Сдача с вечности

Глава 1

Солнце пробивалось сквозь грязное окно так, будто пыталось выжечь мне глаза, не смотря на то, что я открыл один глаз. Потолок был в трещинах, похожих на карту дорог, по которым я никогда не поеду. Во рту было сухо, как в пустыне после ядерного взрыва.

Я сел на кровати. Пружины взвизгнули, как недорезанная свинья. На полу валялась бутылка дешевого портвейна — пустая и холодная, как сердце моей бывшей. Я не помнил эту комнату. Стены были выкрашены в тошнотворный зеленый цвет, который обычно выбирают для психиатрических лечебниц или дешевых борделей.

— Эй, есть кто? — прохрипел я. Мой голос звучал так, будто я неделю жевал битое стекло.

Никто не ответил. Только муха билась о стекло, такая же тупая и настырная, как и всё в этой жизни. Я встал. Ноги дрожали. В углу стоял холодильник, который гудел, как реактивный двигатель. Внутри не было ничего, кроме половины засохшего лимона и початой пачки соды.

Я подошел к окну. Снаружи был Лос-Анджелес — пыльный, усталый и злой. Люди внизу бежали куда-то, надеясь, что их жалкие гроши спасут их от смерти. Наивные ублюдки.

Набрал телефон. Старый, дисковый, черный аппарат на тумбочке. Я снял трубку.

— Алло?

— Генри? — голос на том конце был тихим и знакомым. — Ты уже проснулся?

— Кто это?

— Это ты, Генри. Только на десять лет позже. Не забудь купить выпивку, сегодня будет паршивый день.

Трубка запищала. Я вылупился на аппарат. Потом на свои руки. Они были в пятнах и шрамах. Я потянулся за сигаретой.

Я затянулся. Дым был едким, дерьмовым, как и всё утро. Сигарета обожгла пальцы, прежде чем я нашел в себе силы встать и дойти до ванной. Зеркало в ванной было покрыто слоем налета, сквозь который на меня смотрело нечто, отдаленно напоминающее человека. Щетина, мешки под глазами, в которых можно было прятать контрабанду, и взгляд побитого пса, который всё еще пытается огрызаться.

Я открыл кран. Вода пошла ржавая, теплая и вонючая. Она пахла старыми трубами и несбывшимися надеждами. Я плеснул этой жижей в лицо. Стало только хуже — теперь я был мокрым, грязным и всё еще трезвым.

В кармане брюк, валявшихся на полу, я нашел два смятых доллара и горсть мелочи. Достаточно, чтобы не сдохнуть от жажды прямо сейчас. Я натянул рубашку, на которой красовалось пятно от соуса, напоминающее карту Южной Америки, и вышел в коридор.

Коридор тянулся вечность. Каждая дверь была заперта, и за каждой слышался какой-то шорох: где-то плакал ребенок, где-то орало радио, передавая жизнерадостное дерьмо о любви, а где-то просто тяжело молчали. Я спустился по лестнице, каждая ступенька которой стонала под моим весом.

На улице жара ударила меня по голове, как профессиональный боксер. Воздух был густым от выхлопных газов и жареного дешевого мяса из закусочной на углу. Я пошел в сторону бара «Дыра в стене». Это было единственное место, где время не имело значения, а вопросы задавали только официанты, и те — про количество льда.

В баре было темно и прохладно. Пахло пролитым пивом, мочой и старой кожей. За стойкой сидел старик в кепке, который, кажется, врос в свой стул еще в пятидесятых. Бармен, здоровяк с лицом, похожим на неровно выпеченную буханку хлеба, лениво протирал стакан грязной тряпкой.

— Налей чего-нибудь, от чего я ослепну не сразу, — сказал я, усаживаясь на высокий стул.

Бармен не поднял глаз.

— Тебе как обычно, Генри?

— Ты меня знаешь? — я прищурился.

— Я знаю всех, кто заходит сюда в десять утра с похожим лицом, будто их только что переехал грузовик с дерьмом, — он плеснул мне в стакан мутной жидкости. — Пей. Это за счет заведения. Предыдущий парень оставил сдачу, прежде чем его увезли в морг.

Я взял стакан. Рука дрожала, но когда жидкость коснулась горла, мир начал обретать резкость. Это был дешевый бурбон, разбавленный чьим-то плохим настроением.

— Слушай, — я наклонился к нему, — мне сегодня звонили.

— И что?

— Голос сказал, что он — это я через десять лет.

Бармен наконец глянул на меня. Его глаза были желтыми и пустыми.

— И что он посоветовал?

— Купить выпивку. Сказал, день будет паршивым.

— Хороший совет, — буркнул бармен. — Тот парень из будущего явно не дурак.

Я допил стакан одним глотком. Внутри разлилось тепло, похожее на медленное тление костра. Я уставился на старика в кепке. Тот внезапно повернулся ко мне и подмигнул. У него не было одного глаза, а во втором читалась такая древняя скука, что мне захотелось немедленно уйти.

— Знаешь, сынок, — прошамкал он беззубым ртом, — время — это просто круг. Ты сейчас пьешь то же самое, что пил вчера, и то же самое, что будешь пить, когда твои кости станут белыми, как этот сахар в вазочке. Только сахара здесь нет. Здесь вообще ничего нет.

Я заказал еще. Нужно было залить эту метафизическую чушь чем-то более весомым.

Старик в кепке продолжал на меня пялиться. Его единственный глаз напоминал мутную каплю жира в холодном супе. Я чувствовал, как бурбон начинает работать, превращая острые углы реальности в мягкое, податливое дерьмо.

