Рассказы из черного мешка

Глава 1 Орден

«Domine, da mihi honorem instrumentum pacis tuae fieri» — «Удостой, Господи, стать орудием мира Твоего» — начальные слова молитвы святого Франциска (примечание автора).

Орден святого Михаила — каменная келья где-то в Европе, примерно 1530 год от Рождества Христова.

Неровный свет факелов рвал стены на лоскуты неверного света и теней; мерное колебание света под порывами сквозняков создавало эффект морской волны — световой прибой трепал детали, колебал контуры, но не в силах был поколебать чёткие грани сорока фигур, склонённых в молитве, — сорок крепких мужчин, плечи которых были покрыты тканью грубых ряс; остриженные в кружок, увенчанные тонзурами головы склонены вперёд, а губы крепко сомкнуты, чётки в руках, простые свинцовые распятия на груди — и плечи, плечи воинов, а не монахов, широкие плечи и крепкие кулаки. Мозоли на руках, привыкших разбивать доски и рвать мешки с песком; ладони, привыкшие сжимать рукояти мечей и полированные тела посохов из кизила или ясеня, — сорок воинов, сорок слуг Господа собрались здесь сегодня.

На высокой кафедре из чёрного дерева — кафедре, покрытой натёками воска тысяч свечей, поставленных на плечи сгоревших собратьев, — всё в этой комнате-зале-келье-темнице-горнице, всё здесь говорило о каменной крепости духа и непреклонности слуг Слова Христова; именно здесь готовили самых верных псов Слова Веры, пастырей, принимавших решения, неподвластные простым монахам и священникам, — здесь готовили инквизиторов.

На кафедре, перед раскрытой Библией, стоял тощий, но не от болезни, а от прожитых лет, жилистый, но не от аскезы, а от бесконечных тренировок, похожий на изваяние из чёрного дерева, обмотанный рясой из плетёного конского волоса, с широченными плечами — то ли пугало, то ли вешалка для доспехов, — старший наставник, преподобный отец, давно отказавшийся от мирского, а потом и от рукоположённого имени, разменявший семь десятков лет, из которых сорок он провёл в статусе действительного палача веры, твёрдой руки, карающей ведьм и еретиков, без тени жалости и сомнения погребающий прах всех, кто не подходил под святой канон, кто не был мирянином или плотью людской — всё, что подвергалось сомнению, всё чистил огонь его веры, его крепкая, как кремень, уверенность: хороший демон — мёртвый демон, хорошая ведьма — ведьма, сгоревшая вчера на добром костре.

Именно он принимал последний экзамен у тех, кто понесёт не Слово святое — его есть кому нести, — а понесёт святое дело, дело на кончике меча и набалдашнике посоха, — кто очистит погосты и души, кто пройдёт сквозь леса и тьму, кто будет ориентиром для мирян, кто будет своим покоем и святой верой показывать людям: мир устоит, и его столпом будет этот простой человек в простой рясе.

Гомон общей молитвы набирал силу, как ход горной реки, — сила его и вера, наполнявшая сердца, были неоспоримы и тверды. Громкий хлопок закрытого Писания прервал этот поток и создал новое — недоумённую тишину, тишину, в которой, тем не менее, сорок силуэтов остались неподвижны.

Твёрдый, как мрамор, и сильный, как поток осеннего ветра, голос отца без имени распорол зал для молитв: «Братья! Сегодня я покажу вам ад». Молчание было ему ответом — строгая дисциплина на протяжении минимум десяти лет, а именно столько простой, хоть и одарённый монах превращался в пса Господня, — строгая дисциплина приучила сначала слушать, а потом говорить, сначала внимать, а потом ответствовать.

«Именно сегодняшний последний экзамен покажет, кто из вас — истинный палец на руке Господа, держащего меч правды, а кто просто проведёт остаток дней своих в начётах молитв, в переводах текстов Писания на языки варваров и в горячей молитве уединённых келий в горах, кто пойдёт по дорогам стран и весей, по стезе очищения мира нашего от грязи и ереси, а кто слаб, хоть и учён.

То, что вы увидите сегодня, должно навсегда поселить в вас ненависть к грешному одеянию Сатаны, дать вам почувствовать запах греха, истинной тьмы, и поселить в вас знание, подобное компасу в мире веры. После сегодняшнего дня вы никогда не перепутаете селянку, знающую травы, и чёрную дочь дьявола — ведьму, не перепутаете крестьянина, отчаявшегося в пустом зове бесплодной молитвы и кинувшегося к язычникам, от истинного чёрного волхва — сына тьмы.

А познаете эту великую разницу вы, дети мои, через мой дар, дар, передаваемый в моей семье от отца к сыну, — через талант воззвать к чёрной стороне мира без погрешения и омрачения души бессмертной». Все сорок монахов, как единый механизм, осенили себя крестным знамением. «Именно этот дар, разрешённый Папой к применению всего раз в десять лет, позволяет нашей обители готовить самых лучших слуг Господа нашего, несущих мир на остриях мечей. Те, кто переживут сегодняшнюю ночную трапезу со слугами тьмы, завтра днём, в сиянии Господнего зерцала — солнца нашего, обретут право решать и разделять — где ересь, а где мракобесие и глупость».

Под проливным дождём шли трое — трое силуэтов, покрытых плащами и переставлявших ноги в нетерпении людей, знающих, что дождь и тьма не вечны и впереди их ждёт тепло очага и еда, покой и безопасность.

Один из них, широкоплечий, по всей видимости — воин и витязь, — об этом говорил и массивный топор, который он сжимал в правой руке, и уверенный шаг готового сорваться, как туго сжатая пружина, бойца, — он почтительно обратился ко второму попутчику, который, даже промокнув насквозь, сохранял необычайно прямую осанку и не шёл, перемещаясь рывками, а как будто плыл через сумерки и дождь, — он спросил: «Хозяин, а зачем мы должны помогать этим доходягам натаскивать бойцов на наше воинство и на весь тёмный мир в целом?»

Ответил ему третий из спутников, похожий на комок мокрой пакли, который то ли шёл, то ли катился по текучей воде луж и струй грязи: «Друг мой, ты никак не поймёшь главного: убог и жалок тот, кто противопоставляет тьму свету, а силу — слабости, тот, кто делит мир на две части — на огонь и на воду, на ветер и на камень, на свет и на тьму».

«Я спросил хозяина, а не тебя, чертов кровосос! Откуда ты, чернозадый земляной червяк, вдруг разрассуждался?..» Рывок — и комок пакли превратился в стрелу, летящую в цель без промаха; небрежный взмах плашмя оголовком топора остановил танец смерти и вернул скулящего и сопящего о несправедливости бугая рукастого в адрес честных упырей назад. Вся возня и ругань прекратились, когда второй из троицы всё-таки начал говорить:

«Виталик, много ты навоюешь своим топором, если у него убрать рукоять? Или как сильно ты разрубишь камень или врага, если я сниму оголовок и оставлю тебе только стержень?»

Тот, кого назвали Виталиком, что-то забурчал про то, что дерьмо цена тому инструменту, от которого осталась лишь половина.

«Вот и я о том, что истинного дуализма в мирах нет, и как не разделить назад кашу и соль, как не может жить свет без тьмы, так и мы, согласно древнему договору, приходим раз в десять лет в эту обитель, чтобы мило пообщаться с монахами, — а уж какую пользу они из этого извлекут, боги им судьями пусть да будут».

Выросшая перед ними стена монастыря была разорвана по центру полотном дубовых ворот, которые, как щит воина, преградили путь, — ворота были знатные: каменное от времени дерево, переплетённое и схваченное пластинами чёрной бронзы, не боялось ни греческого огня, ни тарана, ни людей, ни демонов. Но никогда оно не встречало того, кто мог плыть по крепкой плоти мирских вещей, как пляжник по воде; скинув плащ прямо на землю, маленький горбатый дедок с острыми, как пики, ушами и горящими, как створы доменной печи, глазами просто прошёл сквозь стену монастыря, как если бы она была не плотнее тумана. Бряк, визг и какое-то не то хлюпанье, не то сербанье — и одна из створок двери приоткрылась. Пройдя в монастырь, с присоединившимся к ним двоим утирающимся упырём, зомби и Чернобог неторопясь проследовали в центр строения, в огромную трапезную, где под громкий речитатив молитвы отца без имени — правда, молитву он читал, заложив одну руку за спину, а другой закрыв себе глаза, — сорок послушников ждали начала ужина. Рядом с отцом, читающим молитву, было только одно свободное место — пустой дубовый табурет, на который и уселся Чернобог; двое его спутников встали позади. Еда на столах была предельно простая — перловая каша и пареная брюква в широких долблёных мисках.

Монахи, вытаращив глаза на троицу пришельцев, просто замерли, а отец без имени, переставший читать вечернюю молитву, вернул руки на место — то есть перед собой — и тоже уставился на прибывших: «Вас не должно быть так много!»

Зомби схватил одну из плошек со стола и со смачным чавканьем начал пожирать кашу; Чернобог, скинув плащ, оказался немолодым, но и нестарым мужчиной в чёрной рясе-халате, подпоясанном цепью; глаза его на бледном лице казались провалами в тьму. Стоявший рядом с ним упырь с видом непередаваемого омерзения и брезгливости обводил взглядом стол и его содержимое.

— Ладно, — продолжил отец без имени и, повернувшись к монахам, проговорил: — Почувствуйте характерный смрад, исходящий от тех, чья плоть — тьма, а чей дух непереносим и неприемлем для тех, кто осенён верой отцов наших...

— Это от кого тут смердит-то? — перестав жрать, прогундосил Виталик. — Если вам реальный смрад надо, то я щас выдам вам по-медвежьи, по первое число, — так бздану, вы не отмоете свой монастырь вовек...

— Прекрати, — спокойно проговорил Чернобог. — Мы здесь гости, и гости приглашённые, не подобает так себя вести. Давайте разделим трапезу...

— Никогда не разделим мы свой хлеб с приспешниками Сатаны! — истеричным фальцетом завопил один из монахов и тут же смолк под ледяным, как сама ночь, взглядом Сына Тьмы и полноправного лорда Бездны. — Молодой человек, вас не учили хоть каким-то правилам приличия? Я не в одну сотню раз старше вас, и сам сюда не приходил — меня пригласили.

— Не хочешь жрать — сиди и смотри, как кушают другие, — пробубнил Виталик и, отбросив пустую тарелку, пошарил на столе: — А солёненького ничего нет?

Не кланяясь и ничего не говоря, отец без имени поставил перед Чернобогом оловянный кубок и наполнил его вином из глиняного кувшина. Отхлебнув из кубка, бог тьмы одобрительно кивнул.

— Согласно древним канонам, один из лордов тьмы по жребию приходит на ваш зов и проводит в этой обители время, достаточное для получения будущими псами Господними того чутья на ересь, — бог тьмы поморщился и продолжил, — которое необходимо вам в вашем образовании. Не скажу, что эта работа тяготит меня, но не нравится мне она ничуть.

— А правда, что ваш путь — лишь тьма и богомерзкий грех? — спросил уже другой послушник, набравшись храбрости.

Чернобог задумался и ответил:

— Грешна ли дорога из камня, что ведёт к вашему монастырю? Ведь она — лишь средство для передвижения. Грешна ли мельница, на которой смололи крупу для вашей вечерней трапезы? Так и я — лишь сила природы, которая неизменна и вечна, а те, кто силу нашу применяет в развлечение и вразрез с гармонией грозди миров... — громкий кряхтеж отца без имени заставил Чернобога прерваться. — Я не ставлю цель поменять что-то в ваших умах — то, что вы знаете, пусть ведёт вас к вашему благу.

Виталик кинул в монаха, заговорившего напрямую с Чернобогом, солёным огурцом, который надкусил наполовину:

— Грешен ты теперь, брат, ибо коснулся пищи моей, а нечист я...

— Не паясничай, — проговорил Чернобог.

— А давайте святым кругом сил наших схватим сие и предадим казни лютой и очистим мир наш от черноты поганой! — этот тихий и вкрадчивый голос принадлежал уже третьему храбрецу. — А заслуга наша пред престолами Света будет такова, что нарушение законов гостеприимства...

Все факелы в трапезной моргнули разом, и запах склепа, помноженный на чёрное отчаяние лишённых тепла, перешедший в мёртвый покой прелой павшей листвы и перемешанный с торфяным ознобом зимних болот, вдруг захлестнул трапезную — трое монахов брякнулись в глубокий обморок.

— Терпение моё не безгранично, а оскорблять себя и своих слуг я не позволю. Я чту древние скрижали равновесия сил в грозди миров, но руки чешутся приказать моему слуге развесить ваши кишки по этим приятным чертогам.

