Проездной билет
Глава 1
Эпизод 1. Зареченск. декабрь. 2024
— Где она? — спросил старший лейтенант Лунев, влетев в кабинет, даже не поздоровавшись, запыхавшись, словно за ним гналась стая гончих псов. Он выпил залпом стакан воды и тут же плюхнулся на свободный, стоящий у стенки стул. Инспектор по делам несовершеннолетних Николайзен удивленно посмотрела на Лунева поверх очков и ответила:
— Да в 119-й сидит пока, а ты что такой всклокоченный, случилось что?
— Это хорошо, что еще здесь, хорошо, надо ее еще раз опросить, пока не забрали. Анна Сергеевна звонила, приказала еще раз опросить...
— Да кто ее заберет-то? Родителей что ли нашли? — Николайзен усмехнулась и вновь стала набирать текст на клавиатуре.
— Вообще-то я домой планирую собираться, ты на часы смотрел?
— Не смотрел я на часы. На часы — это неважно. Родители — нет, не нашлись. Она же сама молчит как рыба, ладно хоть не сочиняет сказки. Но главное — от Анны Сергеевны инсайд — полковник из области и федералы по поводу неё едут... Николайзен замерла на пару секунд и непонимающе уставилась на Лунева. Отодвинув клавиатуру, она взяла трубку внутренней связи и набрала номер.
— Марина Павловна, это Николайзен, зайдите, пожалуйста, еще раз на повторный опрос... Да, да... Срочно. Поднявшись с места, она поправила высокую, приятно отдающую дорогими духами прическу, взяла папку с бумагами и ключи от кабинета. — Ну пойдем к твоей находке, Лунев, что ж делать-то... Раз начальник приказал... будем выполнять...
Девочка все так же сидела на маленьком жестком диване, и вошедшим на долю секунды показалось, что она вот так и провела эти два последних часа, тихая, безмолвная, серьезная и спокойная, словно айсберг. На столе перед ней стоял полный стакан фруктовой воды и начатая пачка с печеньем. На ее лице не было ни слезинки, она не обернулась на входящих, длинный свитер, явно с чужого, взрослого плеча, свисал практически до самых щиколоток, ноги были босы, но заботливо включенный, стоящий рядом обогреватель не давал ей замерзнуть. Штатный психолог Марина Павловна Шмеер, вошедшая последней и тщательно закрывшая за собой дверь, всплеснула руками...
— Лариса, ну а что на ноги-то ей почему ничего не нашли... Сидит тут босая? Ну что это такое? — Марина Павловна, а я ей что дам? Свои сапоги или Лунева ботинки? У нас ведь тут не детский супермаркет. Вы знаете, откуда ее Лунев привез? На автостоянке нашли, в новом микрорайоне на месте старой лесобазы, стояла абсолютно без ничего, понимаешь. Люди собрались. Возмущаются. Каким-то покрывалом там укрыли. В нем была, в нем и привезли. Свитер вот нашли, надели, и слава богу. Пусть опека с ней разбирается... ...Сказав это, Николайзен словно поперхнулась, вспомнив последние слова Лунева...
Когда наконец вошедшие расселись, инспектор Николайзен, снова поправив прическу, придвинулась к беглянке в мужском свитере. Лунев включил запись. Марина Павловна открыла блокнот.
— Ася? Я правильно запомнила твое имя, девочка? — спросила Николайзен. — Мы еще раз хотим поговорить с тобой... Ася подняла с пола голые ступни и спрятала их, сев, поджав ноги на диванчике под себя.
— Мне домой надо. Голос девочки был очень тонок, как-то необычно пискляв, слова она выговаривала с трудом, словно вспоминая их значение.
— Но ты не рассказываешь, где твоя мама, кто ты, значит, нас обманываешь...
— Я ничего не обманываю. — Она съежилась и как-то тоскливо посмотрела в зарешеченное окно. Марина Павловна оживилась, что-то написала в блокноте. — Как твои фамилия, имя, сколько тебе лет, где ты живешь и где ты учишься?
— Можно попить?... Ася взяла со стола стакан с водой, отпила малюсенький глоток, аккуратно поставила стакан на место и ответила:
— Меня зовут Ася. Я шла из школы домой.
Лунев нагнулся к уху психолога и прошептал: «Местные рассказали — никуда не шла, долго стояла на парковке и смотрела в одну точку, как зомби, врёт ведь».
— Скажи, Ася, как ты попала на автостоянку и что ты там делала? Кто тебя туда привез? Кто забрал у тебя одежду? — Спросила Шмеер, продолжая делать записи в блокноте. Инспектор Николайзен сосредоточенно что-то выискивала в своем смартфоне. Ася посмотрела на неё исподлобья:
— Я шла домой, я потеряла проездной на автобус. И всё...
— Ну мы все это уже слышали. Из какой школы, куда домой, на какой автобус?
— Я не помню.
— Надо вспомнить, ну-ка напрягись. Как твоя фамилия, как зовут твою маму?
В кабинете повисла долгая пауза.
— Жу-жу... Жу-жу...Жу-жа... — наконец с усилием выдавила из себя Ася, словно по слогам, и вдруг внезапно зажмурилась и обхватила голову руками.
Психолог Шмеер застрочила в блокноте. Галогеновые лампы под потолком на секунду пронзительно мигнули ядовитым зеленым светом, который отразился на лице девочки, и, словно испугавшись, тут же погасли...
Эпизод 2. Зареченск. ноябрь. 1972
Звездочки мерцали, вспыхивали, переливались таинственными цветами, словно загадочная небесная мозаика. Крыша домика была белая, пушистая, оконца — маленькие, резные. Весь он был усыпан блестками, узорами и диковинными цветами. Ася переложила домик в другую ладошку и вновь подняла его кверху, выше головы, туда, где в унылом свете уличного фонаря блестки на домике заблистали своими завораживающими волшебными искрами. На дворе стоял конец ноября. Ноябрь, как и всегда был холодный, ветреный и темный. И, наверно, поэтому магазины вдруг, словно желая порадовать уставших жителей городка, как-то разом открыли свою новогоднюю торговлю. Блестящие дождики и мишура, грациозные разноцветные шары и серебристые фигурки, бенгальские свечи и конфетти внезапно украсили потолки и, конечно же, стеклянные прилавки магазинов. На всё это великолепие Ася смотрела завороженно, переминаясь с ноги на ногу у витрины, провожая завистливым взглядом каждого нового приобретателя маленьких новогодних радостей.
— Что тебе, девочка? — наконец, не выдержав, спрашивала продавец. — Я... так... посмотреть... — отвечала Ася очень тонким, каким-то сверх меры причудливо писклявым голосом и смущенно уходила. Продавцы Асю, конечно, уже запомнили. Она была здесь каждый день и подолгу стояла у прилавка, жадно рассматривая всё это сверкающее изобилие. На прошлой неделе, когда учительница Анна Михайловна предложила детям нарядить в классе маленькую ёлочку, все закричали: «Ураа — запрыгали, завизжали от радости. И Ася была в восторге. Она боготворила ёлочные украшения. — Но, ребята, игрушки надо принести из дома, каждый по одной, пусть ваши мамы дадут, а серпантин мы нарежем вместе из цветной бумаги, — предупредила учительница.
Домой Ася прибежала вся всклокоченная и, оставив портфель в прихожей, чего раньше никогда не делала, едва скинув ботинки, протопала на кухню. «Мама, мама, у нас будет настоящая елка в классе. Учительница сказала, чтобы мамы дали нам по одной игрушке. Дай, пожалуйста, — пропищала она». Мама готовила ужин. От плиты шел пар и ароматный овощной запах. «Нет у нас игрушек, ты же знаешь, старые почти все поколочены, одни осколки в коробке под диваном. А новые покупать сейчас не буду, нет на это лишних денег». Еще и на проездной тебе надо отложить на декабрь. Мать на секунду отвернулась. «И почему ты тапки не надела, неряха, в колготках по полу топаешь, стирать кто тебе будет?» Голос ее вдруг стал злым и крикливым, словно бы на мгновенье ей стало неудобно и стыдно за отказ.
Ася сконфузилась, нашла в прихожей тапки, отнесла портфель к дивану и вытащила из него заветную коробку. Мама была права: там одни осколки. Такие красивые, переливающиеся, но осколки. Вот этот раньше был орешком. «Наверно, орешек хранился у зимней белочки, которая живет в новогоднем лесу», — подумала она. — «Их у нее много, и она отправляет их детям, чтобы они играли». А это была фиолетовая сосулька. Теперь — обломок. Ася лизнула оставшуюся половину сосульки и игриво прошептала: «Ах, ах, ты шоколадная, волшебная шоколадная сосулька! Кто же тебя откусил? Волк или лиса?» На дне коробки лежала золотистая картонная рыбка с треснувшим хвостиком. «Рыбка, рыбка, исполни мои желания», — Ася погладила рыбку за хвостик. — «Больно тебе, наверно, вот и не отвечаешь...»
Она закрыла коробку, села на цыпочки, достала с книжной полки бумажный кошелёк, сделанный на уроке труда и ярко раскрашенный цветными карандашами. Ася вытряхнула все свои сбережения и стала шевелить губами, пересчитывая деньги. Набралось 11 монет по копейке и одна кубинская монетка песо, выменянная у Юльки за красивый значок с Первым мая. Ася решила, что сама купит игрушку и принесёт самую красивую, самую лучшую. Учительница её похвалит, и сам Дед Мороз, узнав, что эта игрушка от Аси, пригласит её в свою волшебную страну, где живут весёлые снежные белочки, висят шоколадные сосульки, где мама всегда будет доброй и не нужно будет поздно ездить учиться во вторую смену.
На следующий день Ася снова долго стояла у отдела новогодних игрушек. «Что тебе, девочка?» — наконец, не выдержав, спросила продавец. «Тётенька, а сколько стоит этот домик?» — тонкий, пискливый голосок Аси сегодня звучал решительно. «Этот? 36 копеек. Будешь брать?» — спросила продавец. «Я... так... спросить только...» — она покраснела и смущённо отошла.В домик Ася влюбилась сразу. Во-первых, он был один-единственный, почти волшебный. Это был не просто домик, это была сказочная избушка, новогодний дворец, жилище самого Деда Мороза. Ни у кого такого не было. И он ждал только Асю. Всю неделю Ася пила в большую перемену только чай, а шесть копеек на булочку прятала в заветный кошелечек. Есть очень хотелось, просто очень. В столовке все вокруг чмокали, хрумкали, жевали ватрушки, кексы, коржики, бутерброды. Ася мужественно выпивала свой стакан чая и, сглотнув слюну, шла в класс. Так продолжалось до пятницы.
В пятницу в магазине было какое-то столпотворение. Оголодавшие жители набивали авоськи молоком, хлебом и рыбными консервами. Кто-то занимал очередь за ливерной колбасой, которую должны были вот-вот подвезти. На новогоднем отделе стояла одна Ася. Стояла долго, завороженно разглядывая полки и витрину. — Ну что же тебе, девочка? — наконец, не выдержав, вновь спросила продавец. — Опять просто так? — Мне домик, вон тот, с трубой, — Ася суетливо вытряхнула содержимое кошелечка в ладонь и аккуратно пересыпала в тарелку продавца. Продавец стала пересчитывать медяшки. — У тебя 35 копеек, не хватает копейки... — Ася сначала побледнела, потом покраснела и, быстро нашарив в кармане монетку "песо", положила на прилавок. — Вот еще... — Это что за сувенир?.. — Продавец взяла "песо", долго рассматривала, потом улыбнулась и вдруг так заразительно засмеялась, что покупатели стали оглядываться.
— Ладно, девочка, ладно, уговорила, — когда смех прошел, сказала ей продавец, — не надо сувенира, и, вернув ей кубинскую монету, подала Асе заветный домик. Это было чудо! Ася подняла домик в ладони, и он заиграл, заискрился на свету, словно его волшебные обитатели проснулись и начали свои магические новогодние приготовления. Дома она ничего не сказала маме про домик, аккуратно закутала его в слои старой ваты и марли, спрятала в отделение для тетрадей и стала собираться в школу.
— Ася, сегодня уже 1 декабря, возьми новый проездной, видишь, дядя Женя тебе его в прозрачную пластмассу закрутил, чтоб удобно было показывать, — мама протянула девочке прозрачный квадратик. — Иди уже, опоздаешь. Домик уютно дремал в Асином портфеле.
Эпизод 3. Зареченск. декабрь. 2024
Дежурный офицер приложил кодовый ключ к замку, и пискнувший зуммер просигнализировал о том, что тяжелая решетчатая металлическая дверь открыта. Полковник Вихров и двое мужчин в гражданской одежде прошли через нее и проследовали в конец коридора, где около небольшого стенда находились кабинеты инспекции по делам несовершеннолетних.
— Я не понимаю, почему меня выдернули сюда, в пятницу, вечером? С каких пор это я занимаюсь несовершеннолетними? — Голос Вихрова был раздражен.
— Если вкратце, товарищ полковник, то зафиксировано аномальное явление геофизического плана в данной точке и в данный момент времени, сопровождаемое потерей огромного количества электроэнергии. Потребитель неизвестен. Эпицентр — автостоянка. Сотовая связь и энергоснабжение отключились в радиусе километра, ближайшая подстанция обесточена, все генераторы в округе разряжены, — негромко говорил первый из шедших, так, что его мог слышать лишь один полковник: «Возможно, диверсия, поэтому мы проверяем всё и всех, кто там потенциально находился. Большего, сами понимаете, пока не знаю». Вихров поморщился.
— Проверили территорию, новые дома, жильцы только вселяются, на нижних этажах и в подвалах ни магазинов, ни производств — ничего нет. А насчет вас — приказ начальника УМВД, вы должны лично возглавить проверку по всем возможным свидетелям и причастным. Всё-таки это касается и вашей специализации.
— Я понял, майор, — кивнул Вихров и пожал плечами. Говоривший продолжил:
— Хотя в этом случае, я думаю, всё ясно и просто, как божий день. Девчонка, верно, сбежала от родителей, возможно, еще откуда-то, и если бы не это привлеченное внимание и возмущение местных, даже не повезли бы в отдел. То ли беглянка, то ли больная какая. Установите личность, узнаете, кто, что, семью, есть ли факты криминала. Не может она иметь отношение к этому эксцессу. Я так думаю. Но проверить надо.
— Понятно, — вновь пожал плечами Вихров. Туфли Вихрова поскрипывали, а у его спутников ступали мягко и неслышно. Наконец они неспешно подошли к дверям кабинета 119. Полковник Вихров негромко постучал, никто не ответил, он приоткрыл дверь и вошел первым. Сопровождающие вошли следом. От увиденного они переглянулись. На несколько секунд воцарилось молчание.
Старший лейтенант Лунев и психолог Шмеер лежали на одном из двух деревянных диванчиков, так словно они притомились в ожидании своего поезда на старой захолустной железнодорожной станции. Голова психолога покоилась на форменных брюках старшего лейтенанта. Они мирно спали. На полу лежали блокнот и ручка Марины Павловны. Там же на полу, растрепавши свою ароматную высокую укладку, лежала и инспектор Николайзен. Было заметно, что она не вдруг прилегла погреться у работающего обогревателя, а шмякнулась внезапно и вместе со стулом, на котором сидела. Она упала, даже не выпустила из рук свой драгоценный телефон, который вдруг включился и заверещал дикой мелодией входящего вызова. От этого звука все наконец вышли из оцепенения, спящие начали шевелиться и подниматься. Вихров подошел, скрипя ботинками, и, взяв Лунева за плечо, тряхнул как следует.
— Что здесь происходит, старший лейтенант? Где девочка? — Лунев посмотрел на него мутными глазами и вдруг, внезапно вскочив, отбежал в дальний угол и оттуда взахлеб стал голосить:
— Я не виноват, дяденьки! Это всё Сашка, это Сашка, я с ним больше не дружу. Он всё время обзывается и портфель мой спрятал в туалете... Отпустите, пожалуйста... Честное слово, я больше так не буду...
Николайзен и Шмеер сидели на диванчике, прижавшись друг к другу, испуганно поглядывая на вошедших мужчин.
— Сбежала, что ли? А вы, две курицы, что? Где девочка? Уволить всех к ядрени-фени по несоответствию? — Вихров стал выходить из себя. Николайзен и Шмеер захлюпали носами и заревели, размазывая косметику по лицу. Из-под юбки Марины Павловны предательски потекла желтоватая мокрота, Николайзен старательно терла синяк на лбу и подвывала: «Ма... ма...». Мужчины в гражданском снова переглянулись.
— Что здесь происходит, в конце концов, они пьяные, что ли? — Вихров подобрал с пола блокнот психолога, затем выглянул в коридор.
— Дежурный, подойдите. — Сотрудник, открывший дверь, подошел.
— Вызовите 03, видите, они не в себе, что за бардак тут у вас? И найдите девочку, обследуйте весь отдел, куда она спряталась? Найдете, доложите — ГУВД, Вихрову Юрию Александровичу, всё понятно? — Полковник шагнул в дверь.
— Пойдемте, товарищи, я её вам лично привезу. — Мужчины развернулись и вышли из кабинета. На кожаном диване лежал смятый в комок, нагретый электрообогревателем большой серый мужской свитер.
Эпизод 4. Зареченск. ноябрь. 1972
Дверь глухо скрипнула, и рыжий Юрка тихонько проскользнул в дверь своей квартиры. Не сказать, что он был очень уж рыжий, скорее имел какую-то неестественно красновато-коричневую шевелюру. Предательские конопушки на носу и щеках все же выдавали его солнечную, необузданную, авантюрную натуру. Тихо бубнил телевизор. Юрка скинул резиновые сапоги, мокрые шерстяные носки, загнул залипшие штанины и прямо в болоньевой куртке и вязаной шапочке босиком прошлепал на кухню. Он достал пустую кастрюлю, нацедил в нее горячей воды и выгрузил в эту паровую ванну все найденные сокровища. О, это был удачный для него день! Да еще какой удачный!
Они с верным другом Серым прошли не меньше километра по железке, помесили грязь в дачном кооперативе, заглянули на участок, где рыли котлован. Серый, Серега Смелков, даже решился залезть на мирно дремлющий бульдозер, но маты и крики вылезшего из строительного вагончика рабочего заставили их удирать в спешке, наутек, без разбора пути-дороги. Ну и, конечно же, первая канава с еще незамерзшей, но ужасно холодной водой заметно охладила их исследовательский пыл. Сапоги у обоих были полны воды. Юрка же был мокрый даже до самого того нескромного места. Скрипнула половица, из комнаты вышел отец. - Где шатаешься, сын? Сколько времени? Опять приволок свою макулатуру, - сказал он и вернулся в комнату к телевизору.
— Мать, дай ему поесть. Переодевшийся и накормленный макаронами с сытными шкварками, Юрка наконец добрался до заветной кастрюли. Спичечные этикетки отмокли от коробок и мирно плавали на поверхности. Плавала здесь богородская резьба, где мутно-зеленый Садко гордо нес свои гусли; плавал ярко-синий Олег Попов, почему-то вдруг представший канатоходцем и жонглером. Две этикетки гласили о соблюдении правил пользования газом, еще две — с забавным хлопцем в оранжевых штанах — были с предостережением: играть на льду опасно.
Неплохой улов. И наконец была она — самая желанная его бумажная картинка. Черный биплан, стремительный и загадочный, парил высоко в желтом небе. Алые буквы гласили: «SAFETY MATCHES». Юра, не отрываясь и не моргая, смотрел на самолет. «Заграничная, клевая, блин», — подумал он, аккуратно достал ее из воды и положил сушиться на чистое полотенце. Толстая тетрадь с прорезями была под рукой. Прорези он проделал сам, подобрав из мусора отцовское лезвие «Нева». Об альбоме Юра только мечтал — альбоме, в котором есть ровные прозрачные полочки, шуршащие пергаментные листы, тисненая алая кожаная обложка. Именно такой альбом был у Сережки Смелкова, а у него, у Юрки, не было.
Юрка грустно вздохнул, достал из-под обложки дневника отцовскую «Неву» и стал нарезать новые линии. Тетрадочка была уже довольно пухлая. В ней было много чего: и о животных, и о памятниках, костюмах мира и праздничных лозунгах. Не было главного, что ценилось на всех мальчишеских осмотрах и оценках — красивых импортных, с иностранными буквами картинок. Эпидемия собирательства захлестнула 4 «А» в начале сентября, когда долговязый Димон вытащил из ранца на перемене несколько коробков с красивыми наклейками. Сотрудничество в космосе, космические корабли и искусственные спутники — мальчишки рассматривали, открыв рот, и каждый в душе уже хотел стать космонавтом. Юрка не мечтал о космосе. Он знал, что в космос ему дорога закрыта. Ну не мог он кататься даже на каруселях. Тошнился и белел он от этих выкрутасов. Но зато Юрка понял другое: он соберет лучшую коллекцию спичечных этикеток, такую, что нет даже у лучшего космонавта на земле. Все обзавидуются.
Всё свободное время друзья-четвероклассники, в одночасье решившие стать великими коллекционерами, обшаривали помойки, ближние и дальние дворы, планировали совершить вылазку на вокзал, но пока отложили, боясь родительского гнева. Гнев всегда сопровождался хорошей порцией ремня. Юрка долго листал свою тетрадь. — Пинская, Туринская, «Белка», «Победа», Томская, Балабановская экспериментальная, — шептал он названия фабрик, как какие-то магические заклинания. — Сколько много разных... Вот бы, когда я вырасту, съездить на все эти фабрики и посмотреть все их этикетки. А лучше пойти туда работать, можно даже самым главным начальником. Начальнику ведь никто не запретит брать домой этикетки, и совсем без денег, — думал Юрка. — Еще куплю большую-пребольшую кастрюлю, целый котёл, как в школьной столовой. В нём можно сразу сто коробков отмочить, а может, и больше... — мечтал он..
Наконец этикетки подсохли. Юрка прогладил их подогретым утюгом. Не пожалел и новой промокашки, подложил, чтобы не запачкать свои сокровища. Садко, Попов, оранжевый хлопец, газовые правила заняли свои законные места в прорезанных ячейках. Только биплан лежал на промокашке, словно и не собираясь занимать почетное место в Юркиной тетрадке. — Понесу в школу, пусть пацаны заценят, — решил он. Только вот в чем нести? Такая роскошная этикетка достойна особого уважения. Юрка нашел чистую баночку из-под майонеза и сунул туда самолет. — Пока так понесу, а там видно будет, — решил он. Когда в телевизоре закончилась третья серия фильма про счастливую любовь работников и работниц бетонного завода и родители вышли на кухню, Юрка мирно сопел на кухонном столе, подложив под голову локти. Листы открытой тетради колыхались от его ровного дыхания. Рука сжимала маленькую стеклянную емкость с бумажкой внутри.
Эпизод 5. Зареченск. декабрь. 1972
Наутро выспавшийся и довольный Юрка по дороге в школу нес свой портфель бережно и не размахивал им, как обычно, сбивая колючки с засохшего репейника на обочине дороги. На дне портфеля покоилась майонезная баночка с чудесной этикеткой. Притормозив у угла школы, там, где было небольшое крыльцов помещение, где хранились лыжи и прочий инвентарь, Юрка достал из кармана смятый пионерский галстук и кое-как повязал его на рубашку, после чего гордо последовал в вестибюль. Школа встретила его, как обычно, шумно и суетливо. Школьники галдели, где-то на втором этаже неуклюже тренировался горнист, учитель физкультуры нес на урок целую сетку волейбольных мячей. На перемене веснушчатый коллекционер наконец-то стал героем дня. Его банка с черным бипланом каждую перемену ходила по рукам. Пацаны ахали и завистливо смотрели на удачливого Юрку. И только длинный Димон после уроков с видом знатока сказал: «Дай-ка еще раз позырю». Покрутив этикетку в руках так и эдак, он вернул ее хозяину: «Неплохой кукурузник, фирменный. Давай меняться?» — «Не, — ответил Юрка, — не буду». «А что ты его в банке носишь? Как какашки в поликлинику...» — ехидно спросил Димон. Школяры загоготали. Юрка обиделся, хотя и не показал виду. «И не складно, и не ладно», — пробормотал он и помчался в школьную гардеробную.
Начиналась пересменка. Влетев в раздевалку, Юрка чуть не сбил с ног девочку с тощими косичками, держащую в руке большой комок чего-то: то ли ваты, то ли тряпки. Второй рукой она тянулась к крючку, тщетно пытаясь повесить пальто и черный мешок со сменкой. Она испуганно смотрела на него. Ася, увидев ворвавшегося всклокоченного Юрку, испугалась. Она быстро, суетливо схватила портфель и вышла.
Ага, чего у неё там было интересного? — размышлял Юрка, — такая довольная, блин. Он прислушался, встал так, чтоб от входа его нельзя было рассмотреть, и вдруг запустил руку в карман Асиного пальто. В кармане было пусто. Он встал другим боком, опять прислушался ненадолго и проделал то же самое со вторым карманом. Есть... Юрка отошел в другой конец раздевалки и стал рассматривать добычу. Добычей оказались две смятые карамельки дюшес в одна в обертке и одна без нее, с прилипшими крошкам хлеба и школьный проездной билет, заботливо вставленный в чехол из органического стекла. На проездом был маленький фотографии, фотография только что вышедшей из раздевалки девочки.
--------------------------------------------------------------------------
Жужакова Аксинья 2"б" класс средняя школа №4 г. Зареченскдействителен только для проезда по указанному маршруту.ост. Школа - ост. Лесозавод---------------------------------------------------------------------------
Жирные фиолетовые печатные цифры «12» покрывали этот текст, и Юрка понял, что это проездной свежий, декабрьский. «Во! Можно покататься на автобусе», — мечтательно подумал он, но тут же вспомнил про фотографию. «А нет, не покататься, жаль… Шофёр выгонит…» Юрка хотел уже было бросить проездной на пол, но тут в голову пришла отличная мысль. Вот в чём он будет хранить и показывать свой замечательный биплан — в этом твёрдом прозрачном квадратике. В уголках оргстекло было аккуратно прикручено малюсенькими болтиками, и Юрка решил раскрутить их дома. Он бросил обратно в Асин карман карамельку с крошками, а другую карамельку в обертке он развернул и отправил в рот. Довольный, присасывая и причмокивая Юрка помчался домой. Начиналась вторая учебная смена.
Глава 2
2Эпизод 1. Зареченск. декабрь. 1972
Алла открыла дверь своим ключом. С трудом, сгибаясь под тяжестью хозяйственной сумки, наполненной до краёв нехитрым набором продуктов, она прошла по длинному коридору, еле освещённому двумя тусклыми лампочками. Деревянные полы заскрипели. Коридор был узок и к тому же заставлен колясками, детскими велосипедами, коробками и прочими ненужными в этот сезон года вещами. Дверь в комнату была открыта. — Дома, дома, ну наконец-то, — вздохнула она и, сняв сапоги и пальто, села на диван, разминая уставшие, затёкшие ноги. Посидев немного, а затем сложив продукты в подержанную «Бирюсу», она поднялась и, вновь выйдя в коридор, прошла на общую кухню. На кухне было жарко и чудесно пахло жареной картошкой и свежепросольными огурцами. — Женя, я дома, я пришла. — Алла подошла к мужу, стоящему спиной и перемешивающему огромной деревянной ложкой ароматный картофель на закопчённой сковородке, и положила подбородок ему на плечо.
Ох, устала я сегодня что-то. Ох, устала. С каждым днём всё становится тяжелее и тяжелей. А после обеда вообще как накатило – тяжесть какая-то. Всё тело ломит.
Евгений обернулся.
– Да ты присядь, посиди, я уже всё приготовил, не стой. Суп вчерашний поедим, а на второе – картофель. Свой, не магазинный, небось, чуешь запах? Алла улыбнулась. – Да, запах хороший. Вкусный. Работа на лесной базе, где она трудилась учётчицей материала, буквально изматывала ее. Тяжёлый смолистый запах как будто бы густо пропитал и склеил все части её тела. Хлопнула дверь, и на кухню выплыла соседка Уткина, тучная женщина лет сорока пяти в застиранном халате, но с непременно ярко-накрашенными губами. – Аллочка, ты пришла? Что-то ты бледна, ох и бледна же! – застрекотала она. – Может, хватит тебе работать? Может, хватит? Срок-то уже не маленький, а? Какой срок-то у тебя уже, Алла, какой? А?
Алла вздохнула.
«Рано, Валентина Ивановна, рано еще, пять месяцев только. Работать еще надо. Не отпустят». Алла положила ладонь на округлившийся живот, словно виновато пытаясь закрыть причину расспросов любопытной соседки. «Я, Валентина Ивановна, сегодня курицу купила, целую, завтра вашему коту лапы отдам и голову», – сказала она, как бы уводя разговор от себя. «А где купила-то, где? Курицу-то где купила, а? Есть там еще-то, а? Есть еще-то курицы там?» – вновь застрекотала Уткина. «Да нет, не в магазине, мне девчонки в нашей столовке дали, я им шампанское, а они мне курицу, ну и еще кой-чего...» «А шампанское-то где взяла, мне тоже надо шампанское, где взяла-то? Шампанское-то где взяла?» Тут вмешался Евгений. «Валентина Ивановна, – медленно и выразительно сказал он, – ведь все равно вместе будем Новый год встречать, и вам нальем, всем хватит, не переживайте, а не хватит, так и покрепче что есть».
Евгений засмеялся. — Ох, Евгений, ох, Евгений, ловлю на слове, — жеманно произнесла Уткина. — Пойду своему Петру Семенычу скажу: в шестой комнате угощают, угощают в шестой, угощаю-ют, — и смачно уплыла к себе.
— Вот проныра эта Уткина, всё-то ей надо знать, ну мой руки, я поставлю суп греть.
Алла посмотрела на часы. — Да ставь, Женя, сейчас Ася приедет, вместе и поужинаем. В этот момент она почувствовала, что ребенок в ее утробе шевельнулся. Сначала это было как волна, потом еще одна, сильнее, потом еще и еще. Словно он решил непременно поменять местами верх и низ и скребся внутри Аллы не переставая. Алла глубоко задышала, пытаясь расслабиться.
— «Он шевелится, Женя, он шевелится», — прошептала она побелевшими губами. В этот момент женщина почувствовала толчок, затем еще один и еще. Ребенок, не переставая, толкал ее — то ли локтями, то ли коленями, то ли головой. Алла взвыла от боли: «Женя, открой форточку, мне воздуха не хватает». Встревоженный Евгений открыл фрамугу и подвел жену к окну: «Дыши глубже, сейчас пройдет». Алла стояла, опершись на подоконник, и глубоко втягивала холодный уличный воздух. На улице раскачивался фонарь, освещая замызганную остановку. Рейсовый автобус грузно подкатил к ней, открыл дверь на пару секунд и, вывесив табличку, быстро развернулся и уехал в парк.
Из автобуса никто не вышел.
Алла приподнялась над подоконником, напрягшись и словно не веря своим глазам. Ребенок внутри нее внезапно затих, словно наконец принял удобное для него положение.
«Ася!», — выдохнула Алла, округлив глаза, и, опрокинув табуретку, стремглав выбежала с кухни.
Эпизод 2. Зареченск. декабрь. 1972
Когда подошел автобус, Ася стояла на остановке.
Она улыбалась; радость и счастье переполняли ее сердце. И было почему. Ее игрушка была названа лучшей и была повешена на самую толстую и мохнатую веточку так, что все ученики могли любоваться Асиным сокровищем. Одноклассники подходили и с нескрываемым восторгом дотрагивались до блестящего домика и тайком поглядывали на Асю, словно бы спрашивая ее разрешения.
Когда открылись двери автобуса, Ася сунула руку в карман и похолодела: проездного в кармане не было. Она быстро-быстро стала ерзать ладонью в карманах, пытаясь найти его, как будто бы он мог затеряться в какой-то маленькой складке.
— Ты садишься, девочка? — спросила толстая женщина, сидевшая у входа и занимающая собой два кресла.
Ася, промолчав, отвернулась. На глаза навернулись слезы.
Автобус постоял еще немного и, шумно хлопнув дверями, уехал. Ася села на лавочку и тихо заплакала. Когда этот взмыленный мальчишка испугал ее, она поторопилась и забыла спрятать проездной в портфель. И где-то потеряла. Что же теперь сказать маме? Как теперь ездить в школу? Ася поскуливала, размазывала слезы, косички тряслись из-под беретки, мешок со сменкой елозил по земле.
«Надо, надо идти, надо идти, а то мама будет искать и еще больше накажет», - подумала Ася — и встала со скамейки. Она жила в довольно отдаленном районе, и пройти ей предстояло немало. Она тронулась в путь.
Стало совсем темно. Дорога шла мимо старых, заколоченных на зиму дач. Ветер продувал пальто насквозь, уши в беретке окоченели.
Постепенно шоссе пошло в гору, темные будки дач сменились лесополосой. Небольшой, сквозь нее виднелось поле и огни, но Асе все равно было страшно. — Кто там прячется среди деревьев? Леший или чудище? А вдруг это волк? Ася, то ли поскуливая, то ли напевая, чтобы притупить страх, семенила по обочине. Ранец глуховато шлепал ее по спине. Автомобили проезжали крайне редко: два грузовика да трактор, ехавшие в город.
Когда пройти оставалось уже совсем немного, только небольшой подъем, за которым виднелись огромные штабеля бревен лесобазы, сзади засветились фары автомобиля. Машина была легковой. Она замедлила движение, проехала и метров через сто остановилась. Ася продолжала семенить вперед. Когда они почти выровнялись, из легковушки вышел мужчина, достал сигареты и закурил.
«Эй, малая, — сказал незнакомец, повернувшись к Асе, — куда так поздно?» Ася остановилась и посмотрела на мужчину. Он был одет небрежно и смотрел на неё как-то поверх головы, словно осматривал окрестности. — Я иду домой, меня мама ждёт, — ответила Ася. — Ну ты это, садись в машину, я подвезу, — не выпуская сигарету из зубов, промычал незнакомец и, не дожидаясь ответа, схватил Асю за капюшон, дёрнув так, что она неожиданно растянулась на обочине. — Залезай быстро в машину, я сказал, — не выпуская капюшон, процедил мужчина и потащил Асю назад. В тот самый момент автомобиль, стоящий на подъёме, как-то медленно попятился назад. Изношенный ручной тормоз не справился с нагрузкой и не удержал машину. Мужчина отпустил капюшон и бросился к водительской двери. Ася взвизгнула, вскочила и что было ног бросилась в лесополосу, не оглядываясь назад.
Она расцарапала лицо о ветки и продолжала бежать, бежать, бежать, пока деревья не закончились. Вместе с деревьями закончилась и земля под ногами. Девочка со всего маха свалилась в глубокий овраг, заполненный ледяной водой. Одежда моментально намокла, тяжелый ранец, сдернутый капюшоном, зацепился за какие-то сброшенные железяки и не давал вылезти. Шнурки от мешка со второй обувью намотались на локоть. Ася барахталась, тянула руками за сухую траву, трава рвалась, ноги увязли в глине. Сил оставалось всё меньше, но она молча боролась, чтобы не услышал незнакомец, пытаясь сохранить драгоценное тепло, из последних сил упиралась ледяными ботинками в какую-то корягу и, наконец нащупав кусок камня, намертво вцепилась в него и замерла.