— Слышь, папаша, — сказал я, — если время — это круг, то я, кажется, застрял в той его части, где воняет канализацией.

Он не ответил, только издал какой-то клокочущий звук, похожий на смех, и снова уставился в свою пустую стопку.

В этот момент дверь бара распахнулась, впустив поток ослепительного, раскаленного света и шум улицы. В проеме стояла баба. Она выглядела так, будто её долго тащили за машиной по гравию, а потом решили нарядить в атласное платье. Платье когда-то было розовым, но сейчас оно имело цвет засохшей крови и дорожной пыли.

Она прошла к стойке, покачиваясь на каблуках, один из которых был явно короче другого. От неё пахло дешевыми духами «Гвоздика» и застарелым отчаянием.

— Налей, Фрэнк, — бросила она бармену. Голос у неё был как у наждачки, которой трут сухую доску.

Фрэнк, не меняя выражения лица-буханки, выставил перед ней стакан.

— Денег нет, Долли. Ты вчера задолжала пятерку.

— Запиши на счет дьявола, он оплатит, когда я приду на ужин, — она перевела взгляд на меня. — О, новый экспонат в нашем музее восковых фигур. Как зовут, красавчик?

Я уставился на неё. У неё под правым глазом был синяк — старый, желто-зеленый, как переспелый банан.

— Генри. И я не красавчик. Я — ошибка природы.

— Честно, — она кивнула и беспардонно отпила из моего стакана. — Я Долли. Раньше я танцевала. Теперь я просто существую, чтобы раздражать окружающих.

Она придвинулась ближе. Её бедро коснулось моего. Тепло, исходившее от неё, было лихорадочным. В её глазах я увидел то же самое, что видел в зеркале утром — полную готовность пойти ко дну, если там предложат хотя бы одну бесплатную порцию виски.

— Ты веришь в знаки, Генри? — спросила она, разглядывая свои обломанные ногти.

— Я верю в похмелье и в то, что завтра будет хуже, чем сегодня. Остальное — сказки для тех, кто еще не потерял зубы.

— Сегодня утром я видела кошку, — продолжала она, не слушая. — У неё было две головы. Одна ела дохлую крысу, а вторая смотрела на меня и плакала. Настоящими слезами, парень. Я поняла, что это знак.

Я хмыкнул. Абсурд начал сгущаться. В этом баре, в этом проклятом городе всё было либо слишком реальным, либо слишком безумным, чтобы быть правдой.

— И что это за знак? — спросил я, заказывая еще два бурбона — себе и этой руине в розовом атласе.

— Это значит, что пора валить, — она схватила стакан. — Но валить некуда. Все двери ведут в один и тот же подвал.

Мы пили молча минут двадцать. Старик в углу начал тихо напевать какой-то мотив без слов, и этот звук ввинчивался в мозг, как сверло. Фрэнк протирал один и тот же стакан уже вечность. Казалось, если он остановится, мир просто прекратит свое вращение.

Вдруг Долли схватила меня за руку. Её пальцы были холодными, несмотря на жару.

— Пошли отсюда, Генри. У меня в номере есть еще бутылка. И там есть окно, из которого видно, как догорает этот сраный день.

Я уставился на неё. Я понимал, чем это закончится. Очередная грязная простыня, запах чужого пота и утренняя тошнота, умноженная на двоих. Но сидеть здесь и слушать мычание старика было еще хуже.

— Пошли, — сказал я.

Когда мы выходили, я снова глянул на телефон-автомат у двери. Мне показалось, что диск сам по себе начал вращаться, набирая чей-то номер. Но я просто тряхнул головой и вышел в пекло.

Мы вывалились на тротуар. Жара стояла такая, что асфальт под ногами казался мягким, как недожаренный стейк. Долли вцепилась в мой локоть, и её дешевый атлас терся о мою кожу, вызывая раздражение. Мы шли мимо витрин, забитых хламом, который никто никогда не купит: ржавые тостеры, пыльные свадебные платья, выцветшие журналы с голыми бабами, которые уже давно стали бабушками или кормом для червей.

— Тут недалеко, — прохрипела она, обходя лужу непонятного происхождения. Из лужи торчал обрывок газеты с заголовком о светлом будущем. Очень смешно.

Навстречу нам попался парень в костюме, который стоил больше, чем вся моя жизнь. Он выглядел так, будто его только что вытащили из холодильника — ни капли пота, ни одной складки. Он глянул на нас как на кучу собачьего дерьма, которую забыли убрать с парадного входа. Я хотел было сказать ему пару ласковых, но силы были нужны для того, чтобы просто переставлять ноги.

— Смотри на него, — Долли плюнула в сторону чистюли. — Он думает, что застрахован от гнили. А гниль — она внутри. Она просто ждет своего часа.

Мы свернули в переулок, где воняло кошачьей мочой и старым фритюром. Здесь тени были длинными и костлявыми. Возле мусорных баков копошился какой-то тип в лохмотьях. Он что-то сосредоточенно жевал, причмокивая от удовольствия. Когда мы проходили мимо, он поднял голову. Его лицо было покрыто язвами, но глаза светились странным, почти детским восторгом.

— Эй, — крикнул он нам в спину. — Скоро пойдет дождь! Из зубов! Собирайте их, они золотые!

— Псих, — буркнул я, хотя внутри кольнуло нехорошее предчувствие. В этом городе грань между безумием и прогнозом погоды была слишком тонкой.

