Самозванец

1. Долгая ночь

1. Долгая ночь

Окрестности Камбре, 1533 год

Густой воздух дрожал, словно в мареве летнего зноя. Клубы пепла и пыли медленно оседали на землю, на деревянные жерди, на плотные и влажные от вечернего тумана тюки сена. Он лежал на животе, к лицу прилипла грязь и солома. Подняться удалось с трудом: голова кружилась, всё вокруг плыло перед глазами, а тело словно сотрясал озноб. Опершись рукой о шершавую дощатую стену, он не сразу, но всё же смог сфокусировать взгляд и осмотреться.

Место, в котором он оказался, было, похоже, ветхим хлевом. В воздухе стоял запах сена, навоза, мокрой шерсти и чего-то горелого. За перегородками загонов слышалось блеяние овец и лошадиное фырканье. Он сделал несколько шагов, потерянно оглядываясь, и только теперь увидел у дальней стены, на сеновале, двоих человек, неподвижно лежавших поверх плотных тюков. Он двинулся к ним, медленно ступая, — ноги слушались с трудом.

Это были мужчина и юноша, оба в пыльной дорожной одежде. Их позы выглядели расслабленными, лица — безмятежными, глаза были приоткрыты. Приблизившись, он заметил, что кожа у обоих мужчин покрыта расплывчатыми розовыми пятнами, но рельеф её ровный, словно обожгли тело не снаружи, а каким-то образом изнутри. Тонкие струйки крови у носа, ушей и губ уже засохли, стали ржаво-бурыми.

Он прерывисто втянул воздух и, повинуясь сценарию, отточенному годами работы на «скорой», наклонился над лежащими. Слишком часто ему приходилсь за мгновения отличать живого от мертвого, выдёргивать из небытия тех, за чью жизнь ещё стоило побороться.

Дрожащими руками он коснулся шеи одного из мужчин: ни пульса, ни дыхания, хоть кожа была ещё тёплой.

«Внезапная смерть, — понял он сквозь подступавшее оцепенение. — Без видимой травмы, но с диффузным кровоизлиянием по ходу сосудов, повреждением капилляров, с ожогами слизистых».

Снаружи, за стеной, чьи-то сапоги захлюпали по грязи. Громко звякнула щеколда, и в хлев ворвался прохладный вечерний воздух. Он едва успел отпрянуть к стене и, держась в тени, укрыться за сеновалом. Он чувствовал, как сердцебиение, поднявшись в гортань, становилось всё оглушительнее, и на миг в голове мелькнула нелепая мысль, не услышит ли этих ударов вошедший.

Осторожно выглянув из-за тюков, он увидел сутулого старика в длинной шерстяной рубахе с ведром в руке. Тот неспеша обошёл загоны с овцами, что-то пробурчал себе под нос и наполнил водой корыто, стоявшее за перегородкой. Овцы с чавканьем облепили поилку, а усталый пастух покинул хлев. Дверь скрипнула за пастухом ржавыми петлями.

Он выждал, пока шаги удалятся, и поднялся, стараясь дышать размеренней. Лишь выйдя из укрытия, он заметил: не только с телами было что-то не так. Солома в хлеву оказалась местами спёкшейся в хрупкие бесцветные лепестки, как после кратковременного, но очень мощного нагрева без открытого огня. Часть деревянных досок посерела, покрылась сеткой тонких трещин, а по кромке тянулись сине-черные пятна, как от копоти, только в воздухе не было и намёка на запах дыма или гари.

«Здесь точно не было открытого пламени, даже волосы на телах целы, а вот слизистые будто сварились, как при ударе микроволнового импульса», — отметил он, глядя пустыми глазами в темноту хлева.

В голове всплывали обрывки статей о шаровых молниях, о странных случаях теплового удара в замкнутых помещениях, но ни одна из них не объясняла, почему он жив, а двое этих мужчин — нет.

«Не инфекция — слишком быстро, слишком локально, — перебирал он. — Яд? Может быть, но откуда термический эффект? И всё-таки, если бы это был какой-то газ, я бы сам уже лежал рядом с ними. Значит, источник был направленный, кратковременный — и пришёлся на ту самую секунду, когда я оказался здесь».

Он глубоко втянул воздух, пытаясь не отдаться подступавшему тупому ужасу. Ничто вокруг не давало понять, что стало с этими людьми. Если бы кто-нибудь описал ему подобные обстоятельства, сомнений не было бы, что этот человек лжёт. Но вот прямо перед ним лежали два мёртвых тела. Два человека, которые, что самое страшное, дышали ещё за минуту до его появления.

«Да что это за место? Я же... Я...»

Последним воспоминанием был шаг — не здесь, а там, в другой жизни, на крыше небоскрёба, где ветер бил по щекам, а внизу в полупрозрачном мареве простирался родной Гданьск. Под ногами, за бетонным парапетом, виднелась давно заглохшая стройка. Он запомнил, как правая нога нырнула в скользкую лужу, и вместо того, чтобы с размаха прыгнуть в пустоту, он, подчиняясь идиотской инерции, полетел вниз в полуметре от стены. Стремительно приближались ржавые строительные леса. Затем была темнота.

«Что это такое? Сон? Галлюцинации? — Он метался между сеновалом и дальней стеной хлева. — Можно проверить. В забытьи и при галлюцинировании части мозга, которые отвечают за способность читать, не активны. Нужен любой текст. Если буквы поплывут, значит, всё это — моё воображение».

Он снова взглянул на лежащие тела. Одежда на мужчинах была странной, не современной, сшитой из плотной ткани крупными стежками. Он наклонился. На пальцах у юноши, одетого немного богаче, чем мужчина постарше, блеснуло массивно серебряное кольцо с гербом. Он сунул руку юноше за пазуху, нащупал сначала увесистый кошель, а затем — свёрнутый в трубочку пергамент, перевязанный тонкой верёвкой.

Он осторожно вытащил и развернул грамоту. На восковой печати были изображены три маленьких хищных зверька — куницы или ласки. Тонкая бумага была исписана каллиграфическим почерком с витиеватыми заглавными буквами. Прочесть латинские буквы не составило труда.

«Не сплю... Чёрт, но как это возможно?»

Не все слова на пергаменте были ему знакомы, но некоторые он понимал. Из заглавия следовало, что перед ним рекомендательное письмо: некий Andreas Vesalius направляется в Париж обучаться медицине.

Андреас Везалий*. Он знал это имя. В университете, когда распределяли темы курсовых по истории медицины, ему досталась биография именно этого учёного. Он даже листал в библиотеке копию той самой «De humani corporis fabrica».

«Год в письме... 1533-й. Везалий жив, юн. Везалий направляется в Париж», — констатировал он, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках.

Стоя в полутёмном хлеву он, студент-медик из Гданьска, держал в руках письмо, написанное пять столетий назад. А перед ним лежало тело юноши, которому только предстояло стать великим реформатором медицины, отцом самой науки анатомии. Он снова посмотрел на труп, на совсем молодое лицо, в котором не было ничего героического, только усталость. В голове зашумело, он опёрся о стену.

«Везалий ещё не учился у Сильвия, не писал трактатов, не спорил с текстами Галена*, его карьера только начиналась... Если сейчас его не стало, никто не напишет "Фабрику", не будет новых анатомических таблиц, не будет этих гравюр, которыми восторгаются даже через сотни лет...»

Он не помнил, как оказался за дверью хлева. Усыпанное звёздами небо нависало над тёмными полями, влажная глинистая дорога вела к деревянному дому, в окне теплился свет лучины. Он шарахнулся прочь от этого дома по высокой траве. Ноги промокли от ночной росы, штанины цеплялись за колючие кусты. Он долго бежал, потом, споткнувшись, скатился в овраг, где протекал небольшой каменистый ручей. Под подошвами заскрипела мокрая галька. Дойдя до раскидистой ивы, он укрылся среди её ветвей, прислонился к грубому стволу и, задыхаясь, опустился на землю. Здесь пахло гнилой листвой, было слышно лишь журчанье воды и крики цапель вдалеке.

С каждым ударом сердца паника понемногу отступала. Зябкий ночной воздух вливался в кипящие лёгкие и остужал их.

«Везалий мёртв, — перед его глазами на миг снова мелькнуло бескровное юное лицо. — Меня теперь тоже убьют? Схватят, казнят? Должна же быть расплата».

Он судорожно выдохнул. В ушах шумела кровь.

«Зачем я прыгнул?! Хотел выбрать простой путь, и что теперь? Везалий мёртв, история сломана», — он схватился за голову, прижавшись спиной к стволу ивы.

Ночь оставалась безветренной и безмолвной. Он почувствовал, как вместе с замедлением пульса всё тело охватывает непомерная тяжесть, а ум — безразличие. Под ногами копошились мелкие насекомые, взбирались по лодыжкам, щекоча кожу, но он не пытался их стряхнуть. Он потянулся к карману рубашки. Пальцы нащупали сначала связку ключей, потом — привычный немного мятый краешек фотографии, которую он разглядывал каждый день в последние недели. Но рядом было что-то ещё... Письмо Везалия. Он даже не помнил, как забрал бумагу из хлева.

Вытащив письмо из-за пазухи, он встал, откинул рукой полог густых ивовых ветвей и в бледном свете звёзд снова разглядел герб, строгие латинские буквы. Он вспомнил, как в детстве читал фантастику, где герои попадали в прошлое и бесцеремонно вмешивались в ход событий, а потом отчаянно пытались всё исправить. Он же был бы рад не вмешиваться, но теперь...

«Исправить? Нет, я не в силах вернуть Везалия к жизни. Но я мог бы... Мог бы...»

Он долго не решался даже про себя выговорить, оправдать, утвердить ту мысль, что, не оформившись, уже завладела разумом.

«Я мог бы занять место Везалия», — наконец прозвучало в голове.

Кровь быстрее потекла по венам, всё дальше был Гданьск, лежавший в дымке у стен небоскрёба. Он посмотрел на звёзды. Внутри всё сжималось то ли от страха, то ли от осознания, что единственный верный выход найден.

«Мне придётся написать книгу».

Ещё не занялся рассвет, как он вернулся к ветхому хлеву, проскользнул за тяжелую дверь и застыл на пороге. Внутри было тепло и тихо, овцы спали в своих загонах. Он подошёл к лошадям, рядом с ними на стене висела упряжь и седельные сумки с аккуратно сложенными внутри вещами. Он сбросил свою одежду, промокшую и испачканную в глине, дрожащими руками натянул чужие дублет и рубаху, чулки, короткий плащ и кожаные башмаки. Собственную одежду он бросил в угол, достав перед этим из рубашки только одну вещь — небольшое фото, сложенное пополам. Снимок он спрятал за пазуху.

В седельных сумках он отыскал дорожный мешок, книги, перо с чернилами, письма с восковыми печатями: некоторые из них были на латыни, но большинство — на фламандском. Из-за пазухи погибшего, кроме кошелька и грамоты, он забрал карту, на которой был проложен маршрут из Брюсселя через Камбре в Париж. Наконец, в сумке нашлось огниво, кремень и немного трута. Он понимал, что огонь — лучший способ замести следы, если он намерен полностью присвоить себе жизнь Везалия.

Он старался не смотреть лишний раз на мёртвых, но теперь, уже готовый уйти, он всё же повернулся к сеновалу, где лежали неподвижные тела. Впервые за ночь он ощутил не страх, а горький стыд. Он тихо произнёс, глядя в умиротворённые лица:

— Простите. Простите меня.

Отворив загон, он выгнал овец из хлева. Одну из лошадей он отпустил, другую — уставшую с дороги, крепкую, но явно не боевую — вывел на поводу. Вспоминая уроки дяди, который в деревне держал старого мерина, он закинул на спину лошади потник, затем седло, с трудом затянул подпруги и закрепил на крупе сумки. Он бросил последний взгляд на хлев. Затем поднёс к соломе пучок трута и высек искру. Сухая трава вспыхнула мгновенно, огонь побежал по сену на полу, поднялся вверх по стенам.

Он забрался в седло, слишком сильно натянул поводья — так, что кобыла тряхнула головой и попятилась. Потом ударил пятками по бокам лошади, и та пустилась галопом прочь от хлева. Позади занималось зарево пожара. На горизонте алел рассвет.

______

Андреас Везалий (лат. Andreas Vesalius, 1514–1564) — фламандский анатом родом из Брюсселя, автор труда «О строении человеческого тела» (лат. De humani corporis fabrica libri septem). Считается основателем современной анатомии.

Клавдий Гален (129 — ок. 216 н. э.) — греческий врач, служивший при дворе римского императора Марка Аврелия. На протяжении почти 14 веков его труды оставались главным авторитетом в европейской медицине. Поскольку вскрытие человеческих тел в Риме было под запретом, Гален работал с трупами животных и экстраполировал результаты на человека, что породило множество анатомических ошибок.

2. Роль

2. Роль

Франция, 1533 год

Лошадь шагала по размытой дождями дороге, вязкую глину которой разрезали глубокие колеи, продавленные колёсами гружёных повозок. Обозы тянулись по тракту медленно, их обгоняли солдаты верхом на пыльных скакунах, по обочине брели монахи, нищие странники и молодые люди, покинувшие родные края в поисках лучшей жизни в столице. Иногда среди тополей по бокам тракта вырастали приземистые постройки — постоялые дворы. Здесь любой путник за пару монет мог получить горячий ужин и койку на ночь.

Стоял тёплый полдень, ветер приносил с полей запах сухой травы, навоза и дыма. Он почти не правил поводьями, лошадь сама следовала по дороге, фыркая и отбиваясь хвостом от слепней. Его взгляд был расфокусирован, голову наводняли даты, имена, географические назания. Он пытался вспомнить всё, что знал об Андреасе Везалии.

«Брюссель, 1514-й. Лёвен, Париж, падуанская кафедра, потом Базель, 1543, De humani corporis fabrica, — память, тренированная на ночных зубрёжках и сессиях, теперь работала как каталог. — Отец Везалия был аптекарем у какой-то знатной семьи, о матери я ничего не помню. В девятнадцать лет Везалий переехал в Париж, поступил в медицинский университет, учился у двух знаменитых анатомов: Дюбуа и Гюнтера, оба были ортодоксальными галенистами*».

Он помнил, что Везалий, переняв базовые знания у своих профессоров, вскоре начал с ними спорить, опровергая взгляды Галена. Свою правоту Везалий доказывал на вскрытиях, он видел противоречия между учёными текстами и реальным телом. Вот что было известно достоверно.

«Достоверно... — скривился он. — Учебник сам себе пересказал. Каким был настоящий Везалий? Чем жил, о чём думал? На кафедре говорили, что он был тщеславен, работал на публику, любил эффектные демонстрации и анатомические театры, где вскрывал тела прямо на глазах у толпы. Но это в поздние годы, уже после Парижа. Что было до?».

Перед его глазами вдруг возникла одна из немногих сохранившихся гравюр с портретом молодого Андреаса Везалия. На ней он был худощав, с взрослым упрямым лицом: тяжёлая нижняя челюсть, прямой нос и какая-то понурая решительность в глазах. Да, такой человек мог бросить вызов устоявшимся заблуждениям.

«В 1530-е годы труды Галена в учёной среде — главный источник знаний по анатомии, — вспоминал он . — Но сам Гален резал в основном обезьян и свиней, а свои находки переносил на человека с весьма большими допущениями.

Чего стоит одна чудесная сеть сосудов — rete mirabile*. Гален настойчиво утверждал, что она есть в человеческом теле, хотя сам находил её только у некоторых животных. Анатомы веками безуспешно пытались отыскать во вскрытых телах то, чего не существовало в природе. И лишь Везалий осмелился публично опровергнуть это заблуждение. Как многие другие мифы».

Он пытался представить себе, каково это — быть единственным, кто видит, что все вокруг неправы. Он знал: в шестнадцатом веке за ересь лишали не только кафедры, но порой и головы. По спине пробежали мурашки. Он прокладывал в голове линию жизни чужого человека, как хирург — шов, стежок за стежком. Всё, было у Везалия, он должен был теперь взять себе: уверенную манеру держаться, латынь, которой сам пока владел лишь на уровне книжных терминов и определений.

— Ego, Andreas Vesalius Bruxellensis...* — тихо промолвил он, репетируя новую роль.

Он повторял про себя план:

«Как доберусь до Парижа, нужно разузнать, где университет. Держаться прямо, уверенно. Везалий из уважаемой семьи, он там по законному праву. Как отмечусь на кафедре, надо озаботиться жильём...»

Позади послышался громкий отклик, он машинально дёрнул поводья, лошадь тряхнула головой, отступила на обочину и остановилась. Мимо по двое бодро рысили вооружённые всадники. Командир впереди окликал зазевавшихся путников, те уступали дорогу.

Подождав, когда топот копыт стихнет, он отпустил поводья и слегка сдавил лошадиные бока, кобыла послушно тронулась. Впереди была ещё долгая неделя дороги.

_____

Створки ворот Сен-Жак открылись навстречу наступившему утру. Солнце едва поднималось над крышами Парижа, освещало влажную мостовую. У ворот стоял сборщик пошлин в засаленном колпаке — скучающий, словно уже видел все лица на свете. Сборщик попросил назвать себя, показал на пальцах, сколько нужно заплатить, а потом отступил, давая лошади пройти.