Водитель, подождав некоторое время, отчаянно матерясь и пытаясь понять, куда скрылась беглянка, минут десять внимательно всматривался в темноту, однако не решался идти искать. Наконец хлопнула дверь автомобиля, и мужчина, рванув с места, уехал.
Город медленно засыпал.
Юрка лежал на диване под теплым пледом и вслушивался в звуки работавшего в соседней комнате телевизора. Черный биплан в прозрачном пластике из-под Асиного проездного стоял на тумбочке. Он продолжал парить куда-то в свою желтую бездну.
Ася лежала в придорожной канаве у края картофельного поля. Подмерзало. Красная беретка ее была единственным ярким пятном на фоне мутной воды.
Она уже не чувствовала, как руки матери наконец-то вытащили ее из воды, как дядя Женя, накинув на нее свой плащ, огромными шагами нес ее сквозь лесополосу к старенькому запорожцу Уткиных, как сердито прикрикивала и на мужа Валентина Ивановна. Маленькое сердце еще билось. Иней на лице Аси в свете луны мерцал, вспыхивал, переливаясь таинственными цветами, словно загадочная небесная мозаика.
Эпизод 3. Зареченск. декабрь. 1972
В приемном покое детской городской больницы было тихо. Пахло невообразимой смесью топленого молока, хлорки и до боли знакомой микстуры, название которой Алла как ни пыталась вспомнить, но так и не смогла. Старинное каменное двухэтажное здание 18 века некогда принадлежало провинциальной канцелярии, пока сильный пожар в городке буквально не выжег канцелярию изнутри.
Губернское правление с помощью благотворителей здание отремонтировало и на втором этаже открыло больничку на 30 коек, на первом же в разное время был то работный и смирительный дома, то анатомический театр и аптека, то квартиры для фельдшеров и кладовая для личных вещей больных. После войны бывший военный госпиталь стал наконец детской больницей и тридцать лет исправно подлечивал маленьких пациентов. Здание было ветхо и, без сомнений, доживало свои последние годы.
Алла терпеливо ждала. Два прошедших часа казались ей вечностью. Муж Евгений то неустанно ходил по коридору, то стремительно выбегал на улицу, где смолил одну сигарету за другой, пока наконец пустая смятая пачка из-под «Примы» не полетела в урну. Перед глазами Аллы стояли фотографии из домашнего альбома в красной бархатной обложке, подаренного матерью на окончание школы. ...Вот Ася, держась за руку, сделала первые шаги и с удивлением глядит на окружающих. ...Вот Ася в детском саду держит пластмассовую телефонную трубку, левый бант не удержался на жиденьких волосах и съехал на сторону. ...Вот Ася в первом классе. Она с букетом свежих астр, улыбается, во рту не хватает выпавшего молочного зуба.
Когда Алла, еще юная и легкомысленная, вернулась в родную деревню, бросив учебу в профтехучилище, старая, незрячая, сморщенная старушка, бабушка Аллы, погладила ее по голове и тихо сказала: «Ничего, ничего. Не кручинься. Дитё у тебя скоро будет, Аксиньей назови, как мою прабаушку звали». — Как дитё? Когда? — изумилась Алла. — Скоро уже... Жди, в тебе уже дитё. Прабаушка моя травами лечила. Знавали ее все в округе. За меня всегда приставала, и за дочку твою пристанет, не сумлевайся. — Да как же так, бабусь? А учиться? — изумилась Алла. — Дак так. Не надо, хватит, поучилась. А другу дочку назови как хочешь. — Другую? А сколько будет-то? — А сколько бог даст, столько и будет.
Послышалась негромкая речь, потом шаги, дверь со стеклом, занавешенным марлей, открылась, и вышли двое мужчин в белых халатах. Алла, увидев их, быстро вскочила и рванула им навстречу. Мужчины остановились. — Вы мать Жужаковой? — Да, я, — голос Аллы задрожал. — Я лечащий врач, моя фамилия Левинский, — произнес тот, что был помладше, его лицо за медицинской маской не отражало никаких эмоций. — В общих словах дела обстоят так. Поступила с температурой тела 30 градусов, диагноз — вторая, возможно, третья степень переохлаждения, расстройство мозговой деятельности, обморожение конечностей. В ближайшие сутки возможны нарушение работы внутренних органов и сердца. Проведены меры по согреванию, вводятся витамины, плазма и препараты для поддержания ЦНС. Мы делаем всё возможное. Но, увы, не исключен летальный исход. Будьте, пожалуйста, к этому готовы.
Услышав это, Алла медленно осела по стенке. Евгений, присев рядом, поддержал Аллу, но она не отреагировала. — Борис Маркович, не торопите события, есть и другие, несколько обнадеживающие факты, — произнес второй доктор, легкая седина на бровях подсказывала, что он был намного старше. — Я заведующий отделением Смирнов. Могу сказать, что в данный момент все органы пока функционируют, давление и кардиограмма в норме, что очень удивительно при отсутствии наблюдаемой мозговой активности, скоро придут результаты анализов, дальше посмотрим. Если в ближайшее время не будет ухудшений, будем решать вопрос о транспортировке в область. Там есть хорошее оборудование и опытные доктора.
— А Вы, Жужакова, поезжайте домой, приедете завтра... — вновь вступил в разговор лечащий врач Борис. — Я - Кравченко, — ответила Алла. — Пусть будет Кравченко, — взглянув на округлившийся живот Аллы, произнес молодой доктор. — Поезжайте домой, Кравченко, вы здесь ничем не поможете. До завтра. Медики развернулись и скрылись за белыми дверями. Алла вспомнила, как в ноябрьские праздники они сидели с дочкой на диване и Ася, прижавшись к ней и положив ей ладонь на живот, спросила: — Мама, а этот ребенок будет спать на моей кровати, играть моими игрушками и носить мою одежду?
Эпизод 4. Зареченск. декабрь. 2024
Полковник Вихров Юрий Александрович был дома. Он полулежал в своем кабинете в мягком кресле, и после ванны и плотного ужина и глаза его слипались. Служебная неделя закончилась, и завтра можно было немного расслабиться и предаться отдыху. На субботу были запланированы и аквапарк с внуками, и уютные посиделки в небольшом заведении под бутылочку коньяка, без семьи, однако сегодняшнее ЧП с энергетикой в районе, с которым эксперты так и не разобрались, инцидент в первом отделе со странной девочкой, которую, как ни пытались отыскать, так и не отыскали, да к тому же эти трое сотрудников ПНД, госпитализированных с внезапным диагнозом «острый психоз», и всё это разом никак не давало ему покоя. Вихров достал блокнот психолога Шмеер и еще раз вчитался в ее короткие заметки.
Девочка, на вид 7-8 лет, имя, по её словам — Ася, славянской внешности, темно-русая, как оказалась на парковке — не помнит, что там делала — не помнит, По её словам — шла домой из школы, потеряла проездной. С большим трудом назвала фамилию — Жужакова, возможно проявление аффективно...На этом записи обрывались.
— Жужакова, Жужакова, — повторил он про себя, — Где-то я точно слышал эту фамилию. — Но как ни пытался он не смог вспомнить. Вихров долго перебирал в памяти всех, кто более-менее подходил, но и эти его потуги не сработали. «Да, брат, отслужил видно, точно давно пора на пенсию, возраст берет своё», — подумал полковник.
Он взял телефон и набрал номер.
— Михеев? Что там по фамилии Жужакова? Выяснил? — Он поставил телефон на громкую связь и откинулся на кресле, вытянув ноги.
— Выяснили, товарищ полковник.
— Докладывай.
— В настоящее время в Зареченске под данной фамилией никто не зарегистрирован.
— Что значит в настоящее? А не в настоящее?
— В период с 1964 по 1973 год проживала некто Жужакова Алла Григорьевна. По мужу — Кравченко. Поселок Лесозавод, д. 3, кв. 12 — это коммуналка. В 1973 снялась с регистрации. Место проживания и статус в данный момент неизвестны. Имеет дочь.
— Так, — заинтересовался Вихров, — продолжай.
— Имеет дочь — Кравченко Елена Евгеньевна, 1973 г. р. Место проживания в данный момент также пока неизвестно. Но установим.
— Это всё?
— Почти. Но не всё.
— Что ещё?
— В телефонном разговоре с бывшей соседкой Жужаковой с п. Лесозавод, д. 3, узнали, что у Кравченко была еще дочь.
— Что значит была?
— Была, это значит, что первая дочь Кравченко — Жужакова Аксинья Николаевна, 8 лет, — скончалась в декабре 1972 в результате несчастного случая...
Асю слегка подташнивало, и очень хотелось пить. Она почувствовала, что под ней что-то холодное, жесткое и пружинистое. Она сидела с закрытыми глазами, сидела долго, боясь их открыть. Было очень спокойно. Вернее, где-то вдалеке слышался какой-то шум, но рядом, вблизи точно никого не было. Посидев так некоторое время, Ася наконец осмелилась, открыла глаза и осмотрелась. В помещении было темно, помещение было просторно, на окнах не было ни штор, ни занавесок. Соседние здания в огромном окне тоже были неосвещены. Даже фонари на улице не горели. В свете луны Ася поняла, что сидит на кровати. Кровать была металлическая, две металлические спинки и металлическая же сетка посредине. Еще две спинки и сетка стояли у боковой стены, еще две кровати, целые, буквой Т, такие же точно, как та, на которой была Ася, стояли неподалеку. «Наверно, я уснула, а они ушли, — подумала Ася. — И свитер свой забрали». Свитера было жалко. Свитер был мягкий, пушистый и совершенно не колол кожу. Он ей очень понравился.
Ася зябко подернула голыми плечами и стала внимательно изучать всё вокруг. Однако ничего, кроме кроватей и двух перевернутых стульев около входной со стеклом, закрашенным белой краской, двери, она не обнаружила. На одном из стульев лежал большой черный пакет. Ася подошла к пакету и, запустив руку, выудила оттуда смятый белый халат, затем еще один и еще. Халатов было много, целый пакет халатов. Все они были старыми, несвежими, в пятнах и пахли лекарствами, но она все равно облачилась в один из этих балахонов. Халат оказался длинен, полы его тащились за Асей, как шлейф, но это ее не смутило. Ася подошла к дверям и подергала за ручки. Было заперто. «Наверно, они меня тут снова закрыли», — подумала она. Пальцы рук и ног покалывало, как будто она их отсидела. Из всех остальных халатов Ася свила себе на кровати гнездышко и, закутавшись с головой, неспешно стала растирать себе руки и ноги. За этим серьезным занятием она незаметно и задремала.
Эпизод 5. Зареченск. декабрь. 2024
С утра пошел крупный снег, сначала редкий и печальный, затем всё более густой и обильный. Это был самый первый настоящий снегопад в этом году. Мягкие снежинки, словно перышки, стремительно опускались с неба, пока не превратились в плотную снежную завесу.
Ася очнулась в своем тряпичном гнездышке и поначалу долго-долго разглядывала потолок. Потолок был покрашен белой краской, но от времени краска пожелтела, кое-где были видны трещины, а кое-где краска уже отслоилась, и под выпавшими чешуями были видны серые перекрытия. Она встала со своей лежанки, аккуратно подобрав края халата, и подошла к огромному окну, одному из трех, расположенному посредине. За окном было белым-бело. К зданию, в котором она находилась, примыкала широкая дорога, по которой постоянно проезжали машины. Столько много автомобилей Ася никогда не видела. Большие, маленькие, разноцветные — она удивленно разглядывала их. Легковушки и грузовики, желтые автобусы — все они носились в разные стороны, как неведомые птицы с картинок из учебника природоведения. За дорогой в небольшом отдалении расположился жилой район. Дома были высокие, многоэтажные, и Ася с удивлением долго их рассматривала. Такие высокие дома были ей в диковинку. По тротуарам прогуливались прохожие поодиночке, парами и даже целыми семьями. Некоторые, задрав голову смотрели на нее. Сначала Ася долго не решалась, но потом неожиданно подняла руки и стала махать в окно, пытаясь привлечь внимание. Один из прохожих увидел Асины жесты и, улыбнувшись и тоже помахав в ответ, прошел своей дорогой.
Опять захотелось пить. Ася опять прошла по комнате и вновь подергала ручку двери, дверь, как и вчера, была заперта. Заметив в углу на стене металлическую трубу, уходившую куда-то в стену, она потрогала ее — труба была горяча. Рядом была еще одна труба, дотронувшись, она почувствовала прохладу и сырость — на ее поверхности конденсировались мельчайшие капельки. Ася взяла стул, встала на него и стала с жадностью слизывать капли. Когда-то по этим трубам в помещении был проведен водопровод, но лишь следы снятой сантехники на стене напоминали сейчас об этом. Весь день Ася простояла у окна, наблюдая за улицей, иногда садилась на кровать, растирая руки и ноги, затем снова вставала и рассматривая происходящее на улице. «Почему за мной никто не приходит?» — думала она и сама же себе отвечала: «Наверно, просто забыли, что я здесь. Когда вспомнят, то придут»...
...Такси, преодолевая рыхлый снег, подкатило к загородному дому Вихрова. Здесь его уже ждали. Он неспешно вышел, шлейф дорогого коньяка, ароматного табака и древесно-миндального парфюма проследовал за ним. На крыльце стоял, переминаясь с ноги на ногу, оперативный сотрудник, капитан Михеев. — Что у тебя, капитан? — спросил Вихров, подойдя. — Я привез материалы по делу Жужаковой, вы вчера просили срочно найти всё, что есть. Рыли землю носом, товарищ полковник, еще как рыли. Подняли архивы. И, несмотря на то, что прошло много времени, есть результаты. — Ну пойдем, посмотрим, что там ещё нарыли. Вихров кивком головы пригласил Михеева пройти в дом. В гостиной пахло свежесваренным кофе, хозяин, переодевшись, сел на диван, капитан — на стул, придвинутый к шикарному обеденному столу из красного дерева. Михеев начал: — По факту гибели Жужаковой было заведено уголовное дело, но лиц, причастных к этому, выявлено не было, поэтому дело было закрыто как несчастный случай.
— А подробнее?
— Значит, так. 1 декабря 1972 в детскую городскую больницу была доставлена Жужакова Аксинья, 8 лет, с сильным переохлаждением организма, обнаружили её родители в овраге по пути из школы. Непонятно, как она там оказалась, на теле не нашли никаких признаков повреждений и борьбы. Вероятно, заблудилась. Упала в овраг и не смогла выбраться. Несмотря на все меры и проведённое лечение, впала в кому и скончалась при попытке транспортировки в областной центр. Проживала с матерью и её мужем в п. Лесозавод. Обучалась в 4-й школе, 2-м классе. Это всё, пожалуй. — Михеев замолчал.
— Хм, странно всё это, — произнес Вихров, — не пойму. Тут Жужакова 8 лет-пропала, там Жужакова 8 лет - скончалась, что это значит? Что за перфоманс? Ну, ладно. А что еще по этому дню? Что было зарегистрировано?
— Да в общем ничего особенного. Пара небольших краж, раскрытых в тот же день. Правда, серьезное ДТП было.
— Что за ДТП?
— На Старо-сосновском шоссе, за Лесозаводской улицей, на посту ГАИ тормозили «Москвич». Не остановился. При преследовании сотрудниками инспекции на скользкой дороге его занесло, и он впечатался в бетонное ограждение. Водитель, некто ранее судимый Артемьев, погиб на месте. Вот и всё на тот день, товарищ полковник.
— Ясно.
— У бывших одноклассников Жужаковой нашли фото, правда, фото общее, но что есть. Я оставлю?
— Да, оставь, капитан, и спасибо, можешь отдыхать. — Михеев поднялся и вышел из гостиной.
Вихров взял фотокопию в руки и стал внимательно изучать. Фото было чёрно-белое. Крыльцо родной школы, высокое, с крутыми ступенями, он узнал сразу. Радостные первоклашки стояли на ступенях с букетами и улыбались. Девочка с букетом астр во втором ряду была обведена маркером. Вихров всмотрелся, и коньяк внезапно выветрился из его головы. Юрий Александрович вспомнил, почему эта фамилия была ему знакома. Он спустился в подвал, открыл тяжёлую металлическую дверь в небольшую комнату, это было его тайное место. Здесь стоял небольшой сейф с эксклюзивными часами, старинное оружие и доспехи, спортивные кубки, служебные награды — всё это было аккуратно расставлено и развешено по своим местам. Вихров подошёл к стеллажу, на котором стояло с десяток пухлых гэдээровских альбомов в голубых корочках, альбомов, что хранили его первую, детскую коллекцию — коллекцию спичечных этикеток. Запустив руку за альбомы, он с трудом извлёк из-за них чёрно-зелёную картонную коробку — коробку из-под папирос «Герцеговина флор». В ней хранилась только одна вещь. Полковник сел в кресло, достал из коробки пластиковый квадратик, неспешно открутил винтики по углам и извлёк картинку с черным бипланом на желтом фоне, а из-за него аккуратно свёрнутый в четыре раза школьный проездной билет. На билете было фото — девочки, у которой рыжий Юрка стянул квадратик с проездным из пальто, фото той самой девочки, которая улыбалась на школьном крыльце и была помечена маркером. Юрий Александрович долго сидел молча, упершись взглядом в кусочек пластика. Стоящий неподалёку старинный метроном неожиданно качнулся, и стрелка, до этого много лет стоявшая неподвижно, вдруг стала глухо отсчитывать секунды.
Глава 3
Эпизод 1. Зареченск. декабрь. 2024
Борис Маркович, как обычно, проснулся рано. Во рту стояла такая чудовищная сушь, что казалось, будто он заночевал у подножия священной горы Рамон в Негеве, а не в своей маленькой квартирке в Зареченске. Дом предназначался на две семьи.Его вторая половина давно пустовала. Когда-то, еще молодым, Борис получил это жилье от горздравотдела. Для начинающих докторов в послевоенные годы вблизи больницы, на пустыре, было построено с десяток стандартных каркасно-щитовых домишек барачного типа. За глаза их называли «каркасно-щелевых». В одном из таких домиков, в самом ближнем к работе, и поселился доктор Левинский.
Борис Маркович сел на постели, свесил худые жилистые ноги и, в темноте протянув руку, достал до пластиковой бутылки с водой. Открыл, жадно сделав несколько больших глотков. Отдышался и почувствовал, как сухота медленно отступила. Посидел еще, наблюдая за снегопадом за окном. Зима наконец-то вошла в свою силу, закрыв грязные серые проплешины асфальта и неубранную листву белоснежным покрывалом.
По прошествии так минут пятнадцати Борис Маркович встал, почувствовав неизменную ломоту в ступнях, сел обратно. Долго и со знанием дела он стал разминать мышцы и сухожилия. Наконец боль отступила, спряталась, как тополиный лист под свежий снег. Доктор снова встал, зябко поёжился, дошел до газового котла и чуть повернул задвижку. Котел зашкворчал, словно догадавшись, что хозяину хочется согреться. Проходя мимо серванта, где соседствовали подарочные хрустальные рюмки, ханукальный волчок, керамическая посуда, статуэтки людей и животных и прочее-прочее, Борис Маркович на минуту задержался, достал из-за стеклянной дверцы черно белое фото, посмотрел, смахнул рукавом пыль и поставил обратно. На портрете была Лида, худенькая девушка с огромными пронзительными глазами и виноватой улыбкой. Его невеста. Много лет назад, повинуясь воле родителей она снялась с насиженного места и уехала с ними в далекие края. Но, покинув Бориса, она не покинула его сердце.
На часах было около шести утра. Борис взял с прикроватной тумбочки телефон. На кнопке с телефонной трубкой высвечивались три вчерашних непринятых вызова. Звонили, когда он уже спал, а ложился хозяин довольно рано. Номера были знакомы. Борис не удивился. Конечно же, по выходным звонил младший брат Яков. Как и Борис, он когда-то давно тоже закончил медицинский, но практиковать не стал, а, эмигрировав в лихие девяностые в теплые края, занялся там предпринимательством и сколотил довольно приличное состояние в фармацевтическом бизнесе. Звал брата перебраться к себе, коротать вместе деньки на вилле у берега южного моря. — Ох, Яша, Яша, — Борис сел на кровать, — Опять звонил, неугомонный ты мой ахи. Он минуту задумался и стал медленно одеваться. Было утро понедельника. Борис Маркович, несмотря на свои семьдесят девять лет, работал. Дома ему было одиноко, и, выйдя на пенсию, он прочно осел в медицинском архиве, который находился в отдельном крыле здания бывшей детской больницы. Рядом соседствовали аптека, частная стоматология, очки и оправы, с торца расположилась лаборатория медицинских анализов. Рабочий день начинался в девять, но Борис Маркович приходил всегда рано, и в семь утра в окнах архива уже горел свет, кипел чайник, и за неспешным чаепитием архивариус составлял план по своим текущим делам, как то — что принять, что разместить и что выдать. На понедельник же было запланировано еще и посещение студентов. Прохожие, спешившие на общественный транспорт, были все местными жителями и практически через одного знали Бориса Марковича. И неизменно здоровались. Один из них, Сергей Архипов, мужчина лет сорока, остановился и справился о здоровье. — Всё хорошо, любезный, всё нормально, работаю, любезный, не могу сидеть без дела. Сергей еще подростком здорово разбился, гоняя на мопеде, и Борис, затратил немало сил вместе с хирургами собирая парня по кусочкам.
— Борис Маркович, вижу, вижу, бодрячком, вы молодец. Я вот что спросить-то хотел у вас... — Слушаю, любезный, что такое? — У вас же в здании второй этаж пустует, да? И свет там никогда не горит, вроде бы. — Всё правильно, пустует. — Я третий вечер вижу там приведение, Борис Маркович... Борис внимательно и с удивлением посмотрел на Сергея. Тот продолжал. — Да, да, Борис Маркович. Вижу. Как вас сейчас. На втором этаже второе окно справа, кто-то постоянно стоит, фигура небольшая, одет в белое, лица не разглядеть, в субботу помахало мне рукой. Я тоже махнул в ответ. Что это у вас там? Квест какой или пранк? — Хм, не знаю, Сергей, но обязательно с этим разберусь, спасибо, что известил, любезный, непорядок какой. Непорядок. Доктор попрощался и отключив сигнализацию, открыл дверь и вошел в здание. В сейфе он достал ключи от второго этажа и, покрякивая, поднялся по старой лестнице. Свет он не включал, подсвечивая себе фонариком от мобильного телефона. В коридоре было тихо. — Так, второе окно справа, что у нас там было? Ну да, 16 палата там была. Борис подошел к двери и прислушался, но ничего не нарушало тишины. В связке ключей он нашел тот, что с биркой 16, и отомкнул дверь. У окон приведений не было, однако на одной из кроватей у стены он с удивлением заметил небольшой белый кокон, весь состоявший из старых медицинских халатов. Притронувшись к кокону, он с внутренним содроганием почувствовал, что там что-то есть. Развернув несколько слоев, доктор обнаружил маленького человека. Это была девочка лет 7-8, с жидкими тощими косичками, одетая в старый медицинский халат. Борис взял ее за руку. Рука была теплая, но явно холоднее, чем этому следовало бы быть. Доктор постарался прощупать пульс, но пульса не обнаружил. — Так. Неделя начинается с неприятностей. Похоже, умерла недавно, вечером или ночью. Как же ты сюда попала, что вообще здесь происходит? Он достал мобильный и собрался сделать звонок в скорую и полицию. В этот момент девочка открыла глаза и пристально, не моргая, уставилась на Бориса, а затем, изловчившись, села на край кровати, свесив босые ноги.
Эпизод 2. Зареченск. декабрь. 2024
Полковник Юрий Вихров прибыл в управление в неважном настроении. Совещание у начальника УМВД шло как обычно, но когда вопрос зашел об инциденте на месте бывшей лесобазы, Юрий Александрович не нашелся, что ответить. «Работаем, товарищ генерал», — доложил он, — «пока ничего существенного не выявлено, всё там в порядке, единственное, — это обнаруженный в эпицентре происшествия безнадзорный ребенок, но его личность и какую-либо причастность к событию установить не удалось, а затем зареченские коллеги вообще её потеряли». — Юрий Александрович, поезжайте в Зареченск, возьмите своих оперативников, возьмите местных, найдите ее, возможно она что-то видела, проверьте ещё. Вам доложили о повторной аномалии в тот же день на Красноармейской, 33? — Никак нет, товарищ генерал. — Снова был полностью обесточен район, уже другой, второй за день, поезжайте и разбирайтесь там. Зареченские туда тоже выезжали, но здание на Красноармейской старое, наполовину пустое, там архив да аптека, в общем, тоже ничего подозрительного не обнаружили. Внутрь, правда, не входили. Найдите ответственных за здание и обследуйте там с инженерами всё внутри. Ищите сомнительное оборудование, приборы, сервера, майнинг, промышленное производство, оружие, всё короче. Не мне вас учить. Но если вдруг подобный инцидент повторится, да еще и в районе сами знаете какого известного нам предприятия, выполняющего важный гособоронзаказ, будете отвечать Вы лично, как начальник отдела «Г». И это несмотря на мое прекрасное к вам отношение. Всё, поезжайте и завтра мне доложите. — Слушаюсь, товарищ генерал, — ответил Вихров нервно и вышел из кабинета.
Дорога до Зареченска занимала около часа. Вихров молчал, размышляя. Где-то на половине дороги ему позвонили. Он взял трубку — Нечаев, говори уже. — Архив на Красноармейской открывается в девять, Юрий Александрович. Заведующий там, а по совместительству и ответственный за эксплуатацию здания, — некто Левинский Борис Маркович, бывший заведующий реанимационным отделением детской больницы, сейчас пенсионер, но всё еще работает. Информация точная. Мне ему позвонить? — Давай номер, я сам позвоню, — и, достав записную книжку, стал выводить крупным почерком цифры.
...Борис Маркович, опешив от внезапного шока, наконец-то пришел в себя. Девочка продолжала смотреть на пожилого доктора и не говорила ни слова. — Так-так, — наконец прервав тишину, произнес Борис, — и кто же тут у нас, как тебя зовут? Девочка еще некоторое продолжала смотреть, но наконец словно очнулась и ответила. — Ася, — произнесла она чуть слышно. — Так-так, хорошо, Ася, а фамилия? — Жужа... кова, — её голос опять не выражал никаких эмоций. — Так-так, вот что, Ася Жужакова, давай-ка мы пойдем отсюда на первый этаж, вниз, там тепло, там светло. Наверно, есть или пить хочешь? — Пить. — Вот и пойдем, там и попьем чаю или даже есть горячий шоколад. Ты любишь «Nesquik»? — Я не знаю, — ответила она опять безучастно. Борис Маркович нагнулся и поднял ее на руки. Девочка не сопротивлялась. И хотя весила она всего ничего, обратный путь с грузом на руках дался Борису нелегко. Возраст есть возраст. Наконец они спустились в небольшое помещение, которое доктор звал конторкой. Здесь стояло два стола с компьютерами, для него и для его помощницы Зины, телевизор, шкафчики для одежды, в углу была микроволновка и электрический чайник, небольшой конторский диван. Борис посадил девочку на него и укрыл своим пледом. В ярко освещенном помещении он наконец рассмотрел, что ее ступни и кисти рук были неестественно зеленовато-бурого цвета. — Больно? — спросил он, дотронувшись до пальцев рук. — Нет, — ответила она. — Пошевелить можешь пальцами? — Могу, — и она сжала и разжала ладонь. — Очч-чень хорошо, молодец! Что же тебе налить? — Воды. Девочка взяла воду, налитую в красивую белую кружку с двумя котами, сделала малюсенький глоток и тут же поставила ее на место. — Напилась? — спросил Борис Маркович. Девочка промолчала, отвернулась и стала внимательно разглядывать окна здания напротив, в одном из них ярко переливалась разноцветными огнями новогодняя гирлянда. — Та-ак, снова сказал Борис Маркович и достал из шкафа небольшой пластиковый ящик с медикаментами и инструментами первой помощи, снял с вешалки и надел медицинский халат. — Ну вот что, Ася Жужакова, меня зовут доктор Левинский Борис Маркович, я хотел бы тебя осмотреть, всё ли у тебя хорошо со здоровьем, ты не против? Ася промолчала, всё так же рассматривая переливающиеся огни за окном. Доктор взял стетоскоп и внимательно выслушал, время от времени приговаривая: «Дыши, не дыши». Измерил давление. Во время осмотра он непрестанно хмыкал и приговаривал под нос: —Та-ак, ясно... ясно, что ничего не ясно. Так... Та-ак. Наконец Борис Маркович закончил. Он откинулся на стуле и задумался.
— Скажи, Ася, а как ты сюда попала? — Меня милиционеры привезли, — ответила она очень спокойно. — А где же они? — Наверно, ушли. — Где твои родители? — Не помню. — Последний вопрос: что нарисовано на этой кружке? — Доктор указал на кружку, из которой та пила. — Это кот, — ответила девочка невозмутимо. — А может быть здесь два кота? — спросил доктор. — Нет, один. Просто он спал и его никто не видел, но когда пришел его хозяин, он проснулся. — Спасибо, Ася. На этом всё. Доктор Левинский убрал инструменты в ящик и сел за компьютер. Ввел в поиск фамилию Жужакова, хмыкнул, затем ушел и долго что-то искал в соседнем с конторкой помещении. Наконец появился и стал листать историю болезни, на титуле которой было выведено полинявшими чернилами: «Аксинья Жужакова, 01.07.1964 г. р.», внизу была приписка: «скончалась 05.12.1972». Чем дольше он изучал историю, тем мрачнее становилось его лицо. Внезапно заиграл рингтон на входящем вызове телефона. Доктор взял трубку. — Борис Маркович, здравствуйте, меня зовут Вихров Юрий Александрович, я полковник полиции, у нас имеется ордер на досмотр здания на Красноармейской, 33. Вы ответственное лицо? — Да, я, — ответил доктор Левинский. — Пожалуйста, в 9:00 будьте в здании и обеспечьте нам доступ во все помещения, в том числе подвал и чердак. — Да, конечно, я буду. И ключи от всех помещений у меня есть. Приезжайте. — Он нажал кнопку и закончил вызов. — Хм, Ася, давай подберем тебе что-нибудь из одежды и скоренько пойдем отсюда. Меня терзают смутные сомнения, что тебе здесь находиться небезопасно.
Эпизод 3. Зареченск. декабрь. 2024
Борис Маркович сидел в полицейском уазике уже целый час, пока кинолог с собакой, эксперты и оперативники исследовали здание архива. Когда осмотр закончился, все участвовавшие в нем посовещавшись некоторое время, поочередно уехали. Остались лишь полковник Вихров и молодой сержант, водитель служебной машины. Вихров открыл дверь, залез на переднее пассажирское сиденье и, повернувшись к доктору вполоборота, задумчиво спросил: — Борис Маркович, а вы ничего необычного, странного не замечали здесь за последние три дня? Может быть, какие-нибудь посторонние люди, машины, предметы или что-то ещё? Доктор, сидящий как будто в полудреме, откликнулся: — Вы знаете, милейший, я два дня отдыхал и на работе не был, а сегодня нахожусь тут целый час и ничего необычного, кроме некоторого количества людей в полицейской форме, не замечаю, но скажите, вы всё-таки что ищете, уважаемый, э-э-э, Александр... — Юрий Александрович! — Да, спасибо за подсказку, вы всё-таки что ищете, уважаемый Юрий Александрович? У нас тут всё тихо, одни так сказать дамы работают, да я, и с документами всё у нас в порядке.
— Не могу вам сказать, Борис Маркович, что мы ищем, но, поверьте, что-то важное. Значит, всё-таки ничего необычного не заметили? А в пятницу? — В пятницу? День прошел как всегда, правда, вечером, перед закрытием у нас отключилось электричество, но ненадолго, наверно, минут на тридцать. — Про электричество мы знаем. Это всё? — Пожалуй, да. Всё. Я уже могу приступить к работе или мне требуется еще некоторое время нюхать выхлопные газы вашего служебного, извините, автомобиля? — Хм, можете приступить. Вот только... Борис Маркович, — полковник пристально и не мигая посмотрел в глаза доктора, — последний вопрос, скажите, фамилия Жужакова вам ни о чем не говорит? Борис Маркович, до этого наблюдавший всё это мероприятие с легкой долей иронии, вдруг посерьёзнел и перевел взгляд на второй этаж, где с торца зияли чернотой окна бывшего реанимационного отделения. — Да. Говорит, да. Мне эта фамилия много о чем говорит. Когда-то, очень давно, Жужакова была моей первой пациенткой... Внезапно он закашлялся, сильно, глухо и натужно. Вихров протянул ему бутылку с минеральной водой.
— Спасибо, милейший, спасибо. Жужакова была моей первой пациенткой как лечащего врача... Жужакова была моей первой пациенткой, которой я не смог помочь. Мне жаль. Мне тяжело об этом вспоминать. — Борис Маркович, хотелось бы услышать об этом более подробно. Мне нужно знать знать всё, что вам известно о Жужаковой. Но не сегодня. Завтра я снова смогу подъехать сюда для разговора, где-то в половине десятого утра. Договорились? Борис Маркович еще раз глотнул из бутылки. — А почему вы интересуетесь Жужаковой? Прошли годы, ее давно нет. — Интересуемся. В пятницу в первый отдел был доставлен безнадзорный ребенок, девочка, назвавшаяся Жужаковой, но она сбежала из отделения, да так, что никто ничего не видел и не слышал, как будто испарилась. — Да, да, да, я так и подумал, испарилась, значит, э-э-э, понятно, испарилась. Не надо вам ехать, уважаемый Юрий, э-э-э, Александрович, ко мне, я сам приду к вам, к десяти утра. Так будет удобно? — Удобно, конечно, так даже еще лучше будет, значит, завтра в ГУВД, скажетесь дежурному: «К полковнику Вихрову», вас пропустят. И паспорт прихватите, не забудьте. Ну что ж, Борис Маркович, до завтра.
— Да, да, да, до завтра. До него. До него самого. Пожилой доктор неспешно вылез из авто и пошел, прихрамывая, ко входу в архив. Полицейский «Патриот» развернулся и уехал. Внутри архива было тихо. Даже вернувшиеся на свои рабочие места, потревоженные осмотром арендаторы не беспокоили ненужными расспросами. Левинский, покряхтывая, зашел в конторку, снял пальто, достал телефон и набрал номер главврача скорой помощи. — Валерий Михайлович? Здравствуйте, дорогой, Левинский беспокоит. А, узнали? Я сразу к делу. Мне завтра в 10:30 просто позарез необходим реанимационный автомобиль с полным оборудованием и медперсоналом. Это моя личная просьба, Валерий Михайлович. Благодарность будет, не сомневайтесь. Я знаю, сколько это будет стоить, да. Завтра. В 10:30. Пусть подъедут за мной к ГУВД. К этому времени. Хорошо. Спасибо. Он передохнул и снова набрал номер. Включился автоответчик.
— Здравствуй, Яша, это Боря. Выслушай, что я тебе скажу внимательно. Я нашел, что искал. Только сам Моисей мог ниспослать нам ее. Значит, эти, другие, совсем близко. У твоего Михаэля есть дети? Нет? Я знаю. Время на исходе. Не мешкай. Подними все свои связи, не пожалей денег, но выправь мне метрику на имя Левинской Анны, 01.07.2016 года рождения. Гражданку Израиля. Да. Справки о рождении пока достаточно. «Ишур аль-Лида». Заверенный нотариусом перевод. С печатями, конечно же. Чтоб не отличить от настоящей. И сразу высылай срочной курьерской почтой на мой рабочий адрес. Потом всё расскажу, всё потом, в письме. Надеюсь, ещё увидимся, ахи. Жду.
