Ржавый мир

Глава 1

РЖАВЫЙ МИР

Рассказ

Глава 1

Первое, что я узнал о новом мире - у меня нет имени.

Я лежал лицом вниз на песке, и волна доходила мне до колен. Я поднялся. Я был голый. В правой руке я держал камень - серый, с одной сколотой гранью, удобно ложащийся в ладонь, будто его кто-то подбирал специально под меня. В левой - факел. Незажжённый, но факел: палка, тряпка, смола.

Я стоял и пытался вспомнить, как меня зовут, и не мог. Не так, как забываешь спросонья, - а так, как не можешь вспомнить чужой номер телефона, которого никогда не знал. Имени просто не было. На его месте было пусто и сухо, и мне почему-то не стало страшно. Потом я понял почему: страх - это тоже что-то, что нужно накопить.

Позади был лес. Впереди - море. Ровное и голубое до горизонта. Слева по берегу торчали остатки бетонной пристани, ржавая арматура выходила из неё, как рёбра. Ржавчина была везде. Я ещё не знал, что она тут вместо календаря: всё, что построено, уже сгнило, а всё, что живое - только начинает.

Я пошёл вдоль воды и ударил камнем по дереву.

Это надо объяснить. Я не собирался бить дерево. Я просто шёл и задел стволы плечом, и что-то во мне - не в голове, а ниже, в руках - сказало: бей. Я ударил. Кора треснула, посыпалась щепа, и в ладони, в той самой, которая держала камень, стало тяжелее. Я знал, что теперь у меня есть дерево. Не «я вижу дерево» - а «у меня есть дерево». Ровно столько-то. Число само лежало у меня в голове.

Я засмеялся и стал бить всё подряд.

Камни давали камень. Кусты давали ткань. Как? Почему? Это не самое странное из происходящего. Наполовину вросшее в дюну бревно дало дерево. Я расколол булыжник размером с корову и получил из него горсть серого крошева, и это было прекрасно. Я бегал по берегу голый, с камнем, и лупил мир, и мир послушно рассыпался мне в ладонь. Минут двадцать я был по-настоящему счастлив. Я думаю, все бывают счастливы первые двадцать минут.

Потом на гребне дюны появился человек.

Он тоже был голый и тоже с камнем. Мы были похожи, как две буквы одного алфавита. Я обрадовался. Я поднял руку и помахал ему - широко, обеими, как машут с корабля.

Он побежал ко мне.

Я до сих пор помню, что подумал в тот момент: как хорошо, что он тоже спешит.

Первый удар пришёлся в плечо и был не больно, а неприлично - как будто меня толкнули в очереди. Второй - в висок. Мир стал белым и очень далёким, звук ушёл вперёд меня, как поезд, и я успел ещё увидеть песок совсем близко у глаза, каждую отдельную песчинку, и подумать, что песок красивый.

Глава 2

Я очнулся на берегу.

Не на том. Море было слева, а не справа, сосны стояли иначе, вдалеке дымила гора, которой раньше не было. Я лежал на песке лицом вниз, и волна доходила мне до колен.

В правой руке был камень. В левой - факел.

Я сел и долго смотрел на свои руки. Ни синяка, ни крови, ни вмятины в виске. Дерева, камня и ткани не было - всё, что я собрал за двадцать минут счастья, осталось где-то там, в чужой ладони.

Вот тогда пришёл страх. Не от того, что меня убили. От того, что меня убили - и ничего не кончилось.

Я сидел и понимал: смерть здесь не точка, а запятая.

Знание о топоре пришло ко мне в тот же день, и пришло странно. Не как догадка - как воспоминание о том, чего я никогда не делал. Я смотрел на камень в руке и вдруг совершенно точно знал, что если взять дерева вот столько и камня вот столько, то получится топор: не тот, которым воюют, а тот, которым берут у мира больше и быстрее. Я знал это так, как знают, что вода мокрая.

Я думаю, мир сам вкладывает это в тебя. Он не жестокий. Он просто не разговаривает, а сразу учит.