Парижские улицы после просторных равнин, казалось, готовы были раздавить любого путника — пешего и конного. У стен домов пролегали сточные канавы, распространявшие резкий запах отходов, печные трубы застилали небо тёмным дымом. Он ехал медленно, придерживая лошадь: та нервничала и косилась на прохожих. Постоялый двор он нашел без труда. Отдал лошадь конюху, наспех умылся над бадьёй во дворе, вытер лицо подолом рубахи.

К университету он шёл пешком, и замечал, как меняется город с приближением к Латинскому кварталу. На вывесках французский язык всё чаще заменяла латынь: «Libraria». «Scriptorum». «Pergamena».* Мимо проходили студенты в длинных тёмных плащах. Медицинский факультет оказался не зданием, с целым районом: несколько колледжей вокруг церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, большие корпуса, дворы, куда студенты стягивались к нужному часу.

В факультетской приёмной было просторно и темно, от каменного пола и стен веяло вековым холодом. Пахло воском, сыростью и старыми книгами. У входа висела доска — tabula — с именами преподавателей и часами лекций. Рядом стояли студенты: кто-то переносил на лист пергамента записи из таблицы, двое других разговаривали. Он заметил их косые взгляды и только сейчас понял, что выше всех здесь на полторы головы.

Его пригласил к себе писарь — приземистый смуглый мужчина с пером в руке. Перед ним на столе лежал увесистый фолиант.

— Кто ты и откуда? — спросил писарь на латыни, не поднимая глаз.

— Андреас Везалий. Брюссель, — он пытался выражаться кратко, чтобы не показать слабое владение латынью.

Писарь кивнул. В Париж ехали студенты со всего света, и его уже давно не удивляли названия дальних городов.

— Где учился?

— Лёвен.

— Документы?

— Вот. И это мне рекомендательное письмо.

Он протянул свёрток, стараясь, чтобы рука не дрожала. Он не привык вести диалог на латыни, так что теперь отчаянно силился не выдать себя слишком сбивчивой речью.

— От кого? — уточнил писарь.

— Тех, кто учит в Лёвене. В университете.

Писарь хмыкнул, но ничего не сказал. Он разворачивал листы пергамента, бегло сверяя печати.

— Повтори имя.

— Андреас Везалий, из Брюсселя.

Писарь обмакнул перо и поспешным росчерком вписал имя в матрикул.

— Поступаешь на медицину?

— Да.

— Двадцать су.

Писарь пересчитал выложенные на стол монеты и кивнул.

— Допущен к занятиям. Расписание на доске у входа. Впиши своё имя в ту книгу.

У на краю большого стола лежала открытая книга, рядом стояла чернильница. Он взял перо. Руку словно свело спазмом, пальцы отказывались выводить чужое имя. Казалось, именно в этот момент, а не тогда, в хлеву, настоящий Андреас Везалий исчезнет с лица земли.

Он опёрся обеими руками на столешницу, изо всех сил зажмурился, отгоняя от себя видение: лицо юноши, распластавшегося на тюках сена, — посмертную безмятежную маску. Позади раздался оклик на французском: студент, ожидавший своей очереди, раздражённо торопил его. Он вывел, слишком сильно нажимая на перо: «Andreas Vesalius Bruxellensis».

Писарь, не обратив внимания на промедление, сверил подпись с рекомендательным письмом и поставил свою закорючку рядом

____

Когда он вышел на улицу, было за полдень. Не желая возвращаться на постоялый двор так рано, он отправился бродить по парижским улочкам: вслушивался в речь, присматривался к людям. Утомившись, он сел на скамейку в сквере недалеко от церкви Сен-Северин. Сквозь листву пробивались лучи солнца, ложились танцующими бликами на пыльную землю.

Жестом, ставшим привычным за последний месяц, он потянулся за пазуху и вытащил фотографию, которой любовался каждый раз, хоть она и приносила с собой волну тоски и боли. Вдруг он спохватился, накрыл снимок рукой и огляделся.

«Да что со мной? Если увидят...»

Он поспешно встал и направился к небольшой лавке, ютившейся рядом с церковью. Продавец не сразу понял, что ему нужно, но после характерного движения ладонями — он раскрыл и закрыл их, как ракушку, — тот кивнул и заглянул под прилавок. Оттуда продавец достал латунный медальон с двумя створками на петлях, запирающийся на небольшую защёлку. Внутри было пустое пространство: обычно в такие клали маленькие изображения святых или кусочки мощей. Он расплатился, поблагодарил и отправился в сторону постоялого двора.

_____

Уже ночью, лёжа на жёсткой кровати, он разглядывал в тусклом свете свечи фотографию, которую поместил в медальон. С неё, улыбаясь, смотрела молодая женщина с задором в светлых глазах. Её живот был округлым под свободным зелёным платьем.

«Я — теперь не я, — сказал он, дотронувшись пальцами до фотографии. — Но это, может быть, к лучшему. Я не создал ничего хорошего, я только разрушал. А у него всё впереди. Пусть теперь эта доля будет моей. Сколько нужно, я её вынесу».

____

Галенист — последователь учения Галена. В первой половине XVI века галенисты составляли большинство профессуры европейских медицинских факультетов; анатомия преподавалась по галеновским текстам, считавшимся не подлежащими сомнению.

Rete mirabile (лат. «чудесная сеть») — разветвлённое сплетение кровеносных сосудов у основания мозга, которое Гален описал как обязательный элемент человеческой анатомии, опираясь на вскрытия быков и овец. В действительности у человека эта структура отсутствует. Везалий опроверг её существование у людей.

Ego, Andreas Vesalius Bruxellensis… (лат.)

«Я, Андреас Везалий Брюссельский…»

Libraria. Scriptorum. Pergamena (лат.)

«Книжная лавка», «Скрипторий» (место, где работают переписчики), «Пергамент» (лавка с пергаментами).

3. Мудрость древних

3. Мудрость древнихПариж, 1534 год

Стояли холодные мартовские дни. В лужах отражалось скупое, ещё зимнее солнце, но ветер, взметавший шторы на окнах, уже нёс запах весны. Свежесть эта, правда, тонула в тяжёлом духе кухни, влажной шерсти и лекарственных трав, сушившихся на стенах.

Андреас почти привык к этой обстановке: соломе, которой был набит тощий матрас, тусклому свету лампы по вечерам, хмельному духу соседей по комнате — польских студентов Томека и Казимира, — приходивших по субботам за полночь. Привык к нескончаемому шуму: в доме всегда кто-то кашлял, спорил, смеялся или чем-то гремел. К тому, что дверные косяки здесь расположены очень низко для него, и нужно беречь лоб, входя в комнату и выходя из неё. Привык и к тому, что его собственный голос звучал здесь чуждо. Не только из-за языка.

— Андреас сегодня опять ничего не ел. Если он и дальше не будет есть, у него все зубы повыпадают, — сообщил Томек склонившемуся над рукописью Казимиру.

Этот поляк говорил с Андреасом так, словно их связывало нечто большее, чем общая комната. Говорил нарочно на своём языке.

— В нашем доме я запретил бы даже кашлять по-польски, — сказал Андреас на латыни, не отводя взгляда от книги, которую читал, полулёжа на кровати. — Только язык науки. Ну и французский, если совсем напьётесь.

Томек хохотнул и примирительно поднял руки. Все трое студентов знали, что латынь нужна им не только для лекций и экзаменов: всё учёное сообщество Европы говорило и писало на этом языке. «В любом познании важна практика», — так Андреас оправдал установленное им в первые же дни правило: никакой польской речи. Соседи согласились, не зная, что для Андреаса это был единственный способ не выдать себя, не позволить истинному прошлому вновь прорасти сквозь его кожу.

Ночью, когда Томек и Казимир спали или гуляли где-то с подружками, Андреас зажигал свечу, открывал свои заметки и переписывал то, что запомнил с лекций, исправлял ошибки, добавлял то, что знал сам. Он рисовал кости, мышцы, сосуды — так, как их видел и помнил, не так, как диктовала местная книжная истина.

Другими вечерами, когда оба студента были дома, Андреас лежал, слушая, как Томек шепчет молитвы в полудрёме, а в другом углу Казимир зубрит нараспев список артерий, всё путая латинские окончания. В темноте чужие голоса становились почти родными, и Андреас позволял себе на миг забыть роль, которую он должен был играть при свете дня. Он представлял, что снова оказался в общежитии Гданьского медицинского, что вокруг него — друзья по факультету, и если он откроет глаза, на него посмотрят знакомые лица.

По ночам его, бывало, мучали кошмары. Ему снился хлев — огромной, освещённый сотнями свечей, заставленный столами, на которых лежали вскрытые тела. Он шёл по проходу между рядами, и трупы тянулись к нему, обнажая мышечные ткани. Последним поднимал голову мёртвый юноша и смотрел, смотрел на него пустыми глазами.

----

Лекции начинались с рассветом, и в этот ранний час оживали все многочисленные здания университета, разбросанные по городу. Кто-то из студентов спешил в Коллеж де Трегье, кто-то — в Коллеж де Камбре, другие — в арендованные залы. Будущие врачи же направлялись к своему факультету, расположенному в Латинском квартале на левом берегу Сены.

Аудитория, низкая и вытянутая, едва освещалась узкими окнами, напоминавшими бойницы. Студенты сидели плечом к плечу на грубо сколоченных скамьях. Занятие ещё не началось, и молодые люди тихо разговаривали, кто-то спешил завершить домашние записи, кто-то шелестел пергаментом, разбирая заметки с прошлой лекции.

Во дворе пробили часы, и спустя минуту в аудиторию зашёл магистр в длинной тёмной мантии. Он разместил перед собой книгу — внушительный том, края страниц которого истончились и пожелтели, настолько часто их касались профессорские пальцы. Не поднимая глаз на притихший зал, он бережно раскрыл книгу на странице, отмеченной закладкой.

— Природа ничего не делает напрасно, — произнёс он по-латински почти торжественно. В зале воцарилась тишина.

Андреас уловил слова не сразу: письменная латынь в его голове укладывалась проще, а устная речь — до сих пор с трудом.

— Следовательно, каждая часть тела имеет назначение, и её форма подчинена этому назначению, — продолжил магистр.

Перья взметнулись над бумагой, студенты прилежно выводили латинские слова. Магистр перевернул страницу.

— Назначение частей познаётся через их строение, — произнёс он. — И потому, если вы видите часть, вы должны понимать, ради чего она создана.

Кто-то подал голос у дальней стены, желая возразить или задать вопрос, но магистр лишь скользнул в том направлении равнодушным взглядом. Его речь текла дальше, разматывалась невидимая нить рассуждений о том, как природа создала каждую кость именно такой формы, какая нужна для её предназначения.

Андреас сидел неподвижно, погружённый в странное состояние: смысл латинских фраз наслаивался на его собственные знания, перемешивался, конфликтовал с ними, обрастал новыми значениями.

— Нижняя челюсть состоит из двух костей, соединённых посередине, — диктовал профессор.

Перо замерло в руке Андреаса. Он внёс запись, как это делали все остальные, но внутренним взором уже отчетливо видел эту кость — целостную, без единого шва, словно выточенную искусным резцом. Здесь господствовала истина древних трактатов, и ему приходилось принимать не только неверные представления о строении тела, но и устаревшую терминологию о «балансе соков» и «гуморах», противоречащую всему, что он знал.

Студенты, склонившись над тетрадями, торопливо записывали, стараясь успеть за мыслью преподавателя, закрепить ее на бумаге, пока слова не растворились среди холодных стен. В этой аудитории не было места дискуссиям или возражениям; здесь царило лишь благоговейное почтение к каждому произнесённому слову. Знание здесь существовало только в той форме, в какой его произносил магистр. Всё остальное — даже увиденное собственными глазами — ещё должно было получить разрешение стать истинным словом.

Андреас же знал, что настоящее знание лежит не в словах, а в телах. Поэтому он терпеливо ждал.

----

Письмо пришло на третий месяц после поступления Андреаса в университет. Томек, найдя под дверью конверт, с любопытством повертел его в руках. На пожелтевшей бумаге виднелось имя «Андреас Везалий», выведенное чернилами ржавого цвета. Томек протянул письмо соседу. Андреас, взяв его, сразу понял, что письмо из дома — далёкого дома, где любили сына и ждали от него весточки. Внутри был листок, исписанный крупным, немного детским почерком на фламандском.

Сначала он пытался расшифровать текст сам. Делил слова, искал знакомые корни, строил догадки по созвучиям с немецким, который учил всего полтора года в старшей школе. Но общий смысл ускользал, оставляя лишь простейшие слова: «дом», «отец», «деньги», «обувь». Перечитав письмо три раза, Андреас вздохнул, сложил листок и убрал его под подушку.

На следующий день он выбрался в город в тот вечерний час, когда большинство студентов уже сидят по домам. Он свернул в переулок, где у ворот колледжа по будням дежурил старый сторож. Тот покачивался на шатком табурете и задумчиво жевал соломинку. Андреас остановился рядом, кивнул в знак приветствия.

— Мне сказали, ты знаешь фламандский, — произнёс он по-французски. — Можешь перевести это?

Он достал письмо и пару монет. Сторож взвесил деньги в руке, спрятал за пазуху, потом посмотрел снизу вверх с недоверием. Андреас был готов к чему угодно: к подозрениям, издёвкам. Но когда старик скользнул взглядом по строкам, черты его лица смягчились.

— Это пишет чья-то мать, — сказал сторож, не поднимая глаз. — Она спрашивает, хорошо ли сын устроился, не простыл ли, как с деньгами. Говорит, что выслала вексель, чтобы он мог купить себе обувь. И ещё она беспокоится, что он редко пишет. Просит не утаивать, если что-то не так: она всё равно узнает, сердце материнское подскажет.

Андреас слушал, и с каждым словом в груди нарастала невыносимая тяжесть. Ему показалось, что вот-вот этот груз раздавит его окончательно, и можно будет больше не притворяться, не истязаться совестью. Он забрал у строжа листок и пошёл к дому, не чувствуя под ногами земли.

В комнате было темно, как в склепе. Казимир уже спал, кровать Томека пустовала. Андреас сел за стол, зажёг свечу. В его голове всё ещё звучали слова материнского письма. Нужно было что-то ответить, рассказать, что всё хорошо: сын жив, здоров и учится в университете, её молитвы были услышаны.

Он взял лист и занёс перо, но слова не желали ложиться на бумагу, все они были лживыми. Он не знал, как писал настоящий Андреас, о чём он вспоминал в разговорах с матерью, чем утешал её, как шутил. Всё, что он взял взаймы вместе с этой жизнью, — имя, положение, документы — было лишь оболочкой реального человека.

Он медленно сложил бумагу и лёг на кровать, не раздеваясь. Впервые за долгие месяцы к нему вернулись образы той, действительной жизни, которую он собирался прекратить в день, когда оказался здесь.

----

Тогда, в одну из тёплых августовских ночей, он вернулся домой после трёх суток на подстанции скорой помощи. Жена спала беспокойно: живот был уже тяжёлым, ребёнка они ждали к концу осени.

Он ступил в прихожую, скинул ботинки, не включая свет, прошёл на кухню. Он сделал то, что делал тысячу раз: включил газ, щёлкнул зажигалкой под донышком чайника и ушёл в ванную. Пока набиралась вода, он присел на маленький табурет. Глаза слипались, голова сама клонилась к стене. Он задремал.

Очнувшись, он сначала не видел над собой ничего, кроме серого утреннего неба. Потом понял, что лежит на траве у дома, что внутри всё горит от едкого дыма. Его успели вытащить. Её же нашли не сразу. Она лежала у кровати, почти не обгоревшая — просто задохнулась в дыму.

Суд признал его потерпевшим. Никто не винил и не клеймил его, все сопереживали и предлагали помощь. Но сам он не чувствовал ничего кроме вины. За неделю до пожара жена просила его позвонить в газовую компанию, но он был чем-то занят и сказал: «завтра». А на следующий день уже не вспомнил.

После похорон он снял номер в гостинице на окраине города. Там, в узкой комнате с окном на стройку, он впервые увидел небоскрёб с чёрными провалами незастеклённых окон. Он смотрел на него ночами, представляя, как легко будет забраться на крышу: дом не был даже обнесён забором.

Наконец, он поднялся туда. Наверху бушевал холодный ветер, развевались, словно траурные флаги, чёрные строительные тенты. Он не чувствовал ни страха, ни сомнений, только безразличный покой. Он летел вниз, но вместо тьмы и небытия его встретил слепящий свет, гул, запах сена и спёкшейся крови.

----

В окно комнаты бились ветви старой осины. Андреас поднялся с кровати. Не видя ничего перед собой, он вышел на улицу. Шёл дождь, деревья раскачивались на ветру, парижские улицы были почти безлюдными. Он брёл по мостовой, не разбирая пути.

В первые месяцы всё здесь казалось ему фантасмагорией, длящейся катастрофой, которой он обязан быть свидетелем. Даже теперь, когда его жизнь стала обретать плоть и смысл, когда новые воспоминания начали затмевать старые, он по-прежнему жил с убеждением, что это только отсроченная расплата.

Вдруг из пелены дождя послышался громкий возглас. Андреас отшатнулся, прижался к стене дома, а там, где он только что стоял, прогремели колёса гружёной повозки. Всё внутри него похолодело, а потом, наоборот, словно вспыхнуло приливом ужаса и сил. Сердце бешено забилось.