— Прости нас, о Значимый в Мирах, — ответил отец без имени.

— Как ты назвал меня?

— Так мне завещал обращаться к пришедшим из-за грани на мой зов мой отец, а его научил его отец. Мы не можем восхвалять тебя, но и презирать не должны. Прости моих учеников — они ещё юны и несдержанны.

Обведя взглядом юные, сизые от бритья рожи монахов, младшему из которых уже было не меньше тридцати зим, Чернобог нехотя кивнул:

— Извинения приняты. Что ещё от нас требуется?

— О Значимый в Мирах, я прошу вас показать моим ученикам тварей, тьмой порождённых, чтобы могли они в будущем, презрев страх тела и заблуждение ума, узнать их в странствиях своих во имя сохранения границ веры нашего мира.

— К сожалению, — медленно проговорил Чернобог, — границы миров в некоторых местах слабы, и действительно возможно появление не тех существ и не там, где их бытие будет безопасно и не нарушит устоев вашей ягоды на грозди, — глядите же, ученики-инквизиторы.

Подчиняясь взмаху руки лорда тьмы, в пустом месте около стола трапезной появилось существо, похожее на гибрид волка и крокодила, — всё оно было покрыто роговыми иглами в несколько пальцев длиной, как дикобраз; совершенно слепое, оно тем не менее принюхалось и, наклонив голову, подставило её под ладонь начавшего поглаживать его Чернобога. Урчание довольной скотины напоминало работу парового котла на малом ходу.

— Это Слепой Волк, — проговорил Чернобог. — В мирах около вашего это нечто наподобие мыши, санитар пространства, подъедающий всё лишнее и полудохлое, чтобы не было грязи и беспорядка. Иногда они, шустрые, как ртуть, проникают в щели между мирами и, оказавшись в соседнем — мягком, ярком и беззащитном — мирке, устраивают настоящий хаос. Ближайший прорыв этих тварей случится, — лорд тьмы немного задумался, — примерно в 1754 году во Франции. (Имеется в виду реальная историческая загадка — легенда о Жеводанском звере, терроризировавшем Францию в 1764–1767 годах. В регионе Жеводан неизвестное существо, похожее на огромного, покрытого иглами волка, убило около сотни человек, что вызвало панику среди крестьян и даже привлекло внимание короля Людовика XV. Лишь невероятными усилиями нескольких отрядов военных Жеводанский зверь был убит, но куда потом делась его туша — до сих пор загадка. — примечание автора.)

После щелчка пальцами зверюга растаяла в воздухе, оставив неприятный запах псины и уксуса.

Поманив к себе Божественную Тень, Чернобог приказал:

— Покажи им, что такое настоящий Носферату, друг мой. (Носферату — это румынский синоним слова «вампир», пришедший из древнего балканского фольклора и популяризированный в литературе и кино. В отличие от классического аристократичного Дракулы, Носферату традиционно изображается как гротескный, крысоподобный монстр с длинными когтями и крысиными резцами, несущий чуму и болезни. — примечание автора.)

После серии выразительных рож, состроенных разозлённым упырём, — он ненавидел подобные представления, но отказать своему хозяину просто не мог, — ещё нескольких монахов унесли полежать в холодке.

— И много таких, как ваш спутник, существует всего? — спросил ещё один послушник.

— Их миллионы, и ими населён огромный подземный кластер, и периодически они магическим путём устраивают прорывы в ваш беззащитный мир и на славу охотятся здесь.

— Что же нам делать? — растерянно произнёс самый скромный монах, стоявший у стены. — Если враг так силён и беспощаден...

Вдруг на его вопрос ответил переставший жрать соленья зомби:

— Вера ваша и сила ваших рук должны сохранять порядок и покой в вашем маленьком и уютном мире — ведь то, что вы сейчас увидели, это хаос, а не порядок, и подобного происходить не должно — не должны рыбы плыть по небу, а птицы ползти под землёй.

— Молодец, — похвалил своего слугу лорд Чернобог. — Как я храню равновесие и не даю прорваться водоразделу порядка и хаоса только в крупных кластерах, так и вы должны сохранять границы вашего мира. Там, где всё рушится, должны прийти вы и навести порядок — вы верные и сильные руки ваших богов, и нет службы почётнее и честнее. А теперь... теперь давайте всё-таки съедим что-нибудь получше репы и выпьем что-нибудь покрепче этой вашей красненькой бурды.

— Вот, — подхватил зомби, разом повеселев, — вот это по-нашему — давайте нажрёмся и прибухнем.

Вампир только глубоко вздохнул.

Глава 2 Кицуне

Япония, остров Ягисири, наши дни. (Остров Ягисири в Японском море известен своим густым лесом. Примерно треть острова покрыта лесами, за которыми расположены пастбища с овцами. В настоящее время вырубка на нём полностью запрещена.)

Невозможно… невозможно утомить зомби, невозможно вычерпать ложкой море, да и реку не сможешь, невозможно догнать эльфа в лесу, невозможно… Загнать кицуне в родной чащобе так же невозможно. (Кицунэ (яп. 狐 или きつね) — мифическое существо-ёкай в японской мифологии и фольклоре, лисица-оборотень, обладающая сверхъестественными способностями — может оборачиваться людьми и предметами, считается пограничным персонажем, может быть как добрым героем, помогающим путникам, так и коварным злодеем и обольстителем — примечание автора.) Замшевые лапы с когтями, которые легко обдирали кору даже с вековых стволов и крошили голыши в ручье, начали заплетаться и хромать. Семь хвостов чёрного знамени (количество хвостов у кицуне говорит о возрасте и магической силе зверя — примечание автора), взметаясь рыжим цветком, обманывали преследователей, но уже не так успешно, как несколько часов назад. Происходило невероятное: люди не отставали и продолжали гнать лису по её родной чаще, и погоня близилась к финалу! Скоро, очень скоро неутомимый ёкай даст свой последний бой, как это уже сделал любимый муж, чёрный кицуне, оставшийся, когда стало ясно, что люди не отстают. Уведя людей от своего логова как можно дальше, пара рассталась на лужайке, где бурый зверь коротко лизнул подругу в нос и отрывисто тявкнул. Рыжая знала, что видит супруга в последний раз, но такова природа животных из-за грани — вся жизнь это или бой, или бегство. Вырвавшись с разбегу на очередную поляну, зверюга, обходившая вот уже девяносто зим любые капканы и ловушки, сожравшая не один десяток охотников и ловцов, да так, что даже костей никто не смог найти, с размаху влетела в руки какому-то здоровяку, и когти задних лап, инстинктивно хлестнувшие врага, вместо обычного эффекта — выпущенных кишок, реки крови и горестного вопля — лишь выскребли рой искр из казавшегося каменным живота. Здоровяк держал великого ёкай за шиворот, и вдруг неутомимого демона взяло отчаяние, вой и пена из пасти потекли рекой, как и жемчужно-белые слёзы, лапы и хвосты обвисли, а тельце лисицы начали рвать почти человеческие рыдания. — Хозяин, вот не любят меня бабы, хоть ты тресни, или визжат, как потерянные, или воют, и слёзы рекой, как мне быть, как хоть чутка любви да радости в мирах обрести? Вместо непонятного хозяина здоровяку, державшему поливающую соплями землю кицуне, ответил отделившийся от стены зарослей сгорбленный силуэт, как-то мерцающий даже в темноте. — А зачем тебе бабы, Виталя, у тебя есть братская любовь — моя! Или, если хочешь, как-нибудь обольщу для тебя красотку что надо, а потом мы ей глаза завяжем и люби, сколь влезет… — Принесите мне наш улов, — вдруг прорезал пелену дружеского диалога голос, колючий и чёрный даже по звучанию. Развернувшись, не отпуская здоровенную лису, которая перестала рыдать и, кажется, уже смирилась со своей участью, краснокожий мужик в холщовых штанах прошагал к краю поляны, где сидел последний из встреченных кицуне этой роковой ночью существ. Третий, вне всякого сомнения хозяин и господин первых двоих, сидел на простом складном стульчике и ковырял траву около своих ног палочкой, отломленной от куста. Увидев его, кицуне поняла, что враги, идущие по следу, — это как бы и не проблема вовсе, а вот глыба мерцающего мрака, вставшая перед чудесным зверем в виде невысокого человека в чёрном халате, — это все проблемы мира. Поднеся свою трясущуюся добычу к хозяину, Виталик аккуратно положил лисичку перед ногами сидящего на табурете. Силы окончательно оставили кицуне, но на смену страху и отчаянию вдруг пришло давно забытое ощущение родного дома, тепла и ласки материнского логова, где прошли первые игры в охоту, — кицуне вспомнила, как пах её отец, когда приносил в гнездо полупридушенных лесорубов и охотников. Пах порохом и теплом шерсти, как когда отец её перешагнул за девять хвостов и впервые надел корону из костей (при достижении возраста в тысячу лет кицуне приобретает возможность превращаться в человека, для этого необходима часть черепа человека, которую кицуне кладёт себе на голову — примечание автора), как они переехали в лесной особняк, где им прислуживали зайцы и барсуки, помнила всё до момента, когда воины сёгуната разорили особняк отца, и она спасалась с братьями и сёстрами бегством, а потом заснула под корнями ясеня на триста лет. Выйдя из сна со своим братом, а теперь и мужем, юная кицуне жила как могла до этого дня, но теперь… Теперь тишину леса распороли щелчки затворов и переговоры, где в радиодиапазоне, а где и просто голосом; шли люди, и шли люди, оснащённые по последнему слову техники, — демон чащобы древнего Ямато (так раньше называлась островная Япония — примечание автора) уже не мог противопоставить ничего приборам ночного виденья, дронам-поисковикам и обученным собакам, на кого не действовали её уловки. На лицо сидевшего на стуле ночного владыки вдруг упал луч фонаря, радиошёпоты стихли, а на груди бога тьмы расцвели несколько цветков лазерных прицелов. Выскочивший сбоку Виталик перегородил своей широкой грудью хозяина и громко проговорил на безупречном, кстати сказать, японском: «Мужики, дальний свет выключите, а то слепите, меня, неудобняк, всё-таки». Фонари чуть съехали вниз, и в полутьме стало заметно, как глаза зомби светятся своим внутренним багровым отсветом. На поляну в полуприседе вышли несколько человек в чёрных комбинезонах, шлемах с системами дополненной реальности, вооружённых короткими автоматическими винтовками с лазерными прицелами. Кицуне заскулила и подползла к самым ногам своего нового покровителя. Рука Чернобога ласково потрепала её по затылку: «Не бойся, маленькая, с тобой уже ничего не случится». Старший в охотничьей группе опустил автомат и требовательно протянул руку вперёд. Резким, не терпящим возражений голосом он потребовал отдать добычу — ночного демона, пожирателя душ о семи хвостов. Божественная тень только тихо покачал головой.

