

ХРУСТ.

Корочка треснула под зубами, как первый лёд. Следом раскрылось остальное: лепестки копчёного мяса отдали дымный жир, помидор брызнул сладким соком, огурец ответил солью и вторым хрустом, а тёплый хлеб собрал всё это в один долгий вкус. По запястью Каталины сбежала капля томатного сока, и она слизнула её на чистом рефлексе, забыв про манеры.

Каталина замерла с набитым ртом.

Прожевала, медленно, с закрытыми глазами. Строгое лицо, которое она держала весь день, смягчилось, на скулах проступил румянец. Второй укус вышел уже по-человечески жадным, крупным, с хрустом на всю площадку, и на пару минут хозяйка башни выпала из разговора целиком. Красивая смуглая женщина сидела под звёздами, ела сэндвич и жмурилась от удовольствия.

— Это восхитительно, — сказала она наконец, ещё раз оглядев надкушенный край. Видимо, искала там формулу. — Я за свою жизнь перепробовала всякое, от гильдейских банкетов до походной сухомятки. Но такое ем впервые.

Она потянулась к чашке и отпила.

Сейчас кислинка, следом мёд, а потом тёплая волна раскатится по каналам от горла до кончиков пальцев. Проверено на себе. Брови Каталины поползли вверх, и чашку она опустила куда медленнее, чем поднимала.

— Глубина какая, — она покрутила чашку, глядя сквозь пар. — Ты снова умудрился меня удивить. Насыщение такого класса дают ученикам в старших сектах. В Гильдии подобные техники большая редкость, их запирают в архивах для верхних рангов.

— Так я и есть ученик, — я пожал плечами. — Личный ученик грандмастера алхимии Игниса. Просто именем учителя я предпочитаю не размахивать. Чужое имя — не мастерство. А вкусно кормить людей вообще моё призвание.

Я взял свой сэндвич и наконец поужинал сам.

А что, недурно. Копчение легло ровно, жирок распределился как надо. Разве что остроты бы сюда. Горчицы. Обычной ядрёной горчицы, от которой прошибает до затылка. Здешний мир прекрасно освоил перец, а вот горчицу проспал. Ставим зарубку: найти подходящее зерно и исправить это упущение. Озолочусь на одних сосисках.

Мы доели, и я разлил остатки отвара по чашкам.

Сытость расползлась по телу тёплой волной, кресло держало спину, плед перекочевал на колени хозяйки. Внизу тлели огни города, над головой висели звёзды, и молчать под ними было легко и просто.

— Так почему всё-таки башня? — спросил я, когда чашки опустели наполовину. — Ты сказала, дело в другом. Если вид ни при чём, тогда что тебя здесь держит?

Каталина долго молчала. Потом коротко кивнула, и кивок этот предназначался ей самой. Кажется, одного дня, исправленного куба и сэндвича хватило, чтобы я перебрался из посторонних в какую-то другую, пока безымянную категорию.

— Мой прапрапра-очень далёкий дед построил эту башню, — сказала она. — Основатель рода. В хрониках его звали Небесным Звездочётом.

Дальше она говорила долго, глядя поверх зубцов в темноту, и я слушал, стараясь пореже звякать чашкой.

Основатель наблюдал звёзды и создавал из их узоров техники. Каждая рождалась из рисунка неба конкретной ночи и потому выходила единственной в своём роде. Он поднялся до пятой ступени, а когда пришло время покидать этот мир, оставил роду башню с телескопом. Ученики разошлись по свету и унесли техники с собой. Род начал слабеть: каждое поколение рождалось с меньшим талантом, чем предыдущее.

Каталину растили наследницей. Каталоги созвездий и карты восхождений от зари до зари. А её тянуло к алхимии: звёзды далеко, а человек, которому плохо, всегда рядом, и ему можно помочь прямо сейчас, было бы зелье. Семья запретила ей даже думать об этом ремесле: для рода Астрелл алхимия была торгашеским делом и позором. Тогда она собрала вещи и сбежала в город, в Гильдию.

В Гильдии дела пошли хорошо. Она училась днями и ночами, мечтала создавать эликсиры, которые спасают безнадёжных больных, получала ранг за рангом, и мастера обещали ей место преподавателя. Там же она встретила мужа, целителя из соседнего цеха. Они спорили обо всём подряд, от дозировок до устройства мироздания, и несколько лет её жизнь была ровно такой, какой она хотела.