— Я не умру, — сказал он тихо, но убеждённо, пытаясь унять дрожь. Пустая улица ответила шумом ливня. — Ни под копытами, ни от ножа, ни от чумы. Я не умру пока не закончу дело Везалия. Пока не отдам долг.

В голове стало необычайно ясно. Он выпрямился и зашагал в сторону дома. Дождь начал стихать.

Вернувшись в комнату, он снял мокрую одежду и, заметив на груди медальон, бережно взял его в руки. С фотографии смотрела она — такая, какой он запомнил её в последние недели: с доброй и усталой улыбкой. Он разглядывал портрет, не мигая, пока в глазах не потемнело, а потом медленно закрыл медальон и убрал под рубаху.

«Подожди, родная, — подумал он, — у меня здесь ещё есть дела».

4. Текст и тело

Текст и телоПариж, 1534 год

Минули весна и лето, незаметно пролетела осень. Первый лёд на лужах трещал под ногами, дымили печи, гладь Сены была чёрной, как нефть. Андреас, кутаясь в утеплённый плащ, спешил на занятие — этот учебный день он ждал очень долго. Ему до сих пор было сложно поверить, что даже в одном из лучших университетов Европы вскрытие в это время было редкостью, почти диковинкой. Считалось, что студентам-медикам крупно повезло, если за всё время обучения они хоть раз наблюдали органы человеческого тела не в иллюстрациях древних фолиантов.

Временный навес, натянутый во внутреннем дворе госпиталя Отель-Дьё, трепетал от ветра. Под ним стоял стол из грубых досок, а на столе лежало тело мужчины средних лет с иссиня-белой, совершенно бескровной кожей. На шее виднелся лиловый след от верёвки.

«Казнённый», — понял Андреас. Кто-то поприветствовал его, и он, с трудом оторвав взгляд от покойного, натужно улыбнулся в ответ.

Студенты окружили стол плотным кольцом, пар их дыхания рассеивался в холодном воздухе. Многие держали тряпицу у лица, но самые любознательные, превозмогая дурноту, наклонялись ближе, стараясь не упустить ни единого движения. Андреас встал так, чтобы тоже видеть руки хирурга-цирюльника и указку демонстратора*. Резать готовился коренастый мужчина, а ассистировал ему старшекурсник — тощий и нескладный.

Магистра Андреас заметил не сразу: тот сидел в стороне на приподнятой скамье, укутавшись в отороченную мехом мантию. Перед ним лежала раскрытая книга, переплёт которой любой студент узнал бы без труда. Его голос, ровный и уверенный, зачитывал строки трактата.

— Сердце есть источник врождённого тепла и центр жизненной силы.

Лезвие хирурга вошло под кожу, ткани расползлись, обнажая мышцы и рёбра, густая застоявшаяся кровь медленно потекла по бледной груди покойника. Андреас почувствовал резкий запах, который невозможно было ни с чем перепутать.

Из инструментов на столе кроме ножа были только железный крюк и пила. На табурете рядом стоял таз с мутной водой и обрывками грязной холстины. Хирург снова занёс нож над телом и с усилием разрезал оставшиеся ткани, скрывавшие грудную клетку. Затем взял крюк, растянул кожу и мышцы над рёбрами. Студенты подались ближе, кто-то толкнул Андреаса в спину, и он тоже шагнул к столу, повинуясь движению толпы.

Профессор тем временем продолжал:

— Правый желудочек содержит кровь, левый — дух, очищенный и тонкий.

Между словами магистра и тем, что происходило на столе, не было связи: преподаватель даже не смотрел в сторону тела, он полностью углубился в чтение трактата. Хирург-цирюльник не вслушивался в звучавшие тезисы, свою работу он выполнял механически, как мясник. Лишь демонстратор пытался хоть как-то успевать за текстом книги, нервно взмахивая указкой, когда лектор зачитывал подходящий фрагмент.

На хирурге не было фартука или халата, лишь давно не стиранный дуплет с разводами пота, а теперь и крови. Руки его были грубыми, под ногтями скопилась грязь. Он протёр тряпкой стол от крови покойника и этим же лоскутом вытер ладони и предплечья. На его пальцах Андреас заметил мозоли, одна из которых кровоточила. Мужчина, заметив это, прополоскал руку в мутной воде, где лежал использованный инструмент.

Андреас похолодел. Он прекрасно знал, к чему может привести такое пренебрежение. Как инфекция легко проникнет в любую рану, как малейший порез может сделать из человека такую же безжизненную оболочку, какая лежала сейчас на столе.

— Артерии несут не только кровь, но и жизненный дух, смешанный с воздухом, — продолжал магистр.

Его устами сквозь века вещал Гален. Слова трактата отмеряли почти молитвенный ритм, а вой ветра в проулках звучал как орган на заупокойной мессе. Хирург тем временем достал из шеи мертвеца трахею: ряды хрящей напоминали хитиновый покров гигантской многоножки. Он поднял её вверх и протянул в толпу, предлагая студентам взять трубку в руки и разглядеть поближе. Андреас отстранился, а его сокурсники с энтузиазмом по очереди крутили в руках покрытую кровью и слизью трахею.

«Когда придёт время, менять придётся всё: как они режут, как смотрят, как пишут об увиденном», — решил про себя Андреас.

Он снова взглянул на тело. Хирург полил водой область вскрытия, чтобы смыть сгустки крови, грудина обнажилась полностью. И в этот момент слова магистра по совершенной случайности совпали с нужным этапом вскрытия.

— Грудина состоит из семи отдельных костей, соединённых между собой…

Демонстратор с воодушевлением вытянул руку с указкой. Грудина покойного была прямо перед глазами Андреаса: светлая, с плавными переходами от рукоятки к телу, состоящему из сросшихся сегментов, а затем — к узкому мечевидному отростку. Это были не семь независимых костей, а целостная структура.

Теперь он решился. Подняв голову, Андреас обратился к профессору, прерывая чтение:

— Прошу прощения, магистр. При вскрытии видно, что грудину составляет одна кость. У неё есть части: верхняя, средняя, нижняя, — но они соединены, образуют единое.

Взгляды студентов метнулись к Андреасу. Даже хирург с демонстратором замерли над столом. Магистр поднял глаза от книги, в первый миг в выражении его лица было недоумение, как если бы кто-нибудь пробудил его от послеобеденной дрёмы. Потом черты стали строже.

— Ты смотришь на тело, а не на учение. Гален описывает природу такой, какой она должна быть.

— Здесь нет разделения, — возразил Андреас уже настойчивее. — Есть переходы, линии сращения, но кость единая. Вы могли бы сами увидеть это, если бы подошли к столу.

Кто-то из студентов нервно выдохнул, порыв ветра хлопнул тканью навеса. Магистр покачал головой и опустил взгляд в книгу.

— Если часть не соответствует описанию, это значит, что часть повреждена или несовершенна, — процитировал он трактат, потом снова посмотрел на Андреаса. — Учись сначала понимать, что сказано. Продолжим.

Латинские строки снова зазвучали над промёрзшей до земли мостовой, заскрипели перья. Хирург занёс над грудиной металлическую пилу с мелкими зубьями и начал делить кость поперёк.

Андреас сделал шаг в сторону от стола.

----

Вечером Томек с Казимиром решили отметить важный день в кабаке, куда направились сразу со двора госпиталя. Они приглашали и Андреаса, но он, сославшись на усталость, вернулся домой. Переступив порог, первым делом он сбросил с себя пропитавшуюся сладковатым запахом гниения одежду. Дуплет и бриджи он замочил в воде с уксусом, затем тщательно вымыл руки и лицо.

Только теперь он заметил, что на столе лежало письмо. Он сразу понял, от кого оно, по тем самым ржавым чернилам. Он зажёг свечу, сел за стол и вскрыл конверт. Теперь слова складывались охотнее: он понимал не всё, но в целом мог обходиться без помощи переводчика.

Фламандский Андреас начал учить в конце весны. Он занимался с сыном старого сторожа, раз в неделю приходил к нему в коморку под крышей, и они вместе разбирали сначала самые простые слова и фразы, потом — об этом Андреас попросил нарочно — лексику, связанную с описанием быта. Юноша рассказывал о своём детстве в Генте, откуда они переехали с отцом в Париж, пересказывал поговорки, сказки и стихи родных земель. Андреас запомнил много интересных и забавных вещей о Фландрии. Например, что смертоносная алебарда на фламандском называлась «годендаг» — добрый день.

За это время он научился отвечать матери настоящего Везалия. Сначала коротко и сухо — всего несколько строк, потом, когда он немного освоился с фламандским, получалось писать иначе, более вдумчиво.

Мать писала о доме. О том, что в этом году зима наступила раньше обычного, что цены на дрова поднялись, а отец стал чаще кашлять по утрам. Спрашивала, всего ли ему хватает. В каждом слове сквозила забота, а вместе с ней — беспокойство. На последней строке письма Андреас замер. Мать спрашивала, почему он так редко пишет. Почерк её изменился, сделался плотнее, а несколько букв были размыты.

Андреас отложил письмо, провёл ладонью по лицу и закрыл глаза. Затем, собравшись с силами, взял чистый лист, обмакнул в чернильницу перо. Он писал, что всё хорошо: учёба идёт, преподаватели строгие, но справедливые, денег хватает, он здоров. Писал о мелочах, которые можно было пересказать без риска: о ценах на хлеб, холоде в аудиториях, о том, как порой не успевает за латинской речью магистра. Повествуя об этом, он на минуту забыл, что письмо было адресовано не ему. Он писал словно своей собственной матери — доброй, тревожной, скромной женщине, которая каждый вечер перед сном молит Бога о здоровье и благополучии сына.

Но вдруг, поверх строчек, мелькнуло юное лицо, которое он уже больше года видел в кошмарах. В действительности Андреас Везалий был горсткой праха среди обломков горелой древесины. Нашёл ли кто-то его кости?

Он отложил перо. За окном на серый город медленно опускался первый снег.

----

Сектор и демонстратор — в средневековой и ренессансной системе анатомического преподавания публичное вскрытие распределялось между тремя участниками. Лектор (лат. lector) читал вслух соответствующий текст Галена или Мондино де Луцци, не прикасаясь к телу. Цирюльник-хирург (лат. sector) непосредственно вскрывал труп. Демонстратор (лат. ostensor) стоял у стола и указывал указкой на вскрываемые части тела. Везалий был убеждён, что все три роли обязан совмещать сам анатом, и отказался от этой традиции, лично производя вскрытия.

5. Чистый нож

Чистый ножПадуя, 1538 год

Мертвец был тяжелее, чем казался на вид: вчетвером они едва смогли снять его с повозки и донести до заброшенной кладбищенской сторожки. Теперь он лежал на дубовом столе, раздетый до рубахи, с лицом, обтянутым серо-жёлтой кожей, и костлявыми руками, сведёнными на животе.

Снег на земле ещё не растаял, но в комнате было душно: утренний свет проникал через продух в крыше и ярко освещал стол, на печке в чане булькала вода. Все четверо натянули на лицо тканевые повязки с ватной прокладкой: в этом Андреас был непреклонен, каждый из его студентов на вскрытии должен был носить этот неудобный и для большинства нелепый аксессуар.

— Почему не взяли висельника? — пробормотал Жан — нетерпеливый и заносчивый, но весьма толковый третьекурсник. — Легче же, чем подкарауливать могильщиков, серебро на них тратить.

— В следующий раз сам и будешь добывать тело, раз это так просто, — отозвался рассудительный Франческо. Его отец был священником в кладбищенской церкви, так что именно Франческо помог с подкупом могильщиков.

Молчаливый Ламберт стоял спиной к столу и уже доставал из сумки длинные кожаные перчатки. Андреас тоже натянул свои, пахнувшие сырой кожей, потом и жиром. Он указал Жану и Франческо сделать то же самое. Ламберт тем временем уже успел снять рубаху с покойника, теперь он осматривал тело.

— У него ещё не окоченели суставы, — заметил Ламберт. — Смотрите, пальцы подвижны.

Франческо сделал запись в толстой тетради. Андреас снял с огня чан с водой, перелил часть в таз, растворил в нём мыло, смочил тряпку и начал осторожно промывать лицо, руки и торс покойника. Пятна грязи, следы крови — всё медленно исчезало с мутной пеной. Жан, не выдержав, спросил:

— Так и будете отмывать его до утра, профессор?

— Поверхность кожи должна быть чистой в месте разреза, чтобы всё было видно, — ответил Андреас, не поднимая головы. Голос его звучал глухо через повязку.

Он не мог объяснить своим ученикам, почему многие вещи, на которых он настаивал, так важны. Не мог сказать, почему труп нельзя трогать голыми руками, нельзя приближаться к мёртвой плоти без защитной маски. Никто в этом месте и времени не знал о бактериях, попадающих в кровь и вызывающих инфекции. Не было здесь и антибиотиков, способных болезнь остановить. В Падуе, в 1538-м году, никто не верил в невидимых убийц. Лишь в слова Галена, Мондино же Луцци и Аверроэса.

В Италию Андреас переехал два года назад, когда разразилась война между Францией и Римской империей*. Здесь он получил степень доктора медицины и профессорскую должность в Падуанском университете. Благодаря вдумчивому отношению к предмету, готовности объяснять и дискутировать, не осаждая интерес будущих медиков к науке, он быстро приобрёл авторитет среди студентов. Самые любознательные и надёжные из них в это утро стояли рядом с Андреасом в сторожке на кладбище Иль-Санто. Общество учеников скрашивало одиночество Андреаса, который в первое время скучал по оставшимся в Париже польским соседям — Томеку и Казимиру.

----

Когда тело покойного было, наконец, чистым, они осторожно перевернули его и подложили свежую холстину, которую Андреас купил накануне. Он хотел также взять спирта для дезинфекции, но алхимик продал ему лишь небольшой флакон для изготовления духов, этого оказалось очень мало, поэтому пришлось положиться на кипяток, мыло и уксус.

— Открываю грудную клетку, — сказал он.

Студенты, замерев, внимательно следили за руками профессора. Он взял остро наточенный тонкий нож с костяной рукоятью и медленно сделал первый разрез по центру груди. Кожа разошлась легко, Андреас раздвинул края раны ложкой — обычной столовой, украденной из трактира, — и обнажил рёбра. Кое-что важное он должен был сегодня показать своим студентам, и от этого Андреас чувствовал лёгкую дрожь волнения в груди.

— Подойдите ближе, — велел он. — Глядите внимательно. Сколько костей вы видите в грудине?

Андреас поддел ножом и отслоил грудную мышцу с правой стороны. Ламберт и Жан нависли над столом, Франческо же не спешил наклоняться, он листал свои конспекты.

— Что за вопрос, профессор? Всем известно, что их семь, — бросил он.

— Смотрите, — повторил Андреас. — Кость одна, — он провёл ножом над грудиной, указывая на её части. — Рукоятка, потом тело, снизу — маленький отросток. Все они срослись. У человека, у взрослого человека они спаяны. Вы видите?

Ламберт наклонил голову, из-под маски Жана вырвался удивлённый вздох. Но Франческо всё ещё не глядел на тело.

— У Галена ясно описаны отдельные сегменты, sternebrae*...

— У собаки они отдельные, — перебил Андреас. — У человека — нет. Это ошибка, потому что Гален переносил на человека знания, полученные при вскрытии животных.

На этих словах в комнате повисло почти осязаемое молчание. Он взглянул на студентов. Франческо, только сейчас наклонившийся к столу, внимательно разглядывал грудную кость. Жан, казалось, погрузился в размышления, его взгляд был расфокусирован.

— Можно я? — спросил вдруг Ламберт.

Андреас молча протянул ему нож. Ламберт взял инструмент, крепко сжал его в пальцах и разрезал левую грудную мышцу там, где она крепилась к кости. Он откинул лоскут, и грудина обнажилась целиком.

— У Галена не так, — выдохнул юноша.

Андреас кивнул. Он взял широкий нож, отделил грудную кость от рёбер. Закончив, он сначала окунул использованный инструмент в кипяток, потом положил в таз с уксусом, взял новый. Он не позволял ни себе, ни студентам использовать дважды один инструмент, не очистив его заново. Не позволял он также брать в руки чистый нож, не вымыв руки. Даже Жан, вечно нетерпеливый, покорно следовал этим правилам.

— У грудины кролика семь частей, у собаки — тоже, — проговорил Франческо, будто искал оправдание и себе, и Галену. — А у человека — нет? Почему так?

— Потому что мы не кролики и не собаки, — сказал Андреас мягко, чтобы это не прозвучало издёвкой.

— Но... Разве нельзя верить мудрым учёным прошлого? Чего тогда вообще стоит всё наше знание?

— Знание очень многого стоит, но оно нуждается в проверке. Об этом писал и сам Гален: «кто хочет созерцать создания природы, не должен доверять сочинениям по анатомии, но должен полагаться на свои глаза, занимаясь анатомированием из любви к науке», — процитировал Андреас. Он видел, как его слова поселяют в умах юношей желание самим докопаться до истины, его это радовало. — Продолжим?

Он положил нож на белую тряпку, аккуратно раздвинул рёбра, чтобы показать сердце. Это был не идеальный кулак с книжных гравюр, а рыхлый орган с мягкими, скользкими стенками, с сосудами, в которых ещё оставалась тёмная, как чернила, кровь.