Протокол допроса члена оперативной группы SCP за номером 13456. Место проведения допроса: комната № 14, подземный комплекс токийского филиала корпорации Umbrella. Допросная была выполнена по всем правилам: в помещении была искусственно изменена дифракция света в пространстве, так что без специальных линз стены сворачивались и постоянно сохранялось ощущение давления со всех сторон сразу; стул, привинченный к полу; плавающий в воздухе шарик света давал ровное свечение, которое в любой момент могло как потухнуть, так и полыхнуть, как протуберанец, в направлении, задаваемом нейроинтерфейсом следователя. Человек, фиксированный в кресле для допроса, был увешан приборами для поддержания жизни и контроля состояния, здесь были и автоинъекторы, и дефибриллятор; многочисленные раны были закрыты вакуумными повязками. Следователь: — Назовите ваш личный номер и уровень допуска. Допрашиваемый: — Разве в моём личном деле не написано то, что вам нужно? — Таков протокол, и мне непонятна ваша дерзость. — А я уже не жилец, господин хороший, после того, что я увидел, мне точно на этом свете не место. — Неожиданно мягко следователь проговорил: — Расскажите, как прошёл огневой и боевой контакт, а лучше начните с самого начала, а потом посмотрим, жилец вы или нет. — Нас вызвали по экстренному протоколу на отлов магического зверья, то ли лиса, то ли барсук, какая-то хрень, но вышли мы в полном комплекте, с дронами и собаками. Лес глухой, последняя святая чащоба, посвящённая старым богам, её запрещено вырубать, идём, как обычно, плотной россыпью, с приборами, а собаки держат след и хрипят, как обычно, — знаете ведь, господин следователь, что у наших псов связки подрезаны, чтоб не орали, как потерянные. Идём, значит, а цикады орут как бешеные, в это время года они всегда орут. Собаки прут, а на визорах мы следы горячие видим, вроде как от собаки крупной, от пары собак, петляют, а всё равно уйти от нас не могут, потом на полянке одной как кинется на нас, а я как раз в центре шёл, кинется на нас здоровенный, чёрно-бурый, с белой проплешиной на голове, не то волк, не то пёс, только хвостов у него целый куст, и все крутятся как бешеные, пасть у него лютая, как ворота в ад, глазищи огнём зелёным горят, сам хрипит и кидается. Задержал он нас на минут десять, не меньше, пока мы его нашпиговали как следует, но вот, не поверите, пули у нас с эксцентриками (снаряды со смещённым центром тяжести, официально запрещены во всём мире — примечание автора), а лисяка ещё дергался, не знай сколько. — Что с телом зверя сделали? — Всё по уставу: заморозка, контейнер, и в центр на вертолёте отправили, а сами дальше, по второму следу. Через мили полторы выскакиваем на полянку, псов сигнальными свистками ультразвуковыми тормозим, так как приказ ясен: зверя второго во что бы то ни стало живьём брать. А на полянке трое стоят, один сидит на стульчике, смурной такой, только жёсткий, как заноза в глазу: как головой ни верти, как глаза ни отводи, а он, как ожог на стенке мира, притягивает к себе, а под ногами у него вторая сучка огневая жмётся, за ней-то мы и вышли в рейд. Только мы на него прицелы навели, как чувствую зуд в руках и плечах, и печаль такая в душу лезет, вот в петлю бы, да или со скалы в воду головой… — Вы когда проходили обязательную гипнообработку бойца внешнего отряда? — Как и все, еженедельно, вчера проходил, как раз перед выходом в поле. — Понятно, дальше что было? — Дальше выскочил мужичок какой-то в одних штанах и с кожей краснючей, что твой ряженый тэнгу крашеный на праздник весны, и давай языком чесать, а рядом ещё один, то ли старичок, то ли демон какой лесной, махонький, мне по грудь будет, и скособоченный какой-то — рот приоткрыт, и зубищи, как у доброй акулы, и слюни при виде нас потекли без остановки. Так вот, парняга краснокожий шутит, как будто не двенадцать стволов на него глядят… А потом, а потом дроны все рухнули, а псы с вырезанными связками заорали, как черти в аду, и тоже попадали все, а старший группы по селектору отдал приказ — «код сто» — бить на поражение, без сохранения статуса целей. И началось: стрельба, пальба, дым этот проклятый откуда-то взялся, а потом крики начались, а стрельба утихла. — Какие крики? Обученный персонал во время операции орать не станет, в вашей гипнопрошивке запрещено поднимать голос на задании. — Знаете, господин следователь, я как-то в детстве, в родной деревне, видел, как батя мой, Амитаба спаси его погрязшую в грехах душу, собрался резать козла нашего старого — жрать было в семье нечего, вот он и спутал ноги ему, козлу то есть, нож поточил, а сам-то перепимши, руки-то не слушаются толком и трясутся. Вот козёл-то видит его и орёт как потерянный, надежды-то у козла не осталось, только и может, что орёт; так и тянулось долго, тогда козёл орал, а батя его трясущимися с перепою руками резал. Вот и бойцы наши элитные орут и орут, а потом смолкают потихоньку. Сзади мне тут чем-то вдарили крепко, а пришёл в себя я от того, что скособоченный тот мне ногу отожрать пытается, а парняга в халате говорит ему: перестань, мол, раб мой верный, жрать последнего бойца, будет он у нас гонцом славному правительству острова Ямато. — Как Ямато? Так уже лет триста никто не называет Японию. — Вот-вот, лежу я, истекаю кровью, засранец этот горбатенький жуёт мою ступню и хлюпает, а чёрный в халате стоит надо мной и лису рыжую о семи хвостах на руках держит, баюкает, как котёнка, а в котёнке том весу килограммов сорок, не меньше, и говорит мне так печально: запомни, мол, из земли вашей уходит последняя кицуне, уходит, ибо не заслуживаете вы на земле своей больше сказок, и не будет у вас ни водяных, ни лисиц-колдуний. — А про тэнгу он что сказал? — А про тэнгу он сказал, что как ходили они в налёты на земли наши раз в несколько лет, так и продолжат (имеется в виду явление дикой охоты — подробнее смотри в романе «Жизнь проклятых» — примечание автора). — А потом? — А потом мне снова по башке врезали, и очнулся я уже в санитарном вертолёте, интерфейс мой заблокирован в телекомме, и отметка в нём — «следственный материал», тут-то я и понял, что жить мне, пока я вам, господин следователь, интересен. — Неправда, — медленно протянул следователь, — опыт ваш гораздо ценнее, чем просто набор страшных переживаний, вы сможете опознать ауру этого лорда тьмы, нам ещё предстоит много совместной работы, милейший…

На лесной поляне несколькими часами ранее.

— Вот почему после тебя, кровосос ты поганый, всегда столько грязи, кровищей всё залил, кишки везде болтаются, руки-ноги порванные, — вот другое слово, я топориком или господин наш пальчиком повёл, и покойничек аккуратно так ложится, весь целенький, и снаряга ценная в порядке, тут же кучкой лежит. Сухой голос Чернобога добавил: — И правда, раб, почему так небрежно ты распоряжаешься красной влагой? На тебя непохоже. Божественная тень не быстро, но ответил: — Владыка, после путешествий по мирам и после посвящения в Храме Бездны я больше не нуждаюсь в красной влаге, мне больше стал нужен страх моих жертв. — Понятно… — Чернобог повернулся к бегущей рядом с ним лисице. Перейдя на Чёрную Речь (прямой поток общения через призму тьмы — общение, не требующее звуковых вибраций), он спросил: — Милая сестричка, почему хвостов только семь, а не девять, и почему ты не умеешь обращаться в человека? — О мой спаситель, я юна и съела души только трёхсот мужчин, я торопилась, ведь хотела принести потомство, но теперь муж мой мёртв, а моё дитя… — лиса свернулась клубком и громко, без всякой теперь речи, завыла, как простая баба. — Этот, что ли? — Виталик вынул откуда-то крошечную копию кицуне, правда, только с двумя короткими хвостиками, мягкую и задорно пищащую. — Вот, отобрал у этих скотов, сидела в маленькой клетке. Старшая лиса вскочила и заметалась по кругу: «Отдай мне её, отдай, НЕМЕДЛЕННО!» Выпустив маленького зверька к матери, Виталик и Чернобог некоторое время наблюдали, как воссоединившееся семейство тявкает, трещит и лижет друг друга. Потом лисёнок залез матери под живот, и кицуне, сев, как собака, на задние лапы, торжественно проговорила: «Чем могу я отблагодарить тебя, владыка чёрных чащоб? Душа моя сильна, и я могу служить долго, только пока сил у меня немного». Простерев руку над лисичкой, Чернобог выплюнул несколько слов, которые, как каракатицы, растворились в плоти мира, встряхнув его весь до основания. Шкура лисы налилась серебром, а в основании пучка хвостов напухли и выскочили ещё два тугих стержня из шерсти с серебристым кончиком. Полноценная теперь, матёрая кицуне привстала на задние лапы и, наклонив голову, вдруг рывком обернулась женщиной невиданной красоты — молочно-белая кожа, едва прикрытая там, где надо, водопадом иссиня-чёрных волос, и характерный разрез глаз, цвет которых не давал сомнений, что перед тобой вот нисколько не человек. Правый глаз колдуньи был чёрный, а левый — зелёный, и голос, голос рвал душу обещанием такой ласки и радости — хриплый мёд греха и молоко похоти: «О господин, я что, теперь могу оборачиваться человеком?» — Да, и служба твоя мне только начинается — теперь ты пойдёшь со мной в один маленький мир, где подрастают мои дети, близнецы-полубоги. Ты станешь им нянькой и компаньоном, телохранителем и товарищем по играм, пока они совсем малы. К ногам лисы в облике женщины цеплялась маленькая девочка с такими же чёрными волосами и широко открытыми глазёнками с щелевидными зрачками; девчонка на вид лет четырёх увлечённо сосала палец. — Ты, мать, ну типа оденься что ли, или назад в лисягу перекинься, — пробормотал неожиданно смущённо Виталик. — А что не так? — игриво повела плечом и немалой грудью под плотными волосами кицуне. — Нравлюсь я тебе? Ответил старик Нав: — Нравишься-то ты всем, даже я молодость вспомнил, а вот королева господина нашего, тёмная супруга, мать его близнецов, может красоты твоей не оценить и хвосты-то тебе повыдирать. Охнувшая лисица махом нарастила прямо на теле своём плотное серое кимоно, а голову её украсила замысловатая причёска из свившихся сами собой волос. Дочка её по-прежнему без штанов кругами носилась вокруг. — Пора, — проговорил Чернобог, и перед ними ожил и запульсировал чёрный провал портала. Малышка на всякий случай захныкала. — Не реви, мелкая! — бодро утешил её огромный и страшный, как смерть, Виталик. — Не реви, мы домой идём!

Глава 3 Переговоры часть 1

Ничто так не умиротворяет, как нахождение в кругу семьи: близкие люди, комфорт и родные запахи, умиротворяющая возня с детьми… Истошно вопили близнецы, пытаясь оторвать рог у Виталика; рядом неотступно, тенью, по кругу следовала Кицуне, не отрывая заботливо-внимательного взгляда от мельтешения тел. Маленькие, гибкие, как лоза, сильные, как прутья вяза под ветром, и твердые, как камень, в свои несколько циклов они уже набрали силу и, не умея еще толком разговаривать, мяли бока крепкому, как сырой ремень, зомби просто на ура. От роду всего ничего, они уже были быстры и яростны, как огонь. Виталик подкидывал их вверх, когда мог сам оторвать от себя. Несмотря на беспокойно бегающие глаза кицуне, стоящие по углам чертога гвардейцы были совершенно спокойны: они уже на своих переломанных руках и покореженных доспехах знали, как сильны и крепки наследники Нави.

Сидя на низеньком стульчике сбоку, Божественная Тень рассеянно листал какую-то пергаментную книжицу, водя когтистым пальцем по строчкам: — Это что, читают малышам? — Да, — рассеянно ответила кицуне, не отводя глаз от возни в центре чертога, — это их успокаивает. Эту книгу Владыка принес из своего мира. Надпись на обложке гласила: «Аль Азиф». (Одна из наиболее известных арабских рукописей, связанных с потусторонним миром, — «Аль Азиф», позже известный как «Некрономикон». Арабская версия «Аль Азиф» предположительно была утрачена к моменту перевода на греческий язык в X веке. Греческий вариант получил название «Некрономикон» (от греч. «некро» — мёртвый, «номос» — обычаи, традиции, правила). Позже книга переводилась на латынь, а в XVI веке латинский текст попал к доктору Джону Ди, который сделал перевод на английский язык. В книге, согласно легендам, описываются оккультные знания, заклинания, ритуалы, Древние боги (Ктулху, Йог-Сотот, Ньярлатотеп и другие), чудовищные расы, населявшие Землю до человека, а также карты иных измерений и формулы, способные разорвать ткань реальности. — Примечание автора.)