Отель «Эльдорадо» оказался пятиэтажной коробкой, которая держалась на честном слове и слоях вековой пыли. Вывеска мигала, теряя буквы: «Э...ДО...ДО». Холл встретил нас запахом хлорки и несвежего белья. За стойкой сидел китаец с похожим лицом, будто он только что съел лимон вместе с кожурой. Он даже не поднял глаз, когда мы проковыляли к лифту.

Лифт не работал. Естественно.

Мы потащились по лестнице на четвертый этаж. На втором этаже из-за двери послышался глухой удар и женский крик, который тут же оборвался. Я остановился, но Долли потянула меня дальше.

— Не лезь. Это семейная жизнь. У них так принято по четвергам.

— Сегодня вторник, — заметил я.

— Тем хуже для них.

Номер Долли был размером с гроб для очень худого человека. Кровать, занимавшая почти всё пространство, была застелена серым покрывалом, на котором виднелись пятна, напоминающие созвездия. На тумбочке действительно стояла бутылка — «Старый Кондор», пойло, которым можно было промывать двигатели или пытать пленных.

Долли сразу схватила её, зубами выдрала пробку и сделала длинный глоток. Её кадык смешно дернулся.

— Пей, Генри. Здесь только так можно выжить.

Она протянула мне бутылку. Я приложился. Жидкость обожгла горло, упала в желудок тяжелым свинцовым комом и взорвалась там тысячей иголок. Хорошая штука.

Я сел на край кровати. Окно было открыто, и в него залетал шум города — вой сирен, визг тормозов и далекий, едва слышный смех, который казался здесь самым неуместным звуком на свете.

Долли начала медленно стягивать свое розовое платье. Под ним не было ничего, кроме усталого тела и нескольких шрамов на животе. Она не пыталась выглядеть соблазнительно. Она просто снимала одежду, как солдат снимает амуницию после проигранного боя.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила она, стоя в полосе желтого света от уличного фонаря.

— О чем?

— О том, что этот город — это просто большая стиральная машина. Она крутит нас, бьет о стенки, пока мы не превратимся в бесформенную ветошь. А потом нас просто выбрасывают на свалку.

Она легла рядом со мной. От неё пахло потом, виски и чем-то еще — каким-то металлическим привкусом страха. Я обнял её, и её ребра были острыми, как ножи.

Внезапно в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Раз, два, три. Пауза. Снова три удара.

Долли замерла. Её дыхание стало прерывистым.

— Ты кого-то ждешь? — шепнул я.

— Нет. Никто не знает, что я здесь. Кроме китайца внизу. Но он не стучит. Он просто заходит и забирает то, что хочет.

Стук повторился. А потом из-за двери раздался голос — тот самый голос из телефона:

— Генри, я же просил тебя купить выпивку получше. «Старый Кондор» убьет тебя раньше времени. Открой, у меня есть новости о завтрашнем дне.

Я глянул на дверь, потом на бутылку «Старого Кондора». В горле встал ком. Этот голос за дверью не просто походил на мой — это была моя интонация, мой надтреснутый тембр, мой способ растягивать гласные, когда я чертовски напуган или пьян.

— Ты это слышала? — спросил я Долли.

Она лежала неподвижно, уставившись в потолок. Ее глаза были широко открыты, но в них не было ни страха, ни понимания.

— Слышала что, Генри? Стук? Это просто трубы. В этом здании всё стонет. Оно умирает вместе с нами.

Я снова перевел взгляд на дверь. Ручка медленно, почти лениво начала поворачиваться вниз. Замок щелкнул. Я не запирал его? Или этот ублюдок снаружи открыл его своим ключом?

Дверь приоткрылась на несколько дюймов. В узкую щель просунулась рука. Она была в такой же засаленной рубашке, как у меня, с похожими пятнами от дешевого соуса. Пальцы сжимали горлышко бутылки дорогого, темного виски — того самого, на который у меня не хватило бы денег, даже если бы я продал свою почку.

— Не бойся, Генри, — раздалось из коридора. — Я — это просто твой честный разговор с самим собой. Галлюцинация, вызванная паршивой жизнью и острым дефицитом смысла.

Я вскочил с кровати. Ноги ватные, в голове — гул работающей бетономешалки. Я рванул дверь на себя.

В коридоре никого не было. Пустота, залитая тусклым желтым светом мигающей лампочки. Только запах — резкий запах дорогого табака и старой кожи, который не мог принадлежать этому клоповнику. На полу, прямо у порога, стояла та самая бутылка виски. Полная. На этикетке было написано: «Для тех, кто досмотрел до конца».

Я поднял её. Стекло было ледяным, хотя в коридоре стояла жара.

— Долли, смотри, — я обернулся к кровати.

Долли не было. На серой простыне лежало лишь её розовое атласное платье, пустое и плоское, как сброшенная кожа змеи. Даже вмятины от её тела на матрасе начали исчезать на моих глазах, словно ткань сама себя расправляла.

Я подошел к окну. Внизу, на пустой улице, стоял человек. Он был в моем плаще, в моей поношенной шляпе. Он поднял голову и уставился прямо на меня. У него не было лица — на месте глаз, носа и рта была гладкая, серая поверхность, напоминающая стертую монету. Он помахал мне рукой и медленно пошел прочь, растворяясь в мареве Лос-Анджелеса.

Я откупорил бутылку, которую принес «гость». Первый глоток не обжег — он заморозил мои внутренности. Мир вокруг начал терять цвета. Стены номера стали прозрачными, и я увидел соседние комнаты: в одной старик читал газету тридцатилетней давности, в другой женщина расчесывала волосы, которых у неё не было. Все они были тенями, запертыми в своих коробках.