— Правая и левая стороны сердца разделяются перегородкой, — пояснил он. — У Галена написано, что лёгочная артерия соединяется с желудочком напрямую, но посмотрите: здесь есть клапан.

— Покажите, — сказал Ламберт.

Андреас омыл кровеносные сосуды вокруг сердца, ткнул иглой в артерию — крови не было, ткнул в вену — кровь медленно пошла. Он объяснил, что вены ведут к сердцу, а артерии от сердца. Вскрыв перикард*, он добавил, что лёгочная артерия — исключение, там крови ещё надо пройти через лёгкие.

----

Вскрытие длилось больше часа, каждый шаг Андреас комментировал. Когда было нужно, он раздавал краткие указания студентам: «Нож. Ткань. Больше света». Он сам не заметил, когда все трое — даже Жан, который обычно не мог сосредоточиться на занятии и получаса, — полностью вовлеклись в процесс. Они ассистировали, делали записи, меняли воду для инструментов.

Сердце, лёгкие, печень, почки теперь лежали по отдельным ёмкостям, каждая была подписана. Андреас заставлял студентов осматривать клапаны, места крепления органов, описывать их цвет и структуру. Когда Франческо, уже без прежней уверенности, отметил, что селезёнка у человека должна быть сине-черной, как у свиньи, Андреас с охотой подпустил ученика ближе к столу, предложив получше разглядеть орган.

Ламберт оказался самым способным: он быстро понял разницу между веной и артерией на ощупь, сразу заметил, что у их покойника необычно толстая стенка левого желудочка. Франческо, наоборот, едва держался на ногах. Запах он ещё мог переносить, но когда Андреас принялся вычерпывать содержимое кишечника и разматывать кишки вдоль, показывая, что у взрослого человека их длина в шесть раз превышает рост, Франческо зажмурился. Он, однако, не выпустил из рук таз, куда профессор складывал отходы пищеварения.

— Пиши, — сказал Андреас Жану, в руках которого теперь была тетрадь. — Записывай, что видишь. Вскрываю череп.

Жан прилежно водил пером по листу: «Срезан свод черепа. Мозг серый, рыхлый. Мозжечок — шар, состоит из слоёв, не из ячеек».

— Никаких пустых полостей, как у Галена? — спросил Жан.

— Никаких, — кивнул Андреас. — Запоминайте: у младенцев швы черепа мягкие, у взрослых срастаются.

Он видел, как в глазах Жана борется ужас с любопытством, и понимал: игра стоила свеч. Студенты уже забыли о риске, на который пошли, заполучив труп у могильщиков. Они больше не вздрагивали от любого шороха за стенами сторожки. Теперь эти юноши спорили, кто первый заметит что-то необычное в строении органов, кто точнее нарисует срез. Андреас улыбнулся.

Закончив вскрытие, он велел всё убрать, промыть инструменты, завернуть останки покойного в тряпку и отнести, как было условлено, на задний двор хижины, к забору.

Они вышли за кладбищенские ворота и направились вниз по пустой улице. На перекрёстке Андреас остановился, чтобы попрощаться со студентами.

— Не забудьте тщательно вымыть руки, как будете дома. Но сперва снимите одежду, её нужно обязательно выстирать, — тоном строгого наставника сказал он.

На Андреаса глядели три пары уставших после бессонной ночи, но очень живых и восторженных глаз. Они кратко простились и разошлись.

Оказавшись в своей комнате, которую он снимал у пожилой сварливой итальянки, Андреас запер дверь, вымылся, надел чистые вещи, но, вместо того, чтобы лечь в постель, он встал у окна, облокотившись на край стола. Он чувствовал, как внутри кроме радости и облегчения разрастается холодная, требовательная пустота. Андреас знал, что недостаточно будет принести пачку зарисовок и описаний в университет как аргумент в споре с Курцием и Монтанусом — преданными галенистами. У этих профессоров всегда будет возможность сказать, что перед ними частное отклонение, и тогда никакого смысла в этой ночи не останется.

Андреас вспомнил, как в его времени каждый шаг медицинского осмотра фиксировался в протоколе: дата, температура тела, симптоматика, динамика изменений. Каждую особенность формы органа можно и нужно было связать с его работой, а главное — с болезнью, которая этой работе мешает. Если сердце увеличено — значит, оно было перегружено; если селезёнка как глина — значит, организм долго боролся с инфекцией.

Он понимал: чтобы изменить науку, нужно не просто рисовать и описывать, но учить видеть причинно-следственные связи, закономерности. Андреас сел за стол и начал формулировать инструкцию.

«При вскрытии: оценить состояние кожи, цвет, тургор; отметить гематомы, раны, язвы. Вскрывать по слоям и фиксировать, где начинается гниение; каждый орган описывать по размеру, консистенции, цвету. При возможности — сравнивать с нормой: если у всех трупов одинаково — это правило, если у некоторых иначе — искать причину…»

Он так и не лёг спать: писал, рисовал, чертил таблицы и всё думал, как объяснить истину тем, кто привык верить Галену больше, чем своим глазам. Он сознавал: одного вскрытия мало, для сравнения результатов их нужно десять, двадцать, каждое должно быть описано по протоколу.

В какой-то момент Андреас понял, что даже если завтра его выгонят из университета или сдадут стражам закона, сделанное не будет напрасным: он уже успел заразить своих студентов сомнением. Ламберт будет добросовестно зарисовывать органы такими, какими запомнил их во время вскрытия, Жан станет спорить с любым профессором о том, что видел своими глазами, да и Франческо, возможно, перестанет слепо верить учебникам, повинуясь энтузиазму товарищей. Впервые за долгие годы на душе у Андреаса было легко.

----

Мондино де Луцци (лат. Mundinus; ок. 1270–1326) — итальянский врач, анатом и профессор хирургии Болонского университета. В 1315 году провёл первое задокументированное публичное вскрытие человеческого тела в средневековой Европе. Годом позже написал Anathomia corporis humani — первый в истории специализированный анатомический трактат, основанный на вскрытии трупов. Несмотря на опору на живое наблюдение, Anathomia в целом следовала галеновской анатомии и воспроизводила её ошибки.

Аверроэс — латинизированное имя Ибн Рушда (1126–1198) — андалусского философа и врача из Кордовы. Его медицинская энциклопедия Kulliyat («Общие начала медицины»), переведённая на латынь под названием Colliget, входила в обязательную программу ведущих европейских университетов.

Война между Францией и Священной Римской империей в 1536 году — очередной виток Итальянских войн: в 1536 году французский король Франциск I вторгся в Савойю и Пьемонт. Именно это столкновение вынудило Везалия — как подданного империи — покинуть Париж.

Sternebrae (лат.) — сегменты грудины. Гален, проводивший вскрытия обезьян, насчитал в грудине семь сегментов и ошибочно распространил этот вывод на человека. Везалий установил, что человеческая грудина состоит из трёх частей.

Перикард — двухслойная фиброзно-серозная оболочка, охватывающая сердце. Термин восходит к греческому peri («вокруг») + kardia («сердце»); его ввёл Гален, впервые подробно описавший эту структуру.

6. Новая система

Новая системаПадуя, 1539-1540 годы

Здания вокруг хозяйственного двора при университете обветшали годы назад, и теперь служили складами всякой рухляди. Поэтому, когда Андреас попросил для научных целей этот дворик в своё распоряжение, ректорат не возражал. Вместе с Жаном они растянули на прочных деревянных жердях навес, поставили дубовые столы: один для инструмента, два других — для тел. С тех пор у Андреаса появилась собственная прозекторская.

Получить официальное разрешение на исследования было уже сложнее, долго пришлось обивать пороги. Но Андреас был вежлив и настойчив, он знал, кому стоит сулить академическую славу для университета, кому — поддержку щедрых меценатов, если его труд преуспеет. Месяц витиеватой дипломатии, и он получил одобрение научного совета. Теперь Андреас мог запрашивать тела казнённых преступников у судьи уголовного трибунала* и проводить вскрытия, не таясь. В тот день, когда он сообщил об этом Ламберту, Жану и Франческо, те радовались как дети.

Студентам Андреаса каждый день, проведенный в прозекторской, приносил новые открытия, в его же голове уже существовала завершённая анатомическая энциклопедия. Её нужно было осторожно разложить на фрагменты, которые убедили бы студентов, профессоров Падуанского университета и всех, кто будет читать труд после.

Собственное всеведение Андреаса совсем не радовало — напротив, очень беспокоило. Главным страхом за время работы над книгой было, что однажды кто-нибудь донесёт, и в комнатушку под крышей ворвётся стража во главе с инквизитором. Его спросят, откуда на бумаге эти мысли? Не послал ли их сам дьявол? Андреас знал: обвинение в ереси — тягчайшее для церкви. И по ночам он прислушивался, не отбивают ли на лестнице ритм тяжёлые шаги. Боялся, не звучат ли эти шаги в домах его студентов, с охотой помогавших профессору в работе.

Каждую строку трактата Андреасу проходилось пропускать через внутренний ценз: допустима ли здесь такая степень точности, какие взаимосвязи можно назвать открыто, а какие – оставить аккуратными подсказками для последователей.

Немало сложностей принёс Андреасу собственный язык, тяготевший к привычным оборотам. Он нарочно перестраивал фразы, внедрял латинские формулы и устойчивые академические конструкции, чтобы текст звучал традиционно. Но в этой обманчивой оболочке развивалась совсем новая цепь рассуждений: строение органа предшествовало его функции, состояние той или иной системы объясняло изменение работы организма в целом, а выяснить это можно было при тщательном осмотре пациента.

Очень много внимания он уделял чистоте рук и инструмента: как на вскрытиях, так и в тексте трактата. Однажды Ламберт спросил, зачем тратить столько ткани на уборку рабочего места и подготовку тела. Андреас сдержанно пояснил: «Порча воздуха и разложение — не только видимость. Мы пока не знаем, почему, но от этого можно погибнуть».

В книге, которую он составлял, эти принципы становились неотъемлемой частью каждого раздела. Андреас указывал, как готовить инструменты, как обрабатывать раны, вести наблюдение за больным, как проводить первичное обследование методами перкуссии и пальпации.

Он избегал теорий, которые не мог доказать, и каждый раз, описывая последовательность действий, отмечал: «Повторение опытов показало...», или «Во всех случаях, когда...». Андреас создал своего рода клиническую статистику, хотя сам относился к своим выводам осторожно, оставляя за читателем право перепроверить всё на практике.

Через полгода к работе над книгой присоединился Ян Стефан ван Калькар — талантливый художник школы Тициана. Андреаса с ним познакомил Ламберт, вместе с Яном они посещали лекции по философии как вольнослушатели. Художнику нравилось, подобно Леонардо, проникать в тайны строения человеческого тела, а Андреас рад был предоставить ему такую возможность. Наброски Яна обогатили анатомические записи: там, где слово могло воззвать только к уму, линия вовлекала взгляд и воображение.

А середине осени 1539-го все текстовые материалы для книги были собраны. Глядя на увесистую стопку записей, Андреас понимал: перед ним труд, способный изменить представления о человеческом теле.

----

Письма шли медленно. Но даже с задержкой в месяц-другой Андреас видел, как за пределами Падуи его работа приобретает вес. Больше всего книга заинтересовала печатника Иоганна Опорина* из швейцарского Базеля. Он был человеком нового времени: не только знал спрос, но и умел его создать. Опорин сразу признал в рукописи Андреаса нечто большее, чем сборник профессорских наблюдений, и предложил небывалое: издать труд с «натуральными изображениями», чтобы ни один скептик не мог сказать, будто автор выдумал то, чего не видел сам.

На вопрос издателя о том, есть ли у Андреаса умелый художник, тот с готовностью порекомендовал Яна ван Калькара. Опорин, узнав, что Ян наследует традиции самого Тициана, одобрил выбор, и работа над изображениями закипела.

Сам процесс рождения иллюстрации оказался куда сложнее, чем предполагал Андреас. Сначала Ян рисовал на пергаменте, выверяя линии и пропорции со строгостью архитектора или инженера. Из-за этих зарисовок вскрытия стали походить на театральные репетиции: каждый раз Андреас выстраивал тело так, чтобы Ян мог ухватить самый полный ракурс. Тот зарисовывал не только разрезы и органы, но также порядок действий при вскрытии и даже диагностике: как держать инструмент, где искать скрытый нерв.

Готовая гравюра отправлялась мастеру, который вырезал тот же рисунок в зеркальном отражении на деревянной доске размером с книжную страницу — так, чтобы после печати каждая линия легла точно на своё место. Только после десятков пробных оттисков и корректировок гравюра попадала в руки Опорина.

Вскоре в комнате Андреаса появились первые матрицы* — тяжёлые, пахнущие смолой и древесиной, с острыми рубцами штрихов. Он брал их в руки с почтением и немного с опаской, подолгу разглядывал, как вещественные доказательства не напрасно потраченных лет.

Ему теперь было за тридцать, в уголках глаз на загорелой коже пролегли первые морщинки. Родной Гданьск, университет, своих настоящих родителей он вспоминал всё реже. Не мог, да и не позволил бы себе, забыть лишь её, обитательницу маленького, уже потемневшего от времени медальона.

Письма из Фландрии по-прежнему приносили ему почти физическую боль. Получая их, он ещё несколько дней ходил словно в забытьи. К его облегчению, в Падуе ему стали реже приходить весточки от матери настоящего Везалия. Тем не менее, она как-то узнала о его работе — вероятно, от мужа: в медицинской среде труд Андреаса уже был на слуху. За прошедшие годы мать не раз спрашивала, не может ли он приехать в Брюссель хотя бы на пару недель. Он же выдумывал поводы для отказа: «дороги до конца весны разбиты», «идёт война, дорога небезопасна для одинокого путника», «слишком занят с академической работой»...

От тяжких мыслей Андреасу помогало отвлечься общество Жана, Ламберта и Франческо. Они уже окончили университет, вели врачебную практику, но всё свободное время посвящали совместному труду. Иногда они собирались у Жана в просторном доме в пригороде Падуи, пили крепкое вино и спорили до утра о назначении разных систем в организме, происхождении и лечении недугов.

В один из летних дней 1540-го Опорин прислал пробный оттиск: на плотном листе чернели сразу и буквы, и линии тела. Андреас провёл пальцем по бумаге и поймал себя на том, что впервые за долгое время ощущает гордость. Не за себя, а за общий труд, который, вопреки всем рискам и законам времени, вот-вот станет достоянием каждого, кто готов мыслить и лечить иначе. В письме печатник отметил: «Гравюры ваши таковы, что любой учёный муж признает: ложь невозможна».

----

Уголовный трибунал — в Падуе, находившейся под управлением Венецианской республики, тела казнённых преступников поступали в распоряжение уголовного суда. Именно падуанский судья уголовного трибунала с года регулярно передавал Везалию тела казнённых для анатомических занятий.

Перкуссия — диагностический приём: врач выстукивает пальцами поверхность тела и по характеру звука судит о состоянии органов под ней — наполнены ли они воздухом, жидкостью или уплотнены.

Пальпация — ощупывание тела руками с диагностической целью, один из древнейших врачебных приёмов.

Ян Стефан ван Калькар (ок. 1499–1546) — нидерландский живописец и гравёр эпохи Возрождения, ученик Тициана. Прославился в Италии как виртуозный портретист, чей стиль был практически неотличим от манеры его учителя. Но в историю вошёл прежде всего как предполагаемый автор виртуозных анатомических рисунков для труда Андреаса Везалия «О строении человеческого тела» (1543).

Леонардо да Винчи (1452–1519) — художник и учёный эпохи Возрождения. Вёл самостоятельные анатомические исследования, вскрыв около тридцати трупов и заполнив тысячи страниц записных книжек подробнейшими рисунками органов, костей и мышц. Его работы по анатомии так и не были опубликованы при жизни и не оказали прямого влияния на современников; мир должен был ждать следующего поколения, пока Везалий не издал De humani corporis fabrica.

Иоганн Опорин (Oporinus; 1507–1568) — один из наиболее значительных печатников Базеля XVI века. В молодости — ассистент Парацельса; впоследствии обратился к книгопечатанию, сосредоточившись на высококачественных гуманистических изданиях. В типографии вышли De humani corporis fabrica и Epitome Везалия.

Матрицы — в типографском производстве XVI века — медная пластина с отпечатком буквы, полученным ударом стального пунсона. В матрицу заливался расплавленный металл (сплав свинца, олова и сурьмы); полученный литой знак после обработки поступал в набор. Матрица служила многократно и была одним из главных активов типографии.

7. Долг

ДолгБазель, 1541 год

Андреас стоял у распахнутого окна, глядя на медленное течение Рейна и укрытые облаками горы вдали. На его ладонях ещё не высохли следы типографской краски. Рядом на большом столе из красного дерева лежали первые экземпляры фолианта — тяжёлые, пахнущие свежей бумагой, с тиснёными на обложке латинскими буквами: De humani corporis fabrica.

В кабинет вошёл Опорин и положил на стол ещё один томик — изящный Epitome*, который только что принёс из переплётной.

— То, что вы создали, перевернёт Европу, Андреас, вы понимаете? — издатель подошёл к нему и положил руку на плечо. — К вам будут приезжать из Мадрида и Парижа, из Рима и Кракова, чтобы услышать ваши мысли, увидеть вас в деле. Вы составляете теперь конкуренцию не профессорам, а целым университетам.