Я бил деревья минут двадцать. Нашёл поваленную сосну, обстучал её всю, добил камнем большой валун у ручья, и когда всего стало достаточно, сел на корточки и сделал топор. Руки сделали сами. Камень лёг в развилку палки, ткань обмотала соединение, я даже не помню, где взял узел.

Топор был некрасивый, кривой, но мой.

Я встал с ним и почувствовал себя человеком - впервые с того момента, как проснулся.

На тропе между двух холмов я встретил человека.

Он вышел из-за поворота, и я уже знал, что будет, и он знал, что я знаю, и это ничего не изменило. У него был камень, у меня - топор, и я был уверен, что топор лучше. Топор действительно лучше. Просто человек оказался быстрее.

Я умер, оставив ему топор, и по дороге в белое успел с идиотской обидой подумать: он же его даже не делал.

Глава 3

Дальше я перестал считать дни и начал считать двадцатками.

Двадцать минут - это ровно столько, сколько нужно, чтобы из голого человека с камнем стать человеком с топором и кучей дерева. Мир, кажется, специально так устроен. Он отмеряет тебе двадцать минут и смотрит, что ты успеешь.

За одну двадцатку я собрал столько дерева, что оно уже не помещалось в то место в голове, где лежат числа. И тогда я построил дом.

Это громкое слово. Это была хижина: четыре стены из жердей, пол, крыша, всё сквозное, всё дырявое, ветер ходил через неё насквозь. Я поставил её в ложбине между двух старых сосен, где меня не было видно ни с моря, ни с дороги.

А потом я сделал дверь.

Я хочу, чтобы вы поняли про дверь. Дверь - это не доска на петлях. Дверь - это заявление. Это первое место в этом мире, где кончается мир и начинаюсь я. Я закрыл её изнутри и сел на пол в темноте, слушая, как снаружи скрипят сосны, и мне было так хорошо, что стало смешно.

Дерева осталось ещё немного, и я сколотил из него ящик. Сложил туда камень, ткань, лишние жерди. Ящик стоял в углу и был похож на гроб для очень маленького и очень запасливого человека.

У меня был дом, дверь и имущество. Я был богат.

Я вышел на улицу - просто посмотреть на свой дом снаружи, обойти его кругом, полюбоваться.

За соснами стоял человек.

Глава 4

Я очнулся хрен знает где.

Скалы, серая галька, холодная вода, чайки орут так, будто их режут. Я не знал где я. Что важнее - я не знал где мой дом.

Я шёл вдоль берега весь остаток той двадцатки и следующую тоже. Берег везде одинаковый. Сосны везде одинаковые. Ложбина между двух сосен есть в этом мире примерно везде. Я искал свою хижину, как ищут человека в толпе по цвету куртки, и уже к вечеру понял, что не найду её никогда.

Где-то там, в неизвестной мне точке, стоял мой дом с закрытой дверью и ящиком в углу. Он стоял и ждал меня. Он, наверное, стоит там до сих пор. Кто-то другой давно уже выломал в нём дверь и забрал мой камень.

Вот это было по-настоящему больно. Больнее, чем камнем в висок. Смерть здесь дешёвая, а вот потерять дом - это дорого.

Тогда мир и объяснил мне про спальник.

Опять этим своим способом: я сидел на камнях, замерзая, и вдруг знал. Ткань. Много ткани. Больше, чем дают кусты. Такую, какая бывает только у зверя - шкура, шерсть, жир, всё то тёплое и грязное, что можно снять с живого. Сшей себе постель, положи её в свой дом - и мир запомнит, что ты оттуда. Куда бы тебя ни отправили, ты будешь возвращаться туда.

Спальник - это не про сон. Спальник - это адрес.

Глава 5

За двадцать минут я собрал камень и дерево, сделал топор и пошёл убивать животное.

Я нашёл кабана. Я никогда до этого не убивал ничего крупнее комара, и меня трясло, но топор придавал уверенности - топор всегда придаёт уверенности, это его главное свойство и его главный обман.