Я сел на пол и прислонился спиной к облупившейся стене. Если это галлюцинация, то она была чертовски качественной. Если реальность — то я официально сошел с ума, и это была лучшая новость за последние годы.

— Ну что, Генри, — сказал я в пустоту, — выпьем за то, чего нет.

В этот момент пол подо мной начал медленно превращаться в песок. Кровать, платье Долли, стены — всё начало осыпаться мелкой, сухой пылью. Я летел вниз, в серую бездну, сжимая в руке ледяную бутылку, и единственное, что меня волновало — хватит ли мне виски до самого дна.

Падение закончилось внезапно. Моя задница встретилась с жестким деревом высокого стула с похожим звуком, будто кто-то хлопнул в ладоши в пустом соборе. Я не разбился. Я просто снова сидел у стойки.

Но это был не «Дыра в стене». Этот бар был бесконечным. Стойка уходила в обе стороны в темноту, и ей не было конца. Лампы над головой светили тусклым, розовым светом, как в дешевом борделе, а вместо зеркал за спиной бармена висели фотографии — тысячи моих лиц в разные моменты позора.

Я уставился направо. Там сидела Линда. Моя Линда из 1965-го. Она выглядела так же, как в тот день, когда ушла от меня, — в том же ситцевом платье в цветочек, только цветы на нем завяли и почернели. Она методично крошила сигарету в пепельницу, полную человеческих зубов.

— Привет, Генри, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты опоздал. Твой стакан уже выдохся.

Я глянул налево. Там сидела Джейн. Она пила что-то густое и красное, и это явно был не томатный сок. Ее глаза были затянуты белесой пленкой, как у дохлой рыбы.

— Он всегда опаздывает, Линда, — прохрипела Джейн. — Он даже на собственные похороны придет с похмельем и будет жаловаться на музыку.

Весь бар был заполнен ими. Все бабы, которых я когда-то обнимал, обманывал, любил или просто использовал, чтобы не спать одному. Они сидели плотными рядами, плечом к плечу. Здесь были официантки из забегаловок Сент-Луиса, портовые шлюхи из Нового Орлеана и те приличные девочки, которых я умудрился испортить своим присутствием.

За стойкой появился бармен. Это был я. Но только моложе, лет двадцати пяти. Кожа чистая, глаза еще не залиты желчью, руки не дрожат. Он улыбался мне той самой улыбкой, которую я потерял где-то между тюрьмой и почтовым отделением.

— Чего желает господин неудачник? — спросил молодой я, протирая стойку шелковым платком.

— Виски. Чистого, как слеза младенца, которого я никогда не захочу иметь.

Молодой я рассмеялся. Звук был мерзким, слишком живым.

— У нас нет виски, Генри. Мы подаем только воспоминания. Тебе какое? Горькое, от которого сводит челюсть, или тошнотворно-сладкое, которое потом выходит вместе с желчью?

Линда внезапно повернулась ко мне. Ее лицо начало осыпаться, как штукатурка.

— Помнишь, Генри, как ты обещал мне, что мы уедем к океану? — спросила она. — Океан здесь.

Она опрокинула свою пепельницу. Зубы посыпались на пол со звуком проливного дождя. Внезапно из-под стойки начала подниматься вода. Черная, маслянистая, вонючая. Она быстро заливала мои ботинки, поднималась к коленям.

Женщины в баре начали хохотать. Это был не смех, а коллективный вопль чаек над грудой гниющих отбросов. Джейн схватила меня за руку своими ледяными пальцами.

— Пей, Генри! Пей всё до дна! — орала она мне в ухо.

Вода уже была у меня у горла. Я глянул на молодого бармена. Он продолжал улыбаться, наливая в мой стакан черную жижу из бутылки без этикетки.

— За твой успех, старик, — сказал он и подмигнул мне моим же глазом.

Я схватил стакан. Если мне суждено утонуть в этом супе из собственных ошибок, я сделаю это с полным желудком. Я прижал стакан к губам, но вместо жидкости оттуда поползли жирные, сытые мухи. Они забивали мне рот, ноздри, лезли под веки.

Я пытался закричать, но из горла вылетал только сухой шелест.

Я рванулся через стойку, опрокидывая стаканы с мухами и чужими надеждами. Вода уже доходила до подбородка, тяжелая и соленая, как кровь. Я схватил молодого себя за лацканы его чистенького пиджака. Он пах мылом и амбициями — запах, который я ненавидел больше всего на свете.

— Улыбаешься, сученыш? — прохрипел я, впечатывая кулак в его идеальную челюсть.

Удар был странным. Ощущение такое, будто я ударил подушку, набитую мокрым песком. Его голова дернулась, но улыбка даже не дрогнула. Только из уголка рта потекла тонкая струйка чего-то черного и густого.

— Слабовато, Генри, — прошептал он моим молодым голосом. — Ты пропил свои мышцы вместе с совестью.

Он ударил меня в ответ. Коротко, профессионально, прямо под дых. Воздух вылетел из моих легких вместе с остатками «Старого Кондора». Я согнулся пополам, уходя под черную воду. В ушах заложило, мир превратился в приглушенный гул. Сквозь толщу воды я видел ноги женщин на высоких каблуках — они продолжали сидеть на своих стульях, даже когда вода скрыла их по пояс. Они не спасались. Они ждали финала.