Андреас не слышал этих слов. За окном начался дождь, и он смотрел, как темнеет гранитная мостовая, а гладь реки становится матовой и будто шершавой. Издатель заметил его невнимание и тоже выглянул в окно.

— Да, погода в Базеле в это время переменчивая, — вздохнул он, поёжившись от прохладного ветра. — Отдохните, друг мой. Вы проделали большую работу.

----

Андреас брёл по улице, не глядя по сторонам. Ему не хотелось возвращаться в роскошные, но пустые комнаты, снятые для него Опорином, но дождь всё усиливался, и он совсем продрог.

Оказавшись в тихой прихожей, он с минуту стоял на пороге, давая возможность глазам привыкнуть к полутьме. Затем прошёл в гостиную, где вдоль стен стояли книжные полки, и увидел на столе стопку писем, принесённых, видимо, слугой, пока сам он был в типографии. Поверх других конвертов лежал один, отличавшийся от прочих. На тонкой дорогой бумаге красовался герб, который Андреас узнал сразу — двуглавый орёл рода Габсбургов.

Вскрыв конверт, он прочёл выведенные каллиграфическим почерком строки. «Император Священной Римской империи Карл V*, оценив по достоинству медицинский труд, ему посвящённый, приглашает Андреаса Везалия занять место его придворного хирурга».

В приоткрытое окно ворвался ветер, лист в руках Андреаса затрепетал. На посвящении настоял Опорин: по его словам, это было негласным законом для столь большого и значимого издания — иметь большое и значимое имя на первом развороте. Андреас не спорил, он доверял издателю во всех формальных вопросах. Теперь он держал в руках знак наивысшего признания, возможного для учёного его времени. Ему предстояло отправиться ко двору самого могущественного монарха в западном мире.

Андреас, не раздеваясь, лёг на широкую кровать. Он закрыл глаза, и долго ещё перед его мысленным взором сменяли друг друга выверенные до мельчайшей линии анатомические гравюры, строгие латинские буквы трактата, которому он отдал больше шести лет своей жизни. Своей ли? Словно в дымке, уже на грани сна, ему привидился охваченный огнём одинокий хлев в поле, над которым занималась заря.

----

На следующий день Андреас надел вычищенный и выстиранный дублет, взял с собой только экземпляр фолианта и письмо с золотым гербом. В соборной капелле* его уже ждали профессора из Падуи, Брюсселя и Базеля, местные лекари, сам Опорин и его жена. Приехали поздравить своего наставника и Франческо с Ламбертом. Жан не смог выбраться: у него на днях была свадьба с розовощёкой юной итальянкой, дочерью зажиточного купца.

Торжественная речь после молебна длилась недолго. Андреас поблагодарил собравшихся здесь и всех, кто словом или делом помог книге увидеть свет. Десятки глаз смотрели на него с почтительным интересом — всем уже, кажется, было известно об императорском приглашении. Потом был обед: солёная рыба, хлеб, выдержанное вино. Андреас почти не ел, на вопросы отвечал односложно.

Когда церемония закончилась, он проводил друзей до церковных ворот. Франческо настаивал на том, чтобы собраться где-нибудь вечером и «отметить как положено». Андреас засмеялся и обнял их с Ламбертом.

— Вы понятия не имеете, сколько для меня сделали.

— Для науки, — поправил Ламберт, он тоже улыбался.

Андреас смотрел, как медленно тают в серой пелене дождя силуэты его товарищей. Он вернулся в собор. Каменные стены, тёмные от сырости, напоминали ему об анатомическом театре, только вместо формалина здесь пахло ладаном и воском. Он встал в нефе у мраморной купели и обвёл взглядом высокие своды.

Впервые за долгие годы в его голове было совершено пусто. Не нужно было думать о предстоящих визитах, составлять в уме ответные письма, переживать о сроках, в которые было обещано подготовить иллюстрации.

«Долг исполнен, — он опустил голову. Сделанное было для него не заслугой, но виной. Тяжким наказанием, которое он отбыл. — Что теперь?»

Андреас поднял взгляд. В полумраке над холодной купелью он вдруг увидел деревянную скульптуру Девы Марии, глядящей с нежностью и тоской на младенца в своих руках. И в этот момент груз, разраставшийся внутри, словно обрушился, унося за собой всё здравомыслие.

«Я вернусь в Лёвен, — пальцы Андреаса сжались в кулаки. — Да, я упаду в ноги к этой женщине и скажу, что её любимый сын давно мёртв. То, что должен был сделать настоящий Андреас — дерзкий и одарённый храбрец, готовый бросить вызов авторитетам, — сделал самозванец с мудростью будущих столетий в голове».

Он отступил в нишу, за колонну, чтобы не видеть добрых глаз Мадонны. И теперь, когда он уже был готов ступить на плаху раскаяния, в памяти ожил другой взгляд — той, кого он однажды любил, но не смог сберечь.

В тот день они сидели вместе в университетском дворе — влюблённые, ещё не женатые.

— Ты знаешь, — задумчиво сказала она, поправив отворот его халата. — Я никогда не смогу сделать то, что можешь сделать ты. Принести кому-то надежду и спасение. Ты выбрал лучшее дело из возможных. Надеюсь, ты никогда не откажешься от этого дела.

Надежда и спасение... Он не помнил, как вышел из собора, как пересёк сквер и попал на набережную. Тучи над Рейном понемногу расступались, хотя солнца и неба ещё не было видно.

«Я не откажусь», — обещал он не себе, но той, что жила в нём вечным голосом совести.

Теперь он знал, что всё же встанет перед императором. Что поблагодарит за великую честь, оказанную ему. Но от должности придворного лекаря он откажется. На границе Франции и Италии его ждали сотни больных и раненых, лишённых всякой надежды.

Свой долг истории он вернул, но оставался выбор, сделанный много лет назад, когда он, совсем ещё юный, переступил порог факультета медицины в родном Гданьске. Этот выбор был с ним до конца жизни — своей ли, или чужой.

----

В тот день в саду небольшого, но добротно выстроенного дома во Фландрии зацвели первые хризантемы. На табурете за письменным столом сидела пожилая женщина, перед ней лежал увесистый фолиант. Она с болезненным вниманием разглядывала иллюстрацию, напечатанную на первой странице книги. Это был портрет автора.

Годы прошли с тех пор, как она обняла на прощание своего сына Андреаса, уезжавшего в Париж обучаться медицине. Но годы не сделают кудрявые чёрные волосы прямыми и русыми, черты лица не обретут с годами совершенно иную форму. И глаза. На неё с гравюры смотрели чужие глаза.

Она прижала сухие пальцы к бумаге, будто пыталась нащупать под слоями печатной краски настоящую плоть и кровь. Потом подняла голову и произнесла в тишине пустой комнаты:

«Это не мой сын. Не мой Андреас».

----

Epitome (лат. «Краткое изложение») — сокращённый и менее дорогой «спутник» к многотомной Fabrica, вышедший одновременно с ней в Базеле у Опорина. Предназначался для студентов: содержал увеличенные иллюстрации из Fabrica и разрезные листы для составления бумажного анатомического манекена. В год выхода стоил 10 батценов — цену четырёх обедов в базельской харчевне.

Карл V (1500–1558) — правитель, в чьих владениях «никогда не заходило солнце»: он был одновременно императором Священной Римской империи (с 1519 года) и королём Испании Карлом I (с 1516 года). Большую часть правления провёл в войнах с Францией и Османской империей.

Капелла при соборном храме — небольшое молельное помещение в структуре кафедрального собора или коллегиальной церкви, часто использовавшееся для частных месс, заупокойных служб и хранения реликвий.

8. Как устроен мир

Как устроен мирМадрид, 1541 год

Церемониймейстер остановился у двери и, не оборачиваясь, произнёс вполголоса:

— Шляпу полагается снять здесь. Держите её в левой руке, правой поднесёте книгу, когда я объявлю ваше имя. При входе молча преклоните колено. Его Величество может не заговорить сразу, до тех пор молчите.

Андреас снял шляпу, поправил книгу под мышкой. Тяжёлая дубовая дверь отворилась. За ней он ожидал увидеть роскошный тронный зал, но его ввели в просторную рабочую приёмную. Одну её стену разрезали узкие окна, другую покрывали выцветшие гобелены. По обеим сторонам замерли в почтительном напряжении четверо придворных. У дальнего окна вполоборота стоял человек в тёмном ропоне*, расшитом золотыми нитями. Он смотрел во двор. Андреас опустился на колено, мрамор холодил кожу даже сквозь плотную ткань.

Император обернулся не сразу. Андреас, не решаясь посмотреть ему в лицо, разглядывал чёрный бархат, покрывавший плечи монарха, цепь ордена Золотого руна, звенья которой мерцали в узких лучах солнца. Император Священной Римской империи Карл Пятый стоял, подавшись чуть вперёд, опираясь больше на левую ногу. Руки у него были сухие, покрытые, как древесными наростами, подагрическими узлами.

— Андреас Везалий, — громко объявил церемониймейстер. — Доктор медицины, профессор анатомии. Подносит свою книгу, посвящённую Императорскому Величеству.

Андреас поднялся, сделал несколько шагов вперёд и с поклоном протянул книгу в изысканном серебряном окладе, изготовленном по заказу Опорина одним из лучших ювелиров Базеля.

— Я благодарю Священное Императорское Величество за покровительство в моём труде, — произнёс Андреас заученные слова. Он говорил на французском: придворный секретарь в письме дал понять, что монарх не понимает разговорной латыни. — Книга сия написана не ради славы автора, но чтобы истина о человеческом теле была явлена миру — на пользу науке, во здравие людей, коими, по милосердию божию, вы управляете.

Карл принял книгу и, кивнув, открыл её. Только теперь Андреас решился поднять взгляд на лицо правителя. Под морщинистыми веками залегли мутно-серые глаза. В бороде его было уже много седых волос, нижняя «габсбургская» челюсть заметно выступала вперёд, но в общем черты императора не выглядели уродливо. У него было уставшее, но благородное лицо.

Карл отложил книгу, и Андреас успел заметить, что на гравюре, которую разглядывал монарх, был изображён человеческий череп.

— Корона принимает ваш труд с признательностью, — сказал исператор по-французски.

Повисла тишина. Церемониймейстер тронул Андреаса за локоть. Тот снова глубоко поклонился и, не поворачиваясь к императору спиной, покинул приёмную. В коридоре он задержался, пытаясь понять, что чувствует. Он ожидал, что встреча с великим правителем будет если не торжественнее, то хотя бы дольше. И теперь, когда написанная книга была вручена, он понял, что не испытывает даже облегчения.

----

Личным приёмом день не заканчивался, на закате был назначен церемониальный ужин со знатью и светилами науки. Андреаса проводили в небольшую гостиную для ожидания. Там он долго и задумчиво смотрел в окно, оставленный всеми, кроме молчаливого придворного стражника, сливавшегося со стеной в углу.

Сколько прошло времени, Андреас не заметил. Он сидел в кресле, сжимая в кулаке висевший на шее медальон, когда за дверью послышались шаги. В гостиную вошёл молодой слуга.

— Его Величество желает показать вам кое-что до начала застолья, — объявил тот.

Андреас встал, одёрнул дуплет и проследовал за придворным. Они прошли по длинному коридору в соседнее крыло, затем — через библиотеку, где до самого потолка высились тёмные полки, уставленные книгами. Слуга открыл дверь в небольшую комнату и жестом указал входить.

Андреас замер на пороге. Вдоль стен он увидел многочисленные стеллажи, а в центре комнаты — резные столы, на которых, как в музее, были разложены диковинные вещи: приборы, оружие, манускрипты. Над стеллажами по стенам висели живописные полотна и гобелены. Комнату освещали два больших канделябра.

— Скоро будет тридцать лет, как я правлю людьми и землями, — послышался голос императора. — Эти годы научили меня многому. Но одна из главных истин: монарху следует держать биже к себе тех, кто понимает, как устроен мир. Я ценю таких людей. И вещи, которые они создают, — он развёл руками, указывая на свою коллекцию.

Андреас поклонился Карлу. Он заметил, что немного сутулится, чтобы разница в росте с императором была не такой разительной. Вместе они подошли к ближайшему столу. На нём стояло несколько настольных часов, самые большие из которых были в корпусе из позолоченной бронзы, с несколькими циферблатами и маленькой фигуркой рыцаря, который отбивал четверти молоточком. Карл смотрел на часы с нескрываемой гордостью.

— Нюрнбергский мастер. Работал один и редко принимал заказы... Старика уже нет в живых, искусство его умерло вместе с ним, — Карл провёл пальцами по золотым узорам. — Мы всегда должны оставлять после себя продолжателей дела, не так ли?

На душе Андреаса стало горько, но он, помня, перед кем стоит, промолвил тихо:

— Да, Ваше Величество.

Они прошли дальше, монарх указал на стену, где висела короткая аркебуза* с колёсцовым замком. Андреас разглядел спусковой механизм: пружина, кремень, полка для пороха. Смертоносное оружие против тех, кто до сих пор был вооружён арбалетом.

На стеллаже под аркебузой стояла астролябия* арабской работы — бронзовая, с тонкой гравировкой по ободу. Рядом на беломраморном постаменте Андреас с удивлением разглядел маленькую механическую мельницу.

— Она устроена как настоящая, даже может перемолоть несколько зёрен, — в голосе императора прозвучала улыбка.

Они прошли дальше.

— Только проникнув в суть вещей и явлений, человек может создавать нечто, способное менять мир по его воле, — задумчиво произнёс Карл.

— Также и в моём деле, — кивнул Андреас. — Лишь поняв, как устроен организм человека и отдельные его части, можно найти верный метод и средство для лечения.

Карл посмотрел на него — в первый раз по-настоящему, не мельком. Андреас опустил глаза и тоже подошёл к столу. Здесь на длинной бархатной подушке, рядом с проржавевшим компасом, лежал такой привычный для него предмет — очки. Привычный... Андреас замер. Не веря своим глазам, он наклонился к столу, разглядывая прямоугольную оправу, сделанную из пластика. Да, из пластика, как и тонкие дужки, прикреплённые к основной части маленькими крестовыми винтами.

— Разрешите ли посмотреть ближе? — хрипло спросил Андреас.

Император кивнул, и он взял очки в руки, поднёс к лицу, чтобы на просвет убедиться: линзы были идеально прозрачными, без мутности и пузырьков, лишь слегка поцарапанными по краям.

— Могу я спросить, откуда они, Ваше Величество?

— Нашли в вещах одного итальянского художника после его смерти. Он был учеником Леонардо да Винчи, — сказал Карл. — Никто при дворе не смог объяснить мне, почему эти окуляры такой необычной формы, из чего и как сделана оправа. Мои мастера не поняли даже, зачем нужны такие стёкла, ведь те, кто затрудняется читать вблизи, надев их, говорили, что написанное видят ещё хуже*.

— Как необычно, — едва слышно сказал Андреас. Его руки подрагивали, когда он возвращал очки на подушку.

— Загадок, по воле Создателя, полон земной мир, — Карл отошёл к окну. — Но мы довольно любовались творениями чужих умов. Теперь поговорим о вашем. Вы ведь поступаете ко мне на службу.

Это был не вопрос. Андреас, с трудом отведя глаза от лежавших на бархате очков, не сразу подобрал слова.

— Ваше Величество, — начал он. — Я полагаю, что смогу принести больше пользы вашей армии, чем вам лично. Вы ведёте долгую войну, и лишь Господу известно, каким будет число раненых на полях сражений. Я смогу руководить вашими медиками, учить их лечению даже самых сложных увечий...

— При дворе вы тоже будете учить, — Карл оборвал его строго. — И лечить. Вашими пациентами будут первые люди империи, в их числе и полководцы. От этих мужей успех войны зависит больше, чем от горстки солдат.

Повисла тяжёлая пауза.

— Я не торгуюсь с подданными, — отрезал монарх. — Решено. Вы остаётесь.

Он повернулся и медленно вышел из комнаты, прихрамывая. Андреас остался один среди императорской коллекции, прикованный к месту волей правителя.

----

На ужине добрая половина стола отделяла Андреаса от императора. Ближе к Карлу сидели самые высокородные, влиятельные и богатые слуги Империи. Ближе к Андреасу были профессора, купцы, среднего достатка землевладельцы. По левую руку от него расположился тучный испанец, державший виноградники в Кастилии. Он не знал ни латыни, ни даже французского, поэтому разговор с ним ограничился вежливым приветствием.

Справа же сидел высокий мужчина лет пятидесяти на вид. С ним Андреас тоже поздоровался, но тот ответил не сразу. Сперва мужчина бросил странный взгляд — хмурый и будто бы печальный. Андреас был готов спросить его, в чём дело, но слуги принесли первые блюда. На столе появились жареная птица, кислый соус из айвы, пшеничный хлеб; бокалы наполнили разбавленным красным вином. Зазвучали торжественные речи.

Андреас едва притронулся к блюдам. Он размышлял о том, что увидел в коллекции императора. Никаких сомнений не было, что очки, которыми владел Карл, были созданы столетия спустя.