Борис Маркович убрал телефон, оделся, закрыл архив и направился в сторону ближайшего торгового центра, где купил дешевый детский пластиковый браслет со стразиками и именем "ANNA", розовый рюкзачок и довольно дорогого мягкого кролика с биркой «Mimzy». Подходя к дому, он ненадолго остановился отдохнуть. В висках стучало, во рту стояла такая чудовищная сушь, что казалось, будто он заночевал у подножия священной горы Рамон в Негеве.
Эпизод 4. Зареченск. декабрь. 2024
— Подойди, хватит стоять у окна, Ася, посмотри сюда! Доктор Левинский сидел за кухонным столом, расстелив перед собой замшевый коврик. Девочка не сразу отреагировала на его слова, она постояла еще некоторое время, рассматривая огни вечернего города, затем развернулась и приблизилась к Борису Марковичу. На ней была шерстяная клетчатая рубаха до самых колен, вероятно, из гардероба доктора, на ногах — шерстяные носки, подвязанные резинками, тоже до самых коленок. Доктор задернул занавески, выудил из внутреннего кармана мешочек красного флиса с завязками, медленно и завороженно, как иллюзионист, достал из него и положил на коврик крупный сверкающий камень. Многочисленные грани заиграли под мягким светом лампы, отражая и преломляя его. Камень был очень красив.. — На, подержи, — доктор аккуратно взял камень и положил ей на ладонь. — Это, Ася, «Executor», очень древний камень. Настолько древний, что никто не знает, когда и кем он был найден. Я был его хранителем много лет, как и многие другие. Говорят, он может исполнить одно желание хранителя . Я свое уже загадал. Ну что, нравится он тебе? Девочка кивнула. — Теперь он твой. Она посмотрела на него недоуменно. — Да, да, твой. Теперь ты его хозяйка. Давай мы на него еще немного полюбуемся, а потом надежно спрячем. Ты мне поможешь, а дальше, увы, пора ложиться спать, завтра у нас будет очень тяжелый день. Подай-ка мне вон ту шкатулку для рукоделий...
С утра ударил крепкий морозец. Проснувшись рано доктор Левинский первым делом раскопал в кладовке валенки-катанки, осмотрел их и с удовлетворением заметил, что моль их пощадила, пахли они по-прежнему овечьей шерстью, да и выглядели вполне себе сносно. Заглянув в соседнюю комнату, он увидел, что Ася спит, крепко обняв длинноухого кролика. Доктор аккуратно вытащил из ее рук игрушку и убрал в розовый рюкзачок, туда же поместил и купленный накануне браслет. А рюкзачок спрятал в хозяйственный пакет. Выпив натощак крепкого чаю, он здесь же на кухне взял лист бумаги и начал что-то долго и сосредоточенно писать. Отписавши, он влез в валенки, оделся, взял пакет и отправился в путь.
— Так почему же все-таки вы решили перевезти ее в область? — Подполковник Вихров открыл фрамугу, достал вторую сигарету и снова закурил. Доктор Левинский сидел в длинном сером пальто, новых валенках-катанках и широкополой шляпе, у его ног лежала видавшая виды пластиковая торба. — Она была безнадежна, милейший. Более часа в ледяной воде — это фатально. Мозг умирал. Да и она тоже. Это был просто вопрос времени. Поэтому я и настоял на отправке ее в областную больницу, хотел снять с себя этот груз. В общем, случилось то, что случилось. В 10:48 в нескольких километрах от города, на въезде в поселок «Пригородный», на фоне общей энцефалопатии начались обширные судороги, потом остановилось сердце, сопровождающий фельдшер не смог ничего сделать и зафиксировал смерть. Так что это все равно осталось на моей совести, милейший Александр, э-э-э, Юрий Александрович. — Я понял вас, Борис Маркович, это всё? Левинский задумался.
— Пожалуй, да, но есть еще кое-что. Вы меня вчера спрашивали, не было ли чего-нибудь необычного или странного за эти три дня. Так вот, необычное всё было. Ия сейчас имею таки возможность об этом сообщить. Ваш сбежавший «безнадзорный ребенок» обнаружился в нашем архиве. Назвалась она Асей Жужаковой. Я её видел вчера. Доктор расстегнул пальто. Вихров выбросил окурок в форточку и подсел на соседний стул. — Вот как? Что, это предсказуемо. Не удивляюсь. И в каком она состоянии? — Сказала, что в хорошем, — Левинский усмехнулся. — То есть вы с ней разговаривали? — Разговаривал, разговаривал, милейший, я скажу вам большее, я даже провел первичный медицинский осмотр. — И каковы результаты? — А вы, значит, все-таки её... ищете, получается, уважаемый Юрий Александрович? — И её в том числе. Так каковы результаты, доктор? Борис Маркович замер, словно задумавшись, пристально глядя в одну точку. — Так какие же результаты, доктор? — Результаты... результаты. В общем, уважаемый Юрий Александрович, результаты следующие: она не человек. Или пока не человек. Не человек в том смысле, в каком мы таковых считаем...
Эпизод 5. Пригородный. декабрь. 2024
— Что значит не человек? Не понимаю, — округлив глаза, нервно переспросил Вихров, словно ожидая какой-то подвох. — Ну не знаю, не знаю... Фантом, проекция, назовите как угодно, но только не обычный человек. Вихров что-то отрывисто записал в ежедневнике. — А из чего же она состоит, эта проекция интересно, вы выяснили? На что это похоже? — Да из того же, что и мы, из человеческой кожи и плоти, всё на месте. Но, милейший... При этом она не дышит, сердце не бьётся, температура тела около 30 градусов, рефлексы заторможены, она не ест и практически не пьёт, не чувствует холода и боли. Однако она в сознание, есть психическая активность, может самостоятельно передвигаться и прочее. — Да как такое может быть? — Получается, что может. Я полагаю, уважаемый Юрий, э-э-э, Александрович, что она зависима от чего-то там. Извне. Поскольку это оболочка, не более того. Откуда извне? Не спрашивайте, не знаю. Управляется какими-то энергетическими полями, флюктуациями. Да-да, милейший, флюктуациями, небесным эфиром, если хотите. Вы знаете, чем классическая физика отличается от квантовой? Нет? Всем! Квантовая запутанность предполагает передачу информации практически мгновенно, что невозможно в классической физике, а состояние суперпозиции определяет то, что материальное и нематериальное — это две стороны одной медали. Да и вообще, материя — всего лишь одна из форм существования энергии. Наш фантом — это и есть сгусток энергии, эфир. А материальным он становится лишь тогда, когда происходит, так-сказать, коллапс ее волновой функции. Как только мы пытаемся зафиксировать её, она раз — и уже вполне себе материальна. Эффект наблюдателя, милейший Юрий, э-э-э, Александрович. Все мы, кто контактирует с ней, — мы наблюдатели, и, наблюдая, мы постепенно генерируем этот коллапс. И не только наблюдатели преобразуют квантованный объект, но и он в свою очередь преображает наблюдателей. Как? От практически незаметного до практически полной аннигиляции. Как повезёт, уважаемый полковник, как повезёт. У вас, кстати, тоже таки есть возможность побыть наблюдателем. Осмелитесь? — Вы хотите сказать, что я могу с ней встретиться? — Вихров оживился. Доктор посмотрел на часы, было 10:25. — Ну, если не будете медлить, то да. Вот вам ключи. Она в моей квартире на Красноармейской, 31. Поезжайте прямо сейчас, пообщайтесь. Другого случая, возможно, не представится. Кстати, и мне пора. Удачи вам, милейший. Борис Маркович застегнул пальто, подхватил свой мятый пакет и вышел из кабинета.
Когда полицейский «УАЗ-Патриот» на огромной скорости подкатил к барачному строению доктора, автомобиль скорой помощи с медиками и Борисом Марковичем, восседающим рядом с водителем, уже выехал за пределы города и взял курс на областной центр. Вихров с оперативниками вышел из машины. — Так, всем окружить дом по периметру, чтоб ни одна мышь не проскользнула. Нечаев, со мной. Останешься на крыльце, войдешь по моей команде. ...Девочка сидела на полу маленькой кухоньки. Вокруг нее были разложены новогодние небьющиеся игрушки из пластика, и она поочередно рассматривала каждую, поднимая и вновь возвращая на пол, словно выискивая что-то особенное. — Здравствуй, Ася, — стараясь быть как можно ласковей, сказал вошедший Вихров. — Не бойся. Я — полицейский. Мы с тобой сейчас сядем в мою машину и поедем искать твою маму. Хочешь? Девочка равнодушно посмотрела на полковника. В ее глазах не было ни единого намека на страх. Она промолчала. — Но прежде я хочу отдать тебе кое-что. Прости, это твоё. Вихров достал из кармана пластиковый квадратик, в который был вставлен старый выцветший от времени проездной с фиолетовым штемпелем 12, и положил рядом с девочкой. Она подняла глаза на полковника. «Какие необычные ярко-зеленые глаза у нее, однако», — последнее, что успел подумать Вихров, когда это пронзительное зеленое свечение вдруг выплеснулось изумрудной лавиной, стремительно заполнило всю комнату, ослепило и проникло в каждую клеточку его тела.
— Притормози здесь, пожалуйста, решительно сказал Левинский водителю. Скорая помощь остановилась у знака — поселок «Пригородный». — Коллеги, из машины не выходите, подождите меня здесь. Он побрел вперед по обочине, зачерпывая валенками снег и внимательно осматривая окрестности и грязные сугробы. Через десять минут он вернулся, запыхавшись и хрипя, и в одном пиджаке. В руках он нёс ребёнка, закутанного в его черное зимнее пальто. — Термоодеяло, массаж сердца, кислород, плазму. Срочная сердечно-легочная реанимация. — скомандовал доктор и изнеможденно опустился на выкидной стул у двери. Медики точно, быстро и без суеты занялись своим делом. Левинский сосредоточенно ждал. — Есть пульс, есть дыхание, давление растет — она жива, Борис Маркович, жива, — глаза молодого медика засветились от радости. — Хорошо, дорогой доктор, хорошо, очень хорошо. Доставьте ее в больницу. Вот это ее вещи, не потеряйте — Борис достал из пакета розовый рюкзачок с игрушечным кроликом и пластиковым браслетом. — Я вас скоро догоню на попутке. Отвезите её в реанимацию. Он вышел из машины и долго наблюдал, как скорая с мигалкой уносится в направлении Зареченска. Когда машина скрылась за горизонтом, Борис Маркович сделал несколько шагов по обочине и медленно осел на снег. Мимо проезжали автомобили, но никто не останавливался у полулежащего человека. Прошло несколько минут. Вдруг кто-то тронул его за плечо. Доктор сразу узнал, кто это. Это была она, его Лида.
— Я давно жду тебя, Борис, — сказала она, — пойдем же скорее.
Борис поднялся и неожиданно понял, что он снова молодой, крепкий и сильный, такой же, как раньше. Он взял ее за руку, и они направились туда, где скупое декабрьское солнце ласкало поле своими острыми углами.
Глава 4
Эпизод 1. Зареченск. Март. 1973
Рассохшиеся доски на крыльце предательски заскрипели. Аллочка, стараясь ступать как можно мягче, шмыгнула в сени и, стянув мокрые потрёпанные кирзачи на половик, осторожно приоткрыла дверь в избу. Вошла. Справа стоял дубовый обеденный стол, покрытый скатертью, налево была кухня и печь. В кухне было непривычно тихо. Аллочка на цыпочках прокралась к щербатому кухонному столу, осторожно вытащила из-под полотенца горбушку черного хлеба, откусила разок и, старательно жуя, стала забираться по приступкам на печку. Карабкаясь, она случайно скользнула мокрой ногой и, к своему ужасу, спихнула ухват, прислоненный широкой рогатиной кверху. Ухват зашуршал, загремел и свалился вниз. Тут же послышались тяжелые, степенные шаги. В кухню вошел отец.
— Алька, ты что-ле?
— Я, батько, — пробормотала Аллочка, натягивая ватное самошитое одеяло до самого носа.
— Ага, вижу терь! Промокла под дожжом? поди? Платьё-то смени на сухоё, печь остыла ужо, не согреёт. Где была-то?
— Дак на речке была , на вернём заводе, мальков тама ловили, с Веркой до с Санькой тама быле...
— Ну конешно, где Сашка, тама и ты, ишь нашли с товаркой се кавалера. Я те что грил? Не якшайся с им. Из ссыльных оне будут.
Ну их от греха подальшо. Понела?
— Понела, батько,- ответила Аллочка, старательно уплетая черствую горбушку
— Это, тама на кровате увишь, матка те на троицу сандалеи прикупила в сельпо, токма ты их щас-то не носи, это на празднек какой оденешь, или тама в школу подешь, понела что ль?
— Ага, понела, батько.
Аллочка доела хлеб, слезла с печи и, прошествовав за заборку, стянула мокрое платье и переоделась. Старательно обтерла портянками, стянутыми с печурки, чумазые от грязи и солнца ноги и, достав из серой картонки, стоящей на кровати, новые сандалии, начала их восторженно рассматривать. Сандалии были хороши. Коричневые с серебристыми застежками, они так вкусно пахли свежей кожей и ароматной краской, что, надев один сандаль, она долго не могла насмотреться и нанюхаться на другой. Наконец надет был и второй. Аллочка подумала и натянула еще и бабушкину трикотажную кофту, потому как совсем продрогла. Подошла к большому зеркалу, висящему почти под самым потолком. Зеркало было старое, с одного угла зеркальный слой совсем потемнел и обтрескался. Как заправская модница, Аллочка стала рассматривать себя в новых сандалиях. Ноги были грязны, в синяках и цыпках, но Аллочка этого не замечала.
«Вот бы Санька то увидел меня в ентих сандалеях, — подумала она, — вот бы увидел... »
Отец заглянул за заборку.
— Хватит форсить то, сымай да поклади на место, не порть раньшо времени сандалеи,— глухо и требовательно произнес он.
Аллочка послушно уселась на кровать и сняла обновки, аккуратно уложила их обратно в серую картонную коробку.
— А матка-то с баушкой куды ушли? — спросила она
— На беседу ушли, к бабке Усте Фроловой, тебе велели курей покормить, как придёшь. Да сама-то поишь, что куски-то хваташь, в печке тама горохова похлебка с постным маслом и луком, да молока топлена налей себе, попей вдосталь, хорошо бурена то вчерась сдоилась.
Аллочка обрадовалась, взяла с печурки еще теплый чугунок с гороховым супом, налила себе полную эмалированную миску и с удовольствием выхлебала отцовской нержавеющей ложкой густую сытную похлебку, запила ее прямо из кастрюльки топленым молоком, не забыв подцепить и посмаковать золотистую пенку. Наконец насытившись, Аллочка взяла стоящий в углу кухни бидончик с мелкой отварной картошкой и очистками, сверху сдобренными мелко нарубленными сухарями, и вышла в сени. Натянула свои кирзовые сапожонки, зачерпнула из мешка деревянным совком овса и потопала на двор. На дворе стояла корова, она посмотрела на Аллочку уставшим взглядом и как ни в чем не бывало продолжала жевать свою жвачку, и куры, как только почувствовав появление человека, тут же закудахтали, соскочили со своих насестов и резво подбежали к кормушке. Алька выложила сухари, размяла и туда же скинула картошку, в отдельный угол сыпнула зерно. Куры деловито приступили к ужину, пытаясь склевать не только свою долю, но и прихватить как можно больше у соседки. Дав курам, Аллочка пошарила в берестяных туесах и вытащила из сена три небольших свежих яйца. Яйца Алька очень любила. Прохладный и скользкий белок, густой и сытный желток! Она готова была съесть яичко прямо сырое и даже прямо здесь, но мать строго-настрого запретила.
Раз в неделю все собранные яйца относились в колхоз, председатель которого осенью пообещал всем сдающим выдать расчет швейными машинками завода имени Калинина. Такая техника матери была очень нужна. Она рассказывала Альке, какие красивые платья и рубашки, да и вообще все, что ни пожелаешь можно сшить, имея такую прекрасную машинку. Алька это запомнила, она подобрала бидончик, совок и, выйдя со двора, протиснулась в кладовку и аккуратно выложила все яйца в огромную корзину.
Когда она снова вошла в избу отец лежал на кровати в большой комнате и казалось, что спал. Однако как только она снова решила полюбоваться новыми сандалиями, он тут же открыл глаза.
— Куды пошла? Курей накормила?
— Накормила, батько, и три яичка в кладовку снесла.
— Ну тады ладно, тоже ложися, неча тут бродить. Завтре после дойки молоко понесешь на маслозавод сама, Верка носит, и ты довай, пора уже, вмисте и идитё.
Да книжицу учетную, не забудь взять. Баушка даст. Тяжко ей ужо далёко ходить, а те в самой раз будет. Понела?
— Понела, батько — Аллочка возликовала, она давно уже хотела носить с деревенскими детьми молоко на завод, но родители ей пока не доверяли. Но наконец то и ее день пришел. Она схватила в охапку полосатую кошку Матрену, спящую на стуле и снова полезла на печку. Матрена была недовольна, но недолго походив по верхней лежанке, подумав спрыгнуть или нет, наконец прилегла на ватное одеяло. Аллочка погладила ее за ухом и та густо и мясисто замурлыкала. Глаза у Альки слипались. В кухонное окно был виден огород и край леса. Кроны больших елок трепетали под гулявшим ветром.
Внезапно кошка Матрена вскочила, подошла к краю лежанки и начала старательно умываться, облизывая лапки и натирая ими мордочку. Затем вдруг зависла, и немигающе стала смотреть на Альку.
— Аксиньей дочку назови, как мою прабаушку звали — неожиданно сказала кошка и изогнувшись мягко спрыгнула с печи.
Аллочка опешила, подползла к краю печки и посмотрела вниз. Кошка сидела на половике и смотрела наверх, словно ждала Альку.
— Травницей она была. За меня всегда приставала, и за дочку твою пристанет, не сумлевайся, — вновь заговорила кошка, затем встала на лапы и, не торопясь вышла из кухни.
Сердце у Аллочки екнуло.
— Ба-а-а-атько! — позвала она, но никто не ответил. Она повторила уже громче: — Ба-а-а-атько!
В избе было тихо. Алька, дрожа, слезла с печи, прошла по избе, но никого не нашла. Она заметила что-то на улице и выглянула в открытое окно: на деревянных мостках стояла девочка в сером пальто и красном берете, из-под которого торчали тоненькие косички. Лицо было бледно, на ресницах поблескивал иней. Она посмотрела на Альку как-то странно, словно сквозь нее, словно не видя, медленно повернулась и вышла за калитку. Аллочка стремглав бросилась за ней. Она слепо бежала на красный цвет беретки, который всегда был впереди, сколько бы она ни приближалась. Ветки и деревья били по рукам и лицу, но Аллочка не обращала на это внимания. Сколько она пробежала она не запомнила. Внезапно лес закончился, и Алька вдруг внезапно оказалась на краю огромного оврага, заполненного водой. Внизу, в воде, она явственно увидела ту самую беретку, за которой она так долго бежала. Алька спустилась вниз, схватилась руками за красное пятно, вытащила её, но под береткой никого не было. Аллочка держа убор в руках, недоуменно оглянулась и поняла, что это не лес и не овраг с водой, а снова ее родной родительский дом. Внезапно кто-то тронул ее за руку. — Это мое, — девочка с тощими косичками в сером пальто стояла рядом. Она осторожно взяла берет из рук Альки, отошла недалеко и, обернувшись вполоборота, спросила каким-то сверх меры причудливо писклявым голосом: — Мама? Алла Кравченко дернулась всем телом и проснулась. Сердце бешено стучало. Муж Евгений тихо похрапывал рядом. Алла встала и направилась на общую кухню. Налила себе стакан воды и, выпив залпом, на дрожащих ногах прошла обратно в свою комнату. Рассохшиеся доски в коридоре предательски заскрипели.
Эпизод 2. Зареченск. март. 2025
— Здравствуй мама праздравляю тебя с 8 мартом.
Ася сидела на стуле, поджав ноги под себя, и, высунув язык, старательно выводила буквы на листке бумаги. Написав первое предложение, она взяла цветные карандаши и нарисовала посередине белую ромашку на стебельке, затем так же решительно раскрасила лепестки в желтый цвет. «Ой, надо же середку было закрасить», — воскликнула она, но, подумав некоторое время, решила ничего не переделывать и оставить все так, как есть. Было красиво!
Рисунок с желтой ромашкой занял почти половину страницы. Вислоухий кролик со спиралькой наклонившись ватным тельцем сидел перед ней на столе. Ася продолжала.
— Я живу хорошо. У меня здесь есть друзья. Их зовут Ира Смешнова а мы зовем Смешарик а еще Ленька по кличке Цыга. Здесь вкусно кормят и я все ем. Еще дают сок в бумажной коробке. Вкусный. Мамочка, я себя хорошо веду. Учусь тоже. Мне здесь очень нравится — Ася задумалась, глубоко вдохнула и решив закончить письмо, приписала в самом низу:
— Забери меня скорей отсюда. Пожалуйста.
Она аккуратно свернула листок вчетверо, тщательно выводя зубчики, изобразила в углу почтовую марку, на которой тоже была ромашка, но уже белая. На всякий случай она подписала снизу под картинкой «марка», так, на всякий случай, чтобы письмо быстрей дошло, затем крупно вывела посредине четвертинки листа «МАМЕ».
Сложив карандаши, Ася слезла со стула, взяла кролика и направилась к комнате воспитателя. Приложив ухо к двери подождала немного и негромко постучала. Воспитатель была на месте. — Кто там? Ася вошла.
— Это я, Галина Петровна. — Левинская? Хм. Что тебе? — Галина Петровна, у меня вот... письмо для мамы, отправьте, пожалуйста, ей. Воспитатель укоризненно посмотрела поверх очков. — Да я понимаю, что для мамы, но это уже десятое, зачем же так много? Ася потупилась и промолчала. На самом деле писем было не десять, а гораздо больше. Ася писала каждый день, но не решалась отнести Галине Петровне все письма и складывала их в свой рюкзачок. — Это на 8 Марта поздравление, — жалобно пропищала Ася. — Ладно, хорошо, оставь, иди готовься к ужину, скоро уже, накрывают. Так, а что там за шум?
Ася и Галина Петровна спешно вышли из кабинета, в игровой раздавались громкие голоса и даже крики. Подбежала «Смешарик», девочка лет девяти, блондинка, стриженая под каре, всегда с соплями и с немного удивленным и восторженным выражением лица одновременно. — Мимзя-аа, а Цыга сейчас Вику из седьмого класса в игровой карандашом в зад тыкнул, а она ему по лицу дала. Щас его к директору поведут, накажут.
— Зачем тыкнул? — А она сказала... Знаешь, что сказала? — Что? — Она про тебя сказала: «Опять эта жидовка свои письма потащила Галине». Вот Scheiße! Это он из-за тебя ее и тыкнул. Ася недоуменно посмотрела на подружку. — Сама она жидовка, я никакая не жидовка, я совсем не жадная, ясно тебе? — Ясно, — Смешарик хлюпнула носом и ехидно прищурилась. — А кролика-то ведь своего ты никому не даешь играть? Да? Не даешь? Ася еще крепче сжала кролика подмышкой и грозно ответила: — Кролик не хочет играть с другими детьми, поэтому я и не даю. Вот. Бери мой браслет? Хочешь насовсем? Она сняла с руки китайский пластиковый браслет со стразиками и именем «ANNA» и протянула подружке. — Ну давай, — Смешарик, довольная собой, застегнула браслет на запястье и схватила Асю за руку. — Пошли руки мыть, я так хочу есть, просто сейчас всё слопаю и добавку тоже слопаю. Пошли?
Кабинет директора находился на первом этаже. Всего в здании детского дома семейного типа было четыре корпуса по три этажа, соединенных вместе буквой Х. Директриса была дама строгая и безапелляционная. Дети ее побаивались. — В общем так, Цойгу, после ужина, когда все пойдут играть и смотреть телевизор, возьмешь ведро, тряпку и вымоешь спальню и коридор. Руками. И так будет каждый раз, за все твои выходки. Запомни, — отчитала она виновника инцидента.
— А сейчас марш на ужин. Ленька Цойгу, десятилетний чернявый пацан, весь раскрасневшийся, как вареный рак, от взбучки директора, поспешил ретироваться, а директриса вновь обратилась к воспитателю. — Галина Петровна, останьтесь ненадолго, начнут пока без вас. — Хорошо. — Я хотела поговорить с вами о Левинской. Вот ее личное дело. Она у вас находится уже месяц? Что вы можете о ней сказать? — Ну что сказать? В целом девочка хорошая, явно домашняя, аккуратная, дисциплинированная. Отличается от остальных. Уровень знаний — и чтение, и письмо, и математика, всё соответствует требованиям. Любит рисовать, вырезать из бумаги, особенно снежинки, и вы знаете, такие интересные они у нее выходят, я даже сохранила несколько. Фигурки из бумаги складывает, оригами называется — целая коллекция у нее уже, ими и играет. Да! Кролика мягкого везде с собой таскает, не расстается. Подружилась вот со Смешновой и Цойгу. Такие же потеряшки, как и она. Ходят неразлей вода. Что еще? Есть следы на руках и ногах от обморожений. Но это только внешне, а так нет, не жалуется ни на что. Неконфликтная. Послушная. Письма вот каждый день пишет.
— Кому? — Матери. — Матери? Интересно! Они у вас еще? Принесите мне. — Хорошо, принесу, я не отправляла, без адреса они. Галина Петровна поправила прическу и поменяла позу. — Есть, конечно, и странности у нее. — Какие? — Иногда как будто не слышит, что я или другие к ней обращаются. Зовёшь ее зовёшь, она — ноль внимания. Как буд-то не к ней вовсе. А иногда так посмотрит, прямо в глаза, пристально, не мигая. Даже холодок пробирает. Глаза у неё ярко-зеленые, я таких ни у кого не встречала, подумала, что линзы, сначала, когда первый раз увидела. У Смешновой с Цойгу тоже глаза с зеленцой, но у этой просто что-то. Словно фонарики сияют. А вот недавно спросила ее: «Кем ты хочешь быть?» Она говорит: «Пионером». Я спрашиваю: «Почему?» Она мне: «Потому что октябрята — будущие пионеры». Я говорю: «А ты что же, октябренок?» Она мне: «Да». Вообще память, надо сказать у нее отменная, столько стихов наизусть помнит.
— Ну да, да, стихи то она помнит, а вот о себе и семье ничего вспомнить не может. Или не хочет? — Директор нервно постукивала карандашом по столу. — Не знаю, конечно, но думаю, на самом деле не помнит. Письма матери пишет без адреса, без имени, без фамилии. В общем, на деревню дедушке. Директор открыла папку с личным делом. — Галина Петровна, вы, наверно, в курсе, что по документам она гражданка Израиля? — Да, да, как бы все в курсе. — Сейчас решается вопрос о законности пребывания ее в нашей стране. Отдел образования направил запрос в консульство Израиля для уточнения ее статуса. Ответа до сих пор нет. А у нас только справка о рождении, выписка из больницы, медицинская карта, справка о пребывании в реабилитационном центре. Вообще какая-то тут мутная история. Сегодня утром ко мне пришел мужчина, в гражданском — с удостоверением, оттуда, — она показала пальцем вверх, — снял копии всех имеющихся у нас её документов, попросил до определенного момента никаких запросов не делать, держать её под присмотром и направлять отчет обо всем, что с ней происходит, письменно. Галина Петровна, письменно! Это на вас. Я надеюсь. Ко мне с отчетом каждый день. Не подведите меня.
Эпизод 3. Зареченск. март. 1973
Дом был деревянный, двухэтажный, украшенный резьбой, потемневший от времени, но еще сохранивший былое великолепие доходного дома 19 века.
Две двери, расположенные прямо на крыльце, вели одна на первый, другая на второй этаж. Алла и Евгений остановились перед ними.
— Какая квартира, Женя?
— Мне сказали, пятая, вроде, на второй этаж, пойдем, я помогу, — сказал он, и, поддерживая жену за руку, стал медленно подниматься по крутой, скрипучей лестнице.
В лестничной пахло древесной трухолью, пылью и солёными огурцами.
— Вот пятая... Ты, Женя, подожди меня, я одна зайду. Хорошо?
— Хорошо, — ответил тот.
Алла постучала в дверь, затем осторожно спросила: «Можно?»
— Входи, милая, входи, — раздался скрипучий старческий голос, — открыто.
Алла осторожно приоткрыла крашеную коричневой масляной краской дверь и вошла. В комнате было сильно накурено, дым стоял такой, что она невольно закашлялась. Выкуренный кем-то табак был явно самым дешевым, крепким и вонючим.
— Ах, извиняй, извиняй, это я тут бесов выкуриваю, дери их за ногу, сейчас окно приоткрою, - в комнате сидела простоволосая, морщинистая, но довольно жилистая старуха. Она читала расстелённую газету. Тут же, на покрытом клеенкой столе лежала початая пачка «Беломора» и пепельница в жестянке из-под балтийской кильки. Старушка довольно нехотя встала и приоткрыла форточку. В комнату хлынул свежий мартовский воздух. Алла облегченно вздохнула.
— С чем пришла, милая? - спросила хозяйка.
— Погадать бы мне... — В голосе Аллы послышались усталость и отчаяние.
— Можно и погадать, коль пришла не с пустыми руками. — Старушка вопросительно посмотрела на Аллу.
— Да, конечно же! Вот у меня тут продукты: конфеты-батончики, колбаса вареная, мед, яйца... — Алла протянула авоську.
— Поставь под стол, вижу, молодец, озаботилась, — сказала гадалка и, не дождавшись, пока Алла выполнит, спросила:
— Ребеночка, гляжу, ждешь?
— Да, жду, скоро уже, совсем скоро срок подойдет.
Гадалка вышла из-за стола, приложила заскорузлые, натруженные руки к ее животу. Алла замерла.
— Девочка будет, — сказала она твердо, — на Фиодоровскую божью матерь и разродишься. Хорошая девочка будет, ласковая, утешенье тебе на старости. Это ль узнать хотела? Аль еще что?
Алла нервно поерзала на старомодном деревянном стуле с круглым сиденьем.
— Другое хотела спросить, а как к вам обращаться?
— Ксенией меня люди кличут, и ты так зови...
Алла незаметно огляделась вокруг. Комната, она же выполнявшая роль прихожей, была широкой, почти квадратной формы, в два окна. На стенах висели старые фотографии в деревянных рамках, на стене — плюшевый ковер с оленями, модные часы с боем — «Янтарь». У соседки Валентины Ивановны были такие же. Ничего, что бы говорило о том, что здесь живет гадалка, не находилось. Алла немного успокоилась и придвинулась ближе к столу.
— Бабушка Ксения, дочка мне моя снится, первеница моя, каждую ночь доченьку свою вижу. Схоронили ее мы недавно, три месяца прошло. Спросить хочу: что же не так? Что не отпускает-то она меня? Грех мой — не уберегла кровиночку, знаю, нет мне прощения, но как же дальше-то жить?
Старушка внимательно выслушала. Затем, не говоря ни слова, достала из крашеного белой краской комода новую колоду карт. Положила на столешницу, накрыла ладонями и пошептала. Слов Алла не разобрала.
— Как гадать будем, милая? Французским, цыганским или арабским гаданием?
— Я не знаю, как хотите.
— Ладно, милая, погадаю.
Старушка распечатала коробку, перетасовала и быстро разложила на столе несколько рядов карт, поморщилась, снова собрала, перетасовала и опять разложила. Устало вздохнула и, достав папиросу, отошла к окну и, чиркнув спичкой, закурила.
— Ты не извиняй, не сдержалась — не хотят карты ничего про твою дочь говорить... А ты не партейная ли часом будешь?
— Нет, не партийная, я не состою, ну в комсомоле, конечно, да, взносы высчитывают. Из-за этого не говорят ничего?
— Из-за этого ли нет, я не знаю, а только, видишь, все входы и выходы пики сторожат. И так и сяк кладу, а все пики. Неспроста это.
Алла смахнула рукой навернувшиеся на глаза слезы и, встав, стала застегивать пальто...
— Сколько дочке-то было? — Старуха, не глядя на Аллу, продолжала дымить у окна.
— Восемь было. Замерзла она, в ледину холодную упала и замерзла, не смогли спасти.
Алла встала и понуро направилась к выходу.
— Постой, не спеши, милая. Деньги, золото, серебро есть с собой? Старуха бросила окурок за окно и вновь села за стол.
— Серьги да цепочка только, да денег 30 рублей в кошельке.
— Садись, снимай всё, клади на двойку пиковую, замаслим бесенка, может и покажет что.
Она придвинула к Алле карту, и та послушно положила сверху свои скромные украшения и несколько бумажек разного достоинства. Гадалка занавесила шторки на окнах и вновь стала шептать над колодой, в этот раз шептала долго, с перерывами, словно прислушиваясь к чему-то.
— На бубны раскину, на восьмёрку бубновую.
Разложила карты. Убирала одни, поменяла их на другие, снова убрала, пока на столе карт осталось совсем немного.
— Вижу немного теперь, — старуха сосредоточенно нависла над раскладом и продолжила:
— Снится, милая она тебе потому, что любит тебя крепко, как никто другой любит. Думает о тебе каждый день. Зовет тебя.
— Куда же зовет-то, бабушка Ксения?
— А вот где есть, туда и зовет...
Алла вздрогнула и поёжилась, но промолчала.
— Четыре масти между вами, да четверка пиковая сверху. Что это — не спрашивай, одному богу ведомо. А снится перестанет, милая, как разродишься, так и перестанет, сердце твое успокоится. Видишь, — она ткнула в червовую девятку и десятку крестей, — ангелы рядом с ней шествуют, крылами укрывают. Если благословят, может и свидитесь ещё. А может и нет. Иди с миром, милая. Больше нечего мне сказать.
Алла встала.
— Деньги-то да цепочку с серьгами забери. Деньги потрать поскорее, а украшения продай и тоже потрать вырученное, пока не потеряла. Не твои они теперь — бесёнка. Это плата за гадание. А продукты-то оставь, милая, продукты-то мне пригодятся. — Сказав это, старуха вновь потянулась к папиросам
Эпизод 4. Зареченск. март. 2025
Смешарик уже давно сидела с начисто подчищенными тарелками и с двумя пустыми стаканами: одним из-под компота, а другим — из-под настойчиво выпрошенного у поварихи вкуснейшего клюквенного морса. Она сидела и внимательно наблюдала, как Ася ест.
Ася нехотя поглощала картофельную запеканку и не торопилась. Наконец она отодвинула тарелку, допила компот и выплюнула раскисший сухофрукт обратно в стакан.
— А ты эту булочку будешь доедать? — быстро спросила Смешнова, увидев, что подружка отпихнула недоеденную половинку на тарелку.
— Нет, не буду, хочешь? — откликнулась Ася.
Смешарик огляделась по сторонам, взяла с тарелки и энергично запихала в рот остатки булочки, быстро стала ее дожевывать.
— Вкусная, с помадкой, — облизываясь, пробормотала она с набитым ртом.
Ленька Цойгу, сидевший напротив, подозрительно посмотрел на Смешнову, взял со своего подноса и положил перед ней свою сладкую булочку целиком.