Кабан меня не заметил. Я подошёл шагов на десять.

И тут из ольшаника вышел медведь.

Он был неправильный. Я откуда-то знаю как выглядят медведи, и они долны быть круглые и глупые. Этот был выше меня в холке, шерсть висела клочьями, как старая тряпка, и на боку у него была проплешина, розовая и мокрая, будто его протаранили чем-то, но рана не заживала. Он посмотрел на меня, и я понял, что он не голоден. Ему просто не нравилось, что я есть.

Я побежал. Он бежал быстрее.

Медведь убивает не так, как человек. Человек убивает быстро, деловито, ему нужно твоё имущество. Медведю не нужно ничего, поэтому он не торопится.

Глава 6

Через двадцать минут я снова собирал камень, снова делал топор и минут десять искал по опушкам кого-нибудь, кого смогу убить. Оленя. Оленя можно.

Он не давался долго. Он уходил рысью, останавливался, смотрел на меня чёрным глазом, и когда я подходил на бросок - уходил снова. Мы с ним прошли, наверное, полдолины. Я загнал его в ручей и там добил.

Потом я сел рядом с ним на колени и стал его потрошить.

Это оказалось долгим и тихим делом. Я резал сколотой гранью камня, руки были по локоть в тёплом, пахло железом и травой из разорванного желудка, и я поймал себя на том, что мне спокойно. Впервые за всё время в этом мире я делал что-то медленное. Не бежал, не бил, не строил на скорость. Просто сидел и работал, и над ручьём висели комары, и было хорошо.

Я не услышал шагов, потому что вода шумела.

Он даже не забрал у меня оленя. Ему нужен был топор.

Глава 7

Через двадцать минут я убил свинью камнем.

Просто камнем, тем самым, что дают на берегу. Я гнал её по кустам, пока она не выдохлась, и бил, и бил, и это было отвратительно и заняло, наверное, минут пять. Потом я взвалил всё, что с неё снял, и ушёл в горы.

Я поднялся выше, чем было нужно, - туда, где сосны кончаются и начинается голый камень, где видно на километры и где нет никого. Забился под скалу и там сшил себе спальник.

Он получился серый, в пятнах, вонючий и некрасивый. Самая уродливая вещь, которую я когда-либо держал в руках. Я сидел под скалой, гладил его и почти плакал.

Глава 8

Через двадцать минут у меня было всё.

Хижина в новой ложбине - я поставил её лучше прежней, с одной стороны скала, с другой болото, подойти можно только спереди. Дверь. Ящик в углу. И спальник, расстеленный у стены.

Я расстелил его и постоял над ним. Место в мире. У меня было место в мире.

Я вышел на улицу смело, как выходят из дома люди, которым есть куда вернуться. Я шёл рубить дерево и насвистывал - оказалось, что свистеть я умею, хотя имени своего так и не вспомнил.

Человек стоял у большого камня и делал вид, что рубит.

Глава 9

Я открыл глаза в темноте.

Пахло сосновой смолой и мокрой шерстью. Подо мной был спальник. Надо мной - моя дырявая крыша, и в дырах стояли звёзды.

Я лежал и не двигался, наверное, целую минуту, потому что боялся, что если пошевелюсь, то окажется, что это не так. Потом всё-таки сел. Ящик стоял в углу. Дверь была закрыта. Камень и дерево - на месте, ровно столько, сколько я оставил.

Я сделал топор - прямо там, сидя на полу, в темноте, на ощупь, и это заняло секунд десять, потому что руки давно всё знали сами.

И пошёл рубить дальше.

Глава 10

К концу того дня я почувствовал себя жителем.

Это трудно объяснить тому, кто не был голым на песке. Я сидел у себя, у маленького костра, дым уходил в дырявую крышу, в ящике лежало больше, чем я мог потратить, и я слушал мир.