«Значит, в этом мире и до меня жил кто-то из другого века, — думал Андреас. — Чёрт, как много я бы отдал за то, чтобы поговорить с ним... Хотя что принёс бы этот разговор, кроме обоюдного страдания? Он умер здесь, значит, не смог найти дорогу домой. Этой дороги, возможно, нет вовсе. И всё же держаться друг друга — в этом была бы хоть какая-то опора. Может, есть и другие, и они сейчас совсем рядом? Только как мы друг друга узнаем...»

— Я слышал, вы написали замечательный труд, — низкий голос мужчины справа заставил Андреаса вздрогнуть.

Тот говорил на французском, но произношение было непривычным, более жёстким в согласных.

— Я могу сказать вам лишь об усилиях, приложенных к этой книге, но не о том, какой она вышла, — ответил Андреас, рассеянно улыбнувшись. — Об этом будут судить врачи и учёные, которым она попадёт в руки.

— Я знал одного юношу, — помолчав, сказал мужчина. — Очень способного молодого человека. Он тоже желал стать лекарем. Но я давно его не видел. Не знаю, где он теперь...

Незнакомец взглянул Андреасу прямо в глаза, и тому стало не по себе.

— Этот труд прославит фамилию Везалия. На века, — сказал мужчина.

Он взял бокал и, разом опустошив его, поднялся. Андреасу на миг показалось, что в глазах его собеседника промелькнула какая-то затаённая тоска.

— Прошу меня простить, — незнакомец коротко кивнул. — Рад был ужинать в компании столь яркого ума.

— Благодарю вас...

Лишь когда мужчина уже вышел из зала, Андреас понял, что не узнал имя своего собеседника. Он прикрыл глаза в усталости и досаде.

Свечи капали на скатерть. Прошло ещё около часа, прежде чем разговоры гостей, изрядно повеселевших, вдруг разом стихли. Поднялся император, и все также встали со своих мест. Он кивнул собравшимся и покинул ужин, оставляя Андреаса без всякой надежды на повторный разговор о должности при дворе.

«Теперь и мне здесь делать нечего», — вздохнул Андреас про себя.

----

Улицы Мадрида медленно остывали после жаркого дня. Ветер едва шевелил навесы лавок и верхушки редких кипарисов. Он отказал извозчику, пошёл пешком, обдумывая, что при следующей встрече скажет императору — надежды изменить решение монарха он не оставлял.

Внезапно из тени между двумя домами вышел человек.

— Вы — господин Андреас Везалий?

— Да, — без раздумий ответил он. А спустя мгновение отшатнулся, понимая, что вопрос был задан на фламандском.

Сзади послышались шаги, и, не успел Андреас обернуться, как на его затылок опустилось что-то тяжёлое. Брусчатка качнулась навстречу. Перед глазами стало темно.

----

Ропон — короткая верхняя одежда европейского мужского костюма эпохи Возрождения (как правило, до бедра или колена), нередко подбитая мехом, с широкими рукавами или без них. В первой половине XVI века ропон был распространён в Испании, Нидерландах и при дворах Священной Римской империи; его носили поверх камзола как парадную или выездную одежду знатных особ.

Аркебуза — гладкоствольное дульнозарядное ружьё с фитильным замком — одно из первых образцов ручного огнестрельного оружия, широко распространившееся в европейских армиях в XV–XVI веках. Весила около трёх килограммов; пуля калибра 15–17 мм пробивала рыцарский доспех на расстоянии до тридцати метров. К середине XVI века аркебуза стала основным пехотным оружием и постепенно вытеснила арбалет.

Астролябия — астрономический инструмент для определения высоты небесных тел над горизонтом, позволявший вычислять географическую широту и местное время. В эпоху Возрождения астролябия достигла пика популярности в Европе: её использовали мореплаватели, астрономы и учёные. Владение астролябией считалось признаком образованности; при дворах её изготавливали из бронзы с художественной отделкой — как предмет коллекционирования наравне с научным инструментом.

«...написанное видят ещё хуже» — в XVI веке очки уже существовали, но в них использовали только двояковыпуклые линзы, помогающие видеть вблизи. Очки с двояковогнутыми линзами, помогающие близоруким людям видеть вдали, появились гораздо позже.

9. Горький миндаль

Горький миндальМадрид, 1541 год

Холод от земляного пола поднимался по телу, просачивался сквозь одежду, а затем и сквозь кожу, добираясь до самого нутра. Андреас лежал, глядя в низкий потолок с деревянными балками, между которыми сквозь извёстку проступали капли влаги. Тесный подвал освещался лишь чадящей масляной лампой, висевшей у двери. В тяжёлом влажном воздухе стоял запах уксуса и гнилого дерева.

Он сел и попытался ощупать голову. Цепь на левом запястье лязгнула и натянулась — вбитое в стену кольцо не позволяло далеко отвести руку. Андреас тяжело выдохнул, опёрся спиной о холодный камень. От затылка к вискам распространялась тупая боль.

Он огляделся. Подвал был небольшой, заставленный бочками и мешками, у дальней стены виднелась полка с кухонной утварью и стояла пара колченогих табуретов. В углу лежала кучка соломы, до которой он с радостью бы добрался, чтобы лечь не на голой земле, но цепь была слишком коротка.

За дверью послышались шаги, Андреас напрягся всем телом. В подвал зашли двое мужчин: один высокий, другой — плотный и приземистый. Лица незнакомцев были скрыты в тени от висевшей за их спинами лампы. Только когда они прошли вглубь подвала, Андреас узнал своих тюремщиков. Приземистого он встретил в переулке после императорского застолья, перед тем, как свалился от удара сзади. А в высоком Андреас узнал печального незнакомца, заговорившего с ним за столом на приёме.

— Кто ты? Где Андреас? — спросил высокий мужчина по-фламандски.

Андреас не мог ответить сразу. Голова раскалывалась, мысли двигались медленно, как в вязкой трясине.

— Кто. Ты. Такой? — угрожающе повторил незнакомец.

— Я — Андреас Везалий, — голос зазвучал хрипло и словно издалека. — Профессор анатомии, приглашённый Его Императорским Величеством на должность лекаря при дворе. Если вам нужны подтверждения, напишите профессорам Падуанского университета, спросите типографа Опорина или любого из моих учеников! Меня знают в Париже, Падуе, Базеле и здесь...

— Молчи! — высокий незнакомец вскочил и двумя размашистыми шагами приблизился к Андреасу. Тот в смятении заметил, что на глазах мужчины блестели слёзы. — Подлый самозванец, как ты смеешь говорить мне, что ты — это он? Что ты — мой сын?!

Андреас закрыл глаза. Всё, что он собирался сказать дальше, было бессмысленным. Этот человек видел рождение настоящего Везалия, его первые шаги. Это он однажды благословил юного студента в дальнюю дорогу до Парижа. А после этого годами по ночам читал редкие письма от сына, которые клала ему на стол жена.

Молчание было невыносимым.

— Андреас погиб, — он не произнёс, но едва слышно выдохнул это признание. — Вместе со своим слугой. Когда я их нашёл, они уже были мертвы. Оба.

Мужчина отпрянул и отвернулся к стене. Второй тюремщик поднялся, сжимая кулаки.

— Когда? Где?

— В хлеву. Под Камбре. Восемь лет назад. По пути в Париж они остановились на ночь, а дальше... я не знаю. Не знаю, что случилось. Кроме меня там никого не было, и...

— ... и ты никому не сказал, — продолжил за него старший Везалий. Он повернулся, посмотрел в глаза Андреасу. — Ты взял его бумаги. Его имя. Его деньги. Восемь лет ты жил жизнью моего сына, пока его тело гнило в безымянной могиле...

— Я пытался всё исправить! — вдруг выкрикнул Андреас, подаваясь вперёд. Цепь громко лязгнула. — Труд по анатомии. Он должен был написать эту книгу, без неё наука... Я должен был всё исправить!

Андреас закашлялся, его душили рыдания.

— Вы не понимаете, вы мне не поверите, я не из этого времени! Я родился в двадцатом столетии, я учился на врача в Гданьске, а потом... Потом оказался в хлеву в Камбре, а рядом был ваш сын, он погиб, и я должен был... Исправить...

В глазах мужчин отразилось непонимание вперемешку с ужасом.

— Ты безумен, — произнёс старший Везалий дрожащим голосом. Словно спасаясь от смертельной угрозы, он метнулся к двери и скрылся на лестнице. Вслед за ним поспешно вышел и приземистый фламандец.

Андреас свернулся на земляном полу. Он хотел, чтобы мертвенный холод, пробиравший тело сквозь одежду, охватил его полностью, не оставляя внутри ни единого очага жизни.

----

Было сложно понять, сколько прошло времени. Зыбкую полудрёму разогнал лязг засова. Зашёл в этот раз лишь один коренастый фламандец. Он принёс глиняную миску и поставил на пол так, чтобы Андреас мог до неё достать.

Дождавшись, когда тюремщик выйдет, он подтянул к себе миску. Там оказалась густая гороховая похлёбка. Живот скрутило голодным спазмом, Андреас взял ложку, зачерпнул густой суп. И только теперь поверх запаха масла и гороха он почувствовал едва уловимый аромат горького миндаля.

Он поставил миску на пол.

«Ну вот, — подумал он. — Кажется, скоро всё закончится».

Он ждал этого. Не здесь и не так, но ждал — с той самой ночи в хлеву под Камбре, когда он глядел в безмятежное лицо юноши, распластавшегося на сене.

«Восемь лет — это, пожалуй, даже щедро», — подумалось ему.

Он хотел умереть иначе. На войне — это казалось правильным: спасать людей, пока есть кровь и силы. Умереть при деле, которое он выбрал на всю жизнь, смертью, которая что-то стоит. Но возмездие пришло раньше. И Андреас был готов признать, что такая участь справедливее. У палача — его право.

Синильная кислота*, предшественница цианида. Он знал, как это будет: кожа побагровеет от удушья, он не сможет сделать ни единого глотка воздуха. Останется лишь агония на бесконечные минуты. Ему было страшно умирать именно так.

Несколько мгновений Андреас смотрел в пустоту невидящим взглядом, а затем свободной рукой достал медальон из-под рубахи. Фотография выцвела — он берёг её, как мог, но годы, едкий пот, влага дождей сделали своё дело. Лицо на снимке едва угадывалось, оно стало почти призрачным.

«Жить — очень прочная привычка, — горько признался он себе. — Но ничего. Теперь у меня нет выбора, кроме как её преодолеть. Я иду».

Он взял миску. Зачерпнул ложкой побольше похлёбки, чтобы не растягивать агонию.

Но в этот момент дверь с треском распахнулась. Отец Везалия ринулся через порог, упал на колени рядом со своим узником и выбил ложку из его рук. Похлёбка плеснула на земляной пол. Мужчина взял миску, отступил к двери и остановился там. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений. Андреас, почти обезумев, не понимал, почему гибель внезапно отдалилась. Перед ним стоял отец того, чью жизнь он отнял. Украл. Где же закономерный итог?

Лицо старшего Везалия было снова скрыто тенью лампы. Андреас видел только, как дрожали его руки.

----

Синильная кислота — сильнодействующий яд, содержащийся в косточках персика, абрикоса, горького миндаля и ряда других растений в виде гликозида амигдалина. При измельчении и смешивании с водой амигдалин распадается, высвобождая синильную кислоту. Яд блокирует клеточное дыхание: ткани перестают усваивать кислород, что при достаточной дозе приводит к смерти в течение нескольких минут.

10. Соглашение

СоглашениеМадрид, 1541 год

Андрис ван Везель* поднялся к себе в кабинет, когда за окном уже сгустились безветренные южные сумерки. Комната была небольшой: рабочий стол, кресло, сундук у стены, книги в строгом порядке на полке. Дом принадлежал Франсу, давнему фламандскому другу ван Везеля, которому он доверял как родному брату. Франц переехал в Испанию, чтобы возглавить дворцовую стражу, и всегда с радостью принимал земляка, когда тот приезжал в Мадрид из Брюсселя.

Подойдя к столу, ван Везель зажёг свечу и долго смотрел в её пламя, вспоминая прошедшие месяцы.

----

Когда жена показала ему гравюру в книге Андреаса, он лишь отмахнулся: «Перестань стенать, женщина. Какой-то бездарь-художник изобразил твоего сына не похожим на себя, а ты уже решила, что его имя носит кто-то другой?»

Но эта и другие попытки ван Везеля успокоить жену не имели успеха. Она, сходя с ума от тревоги за Андреаса, начала медленно угасать: всё реже смеялась, всё чаще пропадала в саду. В конце лета она провела там целый день под проливным дождём, и когда ван Везель вернулся домой, она лежала в постели с жаром. Всего через неделю его жены не стало.

Он отправил сыну письмо с известием о смерти его матери, надеясь в то же время развеять опасения, поселившиеся в семье за прошедшие месяцы. Письмо не застало Андреаса в Базеле. Домовладелец ответил, что профессор отбыл в Мадрид ко двору Его Величества.

Ван Везель тоже получил приглашение на торжественный приём во дворце императора. Он ехал туда с предчувствием, что в тот вечер всё должно было решиться.

----

— Что с тобой?! — на пороге его кабинета стоял Франс. — Я ведь всё сделал, как мы условились. Принёс подонку отраву. Почему ты забрал у него миску? Кого ты решил пощадить — убийцу своего сына?

— Поговорим позже, друг, — устало вздохнул ван Везель. — Я благодарен тебе, но сейчас оставь меня одного.

Франс выругался и закрыл за собой дверь.

Почему? Он сам до конца не знал. Что не позволило ему остаться за дверью, спокойно наблюдать в просвет между досками, как мерзавец корчится от смертельного яда?

Аптекарь и придворный чиновник, ван Везель не убивал никого за свою благополучную и в целом спокойную жизнь. Неужели простое малодушие? Нет. Ему же хватило духа приготовить эту похлёбку, добавить туда вытяжку измельчённых персиковых косточек, способную за минуты прервать человеческую жизнь. Делая это, он был убеждён, что поступает справедливо, что он в своём праве.

Когда самозванец отставил миску, он понял, что тот обо всём догадался. В отчаянии ван Везель был готов войти в подвал и завершить начатое кинжалом, но вдруг тот, кто выдавал себя за его сына, взял в руку медальон, вздохнул и всё же зачерпнул ложкой похлёбку.

«Я хотел всё исправить!»

Вот оно. Этот человек украл личность Андреаса, его деньги и положение, но не промотал их, а приумножил. Все эти восемь лет его жизненный путь был достойным. В конце концов, этот самозванец даровал науке несомненно великий труд.

Свеча догорела и погасла. Ван Везель сидел в темноте, его мысли путешествовали по тропам далёкого прошлого. Он как теперь помнил тот день, исполненный надежды и тревоги, когда на свет появился Андреас. До этого у жены дважды случался выкидыш, а один раз роды завершились удачно, но младенец был совсем слаб и умер спустя неделю. Андреас же, на радость родителям, рос любознательным и крепким.

Ван Везель с грустной улыбкой вспоминал, как сын любил наблюдать за птицами, коллекционировать жуков. Как он удивлял стариков-соседей, зачитывая по памяти латинские названия растений из аптекарского огорода отца. Как, повзрослев, стал засматриваться на смешливую светловолосую дочь кузнеца...

Он поднялся, глядя невидящими глазами в ночь за окном.

Исправить.

Он снова зажёг свечу. Ночь предстояла долгая.

----

Когда за окном начало светать и на улице заскрипели первые телеги, ван Везель встал, умылся холодной водой и переоделся. Он решил спуститься в подвал сразу же, пока сомнения ещё не поколебали принятое ночью решение. В голове его был план, и он теперь готов был сделать всё, чтобы воплотить его в жизнь.

Андреас не спал. Он сидел спиной к стене, с подтянутыми к подбородку коленями и безвольно висящей на цепи рукой. Войдя, ван Везель молча поправил фитиль настенной лампы и подлил в неё масло, затем поставил поближе к пленнику табурет и сел.

Оба мужчины выглядели измождёнными. Они смотрели друг на друга с минуту, не говоря ни слова.

— Ты забрал себе имя моего рода, — сказал наконец ван Везель.

Андреас сжался, словно готовясь к удару.

— Теперь ты вернёшь это имя тому, чьё оно по праву крови. Моему внуку.

В изумлении Андреас поднял голову и встретил стальной, полный решимости взгляд.

— В Брюсселе живёт мальчик, — продолжил ван Везель. — Ему шестнадцать лет. Мать — дочь кузнеца с Верхней улицы, а отец... — он отвёл глаза. — Я знал о связи Андреаса с девчонкой, позволял ему выпустить пыл. Она до последнего скрывала, что понесла. Конечно, о свадьбе не могло быть и речи, я запретил сыну даже видеться с этой простолюдинкой.

Андреас слушал, не мигая. Слова ложились липкими пластами. Он уже догадывался, каким был план отчаявшегося отца.

— Как ты понял, мальчик рос незаконнорождённым, — продолжал ван Везель. — Мать его так и не взяли замуж. Ни она, ни её сын, впрочем, не нуждались: я помогал им деньгами, устроил парня в гимназию.

— И я должен...

— Да. Ты женишься на его матери. Ты признаешь ребёнка своим — перед законом, перед церковью, перед двором. Он станет наследником моей фамилии.

— Нет. Нет, нет... — Андреас схватился за цепь обеими руками, попытался встать, но повалился на колени. Рука сама потянулась к медальону на шее. — Я не могу, это не моя жизнь, не моя семья, нет...