В парадной части королевского чертога на возвышении сидели на каменной скамье, не выпуская руки друг друга, Чернобог и королева Нави. Владычица, смывшая со своего тела все ритуальные полосы и рисунки, полагающиеся ей по регламенту, не отрывала глаз от своего обожаемого мужа. За нарушение традиций чествования и поведения она не беспокоилась; ей было вообще наплевать на всё, что происходило вокруг, когда возвращался он… Да и вырванные языки у гвардейцев, которым было разрешено служить во внутреннем чертоге, не способствовали нарушению семейных тайн. Первое время после ухода Владыки из подземья королеву одолевали советчики из ближнего круга — они не переставая твердили о необходимости введения в мир принца-консорта, и вновь оживились череда любовников и прихлебателей — ведь когда вернется новый бог, неизвестно, а жизнь — она уже здесь и сейчас… Их головы — головы всех, от болтунов-советников до горе-любовников, — их королева не разрешала снимать с пик у входа во внутренний дворец и по сию пору: перекошенные рты с вырванными иглами, свалившиеся глаза и пергамент шкур говорили о многом. Неотступно следовавший за королевой в течение всей беременности глава Храма Божественных Теней с особым удовольствием свежевал идиотов одного за другим, приговаривая, что их имена войдут в легенды как имена глупцов, возомнивших себя равными богам. А потом… потом была невыносимо трудная тягость последних циклов и рвущие душу, стремительные роды, в результате которых появились два маленьких, пищащих комка счастья, от которых не мог оторвать глаз уже никто — аура полубогов была такова, что им хотелось служить, не поклоняться, не восхищаться, а ждать приказов и, сгорая от экстаза пользы, выполнять их. Приказов пока не было — были обычные будни младенцев: рёв, сон и материнская грудь. А через три цикла внезапно рванувшие в росте и силе малыши начали разносить по кускам сам дворец и «радовать» прислугу своими выходками. Игрушки у них были выполнены из базальта и чугуна — только эти материалы держали внимание близняшек и служили хоть сколько-то долго. Облазив весь виварий дворца (а удержать под запором скользких, как ртуть, полубогов не мог никто), они окончательно дали понять, что причинить им какой бы то ни было вред почти невозможно: злые как черти виверны ложились на пол своих загонов и скулили, извиваясь, как котята, давая трепать себя за лапы и не смея смыкать страшные сферические пасти, полные треугольных зубов, когда малыши начинали что-то там искать. Но самое веселое начиналось, когда приезжал издалека дядя Виталик — вот с ним можно было не сдерживаться вообще. Веселая возня, кряхтение Божественной Тени, вся эта идиллия могла продолжаться очень долго, но ворвавшийся в чертог доверенный слуга, старый нав-скопец, рухнул на колени и проговорил, глядя в пол: — О несравненная хозяйка черной тьмы, о повелительница чертогов под скалами, грозди миров, к тебе гонец. Зашипевшая от ярости (а все слуги знали, что во время кратких визитов бога тьмы во дворец нельзя прерывать этих часов счастья ничем — даже началом войны), королева Нави была остановлена движением руки Чернобога, который как будто принюхивался к чему-то. Привставший Божественная Тень тоже как будто слушал что-то очень далекое. — Любезный, что за гонец ожидает королеву? — Он не сказал, но он очень силён, таких гонцов Навь еще не принимала… Быстрый кивок Чернобога в сторону Лисицы, и понятливая Кицуне своими железными, но такими мягкими на вид пальчиками оторвала веселых ребятишек от зомби и увлекла их куда-то в сторону, в маленькую дверцу боковых покоев. — Виталя, подъем, пойдем на гостюшку дорогого поглядим.

В полумраке малого зала владык, на пятачке света неровного пламени свечей, стоял некто грузный и широкий, закутанный в плащ, сшитый, казалось, из огромных кусков кожи, только что содранной с ее хозяев; кожа плаща неприятно шевелилась, подергиваясь и собираясь комочками. Некто под капюшоном, тяжело пыхтя, раскуривал огроменную сигару. Разорванные в клочки стражи внутреннего предела украшали своими телами пол вокруг, а перепуганный насмерть распорядитель со своей лопаткой в руках стоял поодаль. Зал молчал, а с боков от трона стояли две привычные двору Божественные Тени; они напряженно всматривались в гонца, держа, однако, дистанцию. Королева, выйдя из дверцы позади малого трона владык, села на него с непередаваемым достоинством, закинув ногу на ногу, а возле нее, маленькой своей фигурой, продавил стенку мира Чернобог. Виталик вразвалочку, покачивая топор на сгибе локтя, подошел к гонцу, перешагивая фрагменты тел стражников, и с размаху, снизу вверх, хлестанул ладонью по носику капюшона, откинув его и чуть не сбив сигару у неизвестного, — открыв его лицо. Рожа была пренеприятнейшая — как и плащ, она была сшита, казалось, из разных фрагментов лиц, то ли людей, то ли големов, то ли просто из какого попало дерьма; глаза разного размера с ромбовидными зрачками, широкий черногубый рот с щербинами желтых зубов, и лысая голова терялись на фоне карикатурного клоунского сизо-красного носа. — Не видишь, что ли, бестолочь, курить здесь не разрешается, — хрипло проговорил Виталик. — Не в своей хате, чтоб так себя вести. Назовись, мил человек, и поскорее, пока я тебя прямо тут не опрокинул. Голос у пришельца постоянно менял тональность, перетекая из пронзительного фальцета в тягучий бас, что создавало эффект, как от дурного кошмара. — Я-я-я-а-а-а не потерплю такого обр-р-ра-а-а-щении-и-и-я-йа-а-а от грязи черной и мр-р-а-а-а-зии-и всякой. Оглушительно свистнул и щелкнул бич королевы, Божественные Тени от основания трона сделали несколько шагов навстречу гонцу.

— Хь-а-а-а-а, не пр-р-ра-а-а-ви-и-ильно-о-о-о на-а-а-ча-а-а-л, про-о-о-сти-и-и-те… Глубокая затяжка непередаваемо вонючей сигарой, и дальше: — Й-й-а-а-а-а-а-а глаша-а-а-та-а-а-ай великого М-м-мо-о-оргна-а-ала, хо-о-о-зя-а-а-ина-а-а черного провала и нового владыки Бездны-ы-ы-ы. С размаху оголовок топора Виталика, как наконечник тарана, воткнулся в широченный живот глашатая, и сразу же, вывернув невозможно локоть, рукоять топора, взметнувшись вверх, расквасила нос и выбила сигару изо рта: — Говори нормальным голосом, сволочь, ты не у себя дома, я вот ни хрена не понимаю. Растирая сизо-синие сопли по разбитому хлебалу и наливаясь дурной кровью, глашатай проморгал тот момент, когда, медленно продавливая обсидиановые ступени трона, к ним спустился Чернобог. Голосом ледяным, как сама тьма, он необычайно отчетливо проговорил: — Повтори мне и моим друзьям, кто ты и кому служишь. — Назовись прежде сам… — порыв ледяной стужи и взметнувшееся облачение бога тьмы, и вот здоровяк-глашатай не может даже моргнуть; глаза в глаза ему смотрит Лорд Нави, за шею его держит мозолистая лапа зомби, а сбоку нежно пыхтит, вывалив зубы, язык и всё, что можно вывалить, Божественная Тень. — Я глашатай нового лорда Бездны — хозяина черного провала Моргнаала Великого… — Не знаю такого, — просто и буднично ответил Чернобог. — Тьма всеведуща, а такого не знаю… — Мой хозяин начинает новую страницу в анналах тьмы, новое правление и конец анархии Бездны — вам, недобиткам, нужна твердая рука и жесткий владыка… Дружный хохот стал ему ответом; трое друзей во тьме смеялись весело и очень искренне. Утирая воняющие серной кислотой слезы, Виталик наконец смог проговорить: — Чушпан ты неконопаченный, пелька дырявая, нет во тьме и в Бездне одного правителя и единой главы! Тьма и потому непобедима и велика, что любой из ее лордов стоит всех остальных сразу, и как не отрубить ни одной главы, чтобы на ее месте не выросли несколько новых…

— Я пришел за данью! — внезапно вновь налитым басом рявкнул глашатай. — Я пришел за знаками покорности, иначе тебя, Чернобог, постигнет судьба твоей сестры во тьме — Тысячерукой Кали! Смех сразу как-то стих. Чернобог прислушался к чему-то снова и покачал головой: — Я и правда не слышу ее посвиста — хозяйка тысячи черепов не отвечает на голоса Бездны.

Довольная улыбка щербатого рта и неуловимо быстрое движение: глашатай выхватил из-под плаща полированный череп. Приглядевшись, Виталик узнал один из черепов из нагрудного украшения Кали Тысячерукой. — Виталик, объясни нашему гостю политику движений тьмы. С хрустом потянувшись, Виталик повернулся к глашатаю: — Не знаю, где ты это взял, но мы под чушпанами не ходили и ходить не будем. Знаки покорности мы тебе сейчас в зад…

— ЧЕРНОБОГ! Мы знаем, где живут твои дети!

Взрыв и звенящая тишина космоса, чернильное полотно и хлопок падения камня в омут — королева, придя в себя, поняла, что все навы, кроме нее, даже включая Божественных Теней у трона, валяются в глубоком обмороке, а в самом центре зала владык, распятый на полу, лежит гороподобным пузом кверху глашатай кого-то там; за руки и за ноги его держали Виталик и Божественная Тень, раб Чернобога; сам Лорд Тьмы, задумчиво пробуя пальцем остроту небольшого серповидно изогнутого ножа с молочно-белым лезвием, стоял сбоку, наступив на вырезанный длинный, иссиня-черный язык глашатая. Тихое бульканье и выталкиваемая толчками изо рта последнего кровь плохо сочетались с яростью в глазах распятого. — Влады-ы-ыка, — просипел Божественная Тень, — отда-а-айте его мне-е-е, я унесу его в камень дна миров и стану медленно есть и любить одновременно, как это умею лишь я… — Не-е-ет, братень, он мой! Он моим племяшам пытался угрожать, я его сам пидорасить буду… — Помолчите, друзья мои, нам нужно не просто убить его, нам нужно передать послание новому владыке. Какая там яма, где это у нас… — Грохот раскалываемого времени и пространства распорол стену зала владык; огромный портал провис над полом у стены, мерцая серым отсветом и переливаясь рябью. Сквозь тело портала тяжело шагнул увенчанный короной из черепов и пламени, огненноглазый владыка Западной Вайрантааны, хозяин равновесия, покровитель судей и врачей, надзиратель Огненного Ада — Петлерукий Отец Справедливости Яма-Раджа; с другой стороны зала из сухо треснувшего пространства просто и буднично вышел глава Конклава Тьмы, Маршал Бездны Белиал. — Агхря-я-я-я, мня-я-я-а! Тьфу, не привыкну никак к обычному воздуху, — полухоркнул, полувыдохнул Яма-Раджа. — Здо-о-рово, мужики, — просто протянул руку спутникам Чернобога Белиал. — Приветствую, Отец.

Вот тут лежащего на полу проняло как следует; мгновенно отрастив язык заново, он что-то угодливо забормотал. Но взмах петли на правом запястье Ямы и высверк мгновенно выхваченного из-за пояса Белиалом обрубка фламберга оборвали его речь. Голова глашатая была пронзена прямо по щели рта мечом Белиала. Теперь-то сознание милосердно покинуло и королеву Нави тоже.

Придя в себя в своих покоях, на широченном ложе из черного дерева глорна, она увидела над собой обеспокоенное лицо мужа. — Прости, милая, нам с парнями надо скататься на край миров, поглядеть, что там за провал нарисовался. Яма и Белиал не просто так пришли, владычица Кали и впрямь пропала. — Конечно, милый. То в моем мире не было ни одного бога, то сразу трое. Надеюсь, эту мразь вы заберете с собой, я имею в виду глашатая кого-то там. — Да, его голову мы уже приготовили к походу, остальное просто сожгли.

- Позволь мне проводить тебя, любимый муж. Поддерживая королеву под руку, Чернобог вернулся к своим спутникам в зал.

Глядя на голову глашатая, насухо отсеченную, королева содрогнулась — ее, голову, положили прямо на кусок его плаща, который так же продолжал мерзко сокращаться; склоненный над ней, Божественный Упырь продолжал сквозь негодующее бормотание что-то делать с головой, а Белиал и Яма играли в шашки на столике чуть поодаль. Раджа Западного Ада раздраженно оттолкнул доску от себя: — Сколько, говоришь, ты уже Маршал Бездны? Невозможно соревноваться с тобой, вроде совсем щенок по божественным меркам, а видишь все мои ходы… Подойдя к голове, королева обратила внимание на то, что в носу глашатая торчала огроменная бронзовая булавка. Заметив ее взгляд, Божественная Тень подбоченился и сказал: — Моя королева, я решил, так будет лучше! — У моего раба странное представление о прекрасном, — вздохнул Чернобог. Собрав голову и замотав ее в мешок, трое богов и двое слуг Чернобога встали в центре зала. Бросив прощальный взгляд на королеву, Лорд Бездны и Правитель Нави проговорил: — Кто поведет? Яма-Раджа ответил: — Давай я, я чувствую новый нарыв на теле Матери-Тьмы особо остро. Под его взглядом в полу образовался портал-провал; все пятеро шагнули в него без колебаний. Серая пустошь, плоскость без края и конца, памятная по тому времени, когда молодой полубог, тогда Угхуул Нарак, собирал свой облик, путешествуя по островкам жизни в пространстве между плотью света и плотью тьмы, — данное измерение, являясь универсальной транспортной системой, могло привести и привести пешком откуда и куда угодно. И встретить здесь можно было кого угодно, от муравья до бога.