На этом месте голос Каталины впервые дрогнул. Дальше будет плохо. Такие истории почти всегда заканчиваются одинаково.

Потом заболел муж — той самой болезнью, лекарство от которой сейчас томилось во дворе. Целители развели руками, архивы Гильдии оказались бесполезны. Каталина поклялась, что сделает лекарство сама. Муж отговаривал, просил провести отпущенный ему год рядом, а она жила в лаборатории, потому что ей всё казалось: ещё один синтез, ещё одна попытка, и она успеет. Она варила. Ему становилось хуже. В конце она всё же сидела у его постели, с последней версией состава в руках, и он умер, держа её ладонь. Состав она вылила.

Дальше было просто. Так она и сказала, «дальше было просто», ровным сухим голосом. Она перестала брать заказы, продала дом, скупала редчайшие ингредиенты и выпрашивала доступ в закрытые архивы. Коллеги считали её сумасшедшей. Потом один из её синтезов разнёс цех Гильдии. Стены выдержали, люди уцелели, но этого хватило: её лишили ранга и изгнали. Единственным местом, где она могла работать дальше, осталась родовая башня, из которой она когда-то сбежала. Родители к тому времени умерли от старости, и дом стоял пустым. С тех пор пошёл одиннадцатый год.

Каталина подняла глаза к небу, и последние слова достались уже звёздам.

— Мужа уже вернуть нельзя. Но лекарство будет создано. Чтобы следующая, которая сядет у чужой постели с пробиркой в руках, успела.

Она замолчала и осталась сидеть так, запрокинув голову к звёздам.

Вот теперь всё на своих местах.

Одержимость, минное поле, мыши на полках, каша с огурцами на ужин. Одиннадцать лет человек платит по счёту, который выставил себе сам. Клятва умирающему мужу весит побольше любой клятвы Небу: Небо хотя бы отпускает, когда долг закрыт, а такая держит до последнего вздоха.

Оставив её наедине с этой тишиной, я откинулся в кресле и стал смотреть на небо.

Звёзды висели густо, слоями, от крупных и ярких до серебряной пыли. Взгляд сам собой сполз с них на трубу телескопа, задранную в ту же высь, и обратно на звёзды. Потом снова на трубу.

И тут мне захотелось в него посмотреть. Так в детстве тянет к запертой двери, за которой взрослые прячут интересное. Подойди и загляни. Хоть одним глазом.

— Можно? — я кивнул на телескоп. — Любопытно взглянуть на звёзды через такую махину. Как им пользоваться?

Каталина повернула голову, оторвавшись от неба.

— Приложи ладонь к кольцу у окуляра и влей энергию. Труба сама наведётся и раскроет фокус, так её строил основатель. — Она помолчала. — Только предупреждаю сразу. Последнюю сотню лет телескоп молчит. Силы рода иссякли, дед вливал в него всё, что имел, а труба оставалась холодной. Чужаков же она отвергала всегда, с самого первого дня. Так что попробуй свою удачу, если хочешь.

Проверим, насколько хороша моя удача.

Я подошёл к телескопу и, встав на приступку у окуляра, приложил ладонь к бронзовому кольцу. Металл обжёг ладонь холодом. Я потянул из Звёздного Моря ровную нить силы и повёл её в трубу.

Труба забирала энергию молча.

В окуляре стояла темнота. Глухая, сплошная.

Ну вот и ответ. Отвергла труба гостя, сто лет молчала и ещё сто промолчит. Жаль, я уже настроился…

По краю темноты вспыхнула звезда.

За ней вторая, третья, десятая, и вот уже весь периметр окуляра горел кольцом огней. Кольцо дрогнуло и поплыло по кругу, медленно набирая ход. А в центре из звёздной пыли начали собираться рисунки: фигуры зверей, весы, колесницы, серпы и короны. Символы сменялись слишком быстро… стоп, а перевёрнутый смерч мне знаком.

Узоры мелькали всё быстрее, чистая перемотка.

Точно. Подводный грот. Седьмая фреска, чёрная плита с девяноста девятью точками, водоворот из звёзд над бесконечной степью. Даэгон и его шестеро товарищей, чьё наследие перестроило моё море души.