— Я не хочу, спробуй и мою.
— Ой, спасибо, Цыга! Я твою потом съем, перед сном. — Смешарик быстро завернула булочку в носовой платок и спрятала в карман толстовки.
— Так вечером же кефир будет... — удивилась Ася.
— А я с кефиром, с кефиром еще вкуснее, — заявила Смешарик, выпучив глаза и хлюпнув носом.
— Ну ладно, ешь, если в тебя столько влазит. — Ася усмехнулась и закатила глаза .
— В меня сколько угодно влазит, сама не знаю почему. — Смешнова пожала плечами и посильнее вдавила булочку в карман, чтобы точно не потерять.
В столовую вошла воспитатель Галина Петровна. Она встала у двери и резко хлопнула в ладоши.
— Так, заканчиваем ужин, для пустоголовых напоминаю, не забываем грязную посуду отнести в мойку. До 21:00 — свободное время, просмотр телевизора, чтение, игры. Да! Планшет сегодня выдам. Но только на час, ответственная за него — Ежова.
Вика Ежова победоносно ухмыльнулась и сжала руку в локте. " Йес!"
— А почему всё время ей планшет? — в несколько голосов возмутились сидящие в столовой воспитанники.
— А потому-у-у! — Галина Петровна повысила голос. — Что она старшая, она моя первая помощница, следит за вашей дисциплиной. Ясно всем?
Дети замолчали.
— Ежиха никому не даст поиграть в планшет, с Зиминой только и играют —Смешарик, как всегда, была в курсе всех дел.
— А что там, в этом плашнете? — спросила Ася.
Смешарик улыбнулась.
— Не в плашнете, а в планшете. Хи-хи. Там мультики и игрушки всякие интересные.
— Я люблю мультики, особенно про «Ну погоди» и про Чебурашку, — Ася мечтательно подняла глаза в потолок.
— А я знаю про Чебурашку, мы всей группой в кино на него ходили, тебя еще тут не было тогда. Помнишь, Ленька? Он там все апельсины съел.
Ленька наконец тоже насытился и отодвинул свой поднос.
— Он как ты, Ирка. Всегда голодный. И той же смешной.
Смешарик снова захихикала.
— Ага. Смешной. А помнишь, его еще там хотели украсть? Помнишь? А если...А если меня захотят украсть, как Чебурашку? — вдруг спросила она, и глаза ее округлились.
— Зачем тебя красть? Ты же не Чебурашка. Ла-а-адно, мы тебя спрячем, — Ася строго посмотрела на подружку, — никто тебя не найдет. Под кровать спрячем.
— А я куплю настоящую саблю и всем ворам главы посрубаю, во как! — Ленька был настроен решительно.
Они все втроем встали и, обсуждая, как они будут спасать Смешарика от похищения, понесли подносы с посудой на специальный столик.
У выхода из столовой их уже ждала Галина Петровна.
— Цойгу, стоп! Ведро, швабра и мыть пол. Не забыл?
— Да памятую! — Ленька недобро взглянул на воспитателя и стремительно, снова почти бегом, выскочил из столовой.
Ася жалобно посмотрела на грозную Галину Петровну.
— А можно мы ему поможем, Галина Петровна? Я всегда маме помогала пол мыть.
— Где помогала пол мыть? Где? В Израиле? Аня, хватит сказки мне рассказывать, Левинская!
Ася непонимающе надула губы.
— У нас в комнате помогала мыть, и в школе в классе помогала.
— Вот уж не знала, что у вас ТАМ второклашки классы моют, ну да ладно, мойте, раз так хочется. — Галина Петровна хмыкнула и вышла из столовой.
— Мимзя-а-а! Это ты правильно придумала, ему помочь, — Смешнова дернула Асю за локоть. А то он ведь не будет мыть. Его тогда снова в изолятор закроют.
— А почему не будет?
— А он говорит: «Мне холопские дела недолжно делать». Вот чудной!
— Ну и ладно, пусть тогда ведро с водой носит. Нам же тяжело. Да?
— Ага, пусть ведро хоть носит.
Они дружно побежали догонять и обрадовать приятеля.
— Думаешь, Галина Петровна отошлет твое письмо маме? — Смешарик, тяжело дыша, елозила мокрой тряпкой по полу. Пол чище не становился, но количество мокрых разводов на нем явно говорило, что труженицы старались из всех своих сил. Ленька стоял у входа со шваброй наперевес и всем приближающимся грозно кричал: «Куда прешь?, повертай обратно».
— Не знаю, она не говорит об этом. — Ася взяла у подружки тряпку, намочила в ведре и, немного выжав, плюхнула ее на пол.
— А твоя мама, какая она? — Смешарик, передав очередь домывать Асе, разогнулась и села на скамейку, обтянутую дерматином.
— Я не помню, какая, помню, что от нее пахло лесом. Только это помню. — Ася старательно, встав на коленки, терла и терла пол.
— Так, может вы в лесу жили, как соловей-разбойник? — Ленька, стоявший рядом, вставил свое веское слово.
Смешарик захихикала.
— Не жили мы в лесу, мы в комнате жили. А от мамы пахло лесом.
— А мы с мамой на лодке плавали под мостами. Мама красивая, как артистка из кино. — Смешнова мечтательно закатила глаза.
— А вы рыбицу там удили на речке с ладьи-то? — Опять подключился к разговору Ленька.
— Нет, говорю же, что мама у меня, наверно, артистка, у нее красивые платья были. Никакую рыбицу мы не ловили. — Смешарик обиженно шмыгнула носом.
— А ты помнишь маму, Цыга?
— Не. Лица не помьню. Мя от цыган взяли, веройу тамо она осталаса йестъ. Одежда еи богата бяаше, въ злате-сребре пьсаномь. Веройу богата цыганына она
— А давайте я им тоже письма напишу, вдруг они найдутся, — предложила Ася
Перед сном, умывшись и почистив зубы, в спальне она встала на коленки у тумбочки и написала еще одно длинное письмо. На титуле крупно вывела: «Нашим мамам». Спрятала письмо в розовый рюкзачок и довольная забралась под одеяло.
Эпизод 5. Зареченск. март. 2025
Начальная школа, где в числе прочих обучались и воспитанники детского дома, располагалась неподалеку. Долгое время здесь был ясли- сад. Но время шло и садик переехал, а в старом здании, окрашенном тускло-желтой краской окончательно обосновались младшеклассники. Смешарик и Ленька уже ждали Асю в гардеробе. Едва заметив её, вышедшую из класса, Ирка подбежала и с ходу выпалила: — Мимзя-а-а-а! А ты знаешь? А ты знаешь уже? Ася подозрительно посмотрела на подружку, как всегда ожидая подвоха, и ответила удивленно: — Что знаю? Ничего не знаю. Смешарик стояла с гордым видом, покачивая ранцем за спиной — Сегодня же пятница! Сегодня же одежду новую на праздник нам привезут, надо быстрей бежать выбирать, а то красивой опять не хватит, я хочу новую куртку желтую и шапку с ушками, — защебетала Ирка. — А ты что хочешь? А-а-а? Ленька хочет ботинки как у полиции со шнурками, а ты что? Ася быстро влезла в свое поношенное темно-синее стеганое пальто, ровно такое же, какое было и на подружке, закинула на плечо ранец и, схватив Смешарика за руку, поспешно засеменила к выходу из школы.
— Беретку хочу, красную! Побежали давай, Цыга, не отставай! Цыга!
В кабинете воспитателя в углу стояли огромные коробки, на столе возвышался целый ворох разноцветной одежды. Галина Петровна задумчиво стояла над этой кучей и время от времени, делая заметки в своем блокноте, раскладывала одежду на кучки поменьше. — А можно нам вещи выбрать, Галина Петровна? — Ирка Смешнова, недолго думая, первой залетела в кабинет. Воспитатель посмотрела на неё укоризненно, затем перевела взгляд на мнущихся у порога Асю и Леньку. — Я всё уже выбрала за вас. Нечего вам тут выбирать. Вот тебе платье, джемпер и полукомбинезон с цветочками. Она подала Ирке небольшой сверток. Смешарик застыла со свертком в руках. — Галина Петровна, они опять все синие, у меня вся одежда синяя, а я куртку желтую и шапку с ушками хочу. — Хочет она! Ишь, хочет она! Не привезли ни курток, ни шапок, понятно вам? Берите, что дают, и хватит разговоров. Левинская, иди сюда, вот и тебе. Она подала Асе тот же набор, что и Ирке, только платье было не синее, а зеленое, и вместо комбинезона были джинсы грязно-голубого цвета. — Поменяйся с Аней платьем, будет тебе "не синее", если на тебя оно налезет, кушаешь-то ты дай боже. Цойгу, хоть праздник и не твой, тебе тоже обновки. На! Она подала сверток и Леньке. — Всё, идите меряйте. В воскресенье вам бирки на вещи пришьют. И нечего кривиться. Завтра что-бы обе платья надели! Из администрации приедут, общее чаепитие будет в спортзале и концерт. Кстати, Левинская, а ты стихи прочитаешь. От нашей седьмой группы. Помнишь, ты недавно учили стих на уроке о родине? Ну-ка, давай повтори мне еще раз, если помнишь. Давай вместе! — Если скажут слово “Родина”, Сразу в памяти встаёт...
Ася молчала. Воспитательница нахмурилась.
— Что Левинская, я вижу сегодня у тебя в памяти ничего не встает?
Ася, переминаясь с ноги на ногу, стояла так, словно вспоминая что-то, затем положила свой сверток из одежды на стул и негромко спросила: — А можно другой стих?
— Какой другой? — О Родине. Галина Петровна нахмурилась. — Ладно, читай другой.
Ася встала к столу, вытянула руки по швам и начала: " Советский край, моя земля, родимые просторы! У нас и реки и поля, моря , леса и горы... И родина у всех одна, привет тебе и слава, непобедимая страна, Советская держава".
Пока она читала, Смешарик на цыпочках подошла к окну, где на подоконнике лежала пачка старых журналов, положила рядом на подоконник одежду и стала их разглядывать и перелистывать. — Смешнова, не трогай там ничего, это не для вас. — Галина Петровна! — Смешарик обернулась. — А я могу песню спеть завтра, вот такую... — Она открыла рот и промяукала: "Alle meine Entchen schwimmen auf dem See..." — Хватит! Не надо петь, Смешнова. Петь и танцевать будут другие группы. И не трогай журналы, я тебе говорю. Левинская, — она повернулась к Асе, — Такой стих не подойдет, прочтешь школьный, с уроков. Все, идите, переодевайтесь, готовьтесь к обеду. Смешарик виновато подхватила свой сверток с одеждой, подцепив снизу вроде бы невзначай верхний из журналов, и, попятившись спиной, вышла из кабинета. Ася и Ленька, заметив этот маневр, с удивлением наблюдали за подружкой, а затем в недоумении тоже вышли за ней вслед.
— Ты пошто это? Ты пошто книжицу красти? — тихо спросил Ленька, когда дверь закрылась. Смешарик стояла и растерянно улыбалась. На глазах её блестели слезы. Она хлюпнула носом и достала из-под свертка журнал. — Она похожа на мою маму. Вот! — Она выставила напоказ друзьям обложку. С обложки смотрела улыбающаяся женщина средних лет в элегантном костюме с небольшой собачкой. Справа был заголовок: Оксана.А-на.: «Я всегда волнуюсь перед камерой».
Глава 5
Эпизод 1. Ленинград. февраль.1942
— Я еще раз повторяю вам, гражданка, не положены вам карточки. Не положены. Ишь, совсем уже вы обнаглели, понимаешь. Не работают, а карточки им подавай. Ишь! Который раз уже приходит.
Председатель жилконторы, что расположилась в конце проспекта 25 октября в шикарном четырехэтажном доме со старинным, богато украшенным фасадом, в цокольном этаже, был тщедушен, близорук, одет в старую, местами дырявую телогрейку и такие же засаленные ватные штаны. Изо рта его выходил пар, и он то и дело подносил к лицу окоченевшие руки и согревал их своим дыханием. Печка-буржуйка в углу не подавала признаков жизни, рядом лежало толстое полено, даже скорее целая сосновая чурка, но то ли она не влезала в отверстие топливника целиком, то ли это был неприкосновенный запас, но в помещении было не топлено и холодно.
— Я прошу помогать нам. Нам нет есть. Нам нет дров. Ничто нет. Um Himmels willen, helfen Sie uns. Mein Mann wird verhaftet. Er ist Ingenieur, er ist kein Nazi. Мой дочь болна. Нет есть. Пожалуйста, дать карточки. Ich bitte euch, Herr Geschäftsführer.
Старик устало посмотрел на Эльзу, словно давая понять, что разговор с ней закончен.
— Это что ты тут? А? Фюрера своего вспоминаешь? Сволочь фашистская. Красноармеец, сидящий в углу с винтовкой, такой же пожилой и с черными кругами под глазами, поднялся и, направив на Эльзу ствол, скомандовал:
— А ну пошла отсюда, немчура проклятая. Пошла, я говорю. Пока я не шмальнул, вражина. - Глаза его округлились, руки затряслись от злости.
— Погоди, Иваныч, не горячись, всё-таки дите у нее, посиди, посиди там,-вмешался председатель. Красноармеец опустил винтовку и отступил.
— Муж у тебя хоть и инженер был и работал у нас на Путиловском, а все одно враг, вредитель, и диверсант, поняла? Наши органы зря никого не заарестуют. Вредитель он, как есть вредитель. И ты ему ровня. Дите твое неразумное только жаль, — снова заговорил председатель, — Ладно, шут с тобой, что нибудь придумкаем...
Он покопался на столе, нашел химический карандаш и накарябал что-то на клочке бумаги.
— А деньги-то у вас, гражданка, есть? На что карточки-то отоваривать будете? Работать ведь надо, — он протянул бумажку Эльзе, — Вот вам адрес райисполкома, идите там к товарищу Семако. Может, он вам чем поможет, понимаешь, войдет в положение. Талоны на столовую или записку какую разрешительную выдаст. Направление на работы стребуйте. На фабрику или на оборонные. Нечего тут милостыню просить. Это вам не в Германии песни петь под фортепьяны, тут трудится надо. Такие вот дела. И без документа не приходи сюда, не дам карточек. Нам своих, советских, кормить нечем. Ишь, ходят тут, понимаешь, время занимают. Совсем уже обнаглели. Иди, иди давай.
Эльза взяла поданный клочок, спрятала в карман, замотала вокруг шеи потуже шарф и, пробившись на лестнице сквозь очередь горожан с серыми от голода лицами, вышла на проспект, на воздух. Улица была засыпана глубоким снегом, по которому были протоптаны узкие тропинки. Посреди дороги то тут, то там стояли обездвиженные троллейбусы, накрытые сугробами, вдали маячил сожженный остов автобуса. Прохожих почти не было — лишь пара старух с санками да полуживой старик, сидевший на корточках у домовой арки и мычащий что- то сквозь зубы.
Проходя мимо вокзала — пустынного, холодного и непривычно тихого, — Эльза приметила несколько солдат, греющихся у костра. Рядом стояла лошадь, запряженная в сани, — одна из немногих рабочих лошадок, перевозивших людей и грузы через Ладогу. Автомашин, грузовиков не хватало. Лед, поврежденный взрывами бомб не всегда выдерживал их вес. Выручали конные обозы, из последних сил тянущие по дороге жизни продукты, медикаменты, боеприпасы, людей.
Молодой солдат, высокий, черноусый, достал из саней мешок, раскрыл его и поставил перед лошадью. Та, засунув в него голову стала торопливо есть. Это был не овес, его полностью отправляли на мукомольные заводы. Это был торфяной комбикорм, состоящий из мельничной пыли, торфяного очёса, костной муки и прочих отходов.
Эльза остановилась, не в силах оторвать взгляда от жующей лошади. Солдаты курили самокрутки и деловито перетаптывались на месте, согревая ноги. Черноусый, наконец заметив, что за ними наблюдают, неспешно подошел.
— Что, дурно тебе? - спросил он,— Идти можешь?
— Товарищ, немного еда, пожалуйста, товарищ, дочь болна, товарищ, — выдавила Эльза побелевшими от мороза губами.
— Да нет же у нас ничего, нас полевая кухня кормит, нету харчей, совсем нет, —солдат развел руками.
— Лошадь еда дай, дочь болна, товарищ, лошадь еда дай.
— Михайлець, Що ий вид тэбе треба? — подошел другой военный, старше по возрасту, с треугольничками на петлицах.
— Да вот, товарищь старшина, иностранка вроде того, комбикорма просит, дочь, говорит, больна.
— Иноземка, кажеш? У нас тут не бакалийний склад, комбикорм розбазарювати. Ти, Михайлець, йди, покури ще, я розберуся. —
Старшина внимательно оглядел Эльзу с ног до головы, обошел вокруг, хмыкнул, покачал подбородком и прокашлявшись, наклонился и прошипел ей в самое ухо:
— Шапку знимай!
— Шапку? — Эльза непонимающе переспросила.
— Шапку, шапку, — старшина похлопал ее по макушке.
Эльза сняла головной убор и подала военному. Тот повертел его в руке, пощупал со всех сторон. Темная смушка из ягненка была хороша, подкладка была новая, незаношенная.
Старшина торопливо засунул шапку за отворот шинели и обернулся к костру.
— Михайлець, дай ий дви жмени макухи. Дай, кажу, ми ж не звири яки, все розумием, — Он смачно сплюнул под ноги Эльзе, достал из кармана кисет и усмехнувшись стал скручивать козью ножку.
Красноармеец снова подошел к Эльзе с мешком комбикорма и, недовольно бурча себе под нос, зачерпнул и высыпал ей горсть в карман, снова зачерпнул и высыпал в другой. Вернувшись к саням, завязал мешок и ловко засунул его под рогожу. Лошадь с удивлением скосила на него глаза, а затем так же с удивлением посмотрела вслед уходящей женщине.
До её квартиры в Лиговском переулке оставалось немного. Эльза остановилась у отворотки перевести дух и тут же услышала сзади скрип шагов. Обернувшись, она успела увидеть сквозь покрытые инеем и льдом ресницы того самого немощного старика, сидевшего в арке. Ковылявший за ней человек, не говоря ни слова, навалился сзади всем телом, повалил на снег и, засунув руку в карман шубки, выгреб горсть комбикорма и тут же, не вставая с Эльзы, стал его жадно глотать, практически не жуя. Глаза его были желты и безумны, сопли и слюни неряшливыми сосульками покрывали усы и бороду.
Эльза истошно закричала, схватилась рукой за второй карман, закрывая его от преследователя, перевернулась на спину и, согнув колени, что есть силы ударила старика ногами в живот. Ударила еще раз и еще, до тех пор пока тот, как мешок, не отлетел в высокий, наметенный к дому сугроб, похватал руками за снег и наконец безжизненно замер. Недожеванный комбикорм на его губах окрасил сосульки на усах-бороде в темно-бурый цвет.
Эпизод 2. Зареченск. март. 2025
Дверь кабинета директора детского дома тихонько скрипнула, пропуская в комнату двух мужчин, будто бы сошедших с обложки делового журнала. Их строгие, дорогие, идеально скроенные костюмы излучали уверенность и солидное положение. Один из них, лет 45, с аккуратно подстриженными седыми висками, серьезный и сосредоточенный, вошел первым и поздоровался. Второй, довольно пожилой, улыбнулся и сдержанно кивнул директору в знак приветствия. Кабинет медленно наполнился ароматом изысканного мужского парфюма.
Вахтер дядя Лёша стоял сзади и, казалось, не осмеливался зайти, чувствуя, что эта затея может не понравиться никому — ни директору, ни его посетителям.
— Я, Зоя Васильевна, документы посмотрел, в журнал записал, и это...сюда довел граждан, так, может, я того...пойду на пост? — неуверенно спросил он из-за порога.
— А? Да, да, идите, Алексей Михалыч, на вахту, спасибо. — Глаза директрисы при виде лощеных мужчин заискрились, губы растянулись в приторной улыбке. — Пожалуйста, господа, прошу вас, заходите. Вы по какому вопросу?
Пожилой остался стоять, а второй, тот, что помоложе, присел на стул поближе и деловито закинул ногу за ногу.
— Я так понимаю, вы — Зоя Васильевна, директор. А мы пришли по поводу Левинской Анны, есть у вас такая воспитанница? — начал разговор первый.
— Ага, я поняла, господа, поняла, да, да, два дня назад я разговаривала о ней с вашим коллегой, — директриса протянула руку и, достав из пачки документов папку, положила ее перед собой.
— Отчеты за эти дни мы подготовили, вы хотите сейчас ознакомиться?
Мужчины недоуменно переглянулись. Пожилой подошел и тоже присел на стул рядом.
— Вы нас неправильно поняли, мы не имеем отношения к тому, что было два дня назад. Мы только сегодня приехали, — пожилой внимательно посмотрел на директрису.
— Не имеете? Зоя Васильевна удивилась. А кто же вы в таком случае?
— Меня зовут Яков Маркович, а это — мой сын, Михаэль. Мы живем в городе Хайфа, Израиль.
Директриса нахмурила брови. — Вы из Израиля? По поводу Левинской Анны?
— Всё верно.
— А как ваша фамилия, извините за любопытство?
— Левинский. Яков Левинский.
Директриса снова приторно заулыбалась и немного заерзала на кресле.
— А ведь мы вас давно ждем, — она посмотрела многозначительно, — ждем, когда же кто-то из родственников появится. Девочка уже месяц у нас живет, и в больнице долго пробыла, а никто её и не разыскивает. Ну теперь, слава богу, прямо гора с плеч упала.
Пожилой нахмурился.
— Всё не так просто, Зоя Васильевна. На самом деле мы не уверены, точно ли родственники мы или нет. Я получил письмо от своего брата Бориса. Возможно, вы его знали. Он был известный здесь человек, доктор. Это именно он нашел эту девочку в снегу, за городом. Это благодаря ему её спасли. К сожалению, сам он сразу после того случая скончался. Обширный инсульт, и, увы, никаких подробностей уже не узнать. Возможно, у него были незаконнорожденные сын или дочь, и эта девочка — каким-то образом его внучка. Возможно. Но в письме он настоятельно просит нас позаботиться о ней. Мы...
— Мы хотим, я и моя жена Диана, удочерить ее, за этим мы здесь, — внезапно прервал его Михаэль. — Это было последнее желание моего уважаемого дяди. Мы хотим его выполнить.
В кабинете на некоторое время повисла пауза. Мужчины смотрели на директрису, а та молча смотрела на них, словно обдумывая последние слова.
Наконец она нарушила молчание: — Я поняла вас, господа. Что ж, это ваше право. Поскольку вы не граждане США, то для вас это возможно. Однако я хочу вам сказать, что здесь имеется много подводных камней, и всё это очень не быстро. Во-первых, Анна сейчас лицо без гражданства, и если не подтвердится гражданство других стран, то она обязана получить сначала российское, это должен решить суд. Это первое. Второе: она находится в базе опеки и попечительства менее года, а значит, что преимущество на усыновление или опеку пока имеют граждане России. Срок этот истечет в декабре. В-третьих, не знаю почему, но есть временный запрет от руководства на её удочерение. Вот так, господа, не всё так просто. Кстати, а почему ваша жена, уважаемый Михаэль Яковлевич, не приехала?
— Она сразу приедет, как только это будет необходимо. Сейчас она, как вице-президент Haifa pharmaceutical industries, находится в деловой поездке. Мы тоже завтра, к сожалению, уезжаем, и всем будет заниматься наш юрист, наш представитель. Он соберет все необходимые от нас документы. Я так понимаю, что их потребуется много?
— Да, немало. Но я уверена, что всё будет хорошо, и Анна в любом случае обретет свой дом и любящую семью. Вы согласны?
— Мы полностью с вами согласны, — вступил в разговор Яков Маркович, — но надеемся и на вашу лояльность и помощь в этом. В знак уважения и в качестве подарка в этот праздничный женский день 8 Марта позвольте преподнести вам маленький презент, — он достал из внутреннего кармана небольшой серый футляр с красиво выполненной серебристой надписью на крышке.
— Я думаю, что самое главное для нас и, конечно же, для вас, Зоя Васильевна, это время, и поэтому примите от нас эти часы как символ того, что надо его ценить и ни в коем случае нельзя его терять. Это Chopard, отличные дамские швейцарские часы, белое золото, — он открыл футляр и положил перед директрисой. — А это моя визитка и визитка Михаэля, звоните нам в любое время, как только что-то будет проясняться по вопросу удочерения, — он также положил перед Зоей Васильевной две черных с красивой желтой отделкой карточки.
Директриса от неожиданного подарка засияла, глаза ее загорелись. Улыбка уже окончательно не сходила с ее лица. Она вежливо убрала визитки в стол и предложила:
— Возможно, вы хотите для начала встретиться с Анной, поговорить с ней? Это все тоже будет отражено в документах службы опеки как факт личного общения с удочеряемой.
— Да, конечно, мы бы хотели, это возможно?
— Возможно, через два часа у нас будет праздничное мероприятие с концертом, там вы и сможете её увидеть и даже поговорить. Приходите, пожалуйста, через два часа. А сейчас мне, к сожалению, тоже надо заняться подготовкой, и я пока не смогу уделить вам больше времени. Но после праздника, конечно, мы еще все обсудим, и я вам обещаю, что со своей стороны я окажу вам всю возможную помощь, — директриса аккуратно закрыла футляр и положила его на край стола, рядом со своим телефоном.
... В украшенном по случаю праздника спортзале были накрыты столы, дети чинно расселись, ведущая всех поздравила, и концерт начался.
— Мимзя-а-а-а! Думаешь, этот торт с вареньем или с кремом? - Смешарик не могла отвести глаз от угощения.
— Не знаю, я все равно не хочу торт, можешь съесть и мой кусок, — Ася в новом синем платье, которым она обменялась с Иркой, была сосредоточена и внимательно слушала номера.
— А ты, Цыга, будешь торт? - Ирка Смешнова решила претендовать и на его долю тоже.
— Я? Да! Буде тебе, Ирка, и двух кусков, — Ленька усмехнулся.
— Ну ладно, ой, твое выступление вызывают, иди, выступай, - Смешарик схватила подругу за руку, — А вон там двое всё на тебя все смотрят, я заметила.
Левинские сидели на заднем ряду составленных стульев и негромко переговаривались между собой. Гостей на празднике было мало. Ася, бережно держа своего игрушечного кролика в руках, вышла и с выражением прочитала стихи.
— Думаешь, это точно она? Неужели дядя её выбрал, отец? Тощая, маленькая, писклявая, вообще никакая, почему она? — Михаэль скептически посматривал в зал на выступавшую Асю.
— Она, она, сын. Тебе будет приятный сюрприз узнать насколько она та самая. Всё точно. Поверь. Борис не ошибался никогда. Лишь она одна знает, где теперь находится exsecutor....
Эпизод 3. Ленинград. февраль. 1942
Запыхавшись, почти выбившись из сил, Эльза открыла высокую дверь в парадную, прихрамывая, взошла по утоптанной снежной пылью лестнице с красивыми витыми перилами на второй этаж. Дверь давно не запиралась - ключи были где-то утеряны и Эльза неслышно, стараясь не упасть, проследовала в прихожую, огляделась и закрыла дверь на защелку. Квартира была просторная, на три комнаты, с высокими потолками и изящной лепниной. Такая величественная, светлая и красивая когда-то, она превратилась в пустое холодное помещение с двумя матрасами, брошенными на полу, металлическими останками концертного рояля и ржавой маленькой печкой-буржуйкой. Вся мебель, книги и даже обои со стен были сожжены, были брошены в эту печурку. Все ценные вещи, украшения, одежда — всё было продано и обменяно на еду. Единственной ценностью оставался разноцветный шерстяной персидский ковёр тонкой ручной работы, светлый по краям и малиновый к центру, украшенный цветами и необычными узорами. На нем спали, им же и укрывались.
— Inga, das ist Mutti. Ich habe das Getreide mitgebracht. Du isst jetzt. Alles wird gut, meine Liebe. Mein Herz.
Инга, пятилетняя дочь Вайсов, лежала на ковре поверх матрасов, она была в верхней одежде, валенках, поверх шапки были туго завязаны два шелковых платка из гардероба матери. Под головой был узел, в котором лежали тряпки, которые не удалось сбыть на толкучке. На голос Эльзы дочь не даже пошевелилась, глаза были прикрыты, но слабое дыхание, едва заметное, подсказало матери, что девочка жива. Эльза принесла из кухни старый топор-колун, найденный ею на чердаке, где в начале блокады имелся небольшой запас дров, и принялась рубить остатки полированной древесины, сколотые ею с любимого когда-то рояля.
Когда огонь в печурке разошелся и в комнате стало чуть теплее, Эльза отогрела над теплым железом руки и пересыпала оставшийся драгоценный комбикорм из кармана в алюминиевую кастрюлю, наполовину наполненную водой, превратившейся от мороза в лед. Лед растаял, вода закипела, запенилась, и в емкости забулькала похлебка непонятного темно-бурого цвета.
"Oh, Ulrich, warum hast du uns in dieses schreckliche Land gebracht? Das sind alles deine unbegabten sozialistischen Ideen. Und jetzt sterben wir hier für sie. Wie können wir überleben, Ulrich? Wie gehe ich zurück? Du brauchst nichts mehr, aber wie sollen wir sein?" - думала она.
Когда похлебка остыла она перевернула дочь к себе лицом и медленно, по чуть-чуть скормила ложкой ей половину этого варева. Та ела, не вставая, не открывая глаза, почти не жуя, лишь болезненно сглатывая похлебку. Эльза дождалась пока жижа осядет и аккуратно отпила немного сверху бурый теплый отвар, закрыла кастрюлю тарелкой с отбитым краем, оставив остатки на завтра и прилегла рядом с дочерью, запахнувшись ковром. Тихо, в самое ушко она негромко запела детскую песенку:
— Alle meine Entchen schwimmen auf dem See, schwimmen auf dem See, Köpfchen in das Wasser, Schwänzchen in die Höh'...
Эльза задремала и не слышала, как за окном заревела сирена воздушной тревоги, она уже давно не обращала на это внимания. С тех пор как Инга слегла и не вставала, они перестали ходить в бомбоубежище. Где-то вдалеке раздались взрывы, но Эльза лишь плотнее заворачивалась в ковер и прижимала к себе дочь. Ей снилось последнее лето, июнь 41-го, когда в теплый воскресный солнечный день они с Ульрихом и девочкой решили покататься на лодке. Был заказан четырехвесельный ялик, и два рукастых моряка ловко проплыли с ними по Фонтанке и Мойке, сделав немалый круг. Инга с мороженым в руках то крутила головой, рассматривая окружающих, то хватала воду за бортом, и матери приходилось держать ее за руку, чтобы она не свалилась в речку, то пыталась покормить мороженым птиц, кружащихся над ними. Все смеялись, шутили и радовались и пели. Это был счастливый день, наверно, последний счастливый день в ее жизни, который она помнила.
Уже рассветало, когда Эльза услышала стук в дверь. В квартире снова стало холодно. Она поднялась, поёжилась, поправила волосы под шарфом и открыла. На пороге стояли четверо: мордатый командир в белом полушубке, обвешанный портупеей, молодой солдат, совсем юный безусый парень, вчерашний подросток, и старик-красноармеец из жилконторы с чёрными кругами под глазами. Сзади виднелась голова местной управляющей хозяйством, рыжей от природы, рябой, словно от оспы и круглолицей тётки Розы, как её за глаза называли жильцы.
— Эльза Вайс? — спросил мордатый.
— Ja, ich bin Elsa Weiss, — ответила Эльза.
— Она, она это, товарищ старший майор, я сразу признал, — вступился старик с винтовкой, — вчера фюрером своим пугала нас в жилконторе. Карточки, грит, дайте, а то фюрер вас прибьет. Во как! Вражина, как пить дать вражина.
— Разберемся, — сказал мордатый, — собирайся, с нами пойдешь. Поживей давай.
Эльза замешкалась и в нерешительности подошла к дочери и поплотнее укутала её ковром.
—Э-Э? Что там прячешь? Что там? — майор подбежал и сапогом откинул ковер. Под ковром лежала укутанная Инга.
— Шпионка она, точно шпионка, — заговорила тетка Роза, — не работает нигде, светомаскировку не соблюдает, топор с чердака украла и не отдает, в убежище не ходит. Почему, спрашивается, не ходит, когда все ходят? Факт — сигналы своим миссершмидтам подает, чтобы знали, куда бомбить. Точно шпионка!
— Так ладно, а под ней что? — Майор так же небрежно пихнул сапогом ребенка, и девочка, скатившись с ковра, остановилась у стенки и замерла. Командир взял ковер за край и с неимоверной силой сдернул его в сторону. Ковер отлетел на метр, обнажив забитые пылью полосатые матрасы. Увидев всё это, Эльза вскрикнула: «Inga!» — и бросилась на майора с кулаками: «Berühren Sie das Kind nicht, berühren Sie das Kind nicht». Но тот ловко схватил ее за волосы и прижал к матрасу, сдвинув его в сторону. Из-под матраса показался угол газеты. Старой довоенной немецкой газеты Völkischer Beobachter, изредка присылаемых Ульриху друзьями и почти полностью пущенных Эльзой на растопку. Майор победоносно вытащил газету и поднял над головой.
— Все видели? Немецкая прокламация! Эльза Вайс, вы арестованы за шпионаж и диверсионную деятельность в пользу фашисткой Германии, — с этими словами он достал из кармана полушубка кусок веревки.
— Вяжи ей руки, Смешнов, быстро, — приказал майор, и юный солдат неумело накинул веревку и затянул на запястьях. Майор, держа сопротивляющуюся и кричащую Эльзу за волосы, вывел на улицу и бросил на снег.
Достал из кобуры револьвер, выкрикнул: «Именем советского народа приговаривается...» и хладнокровно, в упор выстрелил ей в затылок.
Эльза обмякла и замерла со скрюченными руками, которыми она, пытаясь подняться, цеплялась за лёд. Кровь неспешно, но верно окрасила алой краской снег вокруг её головы. Тётка Роза ахнула и испуганно спряталась в парадной.
— Все видели? — крикнул мордатый майор, убирая пистолет в кобуру. — При попытке к бегству и сопротивлению бойцам Доблестной Красной Армии была уничтожена немецкая шпионка. Так и запишем в рапорте. Запомнили?
Старый красноармеец подошел к безжизненному телу и замахнулся прикладом, но потом передумал и повесил винтовку обратно на спину. Молодой солдат стоял весь красный и играл желваками.
— А может, судить её надо было, товарищ старший майор? — спросил он.
— А я и судил, Смешнов, по законам военного времени. Я здесь и суд, и прокурор, и присяжный. Вот так-то, — майор спрятал револьвер в кобуру.
— А ребенок как же? Здесь останется? — спросил солдат. — Помрет же.
— А что нам ее ребенок? Товарищ Сталин что сказал? Дави врага в его зародыше! Или ты не согласен с товарищем Сталиным? Вот и будем давить. А это? Это и так помрет. Без нас. Завтра-послезавтра вызову санитарный патруль, отвезут на Пискаревку, и все дела. Шубу только у немки жаль, кровью забрызгало, хорошая еще шубейка то была, пригодилась бы. Ну да ладно, пойдем хоть ковер из квартиры заберем, в комендатуру отнесешь. Давай, Смешнов, слышал приказ?