Пройдя некоторое пространство в сторону, указанную их универсальной ищейкой (а Божественная Тень, долго обнюхивая и даже облизывая голову глашатая, уверенно показал, куда идти), пятеро путешественников к краю Бездны увидели вдалеке пыльный торнадо вокруг скачущего всадника. Проносясь мимо, всадник — а это был огромный, закованный в латы паладин с белым как снег плащом на коне гнедом, в яблоках — резко развернувшись, вздыбил коня, успокоил его и спешился с немалым, надо сказать, грохотом. Остановившись, трое богов равнодушно ждали подходящего к ним всадника; все трое знали: в Серой Пустоши случайных встреч и бесполезных существ просто не существует. Прогрохотав железными башмаками, латник рухнул перед богами Бездны на одно колено и склонил голову: — Выслушайте меня, молю, о посланные богами путники… Яма при словах «посланные богами» отчетливо хмыкнул. Чернобог же ответил быстро и немного нервно: — Давай, чего там у тебя, добрый человек, говори. — Несу я обет сражений с несправедливостью любой и с нечистой силой во всех ее обличиях, но регулярно должен смирять я дух свой неистовый умертвлением плоти своей буйной. — Мы-то здесь при чем? — это уже Виталик. — Если ты, мил человек, мазохист и тебе регулярная порка нужна, то это не к нам, сам уж как-нибудь давай. — Обет мой таков, что принять муки усмирения плоти я должен от встречаемых мной добрых людей. — Добрых людей… — снова хмыкнул Яма-Раджа. — Есть ли принципиальная разница, как ты получаешь боль? — спросил Чернобог. Латник задумался: — Главное, чтобы не пала моя честь и достоинство не потерпело поражения. Чернобог кивнул: — Снимай латы, будет тебе боль. Разоблачение паладина заняло некоторое время: под латами находилась кольчуга, а под нею — провонявшая потом рубаха-подлатник из грубой шерсти, одетая прямо на голое тело. Яма-Раджа недовольно протянул: — Ну, долго еще? Снявший рубаху, весь состоящий из тугих жил и мускулов, нестарый еще паладин гордо выпрямился и протянул вперед плеть из кожаных ремней; спина его и грудь были сплошным месивом шрамов и рубцов разной степени свежести. От немытого тела разило, как от целой конюшни. — Не беспокойся, недолго, — Чернобог мягким, тягучим движением подскочил к паладину и с размаху врубил растопыренную ладонь ему куда-то под печень. Маленькая фигура бога тьмы на фоне широкоплечего и статного паладина создала эффект пули, сбившей бочонок; паладин согнулся и упал, широко хватая ртом воздух, чуть погодя из него пошла пена. Виталик с удовольствием подошел и присел рядом с пострадавшим на ниве набора личной силы рыцарем и проговорил: — Во, это тебе не плеточкой по срачке получать, это настоящая боль. Приходил в себя встреченный богами святой паладин достаточно быстро; сев на колени и судорожно дыша сквозь сжатые зубы, он багровел лицом и, похоже, наливался обещанной по обету силой. — Сам-то ты откуда? — продолжал доставать его Виталик. Белиал замахал руками: — Отстань ты от него, нам еще идти и идти до Черного Провала, не отвлекай святого подвижника. Глубоко выдохнув и перестав менять цвет лица, паладин наконец выпрямился и снова проговорил, правда, уже не так зычно, как в начале: — Вы ищете внимания Черного Провала и хозяина его, Моргнаала Великого? Я его приближенный слуга и соратник, я укажу вам путь… Напряженным молчанием трех богов можно было пилить камни.

Глава 4 Переговоры часть 2.

Проклятый паладин, или, как его звали, Артемис Светоносный, оказался на удивление приемлемым собеседником. Продолжая путь вместе с богами и их слугами, он вел свою лошадь в поводу. Лошадь, кстати, звали Свеколка, и она очень сдружилась с вампиром, который шел с другой стороны, и они мило перенюхивались и перефыркивались всю дорогу. Из речи Артемиса следовало, что Провал — это даже не провал, а как бы отдельное место, где можно жить, и жить неплохо, но место это заселяется постепенно и пока неполноценно как отдельная вселенная. Домен Провала вынужден отсылать своих членов на поиски правды, пищи и жизни, как сказал паладин. Сама граница Провала и остальной Бездны очень резка и привлекает множество странных сущностей и людей, отпугиванием которых и занимается паладин.

— А если они проходят сквозь твой заслон? — поинтересовался Виталик. — То что?

— Значит, они достойны примкнуть к делу Моргнаала Великого и усилить Провал своими способностями.

— А давай забьемся раз на раз, а?

Непонимающее лицо паладина было ответом.

— Ну, на кулачках или на оружии, если хочешь.

— А-а-а! Вы хотите разбавить пресный бульон нашей беседы крепким поединком?

Быстрый взгляд зомби на Чернобога, и тот устало кивнул — мол, развлекайтесь, если охота.

Как раз подошло время привала. Стреноженная лошадь в компании вампира что-то хрупала из мешка, повешенного ей на шею, а божественная тень робко расчесывал белоснежную гриву. Яма Раджа и его двое спутников-богов устало расселись около быстро разведенного костра. Небо над ними наливалось багрянцем, похожим на свежий синяк заката, светящего сразу со всех сторон, ведь в Великой Пустоши не было своего постоянного светила. Двое — паладин и зомби — отошли чуть поодаль. Из солидарности паладин снова разделся по пояс, и оба противника закружили вокруг друг друга, чуть выставив готовые к захвату руки вперед. Не выдержав, паладин атаковал первый: поднырнув под руки зомби, он обхватил последнего за пояс руками и попробовал провалить противника в бросок на спину. Резкий удар локтем прямо в центр спины, между лопаток, и после него, почти без перехода, удар коленом снизу наградили святого подвижника состоянием, близким к шоку. После того как его отлили водичкой из бурдюка, снятого с его же седла, он, придя в себя, долго фыркал и в конце концов выдал, что бесчестные удары не в счет и не подобает благородному бойцу драться, как простолюдину.

— Не бывал ты, мил человек, в свальной драке в бараке, где со всех сторон или зубами рвут, или шилом тычут, — посетовал в ответ Виталик. И все сошлись на том, что этот поединок и правда не в счет. Далее, быстро объяснив паладину правила благородной борьбы на руках, Белиал вызвался быть судьей и организовал небольшой камень, перед которым, встав на колени, замерли в клинче армрестлинга двое соперников. По команде маршала Бездны руки и спины напряглись, и только сдавленное сопение раздавалось вокруг. Не уступая друг другу, двое замерли в одном положении, видимо, силы были равны. Тихое потрескивание кожи на руках бойцов и пот, текущий градом по плечам и спине паладина, — вот и все изменения. Через несколько минут, устав ждать движений в поединке, Белиал снова объявил ничью. Прыжки в длину и раскалывание камней так же не выявили победителя, и только уже Виталик решил испытать бег с конем на плечах, как Яма Раджа разразился громовой бранью и потребовал тишины и покоя: черти всякие скачут, а приличным богам глаз не сомкнуть. Стремительная ночь и утро, которое встретило путников новым персонажем, — навстречу богам и прочим путникам шли двое: длинный слепой старик с серебряными волосами и глазницами, залитыми светлым огнем, в коричневом с золотым шитьем хитоне, и мальчик-поводырь, который шел с пустыми глазами клинического идиота, но шел прямо, как по линеечке. Одет парняга был в желтую жилетку и серые шаровары, на лысой голове его был оставлен один клок черных, как смола, волос с привязанным к его концу колокольчиком. Его-то мерное звяканье и привлекло внимание путников. Оба новых персонажа были босыми.

Вскочивший Яма Раджа громко воскликнул:

— Раздери меня варанхза, я тебя знаю! (Варанхза — длинный огненный червь, глубинный обитатель адских полей родного анклава Яма Раджи, — примечание автора.) Ты — Амрас-Слепец, кормчий Звездной ладьи, тот, кто отвечал бесчисленные эоны назад за сам ход времени в Бездне! Ты правил ладьей и видел всё прошлое и всё будущее, а зрения в настоящем был лишен. А это значит, твой поводырь — малыш Лир, брат всех предателей во вселенной, потому и немой, чтобы не выдать грехов своих братьев, но видящий остро всю правду и неправду в мире и потому безумный в своей твердости не открывать секретов…

Слепец по-стариковски поплямкал губами, а потом звучным голосом проговорил:

— Подойди, сынок, я-то ни хрена не вижу, дак хоть потрогаю тебя.

Покорно подошедший вплотную к Амрасу Яма подставил свое лицо, и чуткие пальцы слепого пробежались самыми кончиками по трем сомкнутым векам и по раздавленному буйволиному носу хозяина Западного ада.

— Маленький Яма, как ты вырос, — почему-то скорбно проговорил слепец и чуть оттолкнул его от себя. — А кто рядом с тобой и почему вы идете к Провалу?

— Со мной рядом мои братья по Бездне: маршал Тьмы, предводитель черных полчищ Белиал и надзиратель смены времен года, смотритель грани добра и пользы Чернобог.

— М-м-м, молодежь какая-то, таких не упомню, — прогундосил Амрас и похлопал брата предателей по плечу. Подчиняясь его знаку, тот, не меняя идиотского выражения лица, встал на четвереньки и окаменел в позе, не предусматривающей комфорта вообще. Устало севший на его спину, как на скамью, Амрас достал из-за пазухи трубку с длинным чубуком и раскурил ее прямо от указательного пальца.

— О стреноживший неумолчный бег секунд и часов, — снова обратился к нему Яма Раджа, — еще в моей юности ты отошел от дел и растворился в Матери-Бездне, отпустив поток времен, и с той поры Бездна замерла в неподвижности, а время для нас — не более чем слово в словаре. Челн твой утонул, а мачта рухнула. Как же возможно то, что я вижу тебя здесь, во плоти?

Медленно покуривая трубку — дым отчетливо вонял жженым оловом и канифолью, — Амрас ответил:

— Провал вернул многих из нас к жизни и многих из нас, не спросив, вырвал из пелены покоя.

Чернобог подошел поближе:

— Скажи нам, отец, вы рабы Моргнаала или его пленники? Против вашей воли вы что-то обязаны делать? Он держит вас?

Длинная пауза. Далее — бешеная возня и рычание из узелка на спине божественной тени, где лежала башка глашатая. Распутав кулек, все увидели, как, вращая глазами, голова изрекла:

— Все мы соратники и воины дружины Моргнаала.

Прозвучало это из-за булавки в носу, надо сказать, гундосо и надменно.

— За право блага возвращения к жизни и бытию он пьет нашу память, — глухо проговорил Амрас. — Он встречает нас в ипостаси Стеклянного Зверолова, и выйти из домена Провала в эти миры мы можем лишь через Каньон Шепотов.

— Заткнись, неверный! — завопила башка глашатая. Обхватив ее за уши, божественная тень острым черным языком провел по всему лицу и, заставив этим замолкнуть, задумчиво пожевал губами.

— Я так понимаю, тебя никто не любил из навов? — ни к селу ни к городу спросил он у головы. — Так мы сейчас это исправим. Ничего, что у тебя только рот остался, вот поедешь дальше не в мешке, а у меня в штанах, тогда научишься открывать рот только по команде.

Отвлекшись на возню нава с головой, все на несколько мгновений отвлеклись и внезапно поняли, что кормчий Звездной ладьи просто рассыпался пылью, и его вместе с его мальчиком-скамейкой унесло ветром.

Повернувшись к проклятому паладину, Чернобог спросил:

— А ты как, не рассыплешься?

— Нет, — глухо ответил тот, — я воплощен сильнее всех остальных, ведь я правая рука Хозяина Провала, его палач и солдат, слуга и опора. И именно я провожаю новых путников в Провал, в объятия Стеклянного Зверолова.

— То, что ты равен по силе нашему маленькому другу, — внезапно тяжело проговорил Яма Раджа, — это не значит, что ты так легко заломаешь, например, меня.

Рядом с ним встал Белиал и добавил:

— А всех троих сразу не сдюжишь точно.

Паладин примиряюще поднял ладони вверх:

— Давайте я провожу вас к владыке Провала, и вы сами с ним пообщаетесь. Я не хочу биться с вами троими и, скажу честно, я ограничивал свою силу в борьбе с вашим слугой.

Его руки и торс налились какой-то плотностью пополам с чем-то напоминающим жидкую тьму, сам он стал в несколько раз реальнее. Страшный удар обрушился на затылок паладина — топор Виталика плашмя, как палица, огрел палача Провала, и после того, как он ожидаемо свалился, в ход пошли ноги и кулаки. Зомби был страшен в своем неистовом гневе, и в целом схватка напоминала столкновение бульдозера с велосипедом.

— Не сдерживайся, милай! Бей в полную силу, дружок!