Выходит, основатель рода Астрелл черпал из того же колодца, что и Основатели поселения? Небесный Звездочёт, который снимал техники прямо с неба, и Даэгон, вырезавший звёздные моря в базальте. Между ними либо знакомство, либо общий учитель, либо звёзды в этом мире вообще раздают техники всем, кто умеет смотреть. И как в эту компанию вписалась женщина, которая варит лекарство в перегонном кубе?

Круговерть в окуляре встала.

Разом. Перемотка оборвалась, и звёздная пыль стянулась к центру, складываясь в один образ.

Два огромных человеческих глаза, сотканных из звёзд. Закрытых. Веки из серебряных нитей, ресницы из искр, и от края до края каждого глаза уместилась бы вся площадка этой башни.

Спят, значит. Ну да, логично. Сто лет труба молчала, тут кто угодно выспится. Только вот жёлтый глаз с крестами зрачков в моём Звёздном Море уже есть, теперь ещё пара новых, звёздных. Коллекция чужих глаз растёт с каждым месяцем, скоро можно открывать кунсткамеру.

А потом глаза открылись.

Мгновенно, без предупреждения. Зрачки из звёздной черноты нашли меня. Сквозь линзы и бронзу, сквозь бездну, от одной мысли о которой стыла спина. Взгляд подцепил меня, как крючок рыбу, и потянул.

Площадка под ногами растворилась. Холод бронзы под ладонью исчез, звуки ночи стихли, и моё сознание сорвало с места и понесло туда, в звёздную космическую даль, навстречу распахнутым глазам.

Полёт оборвался без удара: меня просто поставили, как фигурку на игровую доску.

Так, без паники. Сердце молчало, дыхание пропало, веса не было. Знакомый комплект из погружений в Звёздное Море: тело так и стоит у телескопа с ладонью на бронзовом кольце, а сюда уехала только моя светлая голова. Проходили. Вопрос лишь в том, прилагается ли к поездке обратный билет.

На воспоминание происходящее походило мало. Воспоминания крутятся сами, как заезженная пластинка, а здесь всё висело и ждало. Ждало, подозреваю, меня.

Я огляделся.

Подо мной лежала круглая каменная площадка, и висела она прямо в открытом космосе. Чёрная бездна во все стороны, звёзды лежали слоями, и от этой глубины подташнивало. Вокруг площадки вращались кольца, штук пять, одно в другом, и по каждому ползли звёздные карты созвездий. Линии и точки сплетений выглядели как карты энергетических узлов из отцовских свитков, только вычерченные по небу.

Край площадки, сразу за краем бездна. Гостей сюда, судя по всему, доставляли исправно, а обратную дорогу каждый искал сам. Прекрасная планировка, архитектору моё почтение.

А потом в центре чёрного неба разгорелись они. Те самые глаза из окуляра, каждый размером с хорошее озеро.

— Ну и что на этот раз? — поинтересовался я у космоса.

И космос мне ответил.

Взгляд упал на меня, и следом ударил луч, белый и плотный. Он прошёлся по мне сверху вниз, как просвечивают рыбу, выискивая кости. Кольца обсерватории начали останавливаться, одно за другим.

БОМ-М. БОМ-М.

А среди звёзд проступило лицо. Огромное лицо старика: брови из туманностей, борода из серебряной пыли. Холодный интерес продержался в его чертах секунды три. Потом лицо перекосило яростью.

— КРОВЬ ВИНТЕРСКАЙ! — от голоса зазвенели кольца и задрожала площадка. — Род клятвопреступников, предавших Небо и павших! Ваши имена будут стёрты из-под звёзд, а кровь выкипит до последней капли. Само небо забудет, что вы были!

Что ещё за хрень? Вот так подарочек от фамилии. Мало мне клана с его отрядами зачистки, теперь ещё и лицо в небе с личным счётом к моей крови. Но ответить ему я ничего не успел.

Звёзды раскалились добела, свечение сжалось и хлынуло на меня со всех сторон разом. Давление обрушилось такое, что мысли захрустели, как ледок под сапогом. Проекцию начало продавливать и стирать: по краям сознания поползли трещины, и в них утекало что-то моё, важное, без чего я перестану быть собой.

— Вот чёрт!..