— Слушаюсь, товарищ старший майор. А про врага в зародыше это Сенека сказал, римский философ, в начале нашей эры.
— Поговори мне еще. Умник тоже нашелся. Товарищ Сталин прикажет - и Сенеку этого твоего римского к стенке поставим. Давай, за ковром, шагом марш.
Эпизод 4. Зареченск. март. 2024
После отбоя свет в спальне был выключен, но Смешарик не спала — достав откуда-то маленький ручной фонарик, она внимательно рассматривала обложку украденного у воспитателя журнала. Вдоволь насмотревшись, она погладила титульный лист, бережно убрала журнал в целлофановый пакет и сунула под подушку.
— Мимзя-а-а! Ты спишь?
— Не-а, — ответила Ася с соседней кровати.
— Я знаешь чего придумала?
— Чего?
— Если моя мама меня никак не найдет, то я ведь могу её сама найти, да? — Смешарик лежала с серьезным видом и игралась с фонариком, включая и выключая его, светя лучом в потолок. Ася повернулась к подружке и удивленно спросила:
— А как ты её найдёшь?
— Можно попросить дядю Лёшу, чтобы он узнал, где она живёт.
— Который сторожит?
— Ага, который сторожит, он добрый, мне даёт булку с колбасой и всякие конфеты. Хочешь? — Ирка достала из тумбочки конфету в красивой блестящей обёртке.
— Давай! — Ася развернула конфету и засунула её в рот. — А когда он узнает, где она живёт, тогда как?
— А тогда я убегу туда, где она, и там буду её искать. Ты побежишь с нами? Ленька сказал, что побежит.
— А за это заругают?
— Ну и пусть ругают. Зато я маму найду.
— Хорошо, побежим вместе, может, и я маму тоже найду. — Ася вздохнула и погладила за ухо кролика, лежавшего рядом. Ухо было длинное, мягкое и приятное на ощупь. Девочка перевернулась на другой бок и, пристроив игрушку рядом с собой под одеяло, закрыла глаза.
— Мимзя-а-а! Ты спишь? — спросила опять неугомонная Ирка.
— Нет ещё. А чего?
— А зачем после чая тебя позвали к Галине Петровне?
— Там эти дядьки были, которые на празднике, — Ася снова повернулась к подруге. — Они спрашивали, хочу ли я на море. Я сказала — не хочу. В море вода холодная, поэтому я не хочу туда. Еще спросили, какой мне подарить подарок. Я им сказала, что красную беретку. Они сказали - ладно. А потом я ушла. — Ася зевнула, глаза её слипались.
Смешарик села на кровати, свесив босые ступни, поискала ими под кроватью сланцы и, сунув в них ноги, приземлилась около подружки на пол, почти лицом к лицу, положив локти на деревянное основание.
— Это только секрет!
— Какой секрет? — Ася прищурила один глаз.
— Они тебя хотят взять с собой, некоторых тут иногда берут, но очень мало кого. А тебя хотят взять... — Смешарик помолчала, словно наблюдая реакцию, но Ася не ответила, и она продолжила, теребя подушку за уголок: — В тёмном галстуке — это дедушка, ты ему понравилась, а с ним был его сын, ты ему не понравилась, он сказал, что ты неправильная.
— А ты откуда знаешь? — Ася привстала от удивления на локте.
— Я всё слышала. Я могу слышать, когда другие не слышат. Не знаю почему. — ответила Смешарик, хлюпнув носом.
— Если я неправильная, значит, я точно никуда не поеду. Я буду вместе с тобой маму искать, — заявила Ася.
— А я, наверно... — начала Ирка...
— Хватит вам болтать, ведь спать мне мешаете. Я нажалуюсь воспитательнице на вас завтра. — Девочка Оля с третьей кровати возмущенно приподнялась, повернулась и, натянув одеяло на голову, снова задремала.
— Тсс! — Ирка прижала палец к губам и, запрыгнув в свою кроватку, тоже накинула одеяло на голову.
Утром Ася проснулась от того, что Смешарик, сидя на кровати и держа в одной руке зеркало, старательно расчесывала массажной щеткой свои короткие стриженые волосы. При этом она деловито мурлыкала, напевая себе под нос очередную свою песенку на тарабарском языке. На минуту она затихла, разглядывая какой-то прыщ на носу, а потом снова замурчала, запела.
«Ну вот, Смешка, разбудила меня», — подумала Ася, открыв глаза. Она сладко потянулась, вспомнив, что сегодня воскресенье и не надо вставать сразу, можно еще поваляться, понежиться в кровати. Она снова сомкнула веки.
Когда дверь в комнату открылась и вошла их соседка Оля, с полотенцем в одной руке и зубной щеткой и пастой в другой, ни Ася, ни Ирка совсем не обратили на это внимания. Но вдруг услышали её удивленный голос. «А что это за коробка? А? Что там? А? Чья коробка?»
Возле Асиной тумбочки лежала на полу большая картонная коробка. Она была красивого сиреневого цвета и перевязана белой атласной лентой. Ася приподнялась и удивленно оглядела предмет. Вчера перед сном его не было. Смешарик, оставив своё причесывание, слезла с постели и, присев перед коробкой на корточки, тоже стала ее удивленно рассматривать.
— Не зна-а-а-ю, — задумчиво ответила Ася.
— Может, откроем, посмотрим, что там? — спросила Оля.
— Что ты, с ума сошла? Нельзя это открывать, — заговорила Ирка, — а вдруг там бомба? Галина Петровна говорила, что нельзя подбирать всякие вещи и коробки, в них может быть бомба?
— А что такое бомба? — удивилась Ася.
— Не знаю что, но от бомбы надо прятаться, мне мама говорила, — ответила Ирка.
— А куда прятаться? Под кровать или в шкаф? — Оля испуганно бросила пасту, зубную щетку и полотенце на одеяло.
— Надо спросить у Галины Петровны. Побежали? — Ася решительно спрыгнула с кровати.
— А-а-а-а, б-о-о-м-б-а-а, — они с диким визгом выскочили из своей комнаты и, не переставая кричать, нанеслись, сверкая пятками, к помещению для воспитателей. На этот шум из комнат в коридор, протирая сонные глаза, стали выглядывать другие дети. Никто не понимал, что же случилось.
Галина Петровна поливала цветы.
— Галина Петровна, у нас в комнате бомба, можно мы у вас спрячемся? — Оля забежала первой.
— Какая еще бомба? Что ты придумываешь? — воспитатель опешила. Подбежали разгоряченные Ася и Смешарик.
— Да-а-а, там бомба, в коробке, вдруг она выползет из коробки, вдруг она ядовитая? — подтвердила запыхавшаяся Ирка.
Галина Петровна положила лейку и подошла к дверям — коридор был наполнен встревоженными воспитанниками.
— В какой коробке? В сиреневой, с лентой?
— Да, в ней, — в один голос заговорили Ирка, Ася и Оля.
— Так, всем по комнатам, досыпать, — скомандовала воспитатель детям в коридоре. — А вам, девочки, должно быть стыдно, такой шум подняли. Нет в коробке никакой бомбы. Это я ее рано утром принесла к вам в комнату. Там подарок, от спонсоров Ане Левинской. Ты же просила подарок, Аня?
Ася побледнела.
— Я не просила никаких подарков. Я не хочу никуда ехать с ними.
— Ну вот, а они сказали, ты хочешь красную беретку. Вот там есть беретка. Красная. Иди открывай подарок. А ехать пока никуда не надо, не волнуйся.
— Правда?
— Правда, идите обратно в комнату.
Когда Ася сняла ленточку на коробке и открыла крышку, девочки увидели красный берет в прозрачном пакете, большую куклу в пластиковой упаковке и небольшую белую коробочку. Ася достала берет и примерила — он был впору.
— Ну ты теперь как красная шапочка, — заявила Оля с завистью.
Смешарик достала куклу. Это была прекрасно сделанный реборн, с кудряшками, заколкой-бабочкой, одетый в цветастый сарафанчик.
— Мимзя-а-а-а! А можно мне поиграть с ней? Такая хорошая!
Ася снисходительно посмотрела на подругу: «Можешь взять насовсем, играй сколько хочешь, я беретку возьму. А пенал я подарю Цыге».
— Какой пенал? — удивилась Смешарик.
— Вот этот, — Ася показала на белую коробочку.
Смешарик и Оля захихикали.
— Это не пенал, это телефон, хи-хи-хи.
Ася недоуменно посмотрела на них.
— Телефон на стене у дома висит, а в этот пенал он не влезет.
— Влезет, влезет, это маленький телефон, — продолжая хихикать, заявила Оля.
— Все равно, пусть маленький, все равно я его Цыге подарю.
Смешарик уже распаковала куклу и, положив ее на кровать, почти в упор рассматривала кукольную головку.
— Мимзя-а-а-а! А можно я ее Марта назову?
— Почему Марта? — спросила Ася.
— А я хочу как в одной песенке, — она тихо запела: «Meine Martha ist eine kleine Hirtin,
die am besten Gänse grast...»
Эпизод 5. Ленинград-Зареченск. февраль. 1942
Словно по расписанию в 10 вечера завыла сирена воздушной тревоги. И совсем без расписания вдруг начался снегопад, густыми хлопьями засыпающий все натоптанные тропинки и дорожки. Дальнобойные орудия немцев методично выплевывали снаряд за снарядом, разрушая очередной дом, подъезд, больницу, школу. Лишь изредка им удавалось попасть туда, куда они целились - в воинские части, корабли балтийского флота и в советские орудия, оборонявшие город. В этот вечер без устали обстреливался многострадальный Васильевский остров.
Темная фигура со свернутым в трубочку серым байковым одеялом под мышкой, невзирая на вой сирены и слышимые разрывы, перебегала от дома к дому, прижимаясь к фасадам зданий. Озираясь и пережидая, человек неуклонно пробирался вперед, пока не нырнул в парадную в Лиговском переулке. Несколько минут стояла тишина, изредка нарушаемая лишь воем снарядов в беспрерывном снежном кружеве. Через некоторое время он вышел из подъезда обратно, неся в руках сверток. Сверток был небольшой, укутанный в то самое серое одеяло, которое до этого было под мышкой. С одного конца свертка торчали черные детские валенки. Они были малы размером, грязны, подъедены молью, поношены, но кем то заботливо подшиты. Наверняка их успело поносить не одно поколение малышни и в последний раз они явно были куплено где то на толкучке.
Человек, вышедший из подъезда был в длинной серой шинели, шапке-ушанке коричневого меха с красной эмалевой звездой и ботинках с черными обмотками. На воротнике были пришиты темно бордовые петлицы. Он так же настойчиво продолжил свой путь, соблюдая предосторожность, лишь изредка останавливаясь и отдыхая. Пройдя мимо наглухо закрытого щитами и досками Крестовоздвиженского собора, военный повернул на набережную Обводного канала, но внезапно замедлил ход и замер, заметив тех, кого так старательно избегал.
— Комендантский патруль, стоять на месте! — лейтенант, шедший по набережной первым, увидел человека со свертком и прибавил ходу. Чуть поодаль шли милиционер и двое солдат с красными повязками “КП” на рукавах. Солдаты сняли оружие и направили его на незнакомца.
— Предъявите ваши документы, — снова приказал лейтенант.
Военный с бордовыми петлицами, покорно, окоченевшей рукой придерживая сверток, с трудом залез другой рукой за пазуху, достал красноармейскую книжку и подал командиру патруля.
— Смешнов Александр Иванович, 1923 года, красноармеец, 230 полк нквд, — прочитал тот вслух. — Ясно. Увольнительную или служебное предписание имеете, Александр Иванович? Почему в ночное время здесь? Что несете?
Солдат осторожно отогнул сверху край одеяла и показал лейтенанту.
— Вот моё предписание, товарищ лейтенант, — наконец заговорил он. — Виноват, нет увольнительной, самовольно покинул часть…Это девочка. Мать у нее сегодня убили. Прямо при мне убили. Помрет она без неё. В приемник несу, может, возьмут, выходят…
Патрульные, опустив винтовки, тоже подошли поближе, разглядывая сверток.
— Ребенок? Вот те на! Жив? Крохотный ведь совсем, — удивился командир.
— Так точно, товарищ лейтенант, совсем малая, разрешите доставить в приемник на Днепропетровской?
Лейтенант повертел в руках красноармейскую книжку, открыл полевую сумку, что-то задумчиво поискал в ней и снова закрыл. Затем протянул документы задержанного милиционеру.
— Уполномоченный Зинченко, доведите красноармейца Смешнова в приемник, а потом и в его часть сопроводите, сдайте дежурному.
Повернувшись к молодому солдату, сказал:
— Идите, Александр Иванович, отнесите ребенка, но знайте, ваше самовольное решение стать сегодня в ночь сандружинницей точно не понравится вашему командованию. Так что готовьтесь к гауптвахте в лучшем случае. Или на Волховский фронт.
— Так точно, товарищ лейтенант, есть готовиться. — устало произнес солдат и приложил руку к шапке-ушанке и поудобнее подхватив свою ношу двинулся дальше в сопровождении уполномоченного.
Когда на стук в дверь вышла заспанная заведующая приемником, снегопад уже закончился. Стояла звенящая тишина. Лишь темное небо то тут, то там прорезали лучи прожекторов, выискивая вражеские самолеты.
— Ну куда ж я ее возьму? Здание наше уже непригодно, полуразрушено, закрывают нас. Мы завтра поутру все эвакуируемся вместе с пятым и тридцать шестым детдомами. Детки отобраны, все подготовлены, вещи собраны. А у вас что? Посмотрите. Здесь же дистрофия последней стадии, может, еще что. Зачем её нам? Она у вас даже в сознание не приходит. В больницу ее надо, в больницу. — Монотонно пробубнила заспанная заведующая лишь мельком взглянув на ребенка.
— Несите в больницу.
Смешнов растерянно оглянулся на ожидающего его милиционера.
— Не могу я ее сейчас никуда ее больше нести. Нет времени. Да и не возьмут ее.
— Почему не возьмут?
— Немка она, из Германии. Кто ж ради нее, немки, лекарства и питание тратить будет? Не возьмут. Не.
— Хм, а мне, скажи на милость, что делать? Куда мне, ваша немка?
— Возьмите с собой, возьмите в эвакуацию сверх списка подготовленных, увезите из города на большую землю, очень вас прошу.
— Прямо не знаю, что с вами и делать, и так нельзя, и так плохо...
Качая головой из стороны в сторону, заведующая достала из одного из чемоданов в углу комнаты чистую учетную карточку и села за стол заполнять её.
— Имя, фамилия? Год рождения?
— Вайс — фамилия, имя — вроде Инга, где-то, наверно, 37 года рождения, примерно 5 лет.
— Ага, вроде, примерно, наверно... Тебя как зовут? — спросила она.
— Меня? Красноармеец Смешнов. Санька, Александр то есть.
— В общем, красноармеец Санька, записываю: Вайс Инга, сегодня 19? Значит, 19 февраля 1936 года рождения, место рождения — город Ленинград, особые приметы — волосы светлые, родители — прочерк, сирота, остальное — приедем на место, всё оформим как следует. Ох. Сейчас фельдшера разбужу, осмотрит её...
— Можно я ей память о себе оставлю? Мало ли как бывает.- Он достал из гимнастерки химический карандаш и вывел на тыльной стороне ладони ребенка: с м е ш н о в а. и.
— Зачем ты вообще в это встрял? Не твое это дело, — участливо спросил участковый милиционер, когда они вышли на улицу.
— Встрял, товарищ уполномоченный, точно встрял, будто торкнуло что-то. Помню, вот еще в школе учился, гоняли мы с друзьями каждое лето на финский, далеко забирались, однажды чуть не до Выборга доехали. Обычно бродили по берегу, как-то раз ребята вперед ушли, а я сзади иду, смотрю — тростник. Большие заросли тростника, высокие. Не хотелось обходить, дай, думаю, через него пройду. Иду, а он все не кончается, а воды все больше и больше, по самую грудь зашел. Долго там пробыл. Устал. Стою — не знаю, в какую сторону идти. Всюду тростник и вода. А дно илистое, ноги вязнут. Переминаюсь с места на место. И силы кончаются. Вдруг слышу — гудок, прислушался — еще гудок, и еще. Понял я тогда, что в обратку от гудка идти надо, пошел — да и выбрался на берег. А то б утоп. — Смешнов отчаянно махнул рукой, словно подтверждая свои слова, и продолжал.
— Потом друзей догнал. Рассказал. Они говорят: «Да знаем мы этот теплоход. Финский он. Туристов возит. "Inga fra Varteig» называется. Вот так и торкнуло, вот так и встрял в это дело, товарищ уполномоченный.
— Ладно, Смешнов, чему быть, того не миновать, доброе дело сделал, зачтётся тебе. Сколько идти еще до части? Околел я совсем.
Состав с эвакуированными, ранеными бойцами, замедлив скорость, подъезжал к небольшому двух этажному вокзалу. Арочные окна, сгруппированные по два и по три были темны. В центре главного корпуса со ступенчатым аттиком и флагштоком, висела белая табличка “Зареченск”. Паровоз запыхтел, сбросил пар и остановился. Начальник поезда медленно обходил вагоны.
— Холодновато у вас что-то. Кто старшая группы?
— Я старшая, — откликнулась заведующая приемником распределителем. — Уголь сожгли весь, одним дыханием греемся пока.
— Дадим вам угля, на станции идет погрузка. Детдомовские здесь?
— Они. В этом вагоне из 36, в следующем из пятого.
— Как самочувствие? Больные есть?
— Нормально. Крепимся, держимся. Нам бы комбижира да сахара немного, сил бы им добавить, товарищ начальник поезда.
— Выделим и жира, и сахара. Потерпите. Надо всех довезти, никого не потерять.
Заведующая вздохнула и, поеживаясь, обняла себя за плечи.
— Не довезли всех.
— Это почему? — удивился начальник поезда.
— Умерла одна, недавно посмотрели — не дышит. Девочка 5 лет. Крайняя дистрофия. Воспаление легких. Отмучилась, бедная.
— Кто такая? Из какого детдома?
— Сирота, немка.
Инспектирующий округлил глаза.
— Немка? Откуда она взялась, эта немка? Поволжская?
— Не знаю откуда. Экстренно приняли на эвакуацию, в списках даже не состоит. Так получилось, — заведующая снова виновато поёжилась.
Начальник поезда присел рядом на деревянную лавку.
— В списках не числится? Это хорошо. Нам умершие не нужны. И вам тоже. Еще выговор по партийной линии получить. А то и хуже что. В общем так, я сейчас пришлю караульного. Заверните тело в мешок. Караульный перед отбытием состава вынесет его на улицу, между путями оставит. Темно, никто не увидит. А с нас взятки гладки. И найдут — так кто и откуда — концов не сыскать. Вот так-то сделаем. — Сказав это, он надрывно закашлял и зажав рот ладонью прошел в следующий вагон.
Заведующая приемником взяла девочку, накрытую серым байковым одеялом за руку, на которой до сих пор сохранилась надпись сделанная химическим карандашом.
— Извини, Санька, Александр Смешнов, не довезли мы твоего спасеныша, не довезли. И ты, Инга Вайс прости. — Она достала учетную карточку девочки и разорвала ее на мелкие части.
Подошел солдат, держа в руке старый, темный от угольной пыли мешок.
Глава 6
стр
Эпизод 1. Зареченск. февраль. 2022
За стенкой раздался громкий хохот, потом что-то упало, и на минуту стало тихо. Внезапно пьяный женский голос натужно прохрипел:
— Ну ты чего там?... Рафик, иди к нам... Ждем...
Галина Петровна поморщилась, аккуратно подняла со стола фотоальбом и убрала его в тумбочку. Медленно покачала головой:
— Опять гуляют. Не дом, а сплошное недоразумение. Стены как картонные, тонкие, всё слышно. А эти, за стенкой выпить любят, пошуметь. Ой, Свет, я уже сто раз уже корила себя, что купила эту студию. Не знала, что тут такой бедлам. Но на что средств хватило, на том и приходится жить. Вот сынуля пишет: «Мам, остался на контракт, денег подкоплю на хорошую квартиру, чтобы и тебе и мне без стеснения жить, да и девушку можно было куда привести». Он меня всё уже, отслужил срочную, слава богу, понравилось ему служба. Видела на фото, какой он у меня молодец? Артиллерист. Звонил позавчера, говорит, часть их выдвинулась на Херсон. Что там у них происходит, не понимаю, соседнее государство освобождают от бандеровцев, президент сказал. Операция такая.
— А-а, этот? Этот oбнулённый скажет. Этот ещё и не такое скажет. — Светлана налила себе рюмку коньяка и опрокинула залпом.
— А сынуля по телефону говорит: «Мам, не беспокойся, за неделю все освободим, а Киев они сами сдадут, где ж им с нами тягаться».
— Ну да, видала, тягаться трудно — танки, грузовики, еще какая другая техника, гонят по ночам, брезентом укрыто, но мы на сортировочной всё видим. Только вот что обратно повезут? И кого? И сколько? Давай-ка со мной, Галя, коньячку?
— Да нет, я сухого вина немного. А помнишь в детстве, как ты хомяка своего пластилином накормила, а потом три дня ревела, что он издох?
— Помню, ага, помню. — Светлана икнула, прикрыв рот рукой. — Еще помню когда меня Гришка мой кинул беременной и ушел к этой своей шалаве, вот тогда я три недели ревела. Хоть самой пластилин жри, жить не на что было - не знаю, как выжила, как родила, как вырастила Верку. Всё сама. Всё на своем горбу. Давай — за детишек наших, чтобы у них всё было хорошо, давай познакомим их, как случай будет. — Она налила еще рюмку и тоже опрокинула её залпом.
— Да всё хорошо будет, вот Крым отдали — теперь наш. Я была в Крыму-то, два года назад ездила. Хорошо отдохнула, накупалась в море вдоволь, хоть цены там ого-го. Может, соберемся да летом вместе махнем на юг? А, Свет?
— Может, и махнем, если нас не махнут раньше. — Светлана лениво ковыряла вилкой магазинную «Мимозу».
— А ты всё на почте России?
— На ней, будь она неладна, работаю. Сколько лет уже. Перешла на сортировочный узел. Тяжело и там, конечно, но хоть чуть побольше платят. А ты с всё детьми по-прежнему работаешь? Как и раньше?
— Ну да. Устроилась воспитателем в детский дом, сразу как эту студию купила. Тут рядом, на Промышленной. Пять минут — и на работе. Теперь не трачу время на разъезды. Хоть что-то.
За стенкой хлопнула дверца холодильника, и тот же женский голос невнятно произнес: «Капустку, капустку мою ешьте вот, сама квасила...»
Галина Петровна покачала головой и вздохнула.
— А детки-то у нас особенные: трудные, запущенные. Вот есть среди моих два брата и сестра. Идут занятия. Первый брат налепит картинку, а второй ему — шмяк по голове: «Ты дeбил!» Отрывает и прицепляет в другое место. Первый хмурится — и шмяк по голове второго, и опять отрывает картинку и прилепляет её по-своему, и тоже с криком: «Нет, это ты дeбил!» И вот так по кругу, раза по 4 с каждой картинкой, будто бы ритуально! А мне остается только разнимать...Рядом сестрёнка вертлявая: ну на то и вертлявая, чтобы вертеться! Крутится, мотает руками и, сама того не желая, всё со стола опрокидывает! Но спасибо братьям — поднимают. А еще могут из-за упавших предметов ругаться «Я первый поднял! Нет, я первый поднял! Нет, я! Нет, я! Ты дeбил! Нет, ты дeбил!». Вот такие через одного. Брошенные.
Светлана уже слегка покачивалась и глядела слегка осоловевшими глазами.
— Вот нарожают и бросают. Мамаши называются. Хуже зверья. Те и то детенышей выхаживают. Так вот, позавчера у нас случай был. Двадцать четвертого как раз с утра царек объявил свою абструкцию. Выхожу я в ночную смену в посылочный цех, время к десяти уже, скоро должен 375-й прийти. Я- бригадир, со мной Серега-грузчик и Михал Сергеич-оператор. Трактор привез тележки, стоим, ждем. — Светлана снова взяла рюмку: «Я допью коньяк? Хороший у тебя коньячок, мягонький».
— Поезд приходит, а в товарном вагоне тишина. Мы стучим, стучим минут десять. Наконец открывают — оба в стельку пьяные, и начальник товарного вагона, и его заместитель. Дрыхли. На ногах не стоят. Кое-как на коленках скинули почту, а свои коробки мы и не успеваем загрузить уже. Двадцать минут — стоянка. Поезд и трогается. Обычно раньше, до отхода уходили. А тут поезд двигается, а мы стоим, вслед смотрим. Груз остался. — Светлана взяла дольку лимона, положила ее в рот, сморщилась.
— Вдруг провода ка-ак заискрили, сверкнуло, как молния зелёная, во всё-то небо и всё, свет везде погас. Я испугалась — точно война. Но потом нет, тишина. Включила фонарик. Смотрим, возле путей что-то лежит. Подходим. Ты представляешь? Ребенка с 375-го скинули. Совсем кроха. Лет пяти. Одна кожа да кости. Как скелет. Голой на снег. На руке что-то написано, еле видно, но прочитали — смешнова.и. Ну мы её сразу, эту Смешнову И. в медпункт, там скорую вызвали и увезли. Вот такие мамаши бывают. Заморят голодом ребенка и выкинут как вещь на мороз.
За стенкой заиграла громкая музыка, и соседи в несколько ног пустились отплясывать лезгинку.
Эпизод 2. Зареченск. апрель. 2025
Из громкоговорителей сначала раздался треск, затем шипение, и вдруг яростно прорезал тишину громкий, сочный, многоголосый аккорд. Он звучал так яростно и так мучительно долго, что все обитатели комнаты тут же проснулись и с ужасом подскочили на своих постелях. Смешарик заткнула уши, закрыла глаза, сползла на пол и забилась под кровать.
Аккорд стих внезапно, как и начался, и тут же последовало торжественное величавое пение. Слов было не разобрать, громкоговоритель ужасно трещал и искажал звук. Пели хором мужчины, женщины, играл оркестр, били барабаны, гремели литавры. Когда первый шок прошел, Ася удивленно заглянула вниз.
— Ты чего? — спросила она подружку.
— Воздушная тревога, прячься, Мимзя, это воздушная тревога, быстрей, сейчас стрелять будут, — скороговоркой прошептала Ирка и закрыла голову подушкой.
Ася и Оля, недоумевая, тоже неспешно встали, залезли под кровати и залегли там, то вглядываясь в окно комнаты, то посматривая на Смешарика. Но, однако, время шло, ничего не происходило, никто не стрелял, а музыка и пение из динамиков через некоторое время стихли. И тут же в комнату громко постучали. Вошла воспитатель Галина Петровна, постукивая каблучками новых черных туфель. Под мышкой у неё была пачка больших глянцевых листов, свёрнутых в рулон.
— Та-ак. Проснулись? Ну молодцы! Довольно спать. Кто рано встает, тому... Впрочем, это неважно. А гимн надо слушать совсем не под кроватью. Надо было встать и стоя слушать. Кстати, теперь каждое утро так будет. Подъем с гимном — теперь каждое утро. Что, Смешнова, глаза расширила? Не нравится? А должно нравиться. Вы тут не в домашней оранжерее, не в тепличных условиях. Здесь вас научат родину любить. Не сомневайтесь. Поднимаемся, поднимаемся!
Галина Петровна развернула рулон и, взяв сверху два листа, оказавшихся портретами, стала примеривать их над письменным столом и так и сяк.
— А это кто? — поднявшись с холодного линолеума, спросила девочка Оля, показывая на мужской портрет. Со стены, улыбаясь пластиковыми зубами, поглядывали на обитателей комнаты холёные мужчины в строгих костюмах.
Воспитатель, не обращая внимания, продолжала примерять, сдвигая то вверх, то вниз, то влево, то вправо, затем, наконец определившись, достала тюбик с клеем и аккуратно стала приклеивать портреты на стену. Отошла назад и, довольно улыбаясь залюбовалась своей работой.
— А это кто? — снова спросила девочка Оля, подойдя ещё ближе.
— Это губернатор и мэр, — пробурчала воспитатель, продолжая созерцать наклеенные плакаты, — понятно кто?
— Ага, ага понятно, — закивали в ответ Ирка и Оля, поглядев друг на друга. Смешарика всё еще потряхивало от страха. Ася подошла к Галине Петровне и постояла рядом с серьезным видом, разглядывая портреты, словно так же оценивая их неотразимость, затем повернула голову к воспитателю и спросила:
— А кто они такие? Эти бобернатор имер?
Галина Петровна поморщилась:
— Правильно — губернатор и мэр. Они, девочки, очень важные люди, строят дороги, мосты, школы. Так, что ещё? Заводы, газеты, пароходы. Указы разные издают, с президентом беседуют.
— О чем?
— Обо всем, — Галина Петровна отмахнулась. — До чего ж ты, Левинская, любопытная... Где и на что сколько денег освоить, что еще надо построить...
— А они могут нам вторую качель на участке построить, а то одна всё время занята, и нам негде качаться, когда хочется? — спросила Ася.
— Не могут, — Галина Петровна повысила голос. — Нет на качель денег. На мосты есть. На заводы, газеты, пароходы есть. На качель — нету. Всё поняла?
— Всё поняла. — Ася, кивнула и, смутившись отошла и присела на свою кровать. Галина Петровна направилась к выходу.
— После завтрака не разбегаться. 1–4 классы в актовый зал. Будете песню там учить. Патриотическую. И Цойгу не забудьте с собой привести. Я знаю, что он не умеет петь. Приказано всем учить, всем без исключения. Потом конкурс проведем, кто лучше исполняет. — Галина Петровна вышла, хлопнув дверью.
Смешарик взяла полотенце, щетку и пасту, подошла к портретам и, скорчив рожицу, показала им язык: «Бе-е-е». Затем подошла к выходу, снова остановилась и, повернувшись, громко произнесла: «Бебернатор, фу, scheiße». Ася и девочка Оля удивленно переглянулись.
В актовом зале собралось человек двадцать младшеклашек. Кто то сидел на стуле, кто то скакал по сцене, а кто-то просто валялся на полу. Шум и гам стоял неимоверный.
Ася, Ирка и Ленька встали у окна и терпеливо ждали начала, тихо переговариваясь.
— Ну, что? — спросила Смешарик у Леньки
— Она не отдает наш телефон, говорит, тебе все равно некому звонить, говорит отдаст потом...
Когда вошли директор и музыкальный работник все разом замолчали и выстроились в три шеренги. Зоя Васильевна подошла и включила большой телевизор, висящий на стене и присела на стул. Все дети оживленно зашевелились.
— Ну-ка тихо, — строго сказала директор, — смотрим и слушаем песню, которую будете разучивать. В телевизоре тем временем заиграла музыка и начался видеоклип. Блондинистый певец в широкой рубахе с сосульками на голове то слонялся по полю, словно заблудившийся турист, потерявший дорогу, то вдруг начинал скакать по темной сцене, тряся микрофоном и злобно зыркая накрашенными глазами, орал в зал таким же бесноватым слушателям, размахивающим разноцветными флагами. Наконец песня закончилась. Музыкальный работник встала посредине.
— Начнем. Дети, куплет учить не надо. Его будут петь старшие. Выучим только припев... Повторяем за мной: «Я ру-у-у-ски-и-й. Я иду до конца-а-а. Я ру-у-у-ски-и-й. Моя кровь от отца...»
Дети вразнобой, кто как, вкривь и вкось принялись повторять за учительницей. Задние ряды мальчиков выли, как волки, передние ряды девочек фальцетом вторили им. Они воспроизводили это раз за разом, снова и снова. Вдруг директор резко встала со своего места и раздраженно подошла к детям.
— Вот ты что поешь, девочка? Как фамилия твоя? Бахтиярова? Русский надо петь, Бахтиярова. Не узкий. Русский. Ты кто? — обратилась она к Асе. — Левинская? А! Левинская, понятно. Не гусский, Левинская, а русский пой. Смешнова, ну конечно же, Смешнова, громче всех орешь. А что орешь? Чего орешь-то? Не прусский, Смешнова, орать надо, а русский. Так, Цойгу, Пугачёва, Раков, вы хотя бы рот открывайте, если петь не можете. Хотя бы для виду. Ты кто? Матрёшкина? Почему слезы льешь, Матрёшкина, почему сопли до подбородка? Не хочешь про кровь петь? Крови боишься? Меня вам надо бояться, а не крови.
— Зоя Васильевна, а у меня отец в тюрьме сидит, мне про него тоже петь? — спросил мальчик с заднего ряда.
— Как фамилия? Загитов? Здесь, Загитов, я вам и мать, я вам и отец, вот про меня и пойте.
...Я ру-у-у-ски-и-й, и мне повезло... Я ру-у-у-ски-и-й, всему миру назло...
— Что еще, Загитов, что руку тянешь? Назло нехорошо делать? Вот если не выучите припев, я вам слово даю, всему миру назло, вы тут у меня до самого ужина стоять и петь будете...
Ася толкнула Смешарика локтем. Та обернулась к ней.
— Чего?
— Я поняла, о чем песня.
— О чем?
— Нам же тоже идти надо.
— Куда?
— Вперед... А потом до конца.
Эпизод 3. Зареченск. апрель. 2025
В этот день Ася проснулась очень рано. На улице уже рассветало. Она потянулась на своей кровати за сервантом, одну из дверец которого мама всегда открывала на ночь, чтобы свет от настольной лампы не мешал Асе засыпать. Вот и сейчас дверца была открыта, а в Асином детском уголке царил полумрак. Девочка прислушалась, затем приподнялась и заглянула в щель между кроватной спинкой и открытой створкой. Мама еще лежала на диване и крепко спала. Ася тихонечко встала, сбегала в туалет и, возвратясь, быстро юркнула к маме под бочок. Уснуть она уже не могла и, втиснувшись под одеяло, стала завороженно разглядывать надетую на плечики свою новенькую, с иголочки школьную форму. Плечики были подвешены на гвоздь, вбитый в стену, рядом с настенным календарём, и новый гардероб был перед ней как на ладони. Красивое мягкое коричневое платье, белые гольфы, а главное — шикарный белоснежный накрахмаленный фартук. На столе в вазе стоял букет из разноцветных астр и лежали новые белые капроновые ленты для бантиков. Часы тикали, и Ася долго лежала, блаженно посматривая из-под одеяла на стену, в восторженном предвкушении наступающего дня.
Наконец мама заворочалась, почувствовала под боком гостью и, повернувшись к Асе, прошептала: «Ну что ты? Сама не спишь и меня разбудила? Ладно, давай будем вставать. Не спеша соберемся». Ася взвизгнула, быстренько соскочила с диванчика, залезла на крашеную коричневой краской табуретку и сорвала с отрывного календаря листок. «Ура-а-а, 1 сентября началось!» — запищала она, крутясь на одной ноге. «Ура-а-а».
Около школы было столпотворение. Играла веселая музыка. Учителя, родители, дети — все были нарядные, с букетами цветов, они заняли всю площадку перед высоким крыльцом в школу. Мама нашла группу с плакатиком «1В» и поставила Асю с края, рядом с другой группой с плакатиком «2А». Начиналась торжественная линейка. Говорили речи, читали стихи. Старшеклассники повесили на шею каждому первоклашке по шоколадной медали на красной ленточке и вручили по большому альбому для рисования. Под конец завуч взяла большой медный колокольчик и громко, торжественно дала первый звонок. Заиграла песенка «Пусть всегда будет солнце», и первоклассники первыми стали подниматься по крыльцу, за ними тронулись вторые и третьи классы, а дальше и все остальные.