Отведя душу, Виталик отошел в сторону, а из хлама, бывшего когда-то проклятым паладином, доносились только влажные всхлипы и стоны.

— Легче стало? — с неподдельным интересом спросил у зомби Яма Раджа.

— Да, попустило, так по душе.

— Ну тогда полей опять нашего паладина водичкой, и пошли дальше.

Пришедший в себя проклятый паладин, поднабрав, видимо, силушки от общения с Виталиком, продолжил вести богов к Провалу. Правда, беседа уже как-то не вязалась: покрытое налившимися синяками лицо гордо смотрело вдаль, а солидно помятые Виталиком доспехи так же добавляли скорби в образ.

Чернобог вдруг понял, что весь мир начал как будто идти по уклону, и общее впечатление ската в центр огромной воронки сопровождало, несмотря на остававшуюся ровной поверхность, всё восприятие мира. Яма, подошедший к нему, тронул лорда тьмы за плечо и проговорил:

— Брат, ткань реальности начинает давать прорехи, и я перестаю чувствовать Бездну. Ты как сам, что скажешь?

Ему не дал ответить подошедший с другой стороны Белиал:

— Скатываемся мы куда-то, и чувство такое поганое, как будто обратной дороги нет.

Впереди снова появилась бредущая им навстречу фигурка, теперь уже женская. Это была молодая девушка, несущая на руках массивную глиняную лампу. Длинные волосы, забранные в высокую прическу, сандалии, шитые золотом, и платье, покрытое драгоценными камнями. Всё портили глаза — в них плескалось безумие, перекатываясь всполохами от края к краю и проявляясь нездоровым блеском. Опустив лампу на землю, девушка села на землю и стала мерно раскачиваться, как это делают умалишенные или маленькие дети; изо рта ее пошла слюна, пачкая дорогое шитье на груди.

— Кто это? — спросил Чернобог Яма Раджу, как самого старшего из лордов тьмы среди всех присутствующих.

— Это Игнис, служанка богини домашнего очага. Она несет лампу, в которой заключена душа ее хозяйки.

— Она что, безумна?

— Ну, вообще нет, в последний раз, когда я ее видел, она была вполне адекватной.

Паладин подал голос:

— Эта дева отказалась добровольно делиться воспоминаниями, проходя Лабиринт Шепотов, и потому наш хозяин выпил ее душу целиком.

Яма рывком за плечо подтянул паладина к себе и шепотом, который слышала вся Пустошь, проговорил:

— Ты интересен нам только как проводник, а всё, что я вижу от действий твоего хозяина, не радует меня, совсем не радует. И когда мы дойдем, в твоих интересах бежать от нас, и бежать как можно быстрее.

Игнис, как и кормчий Звездной ладьи до этого, рассыпалась песком, а чувство съезжания куда-то под откос стало практически нестерпимым. Из песка пустоши неподалеку от спутников стала медленно вырастать скала, похожая на огромную глыбу кварца, отполированную в некоторых участках. Выйдя из поверхности на много локтей вверх, глыба распалась и открыла зрителям свое содержимое: на небольшой площадке за круглым столиком, накрытым для чаепития, сидели двое. Высокое существо, скорее мужчина, одето оно было в строгий брючный костюм, сотканный из мрака, а вместо лица блестело отполированное зеркало. Вторым был здоровенный пеликан с полуоткрытым клювом, заполненным глазными яблоками.

Пеликан поквакивал, аккуратно боясь просыпать глаза из клюва, а человек с зеркальным лицом пил чай из фарфоровой чашки.

— Приветствую вас, мои новые друзья! — раздалось сразу со всех сторон. Голос был такой, как будто говорила пепельница, полная окурков. — Присоединяйтесь ко мне, и мы решим, как быть с вами и вашими доменами тьмы.

Виталик, прошмыгнув вперед, заглянул в заварочный чайник:

— Чем порадуешь, папаша? Что за бурду пьешь?

Обалдев от такой беспардонности, Моргнаал Великий в ипостаси Зеркального Зверолова, а это был именно он, пробормотал:

— Я завариваю чай из костей павших богов…

— Да не важно, в общем-то. Мой хозяин и его друзья с чушпанами всякими за стол не садятся, курица тут еще эта... — Виталик лягнул пеликана, и тот, потеряв равновесие, с квохтанием, просыпая глазные яблоки из клюва, кубарем покатился со своего стула.

— А-а-а-а-г-г-р-р-а-а-а-х-х-н-н-м! Где ты, Палач Провала? Твой хозяин нуждается в тебе!

Рванувшего было вперед паладина за плечи схватил Белиал и сильным ударом в область поясницы свалил его на землю.

— Хватит! — от голоса Чернобога гром прогремел по небу Пустоши, лишенному плодовитых светил, а тень, как от огромного ворона, прошла над всеми присутствующими, и холодом ледяных бездн пахнуло сразу со всех сторон. — Хватит этого цирка! Покажи свое истинное лицо, первородный хаос.

Тело валяющегося паладина, сам зеркальнолицый мужик и пеликан, квакающий где-то сбоку, начали плыть и сливаться друг с другом в единый комок. Глядя на это непотребство, боги терпеливо ждали. Божественная тень же недовольно пробурчал:

— У меня такое впечатление, что все что-то знают, а я нет.

Ответил Белиал:

— На границе упорядоченного именно с хаосом я веду бесконечную битву, предотвращая прорыв его в лоно порядка и структуры. Кто бы и что бы ни говорил, тьма — это иерархия и порядок. У наших богов и наших рабов есть имена и есть роли, которые они играют. У хаоса нет ничего, кроме мешанины гнева и похоти, страсти и холода, нет целей и нет прошлого, нет порядка. Сам хаос противопоставлен порядку.

Дальше продолжил Яма Раджа:

— Запах хаоса ни с чем не перепутать, но в теле упорядоченного зерно хаоса объявилось так глубоко от фронтира впервые, поэтому мы последовали к нему, чтобы выжечь его с тела грозди миров.

— А как же пропавшие боги и тела их, которые хаос использует? Это не те, о ком мы скорбим всю вечность. Это лишь отголоски их имен и подвигов, павшие боги уже не восстанут.

Собравшийся в комок хаос неприятно шевелился и, как смесь масла с железными опилками под лаской магнита, постоянно ощеривался шипами, отростками и щупальцами. Божественная тень вытащил-таки из штанов голову глашатая и с размаху зашвырнул ее прямо в сердце огромной капли, поразившей упорядоченные миры, как бородавка выскакивает на ровной коже.

Взявшись за руки, три лорда Бездны затянули грозную литанию, которая пелась, читалась и сотрясалась на всех планах бытия одновременно. От этого хаос начал съеживаться и как-то гаснуть. Доведя его до состояния ослепительного зерна, в кулак величиной, Яма Раджа взял его в руки и поднес ко рту…

— Погоди, пожалуйста, — Виталик просяще поглядел на него, — а можно я попробую?

— А ты уверен, что сможешь переварить эту гадость?

Хором и Белиал, и Чернобог ответили:

— Да наш Виталя сожрет всё, что хочешь!

Один из великих авторов прошлого как-то сказал, что если ты не видел, как мопс ест ириску, ты не видел в этой жизни ничего.

Виталик переплюнул всех мопсов: вонзив зубы в зерно хаоса, он с утробным рычанием рвал его зубами, хрипел и давился, жевал, плевался и свистел, но всё-таки сожрал его и, мечтательно закатив глаза, смачно отрыгнул язык белого пламени.

— Ну как, вкусно? — спросил его упырь.

— Конечно вкусно — как если дохлого ежа замариновать в уксусе и пополам с половой тряпкой жевать на сырую.

— А чего ел тогда?

— Не смог упустить момент! Когда еще такое попробую?

Глава 5 Страх и Вера

Главная планета Земного содружества, городской конгломерат Пояса Земли, сектор Москва, уровень тридцать пять бис два ноль семь, этаж тридцать восьмой, сектор девять, жилой модуль тринадцать девяносто два. Год от Объединения умов Земли 10 235.

— МаааакКАААр, завтракааааать, вставай скорее.

Маленький мальчик откинул в сторону то, что современные дети назвали бы одеялом, но это скорее походило на обрывки плёнки радужного цвета, встав с кровати или с того, что было кроватью, — молочно светящаяся плита сечением два на полтора метра, которая сразу после потери контакта с поверхностью тела мальчика уползла в стену, — потянулся и с необычайно серьёзным лицом прошёл в сторону расплывшегося в стене овального проёма, не то портала, не то зеркала. Провалившись туда, где у нормальных детей ванная, а у Макара был техноблок чистоты и гигиены, он вошёл в кружащуюся в центре каплю сублимированной в единое облако воды и одновременно освободился от отбросов, помылся и проснулся.

Выйдя из — пусть это будет ванной, — Макар поприветствовал ту, кто звала его поесть, странными словами: — Доброго времени, спутница моего детства.

Женщина в радужной тунике спокойно кивнула в ответ и поставила на то, что мы назовём столом, а не сгустком тумана, набравшем плотность и соткавшемся в диск в полуметре над полом, здоровенную тарелку каши.

— Ешь, мой храбрец, и уже иди в департамент зрелости, а то я устала быть твоим поводырём, я снова хочу стать чистой и свободной.

Растворившись в соседней стене, мать оставила Макара одного с кашей, и он, встав к столу, начал просто грести зёрна ладонью в рот и, задумчиво глядя в череду бегущих по стене напротив изображений и графиков, начал жевать. Из воздуха напротив Макара соткались два силуэта, которые не стояли во время утреннего приёма калорий, как все хоминиды во вселенной, а зачем-то приняли неудобное положение, порочащее динамическую теорию здоровья: тот, кто повыше, сел на корточки — Макар с трудом вспомнил это слово, — а второй просто бухнулся нижним торцом тела на пол.

— Здарова, пацан, — хрипло проговорил первый, и тут Макар понял, что он держит в руке непонятный предмет, похожий на сервисный мультитул, но, в отличие от названного инструмента, его оконечник не плыл полиморфным облаком металла и наночастиц в зависимости от желаний управляющего им инженера, а был костен и прочен и напоминал что-то наподобие лопатки с широкими краями. Второй персонаж кутался в плащ, хотя, по прикидке Макара, а потом и по его движению глаз, на жидких кристаллах стены появилась температура — в помещении было тридцать два градуса тепла. Отличали второго гостя огромные, в пол-лица, жёлтые глаза; рта не было видно в складках плаща. От обоих гостей пахнуло чем-то наподобие впечатления нового и интересного — аниматоры из рекламы исторических развалин, — вроде бы ото всех активных иллюзорных подписок спутница его детства отписалась ещё год назад. Кто же это? Прожевав кашу, Макар пробубнил:

— Вы кто?

— Мы-то? Мы типа в гости забежали, нам сказали, что тут парняга живёт, который реально ни во что не верит и потерял последние детские страхи, — это проговорил хозяин длинного приспособления, которое он с лязгом прислонил к стене.

А второй гость прошипел:

— Мальчик, мама твоя скоро придёт?

— М_А_М_А? Что это за слово?

— Ну, та, кто тебе пожрать с утра сварганила и потом в стенку уплыла.

— Это родовая спутница моего детства, она согласилась принять в своё тело результат генетической лотереи и родила меня, а сегодня, кстати, мне исполняется ровно восемь оборотов Земли, и я после дневного разрыва стану полноценным гражданином Содружества, а моя спутница детства будет снова вольна жить, как того требует её разум…

Слегка охреневшие от этих новостей гости вытаращились на мальчугана, открыв рты.

— Подожди, и ты станешь взрослым? В восемь годков?

— Да, а что вас, собственно, удивляет? Я прошёл полный курс модификаций моего тела и мозга и способен двигаться по мирам Содружества, способен выбирать пути своей судьбы, могу даже пойти на добровольную эвтаназию…

— Стоп! — потерев уши, первый гость проговорил: — Слышь, упырь, я не знаю, как у вас в пещерах, а я в восемь годов только-только научился у штанов зад от переда отличать.

Тот, кого назвали упырём, пробубнил что-то про добровольное принятие страданий в чужом доме, но потом заткнулся.

Доев кашу, Макар проговорил:

— Если хотите, можете занять этот блок на сегодня, я после принятия гражданства уже не хочу возвращаться в конгломерат Москва и, наверное, поеду по мирам отдохнуть.

— Ахренеть, ты ещё и устать успел от жизнюги такой нестерпимой! — Первый гость, кстати, на голове его, совершенно лысой, красовался чёрный острый нарост, скорее пережиток тех времён, когда модификациями тела себе пытались придать ложную маскулинность, — он начал шарить по отделениям кухонных хранилищ, которые не стала смыкать за собой спутница детства Макара.