А мир, оказывается, был полон звуков, которых я раньше не различал. Где-то за холмом стучали - кто-то строил, размеренно, по-хозяйски, как строят надолго. Далеко на севере дважды сухо треснуло, и я уже знал, что это не гроза. По дороге внизу, невидимый, кто-то прошёл рысью, и мелкие камни осыпались из-под его ног минуты полторы.

Их были сотни. Целый мир людей, и каждый из них двадцать минут назад был голым на берегу, и каждый теперь стучал, строил, копил и боялся. Мы все занимались одним и тем же, в километре друг от друга, поодиночке.

Я подумал тогда - я хорошо помню эту мысль, - что завтра, наверное, выйду и с кем-нибудь поговорю. Просто подниму руку и не побегу. Должен же кто-то начать.

Потом костёр прогорел, и я лёг на свой вонючий спальник, и меня выключило.

Глава 11

Я говорю «выключило» не для красоты.

Сон - это когда ты есть, но не здесь. А тут было иначе: меня не стало. Не было ни темноты, ни времени, ни снов, ни ощущения, что что-то длится. Между «я лёг» и «я открыл глаза» не было вообще ничего - ноль, шов, стык двух досок.

А мир в это время был. Мир шёл дальше без меня, и это чувствовалось сразу, по запаху.

Дверь лежала на полу.

Не открытая - выломанная, с вырванным куском стены, щепа веером по всему полу. Ящик стоял в углу с поднятой крышкой, пустой, вылизанный дочиста, даже ткани не оставили, даже жердей. На стене возле пролома кто-то от нечего делать нацарапал несколько косых чёрточек - то ли считал что-то, то ли просто пробовал остриё.

В хижине пахло чужим. Дымом не моего костра. Тут кто-то был не пять минут - тут кто-то жил, сидел, отдыхал, спал, может быть, на моём спальнике, а потом ушёл, забрав всё, и даже не поленился разломать напоследок стену пошире.

Я стоял посреди своего дома и вдруг понял, что не злюсь.

Это меня напугало сильнее, чем медведь. Я не злился. Я просто прикидывал, сколько мне теперь идти до ближайших сосен и до большого камня у ручья, и хватит ли светового дня.

Двадцать минут. Мне нужно было всего двадцать минут.

Глава 12

Я вышел из пролома в собственной стене и пошёл вниз, к ручью, собирать камень и дерево на новый топор.

Утро было хорошее. Где-то далеко опять стучали.

На тропе, у поворота к воде, стоял голый человек с камнем и факелом.

Он был совсем новый - это видно сразу, по тому, как он держит камень: как палку, а не как инструмент. Он услышал меня, обернулся и поднял руку. Помахал. Широко, обеими, как машут с корабля.

И я стоял и очень отчётливо понимал две вещи.

Первая: если я сейчас подойду и ударю его, я ничего не получу. У него нет ничего. У него камень и факел, и он даже не знает, что деревья можно бить.

Вторая: это не имеет никакого значения. В этом мире люди убивают друг друга не за имущество. Имущество - это предлог, который придумали, чтобы не смотреть в лицо простому факту: тут ты либо тот, кто встретил человека, либо тот, кого встретили.

Я опустил руку и пошёл дальше мимо него. Не знаю зачем. Наверное, из-за вчерашней мысли у костра - что кто-то же должен начать.

Он смотрел мне вслед и всё ещё улыбался.

За поворотом, у самой воды, из-за камня вышел другой.

Я даже успел поднять руку - по привычке, по глупости, по той самой единственной причине, по которой я вообще здесь ещё что-то делаю.

Мир стал белым и очень далёким. Звук ушёл вперёд меня, как поезд.

Глава 13

Через двадцать минут я буду лежать лицом вниз на песке, и волна будет доходить мне до колен.

В правой руке будет камень. В левой - факел.

И у меня по-прежнему не будет имени - потому что имя в этом мире не выдают. Его нужно накопить, как дерево и камень, а накопить ничего нельзя: всё, что ты соберёшь, рано или поздно окажется в чужой ладони.

Остаётся только двадцать минут.

Их, надо признать, вполне достаточно, чтобы снова стать счастливым.