Ася, держа букет обеими руками, шла последней из первоклашек, голову её украшали два огромных белых банта, а вот туфельки были великоваты, так получилось, что мама купила их на вырост. Они хлябали на ногах, и вот невезенье — Ася поспешила, запнулась за порог и вместе с букетом шлепнулась на пол в вестибюле. Букет рассыпался, а шоколадная медалька, задетая рукой, отклеилась от ленточки и укатилась в сторону. Пока Ася вставала, собирала просыпанные цветы, искала укатившуюся медальку, первоклашки уже прошли, и она, не заметив это, прихрамывая, пристроилась в колонну за вторыми классами.
Дети вошли в класс, оставляя свои букеты на столе у учительницы, и каждый занимал свое место. Ася вошла последней, она сунула ленточку и шоколадную медальку в карман, тоже положила на стол свои помятые астры и немного замешкалась, не зная, куда же ей садиться.
— У нас в классе новая ученица? А мне не сказали, — молодая учительница, стоящая у доски, улыбнулась испуганной Асе, — проходи, вот здесь есть свободное место, — и посадила девочку на первую парту. Школьники с любопытством посматривали на нее.
— Я вижу, все хорошо отдохнули за лето, набрались сил и снова готовы также, как и раньше, хорошо учиться и примерно себя вести. Правда, ребята? В этом году у вас будет важное событие. Вам предстоит быть принятыми в октябрята, названных так в честь подвигов наших героических дедов и прадедов, свершивших Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию против власти царя и его министров-капиталистов. Сегодня, дети, у нас не будет уроков, сегодня мы просто поговорим о том, какими вам надо быть, чтобы быть достойным октябрёнком, поговорим о школе, о том, что мы будем изучать в этом году, ну и, конечно, о том, как вы провели лето, что видели и что интересного с вами случилось.
Дети оживились, повеселели, узнав, что уроков сегодня не будет.
— Начнем с новенькой. Расскажи, кто ты, где училась, как прошло твое лето? Что ты умеешь? Может быть, ты знаешь какие-то стихи о школе? Встань, пожалуйста.
Ася встала, она сглотнула слюну и очень тонким, каким-то сверх меры причудливо писклявым голосом представилась:
— Меня зовут Ася. Я живу с мамой. Летом я гуляла на улице, а дома мне мама читала сказки и стихи. А потом она стала приходить очень-очень поздно, и я стала читать сама. Я умею читать, писать, еще рисовать. Ася поправила чуть съехавший бант и продекламировала: «Стихи о школе»
«...Как много школьников у нас! У нас четыре Аси, четыре Васи, пять Марусь и два Петровых в классе. Я на уроке в первый раз, теперь я ученица. На парте правильно сижу, хотя мне не сидится.»
— Мо-ло-дец, Ася! — учительница с неподдельной искренностью похвалила её. — Прекрасные стихи Агнии Барто. Хотя у нас не четыре Аси, но одна нам точно пригодится! Правда, ребята? Дети одобрительно загудели. — А как твоя фамилия?
— Жужакова.
Мальчик, сидевший за соседней партой, с виду явный сорванец, засмеялся:
— Жу-жу-жу, Жужакова, жу-жу-жу. Муха, муха, жу-жу-жуха — Еще несколько мальчишек подхватили: муха, муха, жу-жу-жу-ха — и тоже засмеялись. Ася не обиделась. Она была согласна быть и мухой, лишь бы учиться в школе.
— Тихо ребята, тихо, Видишь, Ася, как ты их развеселила. А теперь ты, Шмелев Вася, — обратилась она к сорванцу за соседней партой, — расскажи, а как ты провел лето.
Ася улыбнулась.
До звонка осталось совсем немного времени, когда в дверь постучали. Вошли завуч и Анна Михайловна, учитель 1б класса. Их лица были встревожены.
— Ольга Викторовна, у нас тут ученица куда-то потерялась, первоклассница, вы не видели, к вам не заходила? Жужакова Аксинья.
— Я Жужакова, — Ася растерянно встала.
— Ну наконец-то нашлась потеряшка. Бери ранец, Аксинья, пойдем давай, это не твой класс. Всех переполошила. Вот ты чудо какое. — Анна Михайловна облегченно вздохнула, взяла Асю за руку и повела в другой кабинет. Но через несколько шагов в коридоре Ася остановилась как вкопанная. Голова закружилась.
— Ой, а я букет, там... Там букет... Там остался... Я принесу... — Ася подняла голову над тетрадкой, яркий свет резал глаза, руки тряслись, ноги подкашивались. — Я принесу сейчас, Анна Михайловна, я принесу букет, — она вскочила, пошла к выходу.
— Аня Левинская, сядь на место, какой еще букет? И я не Анна Михайловна, ты забыла, как меня зовут? Ну-ка дай лоб потрогаю... Да у тебя жар. Сядь-ка на место. Сейчас я приглашу медсестру. — Ася села. Кисти рук были шершавы и стали вдруг какого-то буро-зеленоватого оттенка, она спрятала их под парту и, снова положив голову на тетрадь, провалилась в забытье.
Эпизод 4. Зареченск. апрель. 1973
Младенец просыпался медленно, словно не желая торопиться. Ее крошечные ручки начали шевелиться, пальчики неуверенно сгибались. Затем слегка дрогнули веки, губки приоткрылись, и она издала звук, похожий на вздох. Поворочавшись и потерев кулачками рот, младенец выдохнул тихий жалобный звук, который через несколько секунд перерос в громкий требовательный крик.
Алла Кравченко, свесив с дивана босые ноги, приподнялась, нащупала в темноте, накинула на плечи цветастый ситцевый халат, достала новорожденную из колыбели. Плетеная корзина из ивовой лозы была искусно сплетена отцом Аллы еще для её первой дочки Аси. Колыбель можно подвесить под деревенский потолок, но для городской Аллы под люльку специально были сделаны ножки-качельки.
Быстро перепеленав ребенка на обеденном столе и сменив мокрую марлю на чистую и сухую, она присела на узкую детскую кровать за сервантом и приложила ребенка к груди. Та тут же замолчала и, почувствовав материнское молоко, довольная закрыла глаза и причмокивала, утоляя голод. Насытившись, она снова уснула, но Алла еще некоторое время держала её на руках, покачивая и убаюкивая, хоть в этом не было никакой необходимости.
Наконец она положила младенца обратно в колыбель, накрыла мужа своей откинутой половиной одеяла и вернулась обратно к кровати Аси. Кровать была аккуратно заправлена, у стенки с засаленными обоями аккуратно сидели два пластиковых пупса, один в белых башмаках, а второй босиком, резиновая лиса в льняном сарафане, маленький фиолетовый медвежонок, размером с ладонь, набитый мягким наполнителем. Медвежонок был в картонной коробке, которую Ася заботливо обустроила под медвежий домик. Вырезала и склеила нехитрую мебель, раскрасила стенки красками. Медвежонок часто принимал гостей — и модницу лису, и страшненьких пупсов, но из-за несоответствия размеров гости предпочитали размещаться снаружи, что, впрочем, не мешало им вести долгие светские беседы с маленьким медвежонком.
Совсем с краю на кровати стоял слегка потрёпанный коричневый школьный ранец. На табуретке высилась огромная стопа разноцветных книжек. Родители Аллы, приезжая из деревни проведать внучку, обязательно привозили ей по нескольку новых.
— Пущай читает, ты её за то не кори, — говорил отец Алле, — может, она на доктура выучится али на бухгалтера — ты, Алька, сама-то неучёна, так пусть Оксинья в люди выбьется, в чистом месте работу сыщет
— Да, батько, ну что ты, она ж и так лучшая в классе. И не корю я её вовсе.
— Вот и добро, — продолжал он. — Пусь и в цельной школе будет лучшая. Денег ты ей на учёбу не жолей. Мы с маткой тобе по почте вышлем. Будет Оксиньюшка-то, свет наш, ясно солнышко, и умница, и роскрасавица...
Посреди кровати лежало новое синее платье, приготовленное на новогодние праздники и ни разу не надетое. Алла положила ладонь на ткань и бережно прогладила каждую складку, каждый шовчик, каждую пуговку, словно пытаясь уловить что-то неуловимое, найти что-то ненайденное, понять что-то непонятое. Но платье просто тихо лежало на кровати и пахло галантерейным магазином. Алла потянулась к ранцу и достала школьный дневник. Зеленые страницы были подмочены, и записи сильно расплылись. На последней, от первого декабря, стояла пятерка по математике и внизу красными чернилами была приписка: «Спасибо маме Аксиньи за помощь в оформлении школьной елки, за лучшую игрушку». Запись хорошо сохранилась. Дальше листы были пусты. Алла закрыла дневник и, держа его в руках, еще очень долго сидела на Асиной кровати.
Затем она вышла в коридор, достала из хозяйственного ящика кусок крепкого шнура и прошла на кухню. Глотнула из горлышка заварного чайника заварки и, встав на табурет, стала привязывать шнур к газовой трубе над окном. Завязав петлю она просунула голову и обернулась. Кухня была полна. Все соседи в полном составе были здесь. Они чинно сидели на кто на чем, внимательно смотрели на Аллу и молчали. Она не могла разобрать лиц, но совершенно ясно понимала, что это они.
— Вы мне не помешаете, — прошептала Алла и отпихнула ногой табуретку. Но та осталась стоять на месте, как приколоченная. Откинуть её никак не получалось. Рассердившись Алла спрыгнула вниз, но спрыгнув снова и снова ощущала босыми ногами дощатую твердь. Внезапно все присутствующие встали и один за одним то-ли расстворились в темноте, то-ли вышли из помещения.
— А что, милая, пагубу себе учинить удумала? Разве ж я тебе о том толковала?
Аллу вдруг опахнуло табачным дымом, и она с трудом разглядела стоящую в дверях гадалку с неизменной папиросой во рту.
— Не о том, бабушка Ксения. Но я, ни есть, ни спать, ни жить, бабушка, ничего не могу.
— А я тебе помогу, милая, помогу. За тем и здесь. Хочешь ли первеницу свою увидеть, за руку подержать, благословение материнское дать? — голос старухи был скрипуч, лицо из-за густого дыма расплывалось. — Слезай, как с табуретки, да пошли со мною.
Алла вытянула голову из шнура, спустилась на пол и покорно пошла следом за старухой. Они зашли в комнату. Старуха последний раз пыхнула папиросой и, сжав её в кулаке, бросила на пол.
— Ангели божеи, светлыя и чистыя, земныя и небесныя, морския и глубинныя, сотворите благое милосердие, разверзните крыльцы белыя, умиротворите душу грешную, узрите нам рабу божью Аксинею, — покряхтывая, запричитала она, встав на колени и кланяясь, повторяя это много раз подряд.
Накидка на кровати, синее платье и игрушки и ранец сначала вдруг стали терять свой цвет, очертания, а затем исчезли в зеленоватом мерцании. Когда мерцание чуть просветлело, Алла увидела дочь, лежащую на кровати. Она мирно спала, и её грудь вздымалась от дыхания. На ней была надета светлая пижама с вышивкой на воротнике, она лежала, прижав к себе длинноухого игрушечного кролика с пружинкой на пупке. Алла, не веря своим глазам, тоже встала на колени перед кроватью и обливаясь слезами, смотрела на спящую Асю и не могла выговорить ни слова. Наконец она наклонилась и прижалась губами к ее щеке. Щека была тепла...
Младенец выдохнул тихий жалобный звук, который через несколько секунд перерос в громкий требовательный крик. Алла открыла глаза. Евгений тоже проснулся. «Женя, спи, — наклонилась к нему Алла, — я ее покормлю сейчас, все будет хорошо».
Колыбелька с младенцем качнулась в свете уличного фонаря, словно кто-то случайно, невзначай её коснулся.
Эпизод 5. Зареченск. апрель. 2025
Сначала в дверной проём просунулась рука, держащая крупный яркий оранжевый апельсин. Рука покрутила апельсином и так и сяк, словно хвастаясь, а затем вновь исчезла за дверями. Потом из-за дверей показалась мордочка улыбающейся Ирки Смешновой, вернее, видны были только одни глаза в пол-лица. Убедившись, что Ася не спит, Ирка осторожно бочком протиснулась в палату медицинского изолятора.
— А нам сказали, что к тебе уже можно заходить, что тебя скоро выпишут, — с ходу сообщила она. — У тебя что болит?
— Уже ничего, — Ася села на постели.
Смешарик примостилась рядом, а потом, недолго думая, скинула тапки и забралась на одеяло, поджав ноги.
— Это тебе, бери, — она протянула сладкий апельсин. — А от кого, думаешь? А?
Ася посмотрела на лоснящееся, довольное лицо Ирки. От ее вида Асе стало смешно.
— От Чебурашки, что-ли? — Она рассмеялась.
Смешарик тоже захихикала.
— Не, не от Чебурашки, ты что. Ты столько дней спала, что ничего не знаешь, что случилось. У тебя была сонная болезнь? Галина Петровна сказала, что у тебя сонная болезнь. Даже приезжала машина, mit rotem Kreuz. Мы с Ленькой думали, ты не просыпаешься и тебя увезут. А ты проснулась и тебя не увезли, ура-а-а! Этот апельсин от Дианы.
— От какой ещё Дианы? Я не знаю никакой Дианы, это кто? — удивилась Ася.
Смешарик положила апельсин на одеяло и достала из кармана маленькое печенье в яркой обёртке.
— Я расскажу, кто. А вот это тоже тебе. — И тут же сделала жалостливое лицо: — Мимзя-я, а можно я эту печеньку сама съем? А то если ты будешь есть апельсин, а я ничего, мне будет грустно... Ася кивнула: — ну... мо-о-жно.
Ирка быстро разорвала обертку и засунула печенье в рот себе в рот. Не успев еще до конца прожевать, она таинственным голосом начала рассказывать.
— Приехали твои новые родители. Дяденька в галстуке и Диана. Диана красивая, только она не носит платье. Она будет твоя новая мама, это Галина Петровна сказала. Их к тебе не пустили, потому что ты болеешь. Еще они привезли ящик апельсинов и ящик всяких-превсяких конфет. Галина Петровна будет выдавать каждый день всем в группе, вот, тебе тоже выдали. Ты ешь, ешь этот апельсин. Хочешь, я его тебе даже почищу? Не за половину апельсина, не, а совсем за просто так. — Смешарик ловко и быстро счистила кожуру с фрукта, разделила его на две части и протянула Асе. — Ты какую половину выберешь?
Ася усмехнулась. — Вот эту, — смеясь, она показала на большую. Смешарик замешкалась. — Э, не, возьми не эту, другую, — она протянула ей половину поменьше, — а то вдруг ты не доешь, а апельсин испортится, жалко будет, — и быстро, долька за долькой, схрумкала ту половинку, что держала в руках. Наконец она вытерла предплечьем измазанные соком губы, с тоской посмотрела на оставшуюся часть и вздохнула.
— Ленька с Ломовым гуляли и нашли за верандой, которая самая старая, в заборе отогнутую железку. Там можно пролезть на улицу. Они хотят вечером вылезти, чтоб никто не видел, и идти гулять в город. — Ой, я как-то неровно тебе отломила, — Ирка взяла Асину половину и, оторвав от неё одну дольку, положила остатки апельсина обратно. — Вот теперь красивее стало. — Долька исчезла у нее во рту.
— Ленька опять подрался. С Зиминым старшим братом. Ленка Зимина хотела у меня Марту из комнаты утащить, а Ленька ее увидел и шваброй ей как дал. Она брата и позвала. Теперь, у Леньки синяк под глазом, а он этого Зимина укусил сильно за плечо, в общем, опять наказан. Сидит в комнате теперь без прогулки.
Ася внимательно слушала словоохотливую Ирку
— А Оля мне говорит. Вот Мимзя теперь кranke, может она долго будет кranke. Давай с тобой дружить. А я ей говорю. Не буду я с тобой дружить. Потому. Что. Ты. Глу-па-я! И ябеда. Вот. А еще, давно уже, спрятала мое новые майку и трусы, я искала, не могла найти и в старых ходила. Не буду с тобой дружить.
Смешарик выдохнула свою тираду и замолчала. Правда, ненадолго.
— Мимзя, а почему ты так долго спала, тебе не скучно было так долго спать?
Ася задумалась.
— Нет, мне не скучно было спать. Я спала и во сне видела и свою школу, и свой класс, и учительницу, и двор наш, и дом, и комнату нашу, и даже маму. Мне снилось, что мама взяла меня за руку, а сама плачет. Я говорю: «Не плачь, я же нашлась», а она все равно плачет. Потом говорит: «А у тебя теперь сестренка есть». Я встала и покачала ее. А мама говорит: «Я тебя буду ждать всегда». А сама плачет. Я и проснулась.
Смешарик посерьезнела. «Понятно», — сказала она с грустью.
— А вон та книжка тоже от Дианы, — Ирка показала на край торчащей из-под подушки книги.
Ася подняла на нее удивленные глаза. — И книжка тоже от Дианы?? О-о-о! , — Ася вытащила книгу с разноцветным переплетом и прижала её к себе. — Она интересная.
Смешарик с вожделением опять покосилась на остаток апельсина.
— Ты эту книжку читать будешь? Она же толстая.
— А я уже начала. Сказку о мертвой царевне и семи богатырях.
— О мертвой? — Смешарик сделала огромные глаза. — Тебе не страшно было?
— Ну, эта царевна не совсем мертвая, — ответила Ася, открыла книжку, прочитала. — «Свет мой, зеркальце! скажи, да всю правду доложи: я ль на свете всех милее, всех румяней и белее? И ей зеркальце в ответ: «Ты, конечно, спору нет: Ты, царица, всех милее, Всех румяней и белее». »
Смешарик внезапно соскочила с постели и, проговорила:
— Spiegel blink, Spiegel blank, Goldner Spiegel an der Wand, Zeig mir an den schönsten Dirn in Brabant!
— Что? — переспросила Ася.
— Сияющее, блистающее, золотое зеркало на стене, Покажи мне самую красивую девицу в Брабанте!..Это сказка о девочке Бьянке и ее злой мачехе и о семи карликах, мне моя мама рассказывала. — На глазах Ирки блеснули слезы.
— Я тоже хочу заболеть такой сонной болезнью, как и ты — произнесла она дрожащим голосом. — Я тоже хочу видеть маму во сне и разговаривать с ней. — Смешарик всхлипнула.
Ася тоже встала с кровати и подошла к подружке.
— Мы ее обязательно найдем, не реви. Не во сне. Пролезем в эту дыру в заборе и пойдем ее искать. Только надо сначала приготовиться.
— Правда пойдем?
Ася кивнула. Смешарик вытерла слезы и пошла к выходу. Уже шагнув за порог, она остановилась и снова заглянула обратно в палату, так, что были видны только одни глаза в пол-лица. Убедившись, что Ася не исчезла, а по прежнему в палате она тихонько закрыла дверь.
Глава 7
Эпизод 1. Зареченск. май. 2025
Первого мая Галина Петровна собрала всех воспитанников седьмой группы в холле. День был выходным, и хотя погода была прохладная и с неба изредка накрапывал дождик, но все дети были в предвкушении праздника, и по такому случаю настроение было приподнятое. Галина Петровна достала большой яркий плакат с надписью «Праздник весны и труда!» и прицепила его на гвоздик на стене в холле. Богдан Гуменюк тут же подбежал к плакату и стал елозить пальцем по нарисованному белому голубю, словно проверяя, а не удасться ли выщипать ему перья.
— Дети, сегодня, в этот праздничный день, я рада, что мы все здесь, в полном составе, и конечно же Анечка Левинская наконец выздоровела и тоже с нами. — торжественно объявила воспитатель, при этом крепко взяв Богдана за ухо и с силой усадив на место.
— Ура-а! — закричала Смешарик и захлопала в ладоши. Богдан, держась за ухо, надул губы. — Уря-я-я-я! — с блеяньем передразнил Ирку Артем Фомин. — А подарки будут? А? — Вика Ежова взглянула на плакат равнодушно и втянула подбородок в воротник толстовки.
— Первое мая, ребята, это не просто праздник весны, а это день международной солидарности трудящихся. Когда-то давно трудящиеся всего мира отстояли свое право на труд. Это главное право, которое у них есть, ребята. Есть и другие, но они совсем не главные. А вот труд — это главное право. Когда вы вырастете, вы сможете трудиться сколько захотите, хоть от зари и до зари. Вот такое у вас есть это прекрасное право.
— Уря-я-я-я! — опять проблеял Артем Фомин. — А подарки будут? А?
Галина Петровна погрозила ему пальцем. — Так, а теперь викторина. Кто из ребят вас знает пословицы и поговорки про весну? Ну-ка? Правильными ответами зарабатывайте на подарки...
Но все молчали. Кроме Смешарика, она же высоко вскинула руку:
— А знаю про весну. März, April und Mai, dann ist der Frühling schon fast vorbei.
Но Галина Петровна махнула рукой. — Не валяй дурака, Смешнова, это неуместно. Опять одни глупости от тебя. — Она посмотрела на Асю —Левинская Аня, может ты попробуешь? — Ася встала, подумала немного, и начала: — Зеленеет трава, Распускается листва. Здравствуй, солнце и весна, Здравствуй, милая страна! — Воспитатель довольно улыбнулась — Хорошо, Ася, только это не похоже на пословицу! — Но Ася не возражала а продолжила — Дружно в ногу ты шагай. И флажок поднимай! Это весь Советский край Так встречает Первомай! — Галина Петровна поморщилась — Ясно, Левинская опять в своем репертуаре... Ладно, оставим весну, тогда кто знает про пословицы и поговорки про труд? — Тут же потянулись руки. Милана доложила, что без труда не вытащишь и рыбку из пруда. Наташа, что терпение и труд всё перетрут. Вика тоже подняла руку и встала.
— От трудов праведных не наживешь палат каменных, Галина Петровна. — доложила она с усмешкой. Воспитатель покачала головой. — Да уж. Садись, Виктория, я поняла тебя. На этом всё, достаточно викторин, закончим. Вика, Милана и Наташа со мной в кабинет, будем вырезать бумажные цветы и украшать спортзал, остальные либо здесь, либо в комнате берут бумагу и рисуют картинки «Праздник весны и труда». Лучшие работы повесим на общий стенд.
— А подарки то будут? А? — Артем Фомин залез коленками на стол, губы его обиженно тряслись.
... В послеобеденное время Красивый голубой Volkswagen T-Roc аккуратно подъехал к детскому дому и припарковался недалеко от входа. Из авто вышла директор Зоя Васильевна, смахнула с капота прилипший листочек и, вальяжно помахивая сумочкой, явно в прекрасном расположении духа, поднялась на третий этаж в свой кабинет. Она набрала номер старшего воспитателя седьмой группы, и та через пару минут была уже у неё.
— Вызывали, Зоя Васильевна? — Галина Петровна вошла. — А вы сегодня прекрасно выглядите, вся такая свежая, и костюм у вас новый, я его на вас еще не видела... Вам очень идет...
Директриса расплылась в довольной улыбке. — Ах да, Галина Петровна, как говорится, теперь так я буду выглядеть всегда. — Она расхохоталась. Закончив смеяться, опустилась на черное офисное кресло. — А ведь мы с вами хорошо поработали, Галина Петровна. Я сейчас прямо из суда. Ну почти прямо. С удочерением Анечки Левинской всё у нас благоприятно разрешилось. Судебное решение принято. Препятствий для удочерения судом не выявлено. Теперь она официально приемная дочь семьи Мозес. Это чудесно! — Зоя Васильевна покопалась в сумочке, достала помаду и стала поправлять, глядя в зеркало, линию губ.
— Я, кстати, так хорошо с ними пообщалась. Особенно с Дианой. — продолжила она. — Прекрасная женщина. Анечке у них будет хорошо. Мы с Дианой почти подружились. А как говорится, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Правда, Галина Петровна?
— Конечно, Зоя Васильевна. — кивнула воспитатель уныло. — Что сейчас на сто рублей купишь? Ничего. А вы сегодня не на своей машине, я заметила. Сломалась?
Директор убрала помаду и снова блаженно улыбнулась. — На своей, Галина Петровна, на своей. Я старую-то поменяла, буквально сегодня на новую, вот прямо из салона, еще без номеров, красавица какая... Новая модель. Второе поколение. Таких в области у нас всего три. У меня. — Она загнула указательный палец. — У Олега Игоревича, начальника опеки администрации, — два, и у Изольды Яновны, председателя областного суда, — три. Впрочем, вы ее не знаете...
— Поздравляю с покупкой, Зоя Васильевна. Наверно, долго копили на нее?
— Ох и не говорите, Галина Петровна. Долго копили. Но друзья, знаете ли, помогли. Так что еще и на отдых в Болгарии останется. В июне поедем всей семьей... Вам, кстати, премию выпишу, целую тысячу, надеюсь, бухгалтерия пропустит.
— Да, Зоя Васильевна, спасибо — не имей сто рублей... Это вы правильно заметили... Я вот что хотела спросить. — Воспитатель придвинулась к директорскому столу и снизила голос. — А эти товарищи, оттуда, — она похлопала себя по плечам. — Не возражали против удочерения?
— Эти товарищи получали от нас всю информацию. — Ответила директор твердо. — А обратной связи от них нет. Нам что, ждать у моря погоды? Мы должны в первую очередь думать о детях. Ведь так? Так. Кстати, как там Анечка после болезни?
— Хорошо, Зоя Васильевна. Сегодня вот в группе было мероприятие про Первомай, девочка рисунок нарисовала, вот смотрите. — Она достала альбомный лист. На листе был нарисован ясный солнечный день. Две фигуры, взрослая и детская, идут по улице. У взрослой в руках красный флаг, а у детской — воздушные шарики. Внизу крупными буквами подпись: МИР-МАЙ-ТРУД. — Это мы, говорит она, с мамой на демонстрации, — пояснила воспитатель. — Так может нам объявить ее рисунок лучшим и повесить на всеобщее обозрение?
Директор задумалась. — Не стоит, Галина Петровна. Демонстрации какие-то. Не надо демонстраций. Да и за «Мир», не дай бог, нам прилетит. Вы рисунок спрячьте. А лучше порвите... А Левинскую сейчас приготовьте в город. — Зоя Васильевна выглянула в окно. — За ней вон уже машина подошла. Пусть с Дианой пообщаются.
Директор открыла форточку и в нарушении всех правил достала из сумочки пачку изысканных Royal Orchid и закурила. За окном Ася в сопровождении Галины Петровны шла к огромному белому внедорожнику, стоящему у ворот. Водитель услужливо открыл заднюю дверь. — Все-таки хорошо, что есть такие детки, как Анечка Левинская, а то все одни Матрешкины, да Поварёшкины, — подумала директор... Она достала из ящика письменного стола бутылку «Мартини» и щедро плеснула себе в стакан.
Эпизод 2. Зареченск. май. 2025
— «Слава богам, о солнцеликий фараон Мернептах», — произнес входящий и преклонил свои колена. Его спутник, шедший чуть позади, сделал то же самое. Оба они были одеты в двойные белые схенти и белые льняные плащи. Шею обрамляли синеполосые ускхи, у вошедшего первым на плече лежала шкура леопарда. Фараон нехотя повернулся к гостям, он был явно рассержен нежданными визитёрами. Правитель взмахнул рукой и два нубийских воина, вооруженных ширококонечными копьями, вышли вперед, преградив дорогу вошедшим. Еще четверо воинов незаметно появились из-за мраморных колонн и встали за их спинами. Фараон присел на искусно вырезанную каменную скамью. «А-а, это снова ты, жрец? Я уже дал тебе ответ, Моисей, и решения своего не поменяю. Народ, за который ты просишь, сам покинул Ханаан, пришел в земли египетские, нашел здесь кров и дом, дал приплод и пустил корни».
— Тебе это интересно, Энн? — просила Диана, — она говорила с небольшим акцентом, но всё же довольно чисто.
Ася кивнула. Девочка задумчиво поглядывала лежащий перед ней на гамбургер. Он был так огромен, что Ася никак не могла решить как же его есть. Она хотела попросить вилку, но постеснялась.
— «Ты трижды избежал гнева моего и гнева отца моего Рамзеса, ты неблагодарный сын иудейского племени. Ты обманом жил во дворце как равный нам, тебя любили и обучали премудростям лучшие мудрецы, тебя прочили в военначальники моего войска, а что сделал ты? Ты убил египетского воина, ты бежал в земли Медиамские, ты женился на абиссинке, чернее ночи. Верховный жрец предал своего фараона?»
Ася наконец решилась. Она неторопливо разобрала гамбургер по частям и разложила всё по тарелке. Булку, котлету, овощи, зелень, сыр, всё отдельно. И стала есть их по очереди, руками. Руки быстро испачкались и засалились, поэтому Ася опасалась, что ее заругают за неряшливость.
— Не смутившись и не опуская взгляда Моисей отвечал фараону. «О да, солнцеликий, всё так. Я убил твоего надсмо́трщика, я ушел в земли мадиамские, я женился на дочери Иофора, князь мадианитянского племени, эфиопке Сепфоре. Все так и было. Но не ты ли, фараон, и твои слуги твои превращете свободный народ мой в рабов, изнуряете его тяжелыми работами, без сна и отдыха. Не твой ли отец приказал умервщлять младенцев иудейских, бросать их в реку как животных бездушных. Не ты ли фараон отвернулся от народа моего, почитаешь нас за врагов своих?»
Ася съела сыр, котлету, отщипнула кусок булки, запила это газировкой и отодвинула тарелку. Внимательно посмотрела на увлеченно рассказывающую Диану и стала нервно покусывать губы, словно желая что-то спросить, но не решаясь прервать монолог. Диана ничего не ела. Рассказывая, она медленно тянула свой напиток через трубочку.
«Царь египетский в негодовании даже привстал со скамьи. — Да, Моисей, почитаю так. Предсказывали ещё древние волхвы нам, что от появления народа твоего претерпит царство мое многие казни и бедствия. Оскудеет земля, усохнут реки, орды врагов вторгнутся в земли мои и разграбят их. И будет народ нового царства египетского в голоде, нищете и забвении. И знак был отцу моему Рамзесу, когда младенцем играючи ты сбросил венец царский и попрал его ногами своими. Но пожалел он тебя — не предал смерти. Зачем просишь ты о народе своем? Не затем ли, чтобы, ушедши, сговориться со злобными хека-хасут, которые жаждут новой битвы и поражения моего царства египетского?»
— Зачем? — не удержавшись, спросила Ася.
— Что зачем? — удивилась женщина.
— Зачем я вам? — снова спросила Ася. — В нашем доме много других детей...
— Других нам не нужно, нужна только ты, — ответила Диана и продолжила рассказ.
«Ответил фараону Моисей с почтением и достоинством: «Нет, солнцеликий, нет во мне злоумышления. В землях медиамских пришел я к горе Божией Хориву. И вот, явился мне Ангел Господень в огненном пламени из среды тернового куста, и увидел я, что терновый куст горит огнем, но не сгорает. И воззвал Господь из среды куста: «Моисей, Моисей!» Ответил я: «Вот я, Господи!»
И сказал мне Бог: «Сними обувь твою с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, есть земля святая». И прибавил при сем: «Я — Бог отцов ваших, Бог Авраама, Бог Исаака и Бог Иакова».
«Я, — говорит Господь, — увидел страдание народа Моего в Египте, вопль от приставников его, и знаю скорби его. И иду избавить его от руки Египтян и вывести его из земли сей и ввести его в землю плодоносную и пространную, в землю хананеев, хеттеев, амореев, гергесеев, ферезеев, евеев и иевусеев, в землю, текущую млеком и медом. И вот, уже дошел до меня вопль сынов Израилевых, и Я вижу угнетение, каким угнетают их египтяне. Итак, пойди: Я пошлю тебя к фараону, и ты выведи из Египта народ Мой, сынов Израилевых».
Ася внезапно чихнула. Смутившись и покраснев, она взяла со стола бумажную салфетку и вытерла нос. Диана улыбнулась и кивнула: «Ливриют, это значит «будь здорова». А ответить надо «барух тиѓье», что значит «будь благословенна».
— Барух тиѓье, Диана, — сказала Ася и, чуть помедлив, добавила: — А ты теперь будешь моей мачехой?
— Ну, маму твою я, конечно, не смогу заменить, но я буду тебя опекать, пока ты не вырастешь, если же тебе нравится это слово — мачеха, пусть будет так.
Моисей сказал Богу: «Кто я, чтобы мне идти к фараону и вывести из Египта сынов Израилевых?» — «Я буду с тобою, — отвечал ему Бог. — Брат твой Аарон возрадуется возвращению твоему. Ты будешь ему говорить и влагать слова Мои в уста его, а Я буду при устах твоих и при устах его и буду учить вас, что вам делать. Вы пойдете к царю египетскому и скажете ему: «Иегова, Бог еврейский, призвал нас. Итак, отпусти нас». Но Я знаю, что царь египетский не позволит вам идти. Тогда Я поражу Египет бедами и страданиями, и фараон принужден будет отпустить вас». Но фараон сказал: «Кто такой Бог Израилев, чтобы я послушался голоса Его? Не знаю Господа, и израильтян я не отпущу. И вы, Моисей и Аарон, к чему отвлекаете народ от работ? Ступайте прочь».
— А у тебя есть волшебное зеркальце? — спросила вдруг Ася.
— Волшебное? Нет, волшебного нет. Есть обыкновенное. Ты хочешь посмотреться?
— И ты не будешь кормить меня ядовитым яблоком, чтобы я лежала в стеклянном гробу?
Диана ласково погладила её по голове. — Обещаю, не буду.
Ася облегченно выдохнула и тоненько попросила: «А можно мне мороженого в стаканчике?»
Эпизод 3. Зареченск. май. 2025
Ленька как ни пытался, но не смог с первого раза пролезть в эту дыру в заборе. Правда, и дыры там особо никакой не было. Так, проржавевший у основания металлический прут, который возможно было отогнуть с некоторым усилием. А вот Васька Ломов пролез сразу. Васька был тощ и вертляв, как ящерица. Васька был цепок и быстр, как бродячий кот, который знает все лазейки, уловки и хитрости. Он каким-то образом протиснулся между металлических штырей так, что казалось, ему никакая большая щель для этого не нужна, еще раз доказав что "кот" - это не что иное, как вода. Но у Лёньки так не получалось...
— Поможи мни уж, да отъгнемь вкупе сё железно древо, — прошипел приятелю Лёнька и упёрся в штырь с одной стороны, Васька — с другой, и вдвоём они наконец слегка отогнули железку с её исходного положения. Небольшое отверстие в ограде позволило теперь перебраться на другую сторону. Мальчики отряхнули одежду и вприпрыжку побежали прочь.
— Куда дальше то побежим? - спросил Василий, когда детский дом скрылся из виду и они безоглядки проскакав несколько кварталов остановились перевести дыхание у широкой проезжей части.
— Куда-Куда? Мни требо путь обресть як из стольнаго града изити.
— Ук-у-у-у — пропел Васька слегка обиженно, —Ты, Цыга хоть говори чтобы понятно было, а то мне ничего непонятно.
— Дорогу надо узнать, как из города выйти. Хочу убежать отсюда. Насовсем.