Ван Везель медленно встал с табурета, подошёл к Андреасу и взял его за ворот рубашки. Голова пленника безвольно откинулась назад, глаза были полны отчаяния. Ван Везель достал из-за пазухи Андреаса медальон и раскрыл латунные створки. На помутневшем листе было сложно что-то разглядеть кроме едва различимых контуров женского лица.

— Я видел вчера, что ты распознал в супе яд, — тихо произнёс Ван Везель, глядя в сторону. — Ты хочешь уйти. Мне даже кажется, ты желал этого и раньше. Может быть, все эти годы... Но ты не уйдёшь, — он выдержал паузу. — До времени.

Андреас поднял голову.

— До времени?

— Ты будешь исполнять роль моего сына, пока я не найду для внука достойную жену и у него не появится наследник. Если в возрасте трёх лет ребёнок будет жив, можешь отправляться хоть прямиком в преисподнюю. В этом доме ты уже не будешь нужен.

— А если наследник умрёт раньше? Или ваш внук...

Ван Везель посмотрел на него хмуро, но решительно.

— У меня есть брат. Он знает ценность продолжения рода. Твоя будущая жена ещё молода, она сможет понести вновь. А в бумагах будет значиться, что ребёнок твой.

Андреас скривился.

— Теперь слушай внимательно, — голос ван Везеля стал совсем ледяным. — Если попробуешь уйти раньше срока, знай, что есть средства, после которых человек продолжает жить — слышать и понимать всё. Но тело тебе больше не будет принадлежать. Ни единый мускул. Ты останешься лишь стенающей душой, запертой в оболочке. И никто никогда не услышит твои мольбы.

Андреас не сомневался ни на миг, что у этого человека хватит и знаний, и воли воплотить такую угрозу в жизнь. Ван Везель поднялся. Пламя лампы дрогнуло. Ничего уже нельзя было изменить.

— Я сделаю, как вы скажете, — тихо произнёс Андреас.

— Да, — кивнул его тюремщик. — Ты сделаешь.

Он направился к двери и с порога добавил:

— Я выпущу тебя завтра. Нам нужно ехать в Брюссель, я отправлю распоряжение, чтобы там готовились к свадьбе. Но прежде ты явишься к императору и вступишь в должность. Пусть годы, которые тебя ещё будет носить земля, честью послужат имени моего сына.

Лязгнул засов. За стенами дома утренний воздух сотряс удар колокола — один раз, другой. Андреас, не мигая, смотрел в пол пустыми глазами. Он потянулся к груди, нащупал привычным движением цепочку, достал медальон, но замер, не открывая.

Верность ей была единственным, что осталось в этой жизни от него настоящего. Всё остальное было заимствованно, присвоено, выдуманно. И вот теперь он произнесёт, стоя рядом с чужой женщиной, те же клятвы, что обещал ей хранить.

Колокол ударил снова. Он опустил руку, не раскрыв медальона.

----

Андрис ван Везель — отец учёного Андреаса Везалия, был придворным аптекарем императора Максимилиана I, а затем его дочери Маргариты Австрийской. Позднее он служил аптекарем при дворе императора Карла V. Имя Везалий — латинизированная форма фламандского ван Везель (van Wesel). По традиции эпохи учёные переводили свои имена и фамилии на латынь. Семья происходила из германского города Везель, откуда и взяла фамилию.

11. Клятва

КлятваБрюссель, 1541 год

Дом кузнеца стоял в конце улицы, где мостовая переходила в утоптанную землю. Двухэтажный, с тёмными балками, он, казалось, сросся с соседними зданиями: замшелые фасады возвышались мрачной стеной, закрывая свет солнца для редких прохожих.

Дверь открыла невысокая женщина. На её лице, покрытом веснушками, уже отпечатался возраст, хотя Андреас знал, что ей нет и тридцати. Тёмные волосы были убраны под чепец, на руках, привыкших к работе, пролегли мелкие сухие морщинки. Бледно-голубые глаза смотрели из-под выцветших на солнце ресниц. Её звали Лотте.

— Проходите, — сказала она, отступая в полутёмную глубину дома. Её голос был мягким.

Андреас, пригнувшись, зашёл в дом вслед за ван Везелем. Лотте усадила гостей за стол. На льняной скатерти стояло блюдо с печёночным пирогом и кувшин ягодного вина. Андреас огляделся. Обстановка была небогатой, но опрятной, с кухни пахло выпечкой, деревом и щёлочью, у очага сохло бельё.

Ван Везель указал Лотте на стул, но она медлила, глядя в сторону лестницы на второй этаж.

— Питер, — позвала она.

С минуту было тихо, но затем послышались шаги. На ступеньках показался мальчик — щуплый для своих лет, с вьющимися каштановыми волосами и проницательным взглядом карих глаз. Он медленно спустился и встал рядом с матерью, та нежно улыбнулась и прижала голову сына к себе. Потом, словно опомнившись, она отстранилась и посмотрела на гостей.

— Господин ван Везель пришёл, и... — голос Лотте дрогнул, но она, будто не давая себе времени передумать, продолжила: — это Андреас, твой отец. Я говорила тебе о нём вчера.

Мальчик молчал. Он смотрел на Андреаса долго, без улыбки, так, что тому стало не по себе. В лице Питера было не много отцовских черт, но глаза... Эти глаза Андреасу виделись по ночам в кошмарах все прошедшие годы.

— Поздоровайся, — голос Лотте прозвучал неожиданно строго.

— Доброго дня... отец, — тихо, но твёрдо сказал Питер.

Андреас не нашёл в себе сил произнести ответное приветствие, он только кивнул, не в силах отвести взгляд от этих болезненно-знакомых тёмных глаз.

— Вот и хорошо, — громко сказал ван Везель. — Садитесь за стол, нам есть что обсудить.

Слушая, как отныне будет устроена их жизнь, Андреас, Лотте и Питер молчали. К пирогу и вину никто так и не притронулся. Андреас не раз пытался поймать взгляд Лотте, понять, о чём она думает. Но она не смотрела на него, только сжимала руку сына, сидевшего рядом.

Андреас понимал эту женщину. Она не выбирала такой судьбы. Лотте поставили перед условием, и она приняла назначенный союз, как пришлось принять и ему. С одной лишь разницей — для неё вся жизнь была в будущем, в её сыне. Для него жизнь была в прошлом.

----

Когда они уходили, уже темнело. Лотте вышла проводить гостей в дверях.

— Питер — умный и добрый мальчик, — сказала она Андреасу едва слышно, когда ван Везель уже спустился с крыльца. — Мы не создадим трудностей, если только вы...

— Я знаю, — перебил он. — Не волнуйся. Я не причиню зла ни тебе, ни сыну.

Лотте посмотрела ему прямо в глаза. В них, кроме тревоги и тоски, он различил благодарность.

----

В небольшой церквушке на окраине города каждый звук гулко разносился под сводами. Клубился дым ладана, огни свечей казались совсем прозрачными в пыльном свете, падавшем сквозь витражи. Священник сонно читал молитвы на латыни. Кроме Андреаса с Лотте на венчании были ван Везель, его брат — дядя Питера, сам мальчик и двое свидетелей, которых Андреас видел впервые.

Лотте стояла рядом с ним у алтаря, выпрямив спину, и смотрела перед собой. На ней было бледно-голубое платье — не свадебное, но лучшее из тех, какие у неё были.

—...дабы то, что совершается нашим служением, было утверждено Твоим благословением, Господи, — голос священника поднимался вместе с дымом кадила к тёмным сводам.

Андреас закрыл глаза, безуспешно пытаясь унять нараставшую дрожь. Казалось, что его медальон прожигает кожу под одеждой.

— Будете ли вы хранить верность друг другу во все дни жизни вашей?

Священник замолчал, в церкви стало очень тихо. Андреас знал, что нужно сказать. Одно слово. Он говорил его однажды — в другое время, в другом мире, глядя в другие глаза. В тех глазах искрился задор и надежда на бесконечно долгие дни и ночи впереди.

Кто-то кашлянул. Сквозь пелену, застилавшую глаза, Андреас едва различал лица, но чувствовал взгляды — каждый из них: знал, что ван Везель замер в напряжении, свидетели недоумённо переглядываются. И только Питер... Сквозь глаза мальчика на него взирала тьма неприкаянности.

— Да, — выдохнул Андреас.

— Да, — прошелестел голос Лотте.

Священник отступил к алтарю.

— Итак, кого Бог сочетал, того человек да не разлучит...

----

Комнаты, которые они с Лотте заняли на втором этаже дома ван Везеля, были небольшими, скромно обставленными. У каждого была узкая кровать, окно с видом на улицу, сундук для одежды и пара полок на стене. Узкий коридор, разделявший комнаты, выходил на лестницу. Питеру было велено располагаться в покоях первого этажа, поближе к деду. Лотте пыталась возражать, но ван Везель оставался непреклонен.

— Я занесла матрас и подушку. Что-то ещё понадобится? — Лотте стояла в коридоре, держа в руках свечу.

— Спасибо, — рассеянно пробормотал Андреас. — Не стоило, я принёс бы сам... Доброй ночи.

Не дожидаясь ответа, он зашёл к себе и закрыл дверь. Над кроватью висела масляная лампа, но Андреас не стал её зажигать. Он лёг на кровать поверх одеяла. За окном, далеко на ночной улице, собака лаяла и замолкала, и снова лаяла.

Где-то внутри грудной клетки Андреас ощущал уже привычный груз, который в этот вечер казался тяжелее, чем когда-либо. Он дышал, и каждый вдох требовал усилия, как будто диафрагма толкала вверх огромный валун. Он подумал о том, что завтра будет утро. И послезавтра. И через год. Что он будет просыпаться в этой комнате, или в другой, при дворе — и каждое утро его груз будет с ним.

Он поднялся, зажёг свечу и вышел в коридор. За дверью Лотте слышался тихий плач. Лицо Андреаса исказилось. Он стоял, прислушиваясь к рыданиям женщины, горевавшей по погибшему возлюбленному в день, когда сама вышла замуж за его убийцу.

Андреас опустил голову и медленно прошёл дальше по коридору, сам не зная, куда направляется. Дальняя от лестницы дверь была приоткрыта, за ней он не увидел света и вошёл. В комнате из мебели стояли два книжных шкафа и стол у окна, откуда открывался вид на цветущий сад. Андреас поставил свечу. На столе в ряд аккуратно лежали перья, в углу была сложена бумага, а посредине... Он выдохнул. Аккуратно перевязанная лентой, перед ним лежала стопка писем.

Края листов были тёмными и почти зеркально гладкими: их снова и снова касались, перекладывали, листали руки той, кому он лгал все эти годы. Той, чьё сердце не выдержало потерю единственного сына.

----

Ван Везель лежал в своих покоях без сна, чувствуя странное беспокойство, нараставшее внутри. Свадьба прошла так, как он распорядился: тихо, но по всем канонам. Вечером он зашёл проведать Питера, занести ему деревянную фигурку корабля, вырезанную по его заказу искусным мастером из Брюгге. Но мальчик был погружен в себя и едва взглянул на подарок.

Наверху скрипнула половица, отрывая ван Везеля от размышлений, чьи-то шаги проследовали по лестнице. Он не переживал, что кто-то покинет дом: ключи от входной двери и ворот он хранил в прикроватном шкафчике.

«Наверное, Лотте пошла на кухню набрать воды. Или заглянуть к сыну... Она никак не может отвязаться от мальчишки», — ван Везель повернулся на бок, проваливаясь в полудрёму.

Вдруг за дверью послышался грохот. Ван Везель вскочил и, схватив лампу, поспешил в гостиную. Он не сразу распознал в тёмном силуэте, неестественно выгнувшемся под потолком, Андреаса. Замерев лишь на миг, ван Везель ринулся к нему, перехватывая, поддерживая. Одной рукой он подтянул лежавший на боку стул, забрался на него и срезал верёвку. Тело с глухим хлопком упало на пол.

Андреас был жив. Он хватал ртом воздух, оттягивая пеньковую петлю на шее.

— Сукин сын, — прошипел ван Везель.

Он сорвал с шеи Андреаса верёвку, завёл его руки за спину и крепко связал. Тот не сопротивлялся, лишь смотрел пустым взглядом куда-то сквозь.

----

Воздух тёмной и узкой кладовой с неохотой заполнял лёгкие. Андреасу казалось, что за все дни, проведённые здесь, он сам стал состоять из пыли. Как давно ван Везель запер его, Андреас не знал точно. Четыре дня? Неделю? Еду и воду приносили, но редко. За стеной звучали голоса: в основном мужские — в доме появились новые люди. Лотте и Питера он почти не слышал.

Света в кладовой не было совсем. Поэтому, лёжа большую часть времени на полу, Андреас не всегда понимал, спит он или нет: темнота была одинаковой. Иногда он видел сны, неотличимые от воспоминаний. Там он встречал тех, кого когда-то знал в этой жизни и в прошлой. Лишённый сил, Андреас в конце концов погрузился в состояние отчуждённости даже от собственных мыслей. Они приходили и уходили сами, без его участия, как гости в чужом доме.

Когда дверь наконец открылась и в лицо ударил дневной свет, Андреас зажмурился и долго не мог разлепить веки. Ван Везель стоял в дверях, смотрел на него долго и молча. Потом он приказал:

— Встань.

Андреас поднялся. Это потребовало усилия, ноги отказывались держать ослабевшее тело.

— Выйди.

В доме было тихо. Стоял запах еды — горячего с мясом и овощами. У Андреаса потемнело в глазах. Они прошли в гостиную, ван Везель указал ему на стул за столом, где стояла большая миска с рагу.

Андреас ел медленно, не чувствуя вкуса. Ван Везель задумчиво смотрел на него.

— С этого дня, — наконец начал он, — ты не сделаешь и шага без присмотра. Где бы ты ни был: в спальне, в дороге, при дворе. Мой человек будет следить, чтобы подобное не повторилось.

Андреас смотрел в пустую миску.

— Я рассчитывал, что ты проживёшь здесь с Лотте пару месяцев, чтобы уладить все формальности с документами, присвоить Питеру мою фамилию. Но я передумал. Через три дня мы едем ко двору императора, бумагами займётся мой помощник, от тебя будет нужно лишь несколько подписей.

Ван Везель встал, не дожидаясь ответа. Андреас остался за столом. Он оцепенело прислушивался к шуму дождя за окном. Этот шелест, казалось, уносил с собой его последние мысли и желания.

12. При дворе императора

При дворе императораДвор императора Карла V, 1542-1543 годы

Карл держал двор в постоянном движении — Мадрид, Антверпен, Брюссель, Аугсбург, снова Мадрид. Андреас ехал следом, как ехали все: с багажом, слугами, инструментами, упакованными в деревянные ящики, которые трясло на дорогах и которые он каждый раз распаковывал сам, проверяя, не разбилось ли что.

Охранников, приставленных к нему ван Везелем, звали Корнелис и Хендрик. Это были крепкие, немногословные фламандцы, с лицами, на которых ничего нельзя было прочесть. Они заступали на пост по очереди. Как и обещал ван Везель, Андреас теперь почти никогда не был один. Всегда кто-то из этих двоих стоял в углу его кабинета, сидел в спальне, когда он готовился ко сну, ехал на лошади в двух корпусах позади, когда Андреас отправлялся в дорогу.

Самого ван Везеля он видел реже — на пирах, в приёмных залах, иногда в коридорах дворца, где они тепло приветствовали друг друга, не давая повода для слухов о семейном раздоре. Уважаемый аптекарь монаршей семьи и его сын, придворный врач самого императора.

Несмотря на свой статус, Андреас устроился при дворе скромно. Он отпустил почти всю прислугу, оставив лишь средних лет служанку, помогавшую ему в быту, и молодого нескладного парнишку, приносившего со складов нужные средства и инструменты. Обоим он строго наказал мыть с руки с мылом и давал по медяку в неделю, чтобы они могли отнести грязную одежду придворным прачкам.

Когда император задерживался где-то дольше, чем на пару месяцев, из Брюсселя приезжали Лотте с Питером. Ван Везель брал внука ко двору, чтобы со временем тот получил какую-нибудь должность, а вместе с ней — возможность свататься к одной из знатных девиц, наследниц семей из императорского круга.

Андреас старался не думать об этих интригах, не замечать лишний раз грусть в глазах Лотте. Он полностью погрузился в работу, медицина занимала всё пространство внутри, не оставляя места для подступавшего отчаяния.

Иногда он получал письма от старых друзей. Он узнал, что Ламберт преподаёт анатомию во флорентийском университете, Франческо устроился лекарем при одном из голландских наместников, а Жан отошёл от дел и теперь управлял торговым домом своего тестя. Каждый из товарищей Андреаса хоть однажды предлагал ему увидеться, но тот находил поводы для отказа. Он боялся, что друзья заметят в его нынешней жизни фальшь, которую от чужих людей пока удавалось скрыть.

----

В ноябре свита во главе с императором остановилась в замке Эскалона. Андреасу не нравился вечный полумрак, царивший здесь, и в свободное время он уезжал верхом в долину, к реке Альберче, где подолгу гулял, собирая травы. Иногда в такие часы он даже переставал замечать молчаливого охранника, всегда следовавшего за ним. В одну из этих прогулок к Андреасу прискакал слуга — сообщить, что он нужен в замке.