А второй гость, откинув свой плащ, оказался живой иллюстрацией к учебному пособию о тех временах, когда старость была не добровольным модификатом настроения носителя тела, а становилась исходом болезней, времени жизни и нарушений в телах. Макар поморщился.

Второй, серокожий старик подошёл к мальчику и, глядя ему в глаза, спросил:

— Ты что, правда ничего не боишься?

— А что вы имеете в виду под термином «боишься»?

— Ну, хочешь сбежать, не знаешь, что делать, сейчас навалишь в штаны от избытка раздражителей! Ну, я не знаю… — Громкий хруст и чавканье показали, что первый гость нашёл, кажется, пластиковые гранулы для реноватора пищевых материалов и, похоже, решил их попробовать на вкус.

Макар даже перестал есть свою кашу под впечатлением от сказанного гостями.

— Бояться — это как? — заворожённо спросил он. — Ведь если информации мало, надо её получить, если раздражитель не ясен, надо его распробовать и изучить…

— Парень, кровать у тебя есть?

— ?

— Ну, не тупи, место, где ты спишь…

— А-а-а, ложе отдыха и сна?

— Ну типа того. Вот ты лёг на своё ложе и, к примеру, как ты можешь быть уверен, что под ним, под ложем твоим, никто не притаился и не ждёт, чтоб ты спустил ногу с кровати, а он — хва-а-ать!

— Под ложем для сна нет источников тепла, воды и пищи, зачем там кому-то сидеть? Я сплю всего пять процентов от времени суток. Я просто знаю, что там никого нет…

— Уверен?

— А в комнате, где нет света…

— Не говорите ерунды, свет есть везде, куда заходит человек.

— Если сломался, иссяк, перестал появляться…

— Такого не может быть!

— Не нуди, мелкий, просто представь: заходишь ты куда-нибудь, а свет не горит, и что там, где темно? Вдруг там кто-то есть, ты его не видишь, а он тебя видит…

Второй гость открыл рот с огромными зубищами и прошепелявил:

— Видит тебя и о-о-очень хочет ку-у-ушать!

— А почему этот кто-то не приветствует меня и не поел до того, как я пришёл в мой жилой модуль?

— Бле-а-а-ать! С тобой реально трудно, малой, — серокожий старикан каким-то текучим движением подошёл ближе. — А если ты потрогаешь меня, парень? — он протянул руку, на которой были огромные когти, каждый длиной в несколько сантиметров. — Ну, возьми меня за руку.

Макар взял, рука была холодная, как лёд, и сухая, как пепел в демульчаторе для мусора.

— Ну? Вы давно не были в центре оценки здоровья и регуляции продолжительности жизни?

— Не-е-е, парень, я просто не человек.

— Как это? Киборг, робот, модификант тела, потерявший психологический стержень и разрушивший личностную матрицу, — вам помощь нужна?

Неподдельное сочувствие в голосе мальчика вызвало взрыв смеха у первого гостя, а второй нервно выдернул свою руку.

Перестав жевать, здоровяк с антенной на голове спросил:

— Ладно, давай по-другому. Сказки ты читаешь?

— Сказки?

— Ну, истории с страшным или странным сюжетом, недостоверные по реалистичности, но поучительные по содержанию.

— Кому может прийти в голову искажать содержание историй и менять реальность? Зачем это делать?

Пауза.

— Слышь, упырь, а можно я ему ввешу с левой, а потом по жопе нахлещу, вдруг поможет?

— Нет, Хозяин сказал, что веру нельзя возродить силой или болью, эти времена уже прошли, нам нужно добровольное возвращение к непознанному.

Макар, слушая этих непонятных гостей, тем не менее не спешил уходить от беседы и вообще покидать помещение — департамент зрелости никуда не денется, а тут, похоже, становилось интересно.

— А что ты делаешь, когда остаёшься совсем один? — вдруг спросил его первый гость. — Ну, не правильно, когда ты уже поиграл со своей свистулькой и снова остался один?

— Я не бываю один, я всегда включён в инфополе планеты и нахожусь на полном контроле искусственного интеллекта. И что вы имеете в виду, говоря про свистульку?

— А ты спроси у своего интеллекта, как он нас оценивает?

— Хорошо, хоть это и не совсем вежливо, но спрошу. Алиса, кто стоит передо мной прямо сейчас?

Прохладный, лишённый эмоций голос домашнего представительства интеллекта, прошитого в конгломерате Москва, ответил сразу со всех сторон:

— Гражданин Макар, не понимаю, о чём вы спрашиваете, на настоящий момент вы в помещении один.

— Один? — От первого гостя ощутимо несло потом и каким-то резким запахом, который Макар помнил по посещению зоопарка, а второй гость создавал постоянное ощущение сквозняка в голове.

— Алиса, полный анализ, спектральный и слоевой, по полевым раздражениям всего жилого модуля, начинай отчёт по готовности.

Ответ не замедлил себя ждать:

— В настоящее время в модуле присутствует одно живое физическое тело гражданина Макара Ермолина Сертского, гражданина Федерации номер 23457002214. Влажность воздуха тридцать четыре процента, температура двадцать восемь градусов. Других живых тел, голограмм, раздражений полей, виртуалов и наведённых проекций не обнаружено.

Дед в плаще громко пустил ветры.

— Как это может быть?

— А никак!

— Вы что, плод моего разрушающегося разума?

— Не льсти себе, паренёк, ты даже издалека не так умён, чтоб нас с Упырём вообразить. Просто для твоей техники мы невидимы и непознаваемы.

— А зачем вы пришли? — Голос паренька наконец-то дрогнул.

— Во-о-от тут-то и начинается самое интересное!

Выдержка из протокола опроса спутницы детства гражданина Макара Ермолина Сертского, гражданина Федерации номер 23457002214, затребована Центром исследования иррационального поведения и девиаций психики человека.

ИИ: Расскажите о том, что произошло в тот день.

Спутница детства: Я прошла в помещение принятия модификаторов поведенческих реакций на основе спиртовых ректификатов, время уже позволяло, и статус мой уже должен был позволить мне немного расслабиться. Я знала, что мой подопечный уже несколько часов как должен был стать полноценным гражданином, а мой статус — обновиться на «свободна». Да я аж чесалась вся, как хотела уже закинуться и оттянуться.

ИИ: Вы любительница использовать устаревшие определения стандартных процедур освобождения психики?

— Да, я работаю в историческом музее и нахваталась там сленговых выражений, моего текущего полового партнёра это забавляет…

— Что заставило вас вернуться в жилой модуль, где обитал ваш подопечный?

— Знаете, какая-то тревога не отпускала меня, и я не могла понять, почему статус спутницы детства, ограничивающий моё поведение, никак не меняется, и я решила проверить. Вы знаете эти байки в сети, когда спутница уходит, а подопечный умирает, и потом…

— Что потом?

— Ну, это недостоверно и необъяснимо…

— А значит, несущественно. Продолжайте.

— Я вернулась назад в жилой модуль и очень долго не могла попасть внутрь — диффузор стен и перекрытий, запрограммированный на моё ДНК, просто не хотел меня пускать вовнутрь. Когда я наконец вызвала службу реагирования на бытовые неурядицы — там, кстати, работает мой нынешний половой партнёр, — и они приехали, мы всё-таки зашли внутрь. Вы не поверите, что мы увидели!

— И?

— Там не было света, не работали экраны на стенах и потолке, не работал диффузор воды в комнате гигиены, и было очень холодно.

— А ваш подопечный?

— Он лежал на ложе отдыха в своей комнате и, натянув на себя самую прочную из плёнок укрытия, трясся и хныкал.

— Что же вы предприняли?

— Я прошла полный курс обучения и вырастила до совершеннолетия восьми оборотов Земли уже троих граждан! Я обучена работать с паническими атаками и даже прочла курс Менделя Младшего на тему «Сны — реальность раздражённого ума или метаболический атавизм прошлого». Я сделала всё по инструкции: села рядом с подопечным, обняла его крепко и утешительно, прижала своё лицо к его волосистому покрову на голове.

— Это возымело эффект?

— Практически нет, и, более того, он продолжил трястись и проговорил мне слова, которые я совершенно не поняла.

— Какие же?

— МАМА, я БОЮСЬ! Наступит ночь, и они снова придут!

Госпиталь для повреждений сознания. Отделение аберративных сдвигов храбрости и общих панических расстройств.

Мальчик лежал на кровати и, натянув одеяло на голову, дрожал, несмотря на огромную дозу психотропных препаратов, регулярно вводимых автоинъектором. Свет в палате не гас совсем, но был не очень ярким, а круглое сечение стен не подразумевало наличия теней и тёмных углов. Страху было наплевать на тени и свет, он топил душу мальчика в кошмарах, и судороги ума не позволяли мыслить ясно. Внезапно волна тёплого покоя накрыла Макара, и всё его тело начало наконец расслабляться, по одеялу кто-то провёл тёплой живой ладонью.

Резко откинув край одеяла, Макар увидел стоящего рядом с кроватью мужчину неопределённого возраста в чёрном халате, подпоясанном какой-то непонятной проволочной штукой. Мужчина улыбался, и от него веяло покоем и надёжностью.

— Ничего не бойся, — сказал мужчина и ещё раз погладил мальчика, теперь уже по голове. — Я пришёл, и теперь всё будет хорошо. — Чувство покоя заполняло Макара, и страх отступил.

— Но ты когда-нибудь уйдёшь, и ужасы вернутся, особенно тот, вонючий…

Мужчина чуть поморщился:

— Не бойся, я оставлю тебе часть себя в предмете, который будет тебя защищать.

Он протянул мальчику маленькую фигурку ворона, искусно вырезанную из тёплого на ощупь, матово-чёрного древесного корня. Мальчик впился ладонью в ворона и прижал его себе к груди.

— А ты вернёшься ещё раз ко мне?

— Конечно, вернусь, если ты будешь верить мне и в меня.

— Верить?

— Да, верить, то есть точно ждать того, что обязательно случится, и не сомневаться в этом ни на миг, даже если оно не случится никогда.

— Я буду, но я не умею.

— Уже умеешь, ведь ты видишь меня. А теперь спи, а когда проснёшься, всё, что будет вокруг, станет другим.

— Каким?

— Ярким и настоящим. Просто поверь — ярким и настоящим.

Глава 6 Аспид

Дя-я-я-а-а-адько-о-о! Дя-я-я-а-а-адько-о-о! — разносилось над гнездом широкими переливами детских голосов. Над гнездом… этим словом, прилипшим с самого начала, называли маленькую охотничью заимку на болотном острове, которая, заимка, разрослась за последние несколько лет в целое поселение в семь дворов. Мельница, скотина какая-никакая, и даже крупорушка своя, правда, вертит её, крупорушку, нежить ручная — да ладно.

Дядько для местной ребятни, или Микола Матвеич, или, как знали его уже не все, но в ближнем кругу учеников, Аспид, на кривых ногах своих тяжело шёл, опираясь на суковатую палку, шёл от края острова к центру, опять ходил высматривал, вернулся ли… не идёт ли по тропе, чавкой по осинникам пажитным, по тропам тайным… нет, не идёт. Сорок ден как ушёл лучший ученик назад в городище князево, назад, в центр злой новой силы под именем новой веры — веры христовой.

Аспид перебирал каждый день свою жизнь, как нищий шарит в своей чашке с медяками.