— Не, я за город не побегу, не. — Василий замотал головой. — Я здесь останусь. Ты, если хочешь, беги, а я не побегу. Я просто так вобщем, погулять за компанию. Чтоб не скучно было. А я знаю, зачем ты хочешь побежать. Это из-за Смешновой, да? Ес! Это фиаско, бро. — Он ухмыльнулся. — Она всем уже картинку со своей мамкой-артисткой показала, типа искать пойдет. Ук-у-у-у... Зачем ты с ней дружишь?
— Всяка сосна свойму бору шумить — ответил Лёнька строго. — Затем... Ладно, Кот, давай заберемся на что-нибудь высокое и сверху позрим, что суть окрест еси.
Ближайшими постройками для наблюдения выбрали гаражи. Они перешли дорогу и без проблем залезли по сломанному деревянному поддону на их крышу, исследовали там всё вдоль и поперёк, побывали на всех его оконечностях, нашли три пустые бутылки, горсть гвоздей и какую-то ржавую запчасть. Но ничего, кроме ближайших домов и дорог, рассмотреть не смогли. Пока Ленька всматривался в горизонт, Васька-кот, похохатывая, стал сбрасывать в ближайшую металлическую гаражную трубу все находки: сначала гвозди, затем железку, а потом в ход пошли бутылки и весь мусор. Всё это, падая, шуршало, гремело, вызывая в нём дикий восторг. Когда сбрасывать стало нечего, он вцепился в трубу и стал её раскачивать и в конце концов вырвал её проволочные крепления. Эти фокусы не остались незамеченными. С противоположной стороны вышел мужчина.
— Эй, пацанва, что там ломаете, хулиганите? Сейчас вот поймаю, сдам в инспекцию. Эй, слышите меня там? — закричал он.
— Эй-эй-эй, слышите меня там... — передразнил его Васька. — Слышь, соси, губой тряси, — добавил он и, смеясь, показал мужчине средний палец. Тот в ответ погрозил кулаком. — Всё, Цыга, валим отсюда. — Васька развернулся и побежал. Ленька неодобрительно посмотрел на него, но ничего не сказал и неспешно пошел следом. Спустились на противоположной стороне, просто спрыгнули вниз, повиснув на руках. Приятели решили найти что-то другое для наблюдения, повыше, и попытались проникнуть в подъезды девятиэтажек, но на всех дверях были кодовые замки и домофоны. Пару раз им повезло, и жильцы из квартир открывали им двери, но, поднявшись наверх, ребята разочарованно спускались обратно. Входы на крышу все были под замком. Наконец приятелям повезло. Дом, который привлек внимание мальчиков, стоял на развилке и был огромным восьмиэтажным офисным долгостроем. Пустая бетонная коробка неправильной формы уже лет двадцать мозолила глаза местным жителям. Сперва её восемь лет строили, по этажу в год, затем еще двенадцать лет она простаивала памятником чьей-то бесхозяйственности. Здание никто не охранял, и хлипкий заборчик позволил быстро и беспрепятственно проникнуть внутрь. На крыше было сильно ветренно. Никаких ограждений и перил тоже нигде не было. Ленька смело вышел на бетонную площадку и прошелся по его периметру. Васька же задержался у коробки лестничного пролёта, наблюдая за приятелем. Наконец и он, приседая, почти на четырёх конечностях, вылез на поверхность. Встал, держась за Леньку. Вокруг с высоты птичьего полёта простирался город. С одной из сторон они вполне явственно увидели зелень леса и проплешины сельхозугодий.
— Красота-то какая! Классно! Да, Цыга? — Васька захлёбывался от восторга.
— Се лепота мни не своя. Коней ни, и всадников аще. Коловоле звона не предают. Людей, яко мухи, множество велике. Возницы железны сами езжут. А чада держат совместно, яко в темнице. Не любо мне сё, — ответил Ленька.
— Ук-у-у-у...Странный ты пацан, Цыга. То по понятному, то по непонятному говоришь. А правда, что твои цыгане тебя убить хотели? Ножиком по горлу? А потом и из семьи выгнали и в детдом сдали?
— А ты откуда знаешь такое?
— Да говорят. Ну ладно, если не хочешь, не рассказывай. У меня то все равно никого нет, меня то никто не выгонял, я тут с рождения живу. А, пофиг. — Васька ухмыльнулся. — Пойдем, еще поесть чего надо надыбать.
Они покружили еще по городу, добрались до реки, вволю покидали в неё камни, нашли две деревянные рейки и устроили сражение на мечах.
— Я мастер меча Ичиго. Мой меч синигами. А ты кто? — выкрикивал, наступая, Васька. Однако мастеру меча пришлось несладко. Ленька с каждым ударом всё сильнее прикладывал свою рейку, так что отступать теперь уже пришлось Ваське-Коту. Наконец после одного из выпадов его рейка-синигами просто вылетела из рук и оставила безоружным.
— Предаёшися лыцаре, псовый швед, супротивъ сили русьскаго меча? Аз есмь Александр Ярославич, княже Новгородскый, от тебе пытаю. Предаёшися ли? — улыбаясь, спросил Ленька, уперев приятелю в живот деревяшку.
— Да предаюсь, предаюсь, победил, — Васька разозлился. — А кто такой этот Новгородский, из какого аниме?
— То ж Александр Невский, иже над безбожными немцы победу показавший. Его все знают, ты что, Кот, не знаешь? — ответил Ленька, бросив рейку в сторону.
Васька не знал. От этого он разозлился еще больше. Увидев невдалеке бронзовую статую собаки-поводыря, он залез на нее и, покачавшись на ней некоторое время, схватился за металлические поводья и с силой стал их раскачивать из стороны в сторону, вверх-вниз. Поводья не выдержали и сломались. Довольный победой над статуей Васька отошел еще дальше, пнул урну, другую, покопался в содержимом и, не найдя ничего ценного, сгреб мусор в охапку и сбросил в горевший рядом костер. Костер-огонь горел ярко, он был на бетонном основании и обрамлен пятиконечной звездой...
Эпизод 4. Зареченск. май. 2025
Мороженое, которое принесли Асе, действительно было в стаканчике, но он оказался не бумажный, а пластиковый, стакан был большим, прозрачным и сверху имел красивую пузатую крышку. Мороженое играло цветами радуги, красным, желтым, зеленым, белым. Вместо деревянной палочки официантка положила ей белую пластмассовую ложку. Девочка открыла крышку и подцепила немного мороженого на пробу. Верхний слой оказался клубничным. Ася сунула ложку в рот и поморщилась. Было ну совсем невкусно. Ася вопросительно посмотрела на Диану. Женщина уже довольно долго разговаривала с кем то по телефону на незнакомом языке. Когда она наконец положила трубку Ася, медленно ковыряя ложкой в стакане, пытаясь добраться до следующего слоя, спросила:
— А фараон отпустил Моисея домой?
— О! Энн! Я думала, что меня не слушала совсем, — ответила та, — конечно же отпустил. Но не сразу. После того как он прогнал Моисея и брата его Аарона, дал фараон приказание слугам своим угнетать иудейский народ еще более тяжким трудом. Да так, что те возроптали на Моисея и брата его за их заступничество, говоря: «Суди вас Господь за то, что вы сделали нас ненавистными пред фараоном и рабами его и дали в руки им большую злобу и ненависть, чтобы убить нас». И обратился Моисей к Господу: «Господи! Для чего ты подверг такому бедствию народ сей, для чего послал меня? Ибо с того времени, как я пришел к фараону и стал говорить именем Твоим, он начал хуже поступать с народом моим».
Желтый слой был банановым, зеленый — фисташковым, но эти вкусы показались Асе незнакомыми, и она долго пыталась понять, нравятся они ей или нет. Банановый показался вкусней чем фисташковый, но тоже не очень. Ася выгребла на пластиковую тарелку всю разноцветную массу и наконец добралась до белого пломбира. Пломбир был чрезмерно сладким и отдавал пластиком, но Ася все же мужественно его съела. «Наверно, в этой столовой закончилось вкусное мороженое в стаканчике за 9 копеек, осталось только самое невкусное», — подумала она.
«На сие Господь отвечал ему: Я простру руку Мою на Египет и произведу над ним грозный суд посредством чудесных казней; тогда узнают все египтяне, что Я – Бог! Превратил он воды речные в кровь, и не могли египтяне пить воду из рек, налетели на них мухи, мошкара и пили кровь человеческую, налетела саранча, вышли из рек жабы и уничтожили посевы. Тела людей и животных стали накрыты язвами и нарывами, и скот домашний начал умирать. В небе гремел гром, сверкали молнии, и выпал огненный град, уничтожив деревья и дома человеков. И пришла тьма на землю египетскую, она была такая густая и плотная, что люди не могли даже пошевелиться. Пообещал фараон отпустить иудеев, но опять не исполнил своего обещания, лишь пригрозил Моисею смертью.»
— А меня, когда я была в деревне, тоже и мухи кусали, и комары. Один комар напился крови из руки и стал толстый и красный. Я его хлопнула, — сообщила Ася гордо, отодвинув от себя тарелку с несъеденным разноцветным мороженым. А когда гром гремит и молния — я нисколько не боюсь, а бабушка боится и занавески задергивает и сидит у печки. А дедушка смеется и говорит: «Много в небе грому, да всё по пустому», а еще: «Гроза — то милость божья, кого бог молнией приветил — того святость отметил». Я запомнила, — похвасталась она с довольным видом. Диана улыбнулась и кивнула.
«И сказал тогда Моисей в ответ фараону, но что постигнет Египет казнь, страшнее всех предыдущих, вместе взятых. В полночь Господь поразил всех первенцев в земле Египетской, от первенца фараона, сидевшего на престоле своём, до первенца узника, находившегося в темнице, и всё первородное из скота. Ночью встал фараон, и все его рабы, и все египтяне, и раздался великий вопль по всей земле египетской, ибо не было дома, где не было бы мертвеца. Тотчас же фараон призвал к себе Моисея и Аарона и сказал: – Встаньте, выйдите из среды народа моего, вы и все сыны Израилевы, и пойдите совершите служение Господу Богу вашему, как говорили вы; возьмите все что хотите. Идите, и благословите меня.»
Ася зевнула и посмотрела в огромное стеклянное окно. Начало мая случилось очень теплым, ранняя зелень просто неимоверно быстро распускалась на молодых и старых деревьях. Диана тут же отреагировала.
— Энн, может быть ты что хочешь еще посмотреть? Может, зоопарк или игровую площадку? Только скажи, и мы сейчас же туда поедем.
Ася задумалась. — Я хочу-у... Я хочу-у... Я хочу к себе домой. Где я раньше жила. До детского дома. И еще хочу к маме...
Диана снова погладила ее по голове. «К маме я не могу тебя отвезти, извини, но зато я знаю, где находится твой бывший дом, и мы действительно можем туда съездить.»
Ася подпрыгнула на месте, схватила кролика, беретку и бросилась к выходу из кафе.
«И вышел народ израильский из Египта числом 600 тысяч и несли они с собой золото и драгоценности и хлеба и гнали птицу и скот домашний. Моисей же и Аарон испросили у фараона лишь два древних каменья - урим и туммим. Завещал им Бог: возьмите эти камни древние, братья, дарованные мной первочеловекам, они частица силы моей и употребите их на благо. Постройте с ними царство иудейское, справедливое и незлобное. Живите в мире с народами и следуйте десяти заповедям моим. Будьте хранителями камней первосвященных и да помогут они вам сделать народ сей богоизбранным. Назначьте хранителей после себя достойных, смиренных и богоугодных и не допускайте обладания сими камнями одного человека с черной душой.»
— Мы, Энн, потомки Моисея, мы выбираем хранителя туммима и сопровождаем его. Но потомки Аарона, хранители урима затеяли недоброе и ищут любую возможность завладеть туммимом. Этого не должно случится. Мы защитим хранителя любой ценой. Иначе быть беде.
— А кто сейчас хранит этот тумим? — спросила Ася. Диана не ответила, лишь снова улыбнулась и опять погладила ее по голове. Тем временем автомобиль подъехал к полуразрушенному дому с пустыми глазницами окон. Почти впритык к нему за забором развернулась стройплощадка, бульдозеры отваливали грунт, экскаваторы копали котлован. Невдалеке сверкали свежей отделкой новые многоэтажные дома. Ася вышла из машины и в сопровождении охранников быстро забежала в заброшку и поднялась на третий этаж. Да, это был ее дом, да, она была в своей комнате. Ветер продувал комнату насквозь. Обои на стенах были чужие и уже потрепаны, на полу лежал тоже чужой порванный линолеум. Но коричневую табуретку в углу с отломанной ногой она узнала. Это была их с мамой табуретка. Ася постояла в нерешительности несколько минут, затем подошла к старому, чудом сохранившемуся подоконнику и засунула руку вниз. Из небольшого углубления, трещины она вытащила маленький кругляшок и подняла его над головой. Кубинская монетка «песо» потемнела, но все еще можно рассмотреть звезду с многочисленными лучами на ее главной стороне. Ася вздохнула, сунула монетку в карман и вышла из комнаты.
Эпизод 5. Зареченск. май. 2025
На второй день праздников третьи и четвертые классы погрузили в автобус и увезли на кукольное представление. Первые и вторые классы с завистью поглядывали на уезжающих в открытое окно. Им пообещали, что для них спектакль тоже состоится, но только через неделю. В результате всем, кто остался, разрешили гулять по территории, к общей радости непривычно теплая погода благоприятствовала этому занятию. На игровой площадке стоял неимоверный шум и гвалт. Дети пинали мяч, лазили по турникетам, качались на качели или просто бегали с диким криком взад-вперед и друг за другом. Ася решила эту прогулку отложить и побыть в группе. Смешарик и Ленька уехали смотреть кукольное шоу и она хотела дождаться их из театра, чтобы погулять вместе. Но пока Ирки и Леньки не было, Ася вознамерилась заняться не менее важным и интересным делом. Кубинская монетка «песо», когда-то выменянная у Юльки за красивый значок, и найденная в укромном тайнике старого подоконника на Лесобазе требовала для себя нового красивого кошелечка. Сначала Ася немного постояла у окна, наблюдая, как дети играют, носятся по участку. Галина Петровна и воспитатель из второй группы молча сидели на лавочке, опустив лица, уткнувшись в телефоны. Внезапно мяч, пущенный кем-то из детей, приземлился рядом с ними, отскочив от земли, ударил Галину Петровну по руке. Её телефон подлетел на метр в сторону, и она, вздрогнув, нелепо раскорячившись, раскинула руки в попытке его поймать. Но безуспешно. Телефон упал на землю. Галина Петровна в сердцах закричала на футболистов:
— Кто это сделал? Кто? Кто, я спрашиваю? Олухи вы царя небесного... Телефон мне сломать хотите?
Ася, укоризненно сжала губы, отвернулась от окна, достала монету из кармана, чуть полюбовалась ею и положила на стол. Севши, она вырвала двойной лист бумаги из тетради и, почти не задумываясь, ловко стала сворачивать его в нужных местах. Раз-два, три-четыре, еще немного, и кошелёк был готов. Ася принесла из своей комнаты огромный набор фломастеров, купленный Дианой, и стала разукрашивать свой бумажный аксессуар.
Откуда ни возьмись в игровую вошла, прихрамывая их соседка по комнате, девочка Оля, села напротив и, положив подбородок на стол, стала внимательно наблюдать за Асей. Ася исподлобья взглянула на нее, но ничего не сказала. На одной стороне кошелька Ася изобразила цветущую поляну и длинноухого кролика с огромными зелеными глазами. На другой стороне она нарисовала себя в летнем сарафане с розовым рюкзаком. Внизу подписала: «Левин...», зачеркнула и дописала: «Жужакова А., 2б».
— А у кроликов таких глаз не бывает, — сказала вдруг Оля после долгого молчания.
Ася ничего ей не ответила и продолжила увлеченно раскрашивать.
Девочка Оля приподнялась, неуклюже забралась коленями на стул и, улегшись на стол животом, уперлась руками в подбородок.
— А у тебя такого платья-то нету, — добавила она, показав на рисунок указательным пальцем, сопя и выпучив белесые глаза.
Ася снова ничего не сказала. Она взяла монетку "песо" и спрятала его в кошелечек.
— Никто не хочет со мной дружить — с обидой в голосе сказала Оля, слезши обратно и вернувшись на стул, насупившись и понуро опустивши голову. — Потому что я хромая, да? Смешка не хочет дружить, и ты не хочешь, и никто не хочет. — Её голос задрожал. — Тебя скоро увезут, у тебя будет новая мама. Смешка найдет свою маму, которая на журнале. А моя померла.
— Как померла, от чего? — Ася удивилась и подняла на нее свои глаза.
— От уколов. Она делала себе уколы и от них померла. Ей давали за меня деньги и она покупала на них уколы. И померла от них. А тетя Поля меня сдала в детский дом. Сказала: «Будешь там жить, хромая, нечего нас объедать». А я и не объедала её.
Ася закрыла набор и придвинула его к девочке Оле. — Лёля, хочешь, я тебе эти фломастеры подарю? — Та радостно кивнула. — Если я уеду, ты можешь дружить со Смешкой, мне не жалко. Сейчас я тебе тоже сверну кошелек и можем вместе его раскрасить. — Ася протянула руку и вырвала еще один двойной лист.
Дверь распахнулась настежь, и в игровую комнату залетела компания. Раскрасневшиеся от уличной беготни Ежова, Зимина и двое мальчиков-подростков. Они с ходу запрыгнули на диван, дрыгая ногами, лишь Вика Ежова, ехидно улыбаясь, подошла к столу.
— Эй, утконогая, брысь отсюда, — приказала она девочке Оле.
Та в растерянности посмотрела на Асю.
— Пантелеева, оглохла что ли? Свали в свою комнату, — снова приказала Вика.
Оля испуганно встала и вышла из холла, даже не взяв фломастеры. Ася сидела без движения, не понимая, что такое происходит. Ежова села на диван и, подмигнув своим друзьям, обратилась теперь к Асе:
— Эй, жидовка, что застыла? Метнись-ка на кухню, компоту нам принеси. А то пить хочется, — компания расхохоталась. Ася продолжала молча сидеть.
— Тут еще одна глухая! Эй, ты глухая? Или ты думаешь, что ты тут особенная? Новая мамочка с папочкой приплыли, привезли тебе счастье? Ты такая же, как все. Поняла? Дуй за компотом, быстро. — Вика тряхнула головой, откидывая набок непослушную челку.
Ася встала из-за стола, но никуда не пошла. Она стояла, расширив глаза, сжимая кошелек с монеткой «песо» в руке. Ежова продолжала, оглядываясь на компанию.
— Не хочет за компотом нам идти. Рисовать хочет. — Вика взяла фломастеры и, доставая его по одному, стала разбрасывать в разные стороны. — Ну на, рисуй. Ой, а это что за заяц? Дай мне сюда. — она протянула руку к Асиному кролику и схватила его за длинное ухо. Ася моментально вцепилась в его другое ухо и потянула на себя. Тянули в разные стороны. Схватка закончилась моментально. Раздался треск и голова кролика лопнула по шву. Ася с кроличьим ухом в руке не удержала равновесия и попятившись назад, ударилась об радиатор и упала рядом с окном. В глазах вспыхнуло неимоверно ярким зеленым цветом, она зажмурившись и потирая веки вскочила на ноги. Осмотрелась.
Было странно, но в комнате никого не было. На столе сидел кролик, целый и невредимый, лежала тетрадь. Ни фломастеров на полу, ни нового кошелечка на столе. Ася сунула руку в карман - монетка "песо" как и раньше находилась там. Она повернулась к окну и всмотрелась. Дети на улице по прежнему играли. Галина Петровна и воспитатель из второй группы молча сидели на лавочке, опустив лица, уткнувшись в телефоны. Внезапно мяч, пущенный кем-то из детей, приземлился рядом с ними, отскочив от земли, ударил Галину Петровну по руке. Её телефон подлетел на метр в сторону, и она, вздрогнув, нелепо раскорячившись, раскинула руки в попытке его поймать. Но безуспешно. Телефон упал на землю. Галина Петровна в сердцах закричала на футболистов:
— Кто это сделал? Кто? Кто, я спрашиваю? Олухи вы царя небесного... Телефон мне сломать хотите?
Ася, все еще потирая глаза, укоризненно сжала губы, отвернулась от окна и, подхватив длинноухого кролика, сходила в свою комнату — фломастеры были в тумбочке в сохранности и лежали в коробке. Она вышла на улицу и села на скамейку рядом с Галиной Петровной. Мимо прошли, зыркнув глазами на Асю, Ежова, Зимина и двое мальчиков-подростков.
Глава 8
Эпизод 1. Москва. май. 1591
Борис Федорович вошел в царские покои быстрым, уверенным шагом, четко прикладывая каблуки к коврам, хорошо зная, что царь не любит обычных медлительных боярских топтаний в передней. И хотя сам царь был росту малого, приземист и толстоват, телосложения слабого и поступью нетвердый от некоторой расслабленности в членах, тяжел и недеятелен, но от приближенных требовал неутомимости и проворности, быстроты и расторопности как в походке, так и в делах государственных. Федор Иоанович полулежал с закрытыми глазами на резном деревянном кресле со вставками из слоновой кости. Дыхание его было тяжело. Низкое оконце рядом было слегка приоткрыто и в квадратной палате стоял полумрак. Борис подошел и склонил голову.
— Звал ли мя, великый государе?
— Звал, Борис. — царь открыл глаза, лицо было в поту, голос был тих, его лихорадило. — Ослаб азъ вельми. Другую седмицы трясет мя ако былье над полем. Дыхати тяжько и сны лихие видать. Принесох ли еси свиток из духовной грамоты, от отца моего, Иоана Васильевича?
— Принесох, государе великый. — Борис снова поклонился.
— Тако чти мни сё, не дамешкай. — Федор Иоанович закашлялся, кашлял долго и натужно.
Боярин Годунов достал копию списанного со свитка завещания и долго и выразительно, с придыханием зачитывал царю Федору ее содержание. Тот слушал молча, внимательно, изредка покашливал и поглядывая в приоткрытое оконце на двор, вдыхал уличный воздух. Наконец, Борис закончив, замолчал.
— «А ты, сыне мои Федор... во всем бы еси Ивану сыну непрекословен был так, как мне, отцу своему, и во всем бы есте жил так, как из моего слова». — повторил царь слова из грамоты и обратил взгляд на Бориса. — "Аз бо рад бы есмь волю отца своего створити, но несть брата моего Ивана жива, некому челомъ бити; несть паче заступникъ земли русскы, окроме мя, да малалетна Димитрия. Иоану Бог не да. Почто не да, Бориско? Колико подружие у него бяше?"
Борис мимолетно, почти незаметно поморщился, но снова поклонился и ответил быстро, словно давно был готов к таким вопросам.
— Княжиц Иоан уже к совершению старший возраста, третия десятицы лет без трех число достизая своя ему жизни, троебрачен же быв. Отца волею, и не яко прилучением смерти в мужестве лет частое женами его изменение бысть, но за гнев еже нань они свекром своим пострижаеми суть. — Борис замолчал, но приметив, что царь слушает тише добавил.
— Чужоцемцы глаголють, яко...государь, царь и великый княже Иоан Васильевич сына своего большаго, царевиця княжа Иоана Иоановича, мудрым смыслом и благодатию сияющаго, аки несозрелый грезн дебелым воздухом оттресе и от ветви жития отторгну осном своим, о нем же глаголаху, яко от отца своего ярости приняти ему болезнь, и от болезни же и смерть. Страхом царь люда сковал, того для, не дали роду сии княжици.
Царь Федор снова натужно закашлял. — Гэй вы там, ложници, зелье травное мне подать недамешкая, вси иссохло и жге. — сухо, с надрывом прокричал он и тут же прибежала служка с чашей теплого отвара, подождала пока царь напьется и немедля скрылась за дверьми.
— Главу бы ти сняти, Бориско, за сии словеса. Аще бы не был ты коморничий боярин, да цариця Ирина брат — прошипел царь отдышавшись. — Лжа се. Не так был отец мой. Был он вед книгы, мудрости польн, грешьник юст, с Каина до Роувима, но сыны свое чьте и люблише безмерьно, и рукы на не, не вздвигне, аште и в гневе своюмь велики... Вечное благородие ему было отеческое неувядаему посланну цвету, яко утренняя от солнца восходит заря. Не только от Рюрика начало имяху о нем, но от самого Августа цесаря римскаго и обладателя вселенною, влечахуся во своя роды, яко день днесь; паче же. — царь немного помолчал, затем расстегнул воротник шитого золотом кафтана, — А Иоана княжиця вороги отрувли, в томъ смневае ся не вижу азъ. Бабка наше, София Палеолог, смуть чужеземьску хвалила, да с смутъю и отравителей миловала. Отрувли княжиця Иоана.
— Как вам буде угодно, великый государе,— не смутившись, снова поклонился Годунов, однако почувствовал как тончайшая жилка нервно затрепетала под его правым глазом.
Федор Иоанович с трудом встал, с трудом прошелся по палате, заглянул за одну из дверей, словно проверяя не подслушивает ли кто и перекрестившись на образа, и обернувшись замер, опираясь на посох.
— Чьто ище инземци глаголють, о чем своим заморскым господарям докладывают? Не таи, Бориско. О брате моемь единокровнемь Димитрии, от Марии Нагыя рождене, не в закону створене? Рцы истинно еси. Ты мой превий светник, роде и боярин думьскыи главне, велю глаголати без страха в опасении.
Борис подошел поближе и стараясь говорить вполголоса начал:
— Сие рекутъ: другий же благочестиваго царя Феодора брат, яко зело леторасль, на второе токмо по отцы от рожения лето жизни тому наступивши, Димитрия Селунского мироточца имени наречение стяже, по мале сострадалец и свенечник бысть томужде, еще в пеленах от Бога мирови венчеваем царь быти по брате ею, аще и не у нами чювственно царство, но назнаменан был от Бога царь нам датися.
Федор усмехнулся, — Ныне же лстиши, боярине. Ведомо те, Димитрий не в церьковьнемь связе рожден и царевицемь зватися не имать. — царь грузно, изнеможденно сел в свое кресло и пристукнул посохом по полу
— Чуй же волю мою цсарьску, боярине Годунов. Брата моего млада Димитрия, пьрве Уаром нареченного, матерь его Марью, и Андрея, Михаила и Григорья Нагых из удела в граде Угличе в Москву привести и при дворе урядити. Думного дворянина и оружничего Богдашку Белского, града Новаго Нижняго воеводой поставлєнаго, такожде в Москву врнати, опалу с оного цсарьска дворянища сяти и приставити страже к отроку Димитрию Иоановичу, якоже и бе прєдписано еси цсарь и великый государе Иоан Васильевичь въ лета чада юны.
Годунов напрягся. Жилка под глазом забилась сильнее,да так что ему пришлось приложить руку, что б унять это биение.
— Помилуй, великый государю. Како ли сих адовы людишки к твоему светлому двору царскому взвратити? Нагые бояре, власти жадни, хотять видти князя Димитрия мала еси наследника законна, светла царя Федора Ивановича ити. А Богдашка Бельскый мятежникъ.. И похотел Богдан быти болыпи казначея Петра Головина. И за Петра стал князь Иван Мстисловской с товарищи и все дворяне. Мятеж сей усмирили пушками на площадях боярин княже Иван Феодорович Мстисловской с сыном со княжем Феодором да Шуйския, да Голицыны, Романовы да Шереметевы и Головины. И за то сталася прека межу ими.
Федор снова пристукнул посохом.
— То воля мя царска. Аз немощен есмь и Бог може призвати в любы часы мое. Дедичи не имам, не даде мне Бог се. Завещаю царемь по смерти моей брата моего Димитрия Иоанновича, а регентомь ему быти царицы Ирины, дóндеже млад буде. Рцете сье думе боярской, дьякамъ и патриарху Иову. Ныне же Борис идте от мьне, тяжко ми еси. Въ молитвах проведжень день мой. —
Борис поклонился и быстрым, уверенным шагом, четко прикладывая каблуки к коврам вышел.
Эпизод 2. Зареченск. май. 2025
Смешарик долго искала Лёньку. После школы он всегда ждал ее в вестибюле, но не в этот раз. Сегодня Лёньки не было. Она обошла всё здание детского дома, но нигде не смогла его найти. Никто из детей, у кого бы ни спрашивала, тоже его не видели. Спрашивать про него у воспитателей Ирка не решилась. Она растерянно села у входа и стала ждать Асю. Ждать пришлось совсем недолго.
— Цыга пропал, — бросилась к Асе Смешарик, едва та с одноклассниками вошла в здание.
— Как пропал? Куда пропал? — удивилась Ася. — Спрятался?
— Не знаю, я везде искала, никто не видел. Уроки уже закончились, — Ирка пожала плечами.
Тут дверь в небольшое помещение, где дежурили сторожа, открылась, и на пороге показался Алексей.
— А-я-яй, здравствуйте, баронесса, что-то давно не заглядывали к нам. А кто это с вами? — сторож улыбался.
— Это Мимзя, мы дружим, — скороговоркой выпалила Ирка. — У нас друг потерялся. Цыга, то есть Лёнька, вы не видели?
Дядя Леша в своей неизменно серой джинсовой жилетке и пятнистых штанах вышел из сторожки и, покряхтывая, присел на длинную скамейку.
— Мимзя, говоришь? Ну да, Мимзя, конечно, Мимзя. Недаром глаза-то вон как утренняя заря сияют. Мерцана... А Цыгу вашего — нет, не видел, да только вы не переживайте, объявится. Куда же он без вас? Без вас никуда. Объявится... страдалец... — многозначительно произнес сторож. — Да! Вот ведь что. Я прочитал про эту актрису в журнале, который вы мне, баронесса, показывали. Значит, так, светлейшие. Живет она в Санкт-Петербурге, играет в кино. В общем, известная. Зачем вам она?
Смешарик подошла поближе и присела рядом и перешла на шёпот:
— Надо... А там не написано, дядь Леш, что, может, она ищет девочку десяти лет, которая случайно из поезда потерялась? Которая ей дочка?
Сторож вздохнул. — Нет. Такого там не написано. К сожалению.
Ирка встала и взяла Асю за руку. — Ладно, vielen Dank, дядь Лёш. Ну мы пойдем. Тот тоже встал и, шаркая ногами, направился к своей двери. На пороге оглянулся. — В Санкт-Петербурге живёт, запомните, юная леди. И берегите себя.
Громкоговоритель внезапно зафонил и громким голосом директора Зои Васильевны проинформировал: «Воспитанники седьмой группы, всем собраться в комнате воспитателя. Того, кто не слышал, привести за руку. Повторяю. Воспитанники седьмой группы... Срочно собраться в комнате воспитателя».
Дети подтягивались постепенно. Ася и Ирка стояли у окна в кабинете и, нахмурившись, молчали. Они чувствовали, что надвигается что-то нехорошее. Никогда их так еще не собирали. Последней вошла Вика Ежова, таща за руку соседа Лёньки по комнате, мальчика по имени Богдан. Тот упирался, но, получив хорошего пинка от подростка постарше, притих. Галина Петровна и Зоя Васильевна вошли, громко цокая каблуками и с каменным выражением на лицах. Директор взяла бумагу со стола воспитателя.
— Встаньте в одну шеренгу по росту. Я называю фамилию, вы откликаетесь, — приказала она. Ася в шеренге оказалась предпоследней. С края пристроилась девочка Оля. Первой, самой высокой, стояла, раздувая ноздри, Вика Ежова.
— Аркатова Милана... Бабко Олег... Гуменюк Богдан...
Мальчик по имени Богдан промолчал. Директор уперлась в него взглядом и снова по слогам назвала: "Гу-ме-ню-к".
— Шо? — наконец откликнулся тот.
— Не «шокай» мне тут, — взвизгнула директор. — Ты не в своем Мариуполе и не в Одессе. "Я" — надо отвечать. Богдан опустил голову, тут же получив локтем в бок от стоящего рядом мальчика, выдавил: — "Я".
— Ежова Вика... Зимина Наташа... Пантелеева Оля...
Девочка Оля со страдальческим лицом переминалась на месте, стараясь удобнее встать на здоровую ногу, гнусаво просипела: — "Я".
— Левинская Аня... Смешнова Ира... Микоян Марсель...
Марсель, блаженно улыбаясь самому себе, молчал. Директор опять разозлилась. — Так, Ежова, дай по шее этому ксеноморфу, ничего ведь не понимает, чучело гороховое. Вика дернула его за рукав. Тот дернул плечами, продолжая улыбаться, но все равно молчал.
— Ну и оставшиеся. Фомин Артем... Ломов и Цойгу... На последние две фамилии никто не откликнулся.
— Так, не слышу последних. А-у-у. А где у нас Ломов и Цойгу? Не знаете? А я знаю где. Я вам скажу, где. Вот вас тут десять. А должно быть двенадцать. Где еще двое? А двоих из вас увезли инспектора ПНД. А куда увезли? В изолятор для несовершеннолетних правонарушителей. Вот куда. Прямо из школы. И будут они там находиться целый месяц. Исправляться. Хотя чему там исправляться? Горбатого, известно, что исправит. Директор перешла на крик. — И за что? Давайте посчитаем... — она резко вскинула раскрытую ладонь вверх.
— Первое — самовольно ушли в город без разрешения, без сопровождения, что вам всем строго-настрого запрещено. Второе. Чем там занимались? Болтались бесцельно, ломали имущество граждан гаражного кооператива, нанесли им материальный ущерб. Нецензурно выражались, оскорбили человека. И не кого-нибудь, а заслуженного человека, дирижера оркестра. По его заявлению и заведено расследование в ПНД. Дальше что... Четвертое. По камерам отследили их — сломали арт-объект, памятник собаке в парке, а это, между прочим, вандализм называется. Ремонт собаки стоит огромных денег. Ущерб бюджету города.
Смешарик хихикнула. Директор замолчала, гневно смерила ее взглядом. — Тс-с, — шикнула на Ирку Галина Петровна.
— Что тебе смешно, Смешнова? — спросила директор.
Смешарик хлюпнула носом и ехидно спросила: «А как они могли сломать собаку, она же памятник, а они же дети». Зоя Васильевна поморщилась, но не ответила и продолжила. — Ну и, наконец, засыпали Вечный огонь мусором. Главный памятник воинской славы. Мусором. Вы знаете, как это называется? Осквернение памятников, увековечивающих память погибших в Великой Отечественной войне. Это уголовное преступление... Всё ещё смешно тебе, Смешнова? Послезавтра у нас праздник — 80 лет Победы, а эти двое Вечный огонь осквернили. Миллионы людей погибли, солдаты на фронте, мирные граждане, дети пухли и умирали в блокадном Ленинграде от голода и холода, а ты, Смешнова, стоишь тут сытая, одетая, обутая, и смешно тебе.
— Ира, ну-ка немедленно извинись, — потребовала Галина Петровна.
Смешарик набычилась и опустила голову. — Извините, Зоя Васильевна. — За что хоть извиняешься, поняла сама-то? — строго спросила воспитатель.
Смешарик подняла глаза, посмотрела на Асю, потом на директора. — За то, что не умерла там, как они?