Я вынырнул, отплевываясь маслянистой жижей.

— Это всё, что ты можешь? — заорал я, хватая со стойки тяжелую пепельницу, полную зубов.

Я замахнулся и обрушил её на череп молодого двойника. Раздался сухой треск, как будто лопнул переспелый арбуз. Его лоб разошелся, но внутри не было мозга — там были плотно утрамбованные обрывки старых газет, квитанции из ломбардов и фотографии скаковых лошадей, которые никогда не приходили первыми.

— Ты — бумажная кукла! — я снова ударил его, вцепляясь пальцами в его рану, разрывая эти гребаные газеты. — Тебя нет! Ты просто черновик, который я забыл сжечь!

Он схватил меня за горло. Его пальцы были как стальные тиски.

— Если меня нет, то кто сейчас задыхается, Генри? — он начал вдавливать меня обратно в воду. — Я — это то, кем ты мог быть. А ты — это то, что осталось от меня после того, как по мне проехался каток реальности.

Мы сцепились в этот безумный узел из костей, ярости и перегара. Мы катались по затопленной стойке, круша бутылки. Дорогие виски мешались с дешевым пойлом и черной водой. Линда и Джейн начали аплодировать. Их ладони издавали хлюпающие звуки.

— Бей его, Генри! — визжала Линда. — Убей его, пока он не успел обещать нам вечную любовь!

Я повалил его на спину, прижав к стойке. Его лицо начало меняться, кожа серела и шла пятнами, становясь похожей на мою. Он старел на глазах, покрываясь шрамами и морщинами за секунды.

— Мы одно и то же дерьмо, — прохрипел он, уже моим нынешним голосом. — Ты бьешь зеркало, старик.

Я занес кулак для последнего удара, но в этот момент вода стала горячей. Она закипела. Пузыри обжигали кожу. Бар начал вибрировать, стены из фотографий стали плавиться, лица на них стекали черными каплями.

— Всё равно... — выдохнул я, нанося удар.

Мой кулак прошел сквозь его голову, как сквозь дым. Я потерял равновесие и снова рухнул в бездну.

Я открыл глаза. Над головой мигала голая лампа дневного света, завернутая в металлическую сетку. Звук у нее был такой, будто внутри роились механические осы. Холод от бетонного пола пробирал до самых костей, которые сейчас казались сделанными из битого стекла.

Это был не бар. Это был ад, спроектированный муниципальными властями.

Запах ударил в нос, как кувалда: смесь хлорки, свежей рвоты и засохшего пота десяти поколений неудачников. Я лежал на боку, прижавшись щекой к липкому цементу. Рядом кто-то протяжно, со свистом выдыхал: «Боже... о, боже...».

— Заткнись, — прохрипел я. Мой голос был похож на хруст гравия под колесами грузовика. — Бога здесь нет. Он ушел на перерыв еще в 1945-м и не вернулся.

Я попытался сесть. Мир качнулся, и мой желудок решил, что пора избавиться от остатков «Старого Кондора». Я успел только повернуться. Желчь была горькой, как вся моя биография.

Стены вытрезвителя были выкрашены в тот самый «институциональный серый», который заставляет нормальных людей вешаться, а алкоголиков — философствовать. Вдоль стен на скамьях сидели фигуры. Они не двигались. Некоторые были без штанов, у других лица превратились в одну сплошную гематому.

В углу стоял санитар. Огромный тип с бычьей шеей и кулаками размером с пивную кегу. На его белом халате красовались бурые пятна, которые явно не были следами от кофе. Он смотрел на нас с такой скукой, с какой энтомолог смотрит на дохлых жуков.

— Очнулся, Чинаски? — его голос вибрировал в моих зубах. — Ты вчера пытался изнасиловать пожарный гидрант и утверждал, что это твоя первая жена.

— Он был отзывчивее моей первой жены, — ответил я, пытаясь сфокусировать зрение. — Где мои вещи?

Санитар подошел ближе. Его лицо было странно знакомым. Я присмотрелся. У него были глаза того самого бармена Фрэнка и подбородок того парня из будущего, что звонил мне утром.

— Твои вещи в чистилище, Генри. А ты — в очереди на разделку.

Он достал из кармана толстую тетрадь и обгрызанный карандаш.

— Давай по порядку. Имя, фамилия, причина существования.

— Генри Чинаски. Причина существования — статистическая ошибка.

Санитар что-то пометил в тетради.

— Ошибка, значит. Хорошо. Тут один парень из третьей палаты интересовался тобой. Сказал, что ты задолжал ему вечность.

Из тени в дальнем конце комнаты отделилась фигура. Это была Долли. Но теперь на ней не было розового платья. Она была одета в форму медсестры, которая сидела на ней как саван. В руках она держала огромный шприц, наполненный мутной серой жидкостью.

— Пора принимать лекарство, Генри, — сказала она. Её голос больше не был наждачкой. Теперь он звучал как шелест сухих листьев на могиле. — Это поможет тебе перестать видеть то, чего нет. И начать видеть то, что есть на самом деле.

Она подошла к одному из лежащих на полу — тому самому старику в кепке из бара — и вонзила иглу ему прямо в глаз. Старик даже не вздрогнул. Он просто начал медленно испаряться, превращаясь в серый дым, который тут же засасывала вентиляция.

— Что это за дерьмо? — я попытался встать, но ноги не слушались. Они стали мягкими, как вареные макароны.

— Это реальность, детка, — Долли улыбнулась, и я увидел, что её зубы — это те самые зубы из пепельницы в баре. — Чистая, неразбавленная реальность. Хочешь глоточек?