В кабинет Андреаса, хромая, вошёл дон Луис де Авила — военный советник императора, человек влиятельный и привыкший к тому, что его слушают. Дону Луису было около пятидесяти, это был мужчина сухого телосложения, с прямой спиной и обычно стремительной походкой. Теперь, правда, он едва мог преодолеть пару ступенек на входе в зал. Его поддерживали с обеих сторон слуги, и дон Луис раздражённо кривился, чувствуя собственную беспомощность.

— Нога, — сказал он, упав в кресло. — Три недели назад впервые почувствовал боль в голени. Теперь невыносимо.

Андреас подставил табурет, чтобы пациент разместил на нём ногу, вымыл руки до локтя и склонился, осматривая голень. Она оказалась отёчной, кожа над большой берцовой костью — горячей на ощупь.

— Вы падали?

— Нет.

— Были нагрузки сверх меры?

— Я провёл в седле двенадцать дней подряд, добираясь из Толедо, — сказал дон Луис. — Но разве это сверх меры?

— Вы не молоды, — осторожно возразил Андреас. — Не забывайте, что с годами тело становится более уязвимым.

Дон Луис раздражённо хмыкнул, но возражать не стал. Андреас попросил его согнуть ногу, встать, попробовать перенести вес. Он смотрел, как именно тот выполняет его указания — с каким усилием, каких движений избегает.

— У вас воспаление надкостницы, — сказал Андреас наконец. — Благо, сами кости в порядке, переломов нет. Но если вы не дадите ноге покоя, станет хуже.

— Через неделю мне нужно уезжать по поручению Его Величества, встречать конный эскадрон у северной границы.

— Вы ставите меня в известность или спрашиваете разрешение?

Де Авила посмотрел на него с тем выражением, с каким смотрят на человека, позволившего себе лишнее. Андреас вздохнул:

— Через неделю — рано. Через две — возможно, если нога будет плотно перемотана и вы обещаете не проводить в седле больше двух часов подряд.

— Это неприемлемо, император приказал...

— Я понимаю. Но Его Величество лишится своего советника, если не позволит вам восстановиться. Скажите ему, что таково моё заключение.

Де Авила помолчал. Потом, не подзывая слуг, поднялся. Он был на голову ниже Андреаса, но держался гордо и прямо, несмотря на хромоту. Коротко кивнув, он медленно вышел из кабинета, опираясь рукой о стену. Андреас отошёл к окну.

Повседневная работа... Большая её часть была такой: подагра, желчные колики, диарея, лихорадки после дальних переходов, зубная боль у писцов, мигрень у придворных дам. Двор болел так же, как болеет любое скопление людей, только громче жаловался и реже слушался врачебных указаний, особенно когда речь шла о гигиене.

Несколько месяцев назад Андреас составил для дворцового управляющего список бытовых рекомендаций — коротких, конкретных правил, связанных с повседневной жизнью двора. Чистить нужники раз в неделю, а не когда те переполнятся. Поварам мыть руки перед разделкой мяса. Больным лихорадкой — переселяться из общих спален в отдельные. Не пренебрегать мытьём рук и тела, использовать для этого горячую воду с мылом.

Управляющий выслушал его внимательно и ответил, что передаст кому следует. Через неделю к Андреасу явился один из старших камергеров — немолодой смуглый кастилец. Он вежливо объяснил, что рекомендации были рассмотрены и признаны избыточными. Что придворный уклад складывался столетиями, и задача господина Везалия — лечить, а не диктовать правила.

Двор продолжил жить по прежним правилам. Мыться свита отказывалась из-за страха сифилиса. Андреас не мог привыкнуть к абсурдности этого убеждения, но знать верила медикам, заявлявшим, что горячая вода «открывает поры, позволяя миазмам проникать в кровь». Поэтому в коридорах, как и раньше, стоял запах пота и нечистот, который отвращал Андреаса спустя полтора года так же, как в первый день.

Больше сифилиса людей пугала только «чёрная смерть». Но, к большому облегчению Андреаса, за всё время его службы ни в одном из городов, где бывал император, не случалось масштабных вспышек чумы. Страдали больше итальянские порты, куда на кораблях привозили болезнь с Востока матросы и крысы.

Некоторые случаи, с которыми пациенты обращались к Андреасу, требовали хирургического вмешательства. Но, даже зная об этом, за операции он не брался: через любой разрез в организм почти наверняка попала бы инфекция. Он мог вымыть руки, прокипятить инструменты, взять чистое полотно — и всё равно убить человека, потому что полную стерильность создать невозможно, а для борьбы с опасными бактериями нужны антибиотики.

Он знал, как был открыт пенициллин. И если бы он постарался воссоздать препарат здесь, он мог бы создать питательную среду, начать выращивать культуру, даже температурный контроль был не самым страшным препятствием. Трудность была в другом. Без реагентов, без анализаторов он никогда не мог бы знать наверняка, что именно выросло и в какой концентрации — бесполезной или токсичной. Была ли эта плесень той самой или совсем другой, которой в любом подвале десятки видов. Проверять на людях эффективность сомнительных препаратов Андреас не собирался. Поэтому он помогал так, как позволяли доступные средства.

----

Иногда Андреаса вызывал к себе сам Карл. Это были особые визиты, требовавшие предельной сосредоточенности. Обычно Андреаса в них сопровождал ван Везель, как знаток лекарственных средств. Говорить с императором нужно было точно, не драматизируя, но и не преуменьшая риск, помня, что человек напротив привык принимать решения и не любит, когда что-то решают за него. Подагра не давала Карлу покоя. Суставы пальцев распухали, иногда до такой степени, что он не мог держать перо. В такие дни он диктовал письма секретарям и был мрачен.

Андреас старался облегчить боль монарха теми средствами, что были ему доступны. Прежний лекарь мучил императора кровопусканиями, Андреас же убедил Карла есть больше растительной пищи, а красного мяса — меньше, чаще дышать свежим воздухом и раз в день принимать порошок из луковицы безвременника осеннего*. Через несколько месяцев приступы подагры стали реже.

----

К концу зимы император со свитой снова вернулся в Мадрид. Погода была дождливой, придворные изнурительно кашляли уже которую неделю. Андреас запрещал болеющим визиты к Карлу, напоминал им как можно чаще мыть руки, из-за чего при дворе вызывал постоянное немое раздражение.

Теперь его жизнь состояла не только из врачебных приёмов: Андреас вернулся к академической работе. Он читал лекции для молодых врачей, проводил публичные вскрытия.

Вечерами Андреас сидел за работой над поправками ко второму изданию своей книги. Он вдумчиво перечитывал написанное годы назад, выделял строки, в которых тогда не хватило точности или смелости, обдумывал новые формулировки. Некоторые места он переписывал, другие оставлял неизменными, даже если те были неточными. Он жалел, что не может раскрыть всю ту правду, что станет известна науке лишь столетия спустя, но вынужден был смириться с этим.

В один из таких вечеров он заработался допоздна. Корнелис сидел в соседней приёмной комнате. Было слышно, как он зевает, двигает стул и подходит к приоткрытой двери кабинета, чтобы прислушаться.

В дверь кто-то постучал. Андреас отложил перо и поднялся.

— Войдите.

На пороге стоял Питер. Не удостоив взглядом Корнелиса, юноша прошёл через приёмную в кабинет и закрыл за собой дверь. Он очень изменился за эти два года: вытянулся, возмужал, во взгляде появилось больше стали. Андреас знал, что Питер не без содействия деда сватается к одной из дочерей знатного голландского герцога.

— Извините за поздний визит, господин Андреас, — произнёс Питер. Юноша не называл его отцом ни разу со дня первой встречи.

— Все в порядке, я задержался за работой, но уже закончил. Что-то случилось?

Питер, казалось, смутился.

— Нет, ничего. Латынь... Учитель задал мне читать и разбирать ужасно трудный естествонаучный трактат. Я надеялся...

Он протянул Андреасу небольшой том в толстом переплёте.

— Конечно. Садись.

Свеча уже догорала, когда они закончили с текстом. Питер вложил исписанные заметками листы в книгу и встал.

— Спасибо, — сказал он мягко и направился к выходу, но у двери остановился. — Можно я приду снова, если будет сложно с другими главами?

— Приходи, — улыбнулся Андреас.

----

Безвременник осенний (Colchicum autumnale) — луковичное растение, произрастающее на лугах Европы. Все его части содержат алкалоид колхицин, который по сей день применяется для лечения подагры и ревматоидного артрита. При малых дозах экстракт снимает воспаление в суставах; при передозировке токсичен.

13. Новый Свет

Новый СветАнтверпен и Брюссель, 1544 год

Мальчик появился на свет утром, когда в окна поместья лишь краем заглядывало бледное зимнее солнце. Повитуха вышла в коридор с маленьким свёртком на руках. Питер, стоявший у стены, бросился к ней, заглянул в красное личико младенца.

Ван Везель, ждавший здесь же, подошёл к внуку, положил руку ему на плечо. Увидев младенца, он отвернулся, едва сдерживая слёзы. Последние месяцы он был сам не свой, изнемогая от беспокойства за наследника. Слишком хорошо он помнил горе, раз за разом отнимавшее у них с женой радость родительства, пока на свет не появился Андреас. А теперь, видя этого крепкого малыша, он чувствовал, что ребёнок будет жить и готов был плакать от облегчения и счастья.

Питер взял на руки сына, и Андреас хотел было тоже подойти к нему, но остановился на расстоянии. Как врач, он был встревожен тем, что новорождённого в первый же час жизни видит и трогает столько людей, но промолчал, потому что никак не смог бы объяснить своё беспокойство.

— Он большой для новорождённого, ведь так? — спросил Питер, не поднимая глаз.

Андреас с улыбкой кивнул. Из покоев послышался громкий голос Лотте. Она настояла на том, чтобы вместе с повитухой принимать роды, а теперь была с невесткой, помогая той прийти в себя.

— Несите Йохана сюда, ему нужно поесть.

Питер лучезарно улыбнулся и скрылся за дверями. Андреас отошёл к окну. Поместье стояло на холме, с которого открывался вид на окрестности Антверпена: на остроконечные шпили церквей, черепичные крыши домов. Этот особняк жена Питера унаследовала от покойного бездетного дяди, и молодожёны поселились здесь сразу после свадьбы.

«Три года, — подумал Андреас. — Мальчику исполнится три года — и договор утратит силу. Я стану свободным».

До этого дня Андреас старался не вспоминать про обещание, данное ван Везелем в подвале его дома. Думать об этом было всё равно что считать шаги до горизонта. Но вот горизонт приблизился, и Андреас больше не мог противиться разгоравшейся внутри надежде. Он не знал, что будет делать, когда сможет покинуть навязанную ему семью и императорский двор. Но мысль о том, что это случится, едва заметно сдвинула что-то внутри — так трогается лёд в начале марта, когда на смену холоду приходят весенние ветра.

----

Слухи достигали монаршего двора разными путями. Сначала — от купцов в Севилье. Те жаловались, что суда из Нового Света стали возвращаться всё реже, и что команды кораблей редко достигают родных берегов в полном составе. Новости мало кого насторожили: бурные воды Атлантики и до этого забирали суда, а цинга, тиф и другие болезни были постоянными спутниками экспедиций.

Затем стали слышны и другие разговоры. Капитан одного из вернувшихся кораблей рассказывал, что в окрестностях Картахены туземцев стало заметно меньше. Ему возразили, что это к лучшему: меньше людей и пороха понадобится, чтобы оборонять порты. Но капитан оставался задумчивым и угрюмым. Он сам потерял половину команды, добираясь до берегов Испании.

----

К лету Андреас почти полностью переложил обязанность принимать пациентов на своих помощников, обучавшихся у него лекарскому ремеслу. Сам он погрузился в академическую работу. Поэтому, когда к нему в дом явился посыльный из дворца, он уже был готов направить ко двору одного из учеников, но приказ был ясным: ждали именно его.

В коридорах западного крыла было тихо. Эта часть дворца Куденберг почти пустовала, когда император был в разъездах, как сейчас.

— Кто болен? — спросил Андреас управляющего.

— Пройдёмте, это не для посторонних глаз, — ответил тот.

Андреас нахмурился. Управляющий проводил его в небольшую комнату, где кроме двух рядов скамей у стены не было ни мебели, ни украшений. На скамьях сидели и лежали люди — худые и загорелые.

— Господин Везалий, это моряки с каравеллы, вернувшейся из Коро. Все они поражены хворью, о которой в портовых городах известно уже несколько месяцев. Император в письме приказал позвать вас осмотреть их.

Матросы глядели с недоверием то на советника, то на лекаря. Их было одиннадцать, все — разного возраста и роста, но что-то показалось Андреасу общим: все они выглядели так, как будто нечто вытягивало из них силы. Он попросил раскрыть пошире ставни, чтобы света в комнате было больше, вымыл руки в чане с мыльной водой и принялся осматривать пациентов по очереди, задавая вопросы и делая пометки в тетради.

У четверых клочьями выпадали волосы. У всех, кроме двоих, кровоточили дёсны без видимой причины — симптомов цинги он не обнаружил. Почти все жаловались на рвоту и диарею. У каждого на теле были язвы, которые, по словам моряков, не заживали неделями. При этом ни у кого из них не было лихорадки.

Закончив осмотр, Андреас снова тщательно вымыл руки, подошёл к окну и перечитал свои записи. В его голове догадки сменяли одна другую, но где-то на грани сознания ответ уже зрел, и от него под кожей расползался холодный ужас. Выпадение волос, незаживающие язвы, кровоточивость без травм, поражение слизистых... Так разрушается человеческое тело, получившее смертельную дозу радиации.

Дрожащими руками он закрыл тетрадь, повернулся к пациентам. Недоверие в глазах моряков сменилось надеждой.

— Что с нами, господин? — спросил, вставая, один из них, щуплый и почти седой.

— Вам нужен отдых, — сказал Андреас, изо всех сил стараясь придать голосу спокойной твёрдости. — Чистая вода, регулярное питание, никакого физического труда. Также нужно будет принимать в пищу морские водоросли*. Я оставлю рекомендации врачам в госпитале, направляйтесь сразу туда.

Не дожидаясь ответа или благодарности, он направился к двери. Кажется, секретарь что-то спросил, но Андреас его уже не слышал.

----

Он не помнил, как оказался на улице, как нашёл дорогу к дому. Ван Везель жил в Антверпене вместе с Питером и подраставшим наследником, так что фамильный дом в Брюсселе, где сейчас жил Андреас, был непривычно тихим. Он миновал Хендрика, жевавшего за столом галеты. После появления на свет Йохана охранники стали куда менее пристально следить за Андреасом, так что и теперь Хендрик не пошевелился, когда тот прошёл мимо и поднялся к себе в кабинет.

Оказавшись один, Андреас с минуту стоял, глядя перед собой пустым взглядом. Ему вспомнилась пластиковая оправа очков, увиденных им в императорской коллекции, их линзы без единого пузырька. В тот вечер Андреас понял, что не один оказался в чужом времени. Но теперь он знал, что прямо сейчас за океаном, на другом материке людей облучает радиация, до открытия которой — столетия. Прямо сейчас там гибнут от лучевой болезни индейцы и европейцы, пришедшие на их землю, яд отравляет почву и воду.

Он думал о книге. О годах исследований, прекрасных гравюрах Калькара. О втором издании, которое надеялся выпустить через год. Он отдал этому труду всё, что у него было: свою жизнь и чужую. Согласившись на условия ван Везеля, он пожертвовал и самой свободой. Он думал, что работал не зря, что медицина будет совершенствоваться, а люди станут жить дольше и лучше... Но кто-то уже переписывал историю этого мира — не осторожно, как он сам, не анатомическими атласами, но смертоносным оружием.

В окно ворвался ветер, разметал шторы, зашевелил бумаги на столе. Над крышами домов горел ярко-алый закат. Андреас сел за стол, взял конверт, лист бумаги, обмакнул в чернила перо.

«Императору Священной Римской империи Карлу V от Андреаса Везалия Брюссельского, лично в руки», — вывел он на конверте.

На несколько мгновений Андреас закрыл глаза. Он думал о том, что, если и пытаться всё исправить, то стоит идти до конца. Впервые за долгие годы медальон на его шее не ощущался тяжким грузом.

«Однажды Ваше Величество показали мне одну вещь из своей коллекции, природу которой никто при дворе не смог объяснить. Настало время признаться, что это могу сделать я. Объяснение касается того, что происходит сейчас за океаном, в Новом Свете. Я прошу вас о личной аудиенции сразу после вашего возвращения в Брюссель. То, что я должен вам сказать, крайне важно для Империи и её подданных, но не только: это важно для всех живущих ныне людей.

С надеждой на милость Его Величества, Андреас Везалий».

Он запечатал письмо и поднялся из-за стола. Закат заливал комнату багровым светом.

----

Морские водоросли содержат йод в виде йодид-иона, накапливаемого из морской воды. Их лечебные свойства при болезнях щитовидной железы — в частности, при зобе — использовались со времён древнего Китая и Греции, хотя связь между водорослями и йодом была установлена лишь в 1820 году. Йод насыщает щитовидную железу и частично препятствует накоплению в ней радиоактивных изотопов, однако эффективность такого лечения при лучевой болезни невысока и не распространяется на другие органы.