Вот он, молодой гридень на княжьем двору (гридень — воин наёмный в дружине. — примечание автора), вот его первая серьёзная война с врагами княжьей воли, первым он врывается на частокол вражьей крепостицы и первым отчекрыживает голову защитничкам, потом падение с частокола и ноги в берестяных лубках в смеси с глиной — ладно лечили княжьих гридней, но хромота, оставшаяся после ранения, не давала ни толком на лошади сидеть, ни биться в пешем строю, отставка без пенсиона и возвращение домой, плетение корзин и лепка горшков, ведь даже в поле пахать Микола Матвеич не мог, а полоть вместе с бабьём огороды было больно, нестерпимо для мужской чести. Потом волшебья роща, где строгие волхвы увидели в молодом калеке силу нутряного взора, дававшую отчётливый след в картине мира, служба Яриле-отцу и силам его великим, и позор изгнания со службы, ведь тьма была ближе солнечного диска, рукопожатие левой рукой на левую руку на тайной тропке в чащобе, куда с суконной верёвкой шёл вешаться молодой жрец Ярилин, и новая картина мира, ведь даже в семье славянских богов нашёлся тот, кто был мил не всем, но нужен ежедневно на смене зари и ночи — Чернобог, новое знамя и новая заря в жизни — тайные обряды, служба в ночи и вой волков, ставший из зова ужаса голосом братьев по тьме. Учитель Миколы Матвеича, а теперь и брата Аспида, купился на посулы княжьих посланников и прибыл на собор великий умов значимых, где был повязан и бит люто, вусмерть, а Аспида, тогда сильного мужика на кривых ногах, с учеником малым бросили в застенок, вдоволь набив батогами по плечам, штоб не сёк рукой знаков колдовских да ворожбы лютой не творил. (сцена избиения волхвов из книги "Дорога с богом") Как утекли с малым на заимку эту, как жили впроголодь первую зиму, подзывая в силки скот лесной, как шли самоходом барсуки и волки старые, как давились они с учеником дарами тьмы щедрыми, как лебеду по весне жрали — всё это под точным и скупым взором Аспида протекало перед глазами, как возмужал ученик и как начали стекаться на старую заимку люди: кому кровь затворить, кому любушку приворожить, а кому ворога лютого со свету сжить — не всё давала людям новая вера, не всё…

Помнил, как на лесной тропе появился первый мешок с зерном да сапоги справные…

Помнил, как пришли заново княжьи гридни с собаками, как не пустила их болотная тропа, как водяник местный с русальими плескушками потопил чертей с саблями, всех, в бочажках торфяных, а одного гридня выволок, задохшего, ко двору Аспида, выволок и бросил — ну не пропадать же добру, и вместо домовины дубовой али сосновой (домовина — гроб. — примечание автора.) обрёл дохлый гридень княжий новую жизнь умруна ручного на дворе Аспида — сторожить али работать, толку не было, не понимал он, умрун, нихрена и всё щерился отросшими клыками на нового хозяина, а вот прикованный к жерновам крупорушки, исправно день и ночь крутил её без остановки и даже как будто подуспокоился (крупорушка — малый жернов для грубого помола зерна в крупу. — примечание автора.). Помнил Аспид, как обретал всё новую и новую силу ученик его, малый, и, возмужав, отказался принять на лицо своё благие знаки высшего жречества Чернобогова, ожоги на обе щеки, отказался до того, как отомстит княжьим гридням за поругание веры отцов и христианство это новое.

Полон был теперь болотный остров голосами да делами людскими, сами собой потянулись на двор к Аспиду недобитки язычьи да сироты беглые, и бабы теперь были, и ученики, а самый первый, самый, на кого надежда была, ушёл и сорок ден уже не появлялся.

Дхя-я-я-а-а-адько-о-о! Дхя-я-я-а-а-адько-о-о! — хрипел в беспамятстве в дыму каземата каменного скованный у сырой стенки молодой парень, два оружных гридня да два дьяка допросных — вот кто сопровождал его в этой муке неминучей.

— Третий день шкуру рвём да рёбра крутим сучонку проклятому, — прохрипел первый дьяк, устало скинувший в угол стола стопку берестяных листков, на которых царапал, как умел, доклад наверх, лицом он был жёлт, а голосом сух, второй же, дородный в противовес первому, но постоянно рвущий воздух каземата тугим кашлем с вялой плевотной мокротой, ответил: — Не смотри, Петруха, не смотри, что молод узник наш, сердцем чую, важная птица нам попалась, вспомни, как взяли его, Пеструна жидяшного, у колодца на княжьем дворе, как отраву он в колодец сыпал.

— Ну сыпал, и чо! — взвился второй. — Как в правде княжьей писано — травил питье, в петлю сразу же! А мы чо с ним валандаемся уже которы сутки?

— А то что когда водой с того колодца полкового козла напоили, он не просто издох, а перед смертию лютой весь сизым волосом бесовским оброс, и рога у него отвалились, и так это воеводу возмутило, что он повелел во что бы то ни стало разузнать, откель така отрава взялась и кто сварганил, шоб на вооруженье взять. Вроде шевелится, окати-ка его водичкой да продолжим…

После ушата воды плененный застонал и раскрыл глаза, странно смотревшиеся на молодом лице глаза старика, подобравшись вверх, скованный парень захрипел и начал что-то говорить, а потом метко плюнул, попав первому, желтоликому, дьяку прямо в глаз. Тот зашипел от злобы и начал оттираться.

Голос у парня был что надо, с переливами, глубокий и сильный: — Ну что, братья подьячные, как помирать будем, а? — в голосе этом не то что страха, даже и тревоги не было совсем. — Что болит? — скованный кивнул оплёванному, и тот непроизвольно схватился за жегший его с самого утра правый бок. — Кила у тебя в печенке сидит (кила — сборный термин у славян, обозначавший паразитные наросты-болезни на полезных растениях. — примечание автора.), год тебе остался с небольшим.

— Не бреши, сучий выкормыш, — взвизгнул желтоликий, — я лечуся, и не болит уже вовсе!

— Это ведь, братень, и не боль вовсе, а так, мышиная щекотня в соломе. Вот через две луны от тебя все ножи да верёвки в доме спрячут. А ты, — скованный повернулся ко второму, — у тебя узел в горле, вот он тебя перхать-то и заставляет, а через седьмицу ты лицом почернеешь и худеть наконец начнёшь, как и всегда хотел, — даже репу мятую жрать не сможешь, а через ещё седьмицу и говорить перестанешь, а вы всё допытываете меня, что да как? Вам о себе пора думать да богу своему новому пошибче поклоны бить, можа, и помилует вас, убогих.

Замахнувшегося первого дьяка остановил адский скрип дверей в каземат — вошли двое в плащах тканых, с лицами, скрытыми до подбородка, — один был широкоплеч и высок, а второй как-то скрючен по-особому да низковат. Высокий проорал прямо в тьму казематную: — Велено дознаваемого передать особой княжьей комиссии! — и выпростал вперёд костистый кулак, на котором красовалось несколько массивных золотых перстней. Дьяки оторопели — жёлтый пробормотал, повернувшись к толстому: — Глянь-ко, и впрямь княжье жуковинье (жуковинье — массивный перстень, иногда с камнем, старославянск. — примечание автора.), а второй-то перстень я тоже узнаю, он Святослава Онежича, прямой родовой знак, а третий — у купцовой гильдии главы… Как все три-то разом у одного судного дьяка-то оказались? — видя сомнение служивых людей, здоровенный мужик в плаще смачно подышал на перстни и протёр их об живот: — Что, нравятся государевы знаки, али не верите? — протянутые к нему руки ладонями вперёд были знаком полного доверия, допрашиваемого отковали от колец в стене и собрались было напялить на него дубовую кангу, но второй, скособоченный старец, просто протянул вперёд руку, то ли ножи у него в ней были, то ли крючки какие, но вырвал он из морёной дубовой канги кус немалый, как будто она была из краюхи ржаного хлеба.

— Поверьте, милые мои, от нас он не убежит, — взвалив истощённого многодневными пытками парня себе на плечо, первый пришелец не удержался и, сказав громко: «Бу!» — ткнул каменным пальцем второго, жирного дьяка, прямо в пузо, чем вызвал у него новый приступ кашля.

Минута — и их уже не было, а опомнившийся желтолицый дьяк завопил: — А бумага-то, бумага-то какая-нить нужна быть! Непорядок! Держи татей да самозванцев! — выбежавшие в коридор охранники уже никого, естественно, не застали.

Дорога на болотный остров была неимоверно длинна и трудна: сначала через рощу, в которой, несмотря на белый день, мелькали волчьи полушубки светло-серые по летнему времени, и во всех окрестных кустах хрипело и чавкало как-то не по-доброму, стоило старикану снять капюшон и смачно цыкнуть, как волчий хоровод подуспокоился, а парня, которого с воловьей неспешностью несли на плечах огромного витязя, неведомые силы это совсем не удивило — ежли это Аспидовы помощнички, то я им не указ, а если это другие какие мытари, то им всё равно до Гнезда не дойти. По пути двое, вырвавшие парнягу из каземата, не переставая спорили — маленький брюзжал: — Говорил я тебе, Виталя, что не надо было все перстни на одну лапу одевать, на них гербы разные, их ведь по одному пользовать надо, сначала который княжий, и потом остальные.

Здоровяк ему отвечал: — Я не шарю в местном рыжевье нихера (рыжевье — сборный термин на уголовном жаргоне, обозначающий золото. — примечание автора.). Чо поснимал тогда с князя да с его окруженцев, то и напялил сегодня, и вообще, мы скоро дойдём, я жрать хочу снова как слон, а в Гнезде наш хозяин сказал, что нас наконец-то покормят как следует.

Парень, качаясь в такт шагов витязя, подумал: если им в Гнезде обещали еду и приют, то это не самые плохие люди.

Тем временем на острове миска с водой и плававшей на поверхности лягушачьей икрой с грохотом полетела в угол, Аспид негодовал, впервые за долгие годы ни один способ провидеть края будущего не работал — святые угольки тонули, как камни в молоке, а камни, наоборот, плавали и складывались в чудную спираль, сойки и вороны не шли на приваду и не клевали наговорное зерно, и потом от их воплей не было никакого проку, Аспид не слышал, он оглох, теперь и миска с торфяной водой, и сушёная икра подвели, а ведь такой верный способ был… со двора завопили бабы, а умрун княжий на крупорушке перестал вертеть ворот и как-то по-особому заухал.

Выйдя на крыльцо ладной своей избы, Аспид думал: ну кому теперича шею-то посвернуть? — а увидел его… по тропке навстречу ему шёл он — не было ни грана сомнений — он, так люди не ходят, так ходят только оборотни и умруны, но с такой лёгкостью и под белым куполом дня, ноги сами согнулись, а спина пошла вперёд, правая рука в землю, как научил его ещё старик-учитель много десятков зим назад, а левая вверх, голова в полунаклон, но не как у раба, а как у верного бойца.

— Здравия твоим стопам, лёгкости твоему сердцу и крепости твоим помыслам, чёрная душа дневного полушубка, — слова сами пришли на уста.

— И тебе не хворать, — ответил пришелец, а потом подошёл ближе и просто, как потерянного и вновь обретённого брата своего, его, Аспида, поднял с колен и обнял. — Пошли, милай, перекусим у твоего стола да обождём слуг моих верных, что несут к тебе ученика твоего лучшего — верен он оказался клятвам своим и не продал душу свою в застенках княжьих.

А потом были они, странные мужики, которые принесли Лёшку Кривого, ученика Аспида, и не было края и обрыва радостям, а опосля был пир, какого Гнездо не знало, — вареная козлятина, свинина и репа казались слаще любых царских разносолов, и, конечно же, была она, беседа без конца и края. Чернобог оказался простым и открытым, но Аспид видел, что эта простота деланная, чтоб ему, простому волхву, понятно было, а о божьих делах речи не шло, в конце же дня, когда солнце начало тонуть в болоте, а кусты ивняка окрасились багрянцем, Чернобог стряхнул остатки браги из чашки и подозвал Лёху-ученика к себе, встав над ним, он наклонился и проговорил: — Вижу, что дело наше не умирает, если есть такие, как ты, вижу, что сила в тебе бурлит правильная и тьму ты видишь как надо, ведь не благу брюха своего и не корысти ради получаем мы силу свою, а лишь ради свободы и правды… тьма — это не грех срамной и не зло бесчинное, а выбор чистый, от чужого давления, — быть тёмным — это значит быть свободным и никому про ту свободу в душу да в уши не орать, быть тёмным — это идти куда нужно и куда влечёт тебя дух твой, а не куда князья да бояре велят да заставляют. Я знаю, что во имя моё вы сжигаете лица свои, и потому обряд посвящения тебя проведу сам, — разведённые в разные стороны ладони Чернобога полыхнули багровым огнём, где глубины лавовых протоков смешались с багрянцем углей, — прижав ладони к щекам нового жреца тьмы буквально на миг, он также обнял его и провозгласил: — Сила наша в единстве, и рука об руку, сквозь миры, потечёт наш тёмный порядок, от учителя к ученику, от отца к сыну, несите наше слово, ведь без тьмы свет не виден вовсе, а без теней нет отдыха и покоя. Чуть помолчав, он добавил Аспиду: — Бери учеников и учи, наша нить в этом мире чуть не оборвалась. Мы нужны и здесь, и везде, как соль питает малой крупицей весь котёл, так и наше учение не отравляет, а украшает и оттеняет миры. Учи, а идущих к тебе не убудет.

Вот и подошёл к концу ещё один сборник рассказов о лорде тьмы и его спутниках, если понравилось — пишите комментарии и пожелания, пишите и верьте, мир не так страшен и непонятен, как нам его подают.