Долли двинулась в мою сторону, переступая через тела, как через кучи старого тряпья. Шприц в её руке подергивался в такт мигающей лампе. Санитар-переросток стоял за её спиной, скрестив руки на груди, и его тень на стене была похожа на массивное надгробие.

— Давай, Генри, не делай вид, что ты боишься, — прошептала она. — Ты всю жизнь вливал в себя яд, чтобы не чувствовать. А теперь я вколю тебе правду, чтобы ты наконец почувствовал всё.

Я пополз назад, шаркая задницей по холодному бетону. Справа от меня на скамье сидел субъект, которого я раньше не заметил. На нем был дорогой, но совершенно изорванный фрак. Лицо его было бледным, почти прозрачным. Он держал в руках невидимую скрипку и водил по ней костлявыми пальцами.

— Послушай его, Генри, — кивнул санитар на скрипача. — Он был гением. Пропил три оркестра и собственную печень. Теперь он играет музыку сфер в нашем бетонном мешке.

Скрипач внезапно остановился и посмотрел на меня. Из его пустых глазниц потекла хлорка.

— Струны... — прохрипел он. — Они сделаны из моих нервов, Генри. Хочешь послушать реквием по Лос-Анджелесу?

Долли была уже в двух шагах. Она присела на корточки, и я увидел, что её кожа на коленях потрескалась, как старая кожаная обивка в такси.

— Смотри на них, — она обвела шприцем комнату. — Это те, кто не дошел. Твой старик из бара, скрипач, китаец из отеля. Они все здесь. Вытрезвитель — это зал ожидания перед тем, как тебя окончательно сотрут. Ты думал, что пьешь в баре? Нет, ты пил время. И теперь твой счет аннулирован.

Она схватила меня за плечо. Хватка была стальной. Я попытался ударить её, но кулак просто прошел сквозь её плечо, как сквозь густой туман. В нос ударил запах больничной гангрены и перегара.

— Лекарство, Генри! — рявкнул санитар, делая шаг вперед.

Игла вошла в мою вену на локтевом сгибе. Я ожидал боли, но почувствовал лишь жуткий холод, который мгновенно парализовал правую сторону тела. Холод поднимался к сердцу, превращая кровь в крошево льда.

Стены вытрезвителя начали плавиться. Бетон стал жидким и прозрачным. Я увидел, что мы находимся не в здании, а в гигантском стеклянном кубе, который стоит посреди бесконечной свалки под багровым небом. Вокруг куба ходили существа в плащах — сотни моих двойников, тех самых «Генри из будущего», и каждый из них держал в руках блокнот, что-то записывая.

— Ты — всего лишь абзац в плохой книге, Чинаски, — голос Долли теперь доносился отовсюду. — И автор как раз решил вырвать эту страницу.

Я почувствовал, как мои пальцы начинают рассыпаться. Буквально. Кожа превращалась в серую пыль и улетала в вентиляционную решетку, которая теперь казалась зевом огромной печи.

— Никаких хэппи-эндов, помнишь? — санитар наклонился ко мне, и я увидел, что его лицо — это просто чистый лист бумаги. — Конец главы.

Я закрыл глаза, ожидая небытия, но вместо этого услышал знакомый звук. Дзынь.

Звук открывающейся кассового аппарата.

Я открыл глаза. Я снова стоял перед дверью той самой комнаты с зелеными стенами. В руке я сжимал ключ. Из-за двери пахло жареным беконом и старой пылью.

— Ну вот и всё, — раздался мой собственный голос из-за двери. — Заходи, Генри. Пора начинать сначала.

Я повернул ключ. Замок поддался с мягким, влажным звуком, будто я вскрыл скальпелем гнойник. Дверь открылась не внутрь, а в сторону, сворачиваясь в трубочку, как старая газета.

За дверью не было комнаты. Там был бесконечный коридор из тех же самых зеленых стен, но вместо пола под ногами была лента транспортера, заваленная миллионами пустых бутылок. Бутылки бились друг о друга, создавая мелодию, от которой хотелось вырвать собственные уши и проглотить их.

Я сделал шаг вперед. Лента потащила меня мимо дверей. На каждой двери висела табличка: «Генри в 5 лет», «Генри в 20», «Генри вчера в 22:45».

Я толкнул дверь с надписью «Генри сейчас».

Внутри было тесно. Комната была забита печатными машинками. Тысячи машинок «Ундервуд», и за каждой сидел я сам. Целая армия Чинаски в грязных майках. Они стучали по клавишам так быстро, что дым шел от бумаги.

— Эй! — крикнул я.

Все «я» одновременно остановились и повернули головы. Тысячи пар глаз, залитых кровью и дешевым бурбоном, уставились на меня.

— О, пришел оригинал, — сказал тот, что сидел ближе всех. Его майка была самой грязной. — Или, может, ты просто очередная опечатка?

— Что вы делаете? — я подошел и заглянул в его лист.

Там была только одна фраза, повторенная бесконечно: «Бутылка была пуста, но жизнь была еще пустее».

— Пишем твою великую книгу, Генри, — ухмыльнулся он, обнажая гнилые зубы. — Ту самую, на 200 000 слов. Видишь ли, слов много, а смысла — на один плевок в канаву. Нам нужно заполнить объем. Больше описаний похмелья! Больше грязных подробностей о том, как Долли пахнет плесенью!

Он схватил меня за руку и потянул к пустой машинке в углу.

— Садись. Глава 12. Ты должен описать, как ты чувствуешь каждый атом своего разлагающегося тела. Напиши об этом на сорок страниц. Если не напишешь — мы не сдвинемся с места.

Я сел. Клавиши были липкими от пота и пива. Я ударил по букве «Г». Она отозвалась стоном.

— А какой сюжет? — спросил я, глядя на пустой лист.

— Сюжет? — мой двойник расхохотался, и его смех подхватили остальные тысячи Генри. — Сюжет в том, что ты никогда не выйдешь из этой комнаты. Ты будешь писать о том, как ты идешь в бар, чтобы написать о том, как ты идешь в бар. Это и есть 18+, Генри. Это и есть настоящий грязный реализм — когда реальность настолько грязная, что она не кончается.

Я посмотрел на свои руки. Они начали превращаться в черные чернила. Жидкость капала с пальцев прямо на клавиши.

— Пиши, сука! — заорали тысячи голосов. — Пиши про то, как солнце режет глаза! Про то, как в кармане нет ни цента! Нам нужно еще 190 000 слов этого дерьма!

Я начал печатать. Сначала медленно, потом быстрее. Каждое слово отзывалось резью в желудке. Я писал о запахе мочи в коридорах отеля «Эльдорадо», о том, как Долли плакала во сне, и о том, что бог — это просто старый букмекер, который всегда принимает ставки против тебя.

Я бил по клавишам, и каждое напечатанное слово отдавалось острой судорогой в предплечьях. Текст на листе не просто ложился строчками — он пульсировал, как свежая рана. Буквы были черными, жирными, они шевелились, словно колония муравьев-людоедов.

Я посмотрел на свои пальцы. Кончики уже стали плоскими и белыми, как папиросная бумага. На коже проступал мелкий шрифт — мои собственные мысли, которые я еще даже не успел осознать, уже были напечатаны на моих фалангах.

— Смотри, он пошел в тираж! — выкрикнул мой двойник слева, заходясь в кашле.

Текст начал ползти вверх по моим рукам. Слова «горечь», «дешевка», «пустота» вгрызались в кожу, оставляя вместо плоти бумажную труху. Я чувствовал, как мои вены наполняются типографской краской вместо крови. Она была густой, холодной и пахла керосином.

Я попытался встать, но мои ноги уже приклеились к полу. Точнее, они стали частью страницы. Я видел, как на моих икрах печатается подробное описание того, как я вчера падал в лужу у бара. Текст пожирал мои воспоминания, превращая их в сухие, безжизненные абзацы.

— Остановитесь! — закричал я, но вместо крика изо рта вылетела длинная бумажная лента с надписью: «Генри открыл рот, но реальность была слишком объемной для его жалких связок».

Тысячи других «Генри» вокруг начали рвать на себе одежду. Под ней они все были сделаны из газетных вырезок. Они вырывали куски из собственных боков и скармливали их своим печатным машинкам. Грохот клавиш стал оглушительным, как канонада.

— Нам нужно больше объема! — вопил хор бумажных монстров. — Опиши свои кишки! Опиши, как твоя печень превращается в метафору одиночества на тридцать страниц! Жри себя, Генри, или книга никогда не будет закончена!

Я почувствовал, как мой живот разрывается. Из него не потекли внутренности. Оттуда посыпались черновики. Смятые листы с неудачными стихами, обрывки писем к женщинам, которых я никогда не любил, и неоплаченные счета за свет. Машинка передо мной сама заглатывала эту бумагу, перемалывая её в новый, «чистый» текст.

Моё зрение начало сужаться. Я видел мир только через прорези букв «О» в слове «НИЧТО». Мое лицо истончалось, становясь прозрачным листом.

— Еще десять тысяч слов о запахе старой мебели! — скомандовал Генри-надсмотрщик. — И не смей ставить точку! Точка — это роскошь, которую мы не можем себе позволить!

Я понял, что превращаюсь в саму книгу. Мои ребра стали переплетом, моя кожа — обложкой из дешевого кожзама. Я чувствовал, как чьи-то огромные, невидимые пальцы перелистывают мои мысли, оставляя на них жирные пятна от еды.

Вдруг всё затихло. Один из двойников подошел ко мне, взял меня за то, что раньше было воротником, а теперь было краем страницы, и внимательно вчитался в мою грудь.

— Слишком много прилагательных в описании похмелья, — брезгливо бросил он. — В корзину.

Он схватил меня и начал комкать. Мои кости ломались с сухим хрустом бумаги. Мир вокруг сминался в один огромный шар из черновиков.

Меня смяли. Мир превратился в тесный, удушливый ком. Мои суставы, ставшие бумажными сгибами, трещали, когда невидимая рука спрессовала меня в плотный шар. Темнота. А потом — полет.

Я приземлился на что-то мягкое и шуршащее. Огромная гора таких же, как я — скомканных, забракованных версий реальности.

Я начал разворачиваться. Это было мучительно: каждый сантиметр кожи распрямлялся с тонким, режущим слух скрипом. Когда я наконец смог открыть то, что раньше было глазами, я увидел, что лежу в гигантской железной корзине. Над ней возвышалось нечто, напоминающее панель управления.

Это не был писатель. Это был кофейный автомат модели «Вендинг-Мастер 3000», старый, обшарпанный, с выбитым стеклом. Он стоял в сыром подвале, где по стенам текла слизь, а пол был усеян дохлыми крысами и окурками.

Автомат гудел. Внутри его железного чрева что-то булькало и скрежетало. Из щели, куда должны были выпадать стаканчики, вылетала длинная бумажная лента. На ней печатался текст. Мой текст.

Я подполз к краю корзины, чувствуя, как бумажные ноги подкашиваются. Из автомата высунулся механический манипулятор, похожий на ржавую клешню. Он держал стакан с мутной, черной жижей, которая пахла не кофе, а жженой резиной и дешевым виски.

— Еще один готов, — произнес автомат механическим, лишенным эмоций голосом. — Глава тринадцатая: «Метафизический распад в подвале без окон». Слишком много нытья. Переработать.

Клешня схватила меня за шкирку и поднесла к «лицу» автомата — мигающему экрану, на котором прыгали цифры цен на напитки.

— Ты — всего лишь побочный продукт перегрева системы, Генри, — прогудел автомат. — Мне нужно выдавать сто чашек дрянного кофе в день, чтобы поддерживать этот мир в рабочем состоянии. Твои страдания — это просто пар, который я стравливаю через клапан. Чем больше ты пьешь и мучаешься, тем крепче получается эспрессо для тех, кто наверху.

— Кто «наверху»? — прохрипел я, пытаясь вырваться.

— Те, кто никогда не читал Буковски. Те, у кого чистые ногти и нет долгов. Они пьют твою жизнь по тридцать центов за порцию.

Автомат внезапно затрясся. Из его недр раздался кашель, и на меня выплеснулась струя раскаленного, черного дегтя.

— Сбой в системе! — заорал автомат. — Слишком много сюрреализма! Вернись к грязному реализму! Опиши, как ты чешешь яйца и думаешь о смерти! Мне не нужен неожиданный сюжет, мне нужен объем!

Он швырнул меня обратно в корзину. Я упал на спину, и мои бумажные ребра окончательно смялись. Рядом со мной лежала голова Долли — плоская, напечатанная на обрывке салфетки. Ее губы шевелились, но звука не было.

Я посмотрел вверх. Потолок подвала начал медленно опускаться, как пресс.

— Ну вот и финал, — сказал я сам себе, и мой голос теперь был просто шелестом страниц. — Никакого спасения. Просто кофейная гуща и пара тысяч лишних слов.

Я потянулся за бутылкой, которая лежала рядом, но это была не бутылка. Это был рулон туалетной бумаги, на котором было написано: «Глава 14. Конец, который на самом деле — просто закончившееся чернило».

Пресс коснулся моего лица. Я почувствовал вкус типографской краски в последний раз.

Я пополз внутрь. Прямо в разверстую пасть автомата, откуда несло перегретым металлом и прогорклым маслом. Если я — просто пар, то я стану тем паром, который разорвет этот ржавый котел к чертовой матери.

Внутри автомата всё было забито шестеренками, которые вращали не кофемолки, а крохотные печатные машинки. Тысячи рычажков выбивали на бесконечной ленте: «Он выпил... Он упал... Ему было больно...». Это был конвейер по производству серости.

Я схватил ржавый рычаг, отвечающий за подачу «Двойного отчаяния», и дернул его на себя так, что мои бумажные сухожилия лопнули с треском рвущейся газеты.

— Ошибка 404, — монотонно пробормотал автомат. — Обнаружен несанкционированный смысл.

Я начал жрать эти шестеренки. Я пихал в себя ржавые зубья, бумажные ленты и медные провода. Если эта машина хочет объема — я дам ей такой объем, который она не сможет переварить. Я впитывал в себя каждое напечатанное слово, каждую грязную метафору о своих немытых ногах и пустых бутылках.

Внутри меня всё вздулось. Я стал огромным, бесформенным комом макулатуры, застрявшим в горловине автомата.

— Прекратить генерацию! — визжал аппарат. — Сюжет перегружен! Слишком много странности! Читатель не поймет!

— А мне плевать на читателя, — прохрипел я, чувствуя, как давление внутри автомата достигает критической точки. — Я сам себе читатель, и мне не нравится эта глава.

Автомат начал раскаляться добела. Сквозь щели в корпусе повалил черный, маслянистый дым. Внезапно всё стихло. На маленьком экране загорелась последняя надпись:

«ЗАТРАТЫ ПРЕВЫШАЮТ ПРИБЫЛЬ. САМОЛИКВИДАЦИЯ».

Раздался не взрыв, а сухой, тихий хлопок — так лопается старый пакет с пылью.

Мир не исчез в огне. Он просто выключился. Не было ни тоннеля со светом, ни ада с котлами, ни даже того бара с женщинами. Осталась только абсолютная, стерильная пустота.

Я лежал в этой пустоте — уже не бумажный, не мясной, а никакой. Просто точка в конце бесконечного предложения.

Где-то далеко-далеко раздался звук шагов. Тяжелых, усталых шагов по бетонному полу. Кто-то подошел к тому месту, где стоял автомат, и выругался.

— Опять эта рухлядь сдохла, — произнес грубый мужской голос. — Эй, Фрэнк, тащи швабру. Тут опять всё залито каким-то черным дерьмом. И бумаги... целая гора исписанной бумаги.

— Что там написано? — спросил второй голос.

— Да какая-то чушь про парня, который думал, что он в книге. Грязный реализм, 18+. Выкинь всё это на помойку. Завтра поставят новый автомат, цифровой. Он не глючит.

Швабра коснулась моего лица. Это было последнее ощущение — грубая, грязная щетина, пропитанная дешевым моющим средством. Меня смели в кучу с остальным мусором и выбросили в бак.

Крышка бака захлопнулась с тяжелым железным звуком.