— Да... Уж не ерничай мне тут... — Зоя Васильевна повысила голос. — Я знаю, что это ты сбиваешь Цойгу с толку своими байками, сказками про убежать, про мать искать или что там еще вы планируете. Так что твоя вина здесь самая прямая... В общем, наказаны будете все. Месяц без телевизора, планшета и развлечений. И чтоб сидели, как суслики по норкам. По комнатам своим. Чтоб не видно и не слышно было. А Ломова и Цойгу, как вернутся, будем оформлять либо в спецшколу для правонарушителей, либо в психиатрический интернат, посмотрим, что комиссия решит. Все запомните — вам такие выкрутасы не пройдут... Идите.
На выходе, за дверями, Вика Ежова незаметно подошла к Смешарику боком и, сжав до синевы губы, показала ей кулак.
Эпизод 3. Зареченск. май. 2025
Когда наконец закончился физкультурный час, Ася вернулась к себе в комнату на удивление очень уставшей. Она скинула тапки, со всего маху шлепнулась на неразобранную кровать, перевернулась на спину и стала разглядывать проснувшуюся после зимы черную муху, ползавшую по пожелтевшему потолку. Смешарик с ровесниками, сменившие второклашек в спортзале, в это время уже вовсю бегали, прыгали, махали руками, ногами и вертели головой, занимаясь спортивными упражнениями. Девочку Олю пригласила на процедуры медсестра...
— Муха, муха, жу-жу-жу-ха. Муха, муха, жу-жу-жу-ха... — повторила Ася несколько раз шепотом. Та, словно услышав, тут же спикировала вниз и уселась ей на нос. Девочка махнула рукой, и муха исчезла, но опять ненадолго. Вскоре она уже нахально взад-вперед ползала по входной двери. Дверь приоткрылась, вновь согнав муху с выбранного места. На пороге стояла Галина Петровна. Ася виновато соскочила с постели и быстро поправила накидку и подушку.
— Да лежи, лежи, если хочется, Аня. Тебе уже можно... Ты у нас уже, как бы так сказать, на передержке. Временно. Вот я тебе твой телефон принесла, — воспитатель достала из кармана белую пластину смартфона и положила его на письменный стол. — Он заряжен, и там в памяти три номера: мой, семьи Мозес и твоего куратора.
Ася подошла к столу, взяла гаджет в руки и посмотрела на Галину Петровну.
— Какого куратора?
— Ты, наверно, не знаешь, но Диана и Михаэль оставили здесь своего представителя. Он будет в городе до тех пор, пока тебя не заберут. Ты можешь позвонить ему и попросить, что хочешь. Он привезет. Но, конечно, ты знаешь, седьмая группа наказана, лучше для всех не проси, особенно для Смешновой, проси что-нибудь для себя. Это можно.
Для себя Ася ничего просить не хотела. — А что еще можно мне на этой передержке? — она снова задала вопрос.
— Еще можешь съездить с куратором в город, погулять под его присмотром, в кино или в развлекательный центр, в музей или на аттракционы. Куда хочешь. Всё оплатят. Так что до 17 часов у тебя много свободного времени. — Галина Петровна вышла и закрыла за собой дверь. Муха, словно дожидаясь этого, тут же спикировала сверху вниз и довольная продолжила топтать по двери свои маршруты.
Автомобиль подъехал через десять минут. Куратор был в темном костюме и в черных солнцезащитных очках. Асе показалось, что он ничем не отличается от охранников Дианы, а может, это был один из них. Она не разобрала.
— Куда едем, Энн? — без лишних вопросов спросил куратор.
— Домой. — ответила Ася тихо.
Дом в поселке Лесозавод, как и неделю назад, молчаливо глядел на улицу пустыми глазницами разбитых окон. — Мне пойти с тобой, Энн? — спросил водитель. Ася покачала головой. Она поднялась по бетонной лестнице и неторопливо зашла в свою квартиру. Ей вспомнилось, что в первой комнате слева жила повариха тетя Марина с дочкой. У нее самой первой был куплен телевизор, и Ася иногда захаживала посмотреть «Спокойной ночи, малыши». За ней была комната Валентины Ивановны с мужем, веселой и неугомонной, она баловала Асю пирожками. Далее жил мужчина, но он постоянно был в разъездах, что и даже имя его Ася не запомнила. На другой стороне была их с мамой комната и рядом комната Лариных, мужа и жены. Они держали двух кошек. А вот детей у них не было. Ася зашла в свою комнату, походила немного и, прижав к себе кролика, присела на пол в том месте, где раньше стоял мамин диван. Из разбитого окна тоже влетела муха и уселась на осыпавшийся потолок. Асе даже показалось, что муха была та же самая.
— Муха, муха, жу-жу-жу-ха, — сказала ей Ася и вдруг услышала, как что-то тихо звякнуло об оконное стекло. Она выглянула. Под окном стояли Васька Шмелев с сеткой-авоськой, подружка Юлька в панаме, не по возрасту длинная и тощая девчонка, и нытик Сашка-промокашка из первого «А». Васька замахнулся, собираясь кинуть мелкий камушек.
Ася поставила табуретку, открыла форточку и выглянула на улицу. Тот ее увидел и опустил руку.
— Муха-а-а. Пойдем с нами за сметаной в магазин, а потом на карьер гулять, — крикнул Васька. Ася высунулась в форточку и крикнула ответ: — Иду-у-у...
Она заметалась по комнате, скинула колготки, вытащила из ящика серванта и надела чистую юбку на резинке, хотела достать еще чистые носки, но потом просто сунула голые ноги в сандалии и вприпрыжку побежала вниз по лестнице.
— Мы тебя кричали, кричали, а ты всё не отвечаешь, ты спишь днем что-ли? — спросил Васька, размахивая своей авоськой, в которой болталась стеклянная банка.
— Я не слышала, я правда не слышала, — ответила Ася с испугом, что еще немного, и друзья бы ушли гулять без нее.
— А я никогда не сплю днем, днем спят только маленькие, — заявил Сашка.
— Пошли уже за сметаной, а то вдруг не хватит. — поторопил Васька. — Мамка суп грибной варит, сказала сметаны купить, вот смотри, — он достал из кармана и показал Асе металлический рубль с Лениным. — Видала такой? Мамка дала, на сметану. — Дети окружили Ваську, и каждый подержал в руках красивый рубль. Последней была Юлька. Она вернула монету и фыркнула: — Я бы вот и не стала грибной суп есть, в лесу ведь бывают мухоморы... А ты, Муха, стала бы такой есть? — Ася сначала хотела было согласиться, что среди грибов бывают мухоморы и есть грибной суп опасно. Но потом передумала и кивнула.
— Я бы стала бы, я люблю грибной суп.
Юлька снова фыркнула. — Конечно, ты же муха, а мухи любят мухоморы... —
Все рассмеялись... На небольшом расширении дороги по торцам домов расположились молочный и хлебный магазинчики, пирожковая и почта. Толстая продавщица поболтала огромным черпаком в алюминиевом бидоне и налила Ваське в банку густой сметаны. У входа в магазин от грузовика отцепляли полную бочку со свежим квасом. Ася посмотрела на желтую бочку, и ей безумно, просто безумно захотелось пить. Она глотнула и жалобно посмотрела на Ваську. Тот всё понял и обреченно полез в карман за медяками сдачи. Купили большую кружку за 6 копеек и напились по очереди все от души.
Карьер в поселке начали разрабатывать много лет назад, но это дело быстро забросили, берега осыпались и заросли, и в карьере завелась рыба. И он стал напоминать большой пруд. На одном из его берегов у друзей было тайное место. Там стоял сделанный из старых трухлявых досок низкий навес, но под ним была вырыта ямка, и вся эта конструкция напоминала небольшой погреб. У воды плескался плот, неизвестно кем сколоченный из полугнилых бревен.
— Свистать всех наверх, я сегодня капитан корабля, а вы сегодня мои матросы. — важно заявил Васька, как только они подошли.
— Я не хочу быть матросом, — просипел Сашка-промокашка. Юлька добавила: — И я тоже не хочу матросом. Я даже плавать не умею.
— Ладно, будете тогда боцманом и коком. — согласился Васька. — Боцман, приготовить крейсер «Аврора» к походу. Кок, сбегай домой, принеси нам хлеба. С солью. Матрос Муха — приберись в морском штабе, — Васька показал на навес. — А я пойду нарву букет черемухи, чтобы в штабе было красиво. — Ася послушно залезла под навес в "морской штаб" и стала выгребать ладонью скопившийся там за зиму мусор. Внезапно рядом что-то зазвонило, еще и еще раз. Что-то громко звонило и густо вибрировало. Ася пошарила рукой по земле укрытия, но ничего не нашла. Наконец она удивленно открыла глаза.
Телефон лежал рядом, а она сидела на полу в комнате на коленках. Ася схватила телефон, смахнула и поднесла экран к уху. Это был куратор.
— Энн, здесь посторонний у дома, выходите, я иду встречать.
Ася поднялась с пола, тщательно отряхнула платье, спустилась по лестнице вниз и вышла на улицу. У разрушенного крыльца стоял пожилой мужчина с рюкзаком, с лопатой и граблями в одной руке и с бумажным свертком в другой. Сзади за ним подошел водитель-куратор.
— А вы чего тут в заброшке ищете? — спросил старик с рюкзаком. — Не закладки ли? А то я сейчас быстро позвоню куда следует.
Ася отошла от подъезда поближе к машине и ответила: — Нет, не закладки, у меня уже есть все закладки в книжках, мне больше не надо. Я просто здесь жила раньше.
— Жила раньше? — удивился пожилой мужчина. — Я тут всех знал в поселке, а как твоя фамилия-то, девочка?
— Её фамилия Мозес, а вы сами-то кто такой будете? — куратор достал из кармана и раскрыл перед носом старика удостоверение.
— А-а-а! Понял! Я-то? Я Шмелёв Василь Иваныч, пенсионер, мичман в отставке, грядки картошные у меня тут рядом. Живу теперь в новом доме, а грядки-то жалко бросать, вот и ходил картошку садить. — Водитель не дослушал, подошел к машине и открыл Асе дверь. Пожилой мужчина тоже приблизился. Он внезапно развернул сверток и протянул Асе букет черемухи.
— Возьми, девочка. Домой нес, да ладно, еще нарву. Вот напомнила ты мне кого-то, а кого, не могу вспомнить. — Старик неуловимым движением смахнул со щеки слезинку и пошел прочь.
Эпизод 4. Зареченск. май. 2025
— Праздничный концерт, посвященный восьмидесятилетию Победы в Великой Отечественной войне, разрешите считать открытым, — громко произнесла директор Зоя Васильевна. Актовый зал был полон. Младшеклассники и дошкольники заняли все стулья, кто-то стоял, а некоторые самые шустрые уселись было на полу, но им быстро нашли место. Все были одеты в белые блузки и рубашки, на груди были приколоты полосатые ленточки, правда, всем ленточек не хватило, и из-за этого поначалу возникли крики и слезы. Вскоре тем, кому не хватило лент, принесли пилотки защитного цвета со звездами, и все довольные успокоились и приготовились слушать.
— Сегодня перед вами выступит коллектив детского центра творчества, — объявила ведущая и махнула рукой, давая понять, что пора начинать. Участники коллектива читали стихи об отечественной войне, показывали танцы матросов, летчиков и танкистов, на большом экране показывали кадры кинохроники, и, конечно же, звучали песни. И про тальянку, и как бьется в тесной печурке огонь, и про безымянную высоту, и об Алёше. Закончилось выступление общим маршем под День Победы. Зрители хлопали долго. Выступление дома творчества было интересным и всем понравилось.
— А сейчас выступит дежурный воспитатель детского дома № 3 Инесса Владимировна с песней «Эх, дороги», — снова объявила ведущая. Инесса в не в меру обтягивающем платье, подвывая и заламывая руки, запела:
"Эх, дороги… Пыль да туман, Холода, тревоги Да степной бурьян..."
В ее исполнении чувствовалось, что прежде чем попасть на этот праздник, она сама преодолела и пыль с туманом, и холода с бурьяном. В общем, прошла все дороги от и до. Зрители похлопали, но уже потише и пожиже.
— А теперь, ребята, мы проведем небольшой конкурс. Кто из вас знает героев Великой Отечественной войны? Назовите, кого вы знаете и что за подвиги они совершили, — громко объявила ведущая праздника. В зале повисла тишина. К этому явно вопросу не готовились. Дети с удивлением поглядывали друг на друга, но все недоуменно молчали. Взрослые шушукались, но никто не подсказывал. Вдруг вверх взметнулась рука мальчика, и он выкрикнул: — Гагарин? — В зале заулыбались. Раздались еще возгласы: — "Железный человек"?... "Терминатор"?... По залу прокатился смех.
— Нет, ребята, Гагарин тоже герой, конечно, но не войны. И остальные тоже нет. Кто же назовет нам настоящих героев фронта? Зал снова замер. Ася подняла руку.
— Так, девочка, кого ты назовешь?
Ася не спеша встала, поправила блузку и вышла к микрофону. Виновато взглянула на Галину Петровну и начала: — Для меня главный герой войны — это мой дедушка, Петр Карпович. Он был на войне и был там ранен. У него есть ордена и медали. Он даже в отпуск приезжал с фронта и привез губную гармошку. Он мне про это рассказывал и как был на войне тоже. А еще моя мама родилась в День Победы. В этот день кончилась война. Все этому радовались. Поэтому у нее сегодня тоже праздник. — Ася взволнованно перевела дыхание и посмотрела на ведущую. Ведущая терпеливо ждала.
— А еще я хочу... А еще я хочу сказать о пионере-герое войны Наде Богдановой. Она стала помогать партизанам, когда ей было 9 лет. Она ходила и смотрела, где сидят враги, и все рассказывала партизанам. Враги хотели ее убить, но не смогли. Когда я стану старше, я тоже буду пионером, как Надя Богданова. — Ася замолчала, снова взглянув на ведущую праздника. Асины глаза блестели.
— Какая замечательная история. Как тебя зовут, девочка? — спросила ведущая. К ней быстро подскочила Галина Петровна и шепнула на ухо: — "Это Аня Левинская, она из моей седьмой группы". — Ведущая достала из коробки эмалевый значок в виде алой пятиконечной звезды с изображенным солдатом-знаменосцем и цифрой 80.
— Ребята, я вручаю этот значок Ане за ее интересный рассказ о своем, наверно, все-таки пра-прадедушке и о маленькой партизанке Наде Богдановой. Это, конечно, не медаль, но она же будущий пионер, то есть как бы юнармеец, значит, она его заслужила. Все в зале дружно захлопали, и дети, и взрослые.
— А теперь, ребята и уважаемые гости, перед вами выступит победитель конкурса патриотической песни детского дома № 3, воспитанник четвертой группы Данила Катышев, — объявила вставшая рядом с ведущей директор.
— Офицер-р-ры, офицер-р-ры, — как тигр зарычал Данила под фонограмму, — ваше сэр-р-рдце под пр-р-рыцелом. За Р-р-россию и свободу до конца...
«Опять до конца...» — подумала Ася и тихонько пробралась обратно на свое место в последнем ряду. Значок был прицеплен на ее блузку. Ася очень хотела показать его Ирке. Однако Смешарика на месте не было. Ася поискала ее глазами в зале, но нигде не увидела. Девочка Оля, сидевшая рядом, поковыряв в носу, прошепелявила: «А она ушла».
— Куда ушла, в туалет? — спросила Ася.
— Не-а-а, ей Зимина сказала, что ей письмо от её мамы принесли на улице, вот она и побежала, мне даже на ногу наступила и не извинилась. — Ася в задумчивости присела на стул.
— Я предоставляю слово нашему гостю и спонсору, — объявила ведущая, — директору Зареченской бумажной фабрики и его бизнес-партнеру, председателю совета акционеров из Германии господину Вальтеру Клею. Директор фабрики сказал дежурные слова поздравления и передал микрофон гостю... Гость говорил на своем языке, а переводил переводчик.
— В Германии, где я родился, нет такого праздника, — сказал гость. — И не может быть. У нас в этот день не поют и не пляшут. А вы имеете в России такое право — радоваться и веселиться в этот день. Петь и плясать. Мой дед был мальчиком, когда советские войска вошли в Берлин. Город был совсем разрушен. Пищи не было. Советские солдаты со своих полевых кухонь кормили взрослых и детей. Мой дед это запомнил и рассказал мне. Сегодня я поздравляю всех вас с днем окончания войны и хочу сделать маленькую благодарность для победителей. Во дворе, около стадиона, там, где сейчас проходит спортивное состязание для старших детей, стоит полевая кухня. Я приглашаю всех после концерта к ней, поесть настоящей солдатской каши от побежденных. С праздником вас, победители! Веселых вам песен и плясок! — Господин Клей, переводчик и директор фабрики развернулись и деловито вышли из зала.
Смешарик уже мчалась на улицу со всех ног. Распахнув тяжелую парадную дверь, выскочила наружу и побежала к металлическим воротам. У ворот стоял высокий подросток в толстовке с закинутым на голову капюшоном и медицинской маске на лице. Сияя от радости, Ирка побежала к нему.
— Это я Смешнова, это мне письмо. Где мне письмо? — с ходу застрекотала она.
— Вон у него, — подросток показал на другого, стоящего у последнего пролета забора. Второй тоже был в маске. Ирка, не чуя ног, снова побежала.
— Где мне письмо? — спросила она у второго, даже не отдышавшись.
— Вон оно, — парень показал на асфальт под ногами. Там ничего не было.
— Где? — спросила Ирка уже недоверчиво.
— Слепая? На, поближе посмотри, — парень схватил Смешарика за шею и со всей силы бросил на асфальтовое покрытие. Ирка упала и заревела, ударившись лицом, из разбитой губы потекла кровь. Второй подросток наклонился и шепнул: «Тебе привет от Вики. С Днем победы, педовка!» Он поднялся и со всей силы пнул Ирку в живот.
Эпизод 5. Углич. май. 1591
Два всадника, остановившиеся недалеко от большака, на лесистом пригорке, спешившись и сняв сапоги, неспешно перекусывали ржаными лепешками, репчатым луком и соленым салом с толстыми мясными прожилками. Время от времени они прикладывались к фляжкам из бычьей кожи и, сделав несколько глотков медовухи, продолжали свою полуденную трапезу.
— А что, щедро ли сулил новгородский воевода, князе Шуйскый, плату за сие злоесердное убиение ? — спросил первый, прилегши на траву. — Немирьно есть души мою, аще велике крадьбами душь неповинных погубил есмь, а цесарьскы крове не проливал бех инакше.
— Мнозе буде. Доле лиха ликовати есмь. И злата целкови, и сребра розного, и одени богата – всего доволе. И девицю, яко иаблоко для потех обеща, — ответил второй зевнув, тоже лежа, но внимательно приглядывая из-за дерева за дорогой. — Вся добра ти спадут от велия десница. И не воевода иесть той Шуйскый, но боярин думьске, о делех государевых печалуетьса.
Из-за поворота послышался стук копыт. На всех парах мимо промчалась удалая процессия. Два стрельца впереди на добрых конях, за ним экипаж, тянущийся двойкой лошадей, весь покрытый малиновым бархатом и искусной резьбой, за экипажем еще четверо всадников в богатых одеждах. Замыкал процессию третий стрелец. Рядом с его конем, привязанным к седлу, бежал запасной в яблоках конь без всадника.
— Се грядут еси. Годунова Бориске вои в Югличь скачють. Ноне и нам, хоробрым лиходеим, следом их яздити подобают. На нях вьса вина са възложитсе. Игнатка Угрюмой в службе при дворе югличьскомь живе, и ны подъиметь и все повестьсти, како зълдеяние створити лютие добро. Всходем! — Всадники встали и собрав свои припасы и обувшись запрыгнули на коней.
Углич, раскинувшийся на высоком берегу реки Влоги, был окружен деревянными стенами. За стенами – тесные улочки, вымощенные бревнами или просто утоптанной землей. Деревянные церкви уже сменялись каменными, но их купола, покрытые лемехом или оловом, ярко блестели на солнце. В дьячьей избе Михайлы Битяговского было прохладно. Сам Михайло отдыхал на лавке после сытного и плотного обеда, но услышав во дворе шум и выглянув в оконце поспешил одеться и встретить нагрянувших гостей.
Годунов вошел стремительно и завидев на столе полный кувшин с квасом схватил его и жадно опустошил до половины и оглянувшись подал его своим спутникам. Те тоже напились и присели на длинную лавку.
— Здра́в буде, Бори́се Фёдоровичю, здра́ви бу́дете, го́сти лю́бии, молю́ вни́ти и бла́гостью бо́жьей раздели́ти тра́пезу мою́ смире́нную — приветствовал их дьяк с поклоном.
— Ведаешь ли люд сих, Михайле? — спросил Годунов, без лишних церемоний
— Како не ведати? Оська Волохов до Данилка Третьяков да братричь мой Микитка Качалов . Людъе верныи, слугы твое..
— Глаголии пред ними без опасе. Се бо зде пребудут ради съвершеньє Феодора Иоанновича, царя всея Руси, за́поведье. Рёк царь Демитрия Иоанновича, да царыцу Марью, да Нагых ко граду Москве привезть к двору царску, а княжеча в наследники учинити еси.
В комнату вбежал запыхавшись сын дьяка Битяговкого Данила и с порога грохнулся на колени перед Борисом в земном поклоне.
— Яко ли се, Борисе Феодоровиче?, — опешил Михайло, даже не взглянув на сына — невежьно ли вьсе труды нашє бєзуспешьны? Елико мы чрез мамку Васильису сьему младому Митьце корєнье отъврьтных с мєды да с сла́дкы со́кы повлили! Высь двор верова сват в его падучу бoлызнь, и лечьци вьси изгнани быхж, а он всье бог душе не отдають. Ось так мьелок бес. Весь во отцы своюго, Иоанна Васильевича. Боюзни то не ведаеть. На скотнице, егда телята колют, и оком не моргнет. Деток дворных дрюкомъ бьёть. А то всхоще створити стрьхы и с мечемь я поражаеть, глаголя: се вас, бояре, всих погублю, на дръво повелети възнести. Се суть Нагые его супротиву боярскихъ роду молвять. Всех покаражет, иже ихе в Югличь послаше. И нас не cмилуют. Повели, Борисе Феодоровиче, днесь яго отравою лютою напоимъ, вельми крепкою, и постигнетъ кара и чадо и родъ Нагых.
Борис расстегнул воротник кафтана и вытер ладонью пот со лба, — Доколе сежт аз зде, нє творяте ничьтоже. Ле́пше лиши́ти мьне, да въ нємощь къняжьске имя мою вплєтаюти. Поздьно юсть уйжє, нє събꙑст се. К Москъвє прибуджетъ - тже следъ грядет, — с этими словами он встал , — К Нагым ныне идєм в двор княжеске, вельми обрадуем. А ты повели нам мыльню стопити, Михайло. Почию, а заутра, яко сылнце взыдет, в путь пакы сряжу ся. —
Княжеский дворец из белого камня был в три этажа, с крытой красной черепицей крышей стоял на небольшом возвышении. Палаты были просторны, окна прикрыты деревянными ставнями. Рядом были и избы для служившей при дворе челяди и конюшни и погреба с припасами и величественная соборная церковь. Нагие вышли с обедни в приподнятом настроении. Литургия о здраствовании и возвращении из опалы царевича Дмитрия и царицы Марии удалась. Михаил Федорович, брат царицы, спускаясь по ступеням храма напевал басом как заправский иерей: «Яко молимся о животе, здравьи, спасеньи, рабовъ Божиих Демитрея и Марии, и все́х зде́ предстоя́щих и моля́щихся и о е́же умно́жити ле́та живота́ и́х».
Царица Мария, темноволосая, пыщущая румянцем молодая женщина шествовала гордо, сияла, улыбаясь какой-то своей глубокой загадочной улыбкой. Царевич в шитом золотом и серебром кафтане шел рядом. Федор Федорович старший, шедший сзади цыкнул на сына Михаила : "А ни, цысъ, Михаиле. Ни еси дьячек ту, и не что тобе вню храме ектеньже творити. Цысъ." Процессия со всеми слугами неспешно направилась в княжеский дворец. Княжич вдруг выбежал вперед и звонко на всю округу прокричал: «В Москву, в Москву, к тцсарьствию ехати буду, боите ся мене, бояре да воеводы, да врази заморскыи!»
— Матушке, а мы егда в Москву на тцсарьство потягнем, днесь ли? — спросил он у царицы, накричавшись. — Аз бо ныне хощеж ехати, не бавя ся.
Царица улыбнулась: «Пожди, Митенька, се не скора справа. Требна сбратися, помолитися пред ликами святъими, кони добры и выносливы обрести. Та не възгорди ся же прежде потребы. Не тцсарити едем, но оу наследьници тцсарю Феодору Иоановичу сподобитися».
На крыльце Нагих встречала нянька-мамка Василиса Волохова, ее сын Осип и кормилица Арина Тучкова. Осип держал в руках серебряную чеканную братину, до краев наполненную жидкостью. Они поклонились пришедшим. Княжич снова выбежал вперед и оказал пальцем на братину - "Гой еси, что зрети в чаши твоей, холопе?"
— Мо́лви, княже, вкуси́ти некта́ра сего́, из бере́з сла́дка тече́, свеежит и жа́жду утоля́ет безмеерно путникам и и́нымъ сострáждущим, — ответил Осип
— Из твоеж рук не пити йаз быдже, ты бо Бориску прелакавомь служиши, нехаи Василиса подають, — Василиса тут же подхватила серебряный сосуд и протянула Дмитрию.
— Сам испий, Оське, сперва. — вмешалась царица
Осип снова поклонился, взял у матери обратно и с удовольствием ополовинил чашу.
Глава 9
Эпизод 1. Зареченск. май. 1942
Смешарик долго лежала на траве с закрытыми глазами, свернувшись клубочком и ожидая новых ударов, но ее никто больше не бил, и она решила, что все напавшие на неё подростки, видимо, убежали. Когда боль в животе немного успокоилась, Ирка захныкала и дала волю слезам, но в тот же момент почувствовала, что крепко сжимает в руках что-то мягкое и ворсистое. От удивления девочка перестала плакать, размазывая по лицу вперемешку кровь и слезы открыла глаза и поняла, что это "что-то" — Асина игрушка, кролик, которого она взялась было охранять, пока та вышла выступать на празднике. Да так в спешке и побежала с кроликом на улицу, услышав о письме от мамы... Ирка снова взревев, уже от стыда за утащенную игрушку, которую Ася очень берегла, поднялась на ноги...
Ни забора, ни трехэтажного здания детского дома из белого силикатного кирпича рядом не обнаружилось, как и не было небольшого парка и расположенных за ним пятиэтажек. Она оказалась на обочине сельской дороги с обеих сторон которой стоял лес. Несколько ветхих деревянных домов темнели неподалеку. Ни людей, ни собак, ни птиц, никого - полная тишина. Небо было, несмотря на солнечный день, какого-то тёмного зеленовато-синего цвета, словно в грозу. Однако, пока пока Ирка осматривалась вокруг, оно постепенно преображалось, светлело, голубело, мутная зелень растворялась в чистом, насыщенном ароматами трав и нагретом солнцем воздухе . И вдруг Смешарик явственно услышал невдалеке шум. Это был шум мотора. Сначала по дороге мимо проехал мотоциклист, затем еще один, но с уже в мотоцикле коляской и пассажиром. Управляли мотоциклами мужчины в темно-серой одежде с большими карманами на груди. На голове у них были каски, на глазах — мотоциклетные очки. Перед сидевшим в коляске стоял большой пулемет. Мотоциклисты лишь мельком взглянули на Смешарика и промчались мимо.
Затем, громко лязгая задними гусеницами, проехал бронетранспортер, потом еще один, за ним, поднимая пыль, грузовик, полный солдат. За грузовиком снова ехал мотоциклист с коляской, а за ним следовал легковой автомобиль Horch с открытым верхом. Автомобиль, поравнявшись со Смешариком, съехал на обочину и остановился. Мотоциклист тоже притормозил. Из машины вышел военный в фуражке и двое солдат...
Офицер оказался высок и тощ. Его форменная одежда была в пыли, и выйдя из машины он тщательно отряхнул китель, поправил высокую фуражку и пригладил зачесанные назад светлые волосы. Смешарик уже было хотела подойти и спросить, как ей попасть в детский дом, но офицер вдруг сам направился к ней. Солдаты с автоматами на груди сопровождали. Военный приблизился и, остановившись, стал в упор, пристально, немигающе разглядывать Смешарика. Ирка немного оробела, почувствовав от направленного в ее сторону солдатами оружия угрозу, и не смогла выговорить ни слова, лишь снизу исподлобья бросала взгляд на подошедших.
Сзади подъехал и остановился еще один колесный автомобиль, бронированный, с маленькой пушкой и пулеметом сверху. Небольшая дверь сбоку открылась, и из машины вылез еще один офицер. Он был моложе, пониже ростом и пошире в кости.
— Herr Major, warum haben Sie angehalten?? — прокричал он издалека.
Высокий оглянулся и махнул рукой второму, приглашая подойти.
— Kurt, hast du jemals so etwas gesehen? Wir sind über zweitausend Kilometer durch dieses wilde Land gereist, aber ich habe noch nie ein Kind wie dieses gesehen. Hauptmann, sehen Sie sich ihre Kleidung an! Diese Shorts aus amerikanischem Stoff, diese Tennisschuhe mit dem bunten Muster und diese Schleife auf ihrer Brust. Sie sieht aus wie ein kleines Mitglied von "Wandervogel".
— Was ist das für ein Brustband, was ist das Besondere daran? — спросил молодой офицер.
Майор усмехнулся. — Dieses Band des Ordens des Heiligen Georg des Siegreichen wurde von Kaiserin Katharina die Große, des Russischen Reiches als Auszeichnung gestiftet. Sie ist... Sophie Auguste Friederike von Anhalt-Zerbst-Dornburg, eine Cousine des preußischen Königs Friedrich des Großen. Warum trägt das Mädchen so ein Band? Das würde mich interessieren.
Капитан был в военной кепке с козырьком и двумя пуговицами посредине, скрепляющими хлястики. Он грубо схватил Георгиевскую ленточку с футболки Смешарика и дернув оторвал, а затем протянул её Ирке под нос.
— Деффочка, приччин есть ти одъевать лента?
Смешарик втянула голову в плечи и облизала до сих пор кровоточащую губу.
— Это нам Анна Ивановна надела. Она нам почти всем надела. — ответила она тяжело дыша и отступила на шаг назад
— Anna Ioannovna?, — захохотал майор — Hör mal, Kurt, das ist doch eine Komödie. Anna Ioannowna ist auch eine russische Kaiserin... Sie auch Herzogin von Kurland und Semgallen, Gemahlin Friedrichs III. Wilhelm. Ich mag dieses Kind sehr, das mit den Symbolen königlicher Macht zu uns gekommen ist.
— Und Sie, Baron, wie ich höre, kennen Sie die Geschichte Russlands gut? - язвительно спросил капитан
— Nenn mich nicht so, Kurt. Der Führer hat uns den Dienst in der Wehrmacht verboten, und ich habe mir geschworen, dass es niemand erfahren würde. Aber du, mein Freund, weißt es, also sag es nicht laut. — покачал головой майор. — Ich kenne die Geschichte Russlands. Früher herrschten in diesem Land deutsche Aristokraten. Doch die Kommunisten und Juden setzten dem ein Ende...
Мимо проехала, подняв облако пыли, большая колонна грузовиков с прицепленными сзади пушками. Капитан проводил ее взглядом и посмотрел на часы.
— Herr Major, in einer Stunde müssen wir uns in dieser kleinen Stadt Sarechensk zu einer Besprechung treffen. — Он махнул рукой вперед, туда, куда направилась колонна. — Wir verschwenden Zeit. Außerdem ist das ein idealer Platz für einen russischen Scharfschützen oder einen verrückten alten Mann mit einem Jagdgewehr. Wahrscheinlich ist sie nur als Köder hier. Erschießen wir sie einfach und machen wir die Sache fertig. — Капитан потянулся к кобуре.
— Warte, Kurt. Das ist verrückt, aber diese Russisches Kind erinnert mich an meine Nichte Elsa. Ich war jung, sie noch ein Kind, und wir verbrachten jeden Sommer in Füssen in unserem alten Burg. Wir standen uns sehr nahe. Später sang sie wunderschön, wurde Sängerin und lernte dann diesen Schurken Weiß kennen und rannte mit ihm durch. Zuletzt hörte ich etwas von ihr aus Polen. Ich suchte dort nach ihr, aber vergeblich. Und jetzt erinnert mich diese Russisches Kind an sie. Das ist verrückt, Kurt. — остановил его майор.
— Bitte erschieß mich nicht.. — застрекотала Смешарик, срывающимся голосом, — Ich kann auch singen und tanzen.
Офицеры удивленно переглянулись. — Versteht ihr uns? — спросил майор, — Verstehst du Deutsch? Das ist doch Wahnsinn!
Ирка, не дожидаясь ответа, сглотнула пересохшим ртом и, покачиваясь в такт, гнусаво запела:
— Сигма, сигма-бой, сигма-бой, сигма-бо-о-ой. Каждая девчонка хочет танцевать с тобо-о-ой.
Впереди, в отдалении, послышалась стрельба, ухнуло несколько взрывов. Майор взял Смешарика за руку и, подтолкнув вперед, почти силой закинул ее в машину. Автомобиль, ударив по газам, сорвался с места.
Эпизод 2. Зареченск. май. 2025
С утра к детскому дому стали незаметно стекаться волонтеры. Приезжали на автомобилях, мотоциклах, велосипедах, ну и, конечно же, на общественном транспорте или на своих двоих. Кто как смог. Большинство были в «фирменной» оранжевой униформе. Собирались в спешке, и прибыло, наверно, человек под пятьдесят. По расчетным временам прибытия ожидалось еще столько же. Около угла ограждения, через дорогу, в небольшом пустыре, покрытом ранней зеленью с цветами мать-и-мачехи, выставили большую палатку для координаторов...
Сергей «Рихтер» Коновалов, старший группы, вышел из штабной палатки с пачкой листовок и подошел к своим. Пятеро поисковиков в нетерпении ожидали его.
— В общем так, кто пропал, знаете уже... Девочка десяти лет, из детского дома... Вчера... Здесь... В 12:10.
— Бегунок? — спросил Ромео, он же Роман Чуйкин, молодой рабочий.
Сергей тяжело вздохнул: — Не знаю. Может, и нет. Непонятно всё пока. Тут такое дело: МВД задержало двух парней из строительного колледжа. По камерам с детдома видно, что они вроде как конфликтовали с ней у входа, из-за какой-то личной неприязни. Сейчас с ними работают органы дознания. Парни говорят, что когда девочка была рядом, посреди бела дня вдруг гром грянул. Очень мощный. Сотрудники детдома это подтверждают – у них как раз соревнования на стадионе шли. Говорят, так шандарахнуло, что уши заложило. А эти двое утверждают, что бахнуло так сильно, что их чуть с ног не сбило, в глазах потемнело, а когда опомнились — девочки уже и след простыл. — Рихтер разделил листовки на части и стал выдавать каждому. — Возможно, подростки что-то недоговаривают, пытаясь выгородить себя... Но пока версия с похищением не подтверждается, будем исходить из того, что предположительно она после удара грома также была испугана и дезориентирована и убежала в неизвестном направлении...
— А камеры-то что? — спросила «Элис», она же Ульяна Селезнева, студентка, приехавшая из областного центра. — Видно по камере, как она убежала?
Сергей смерил ее взглядом, словно несмышленого школьника.
— Было бы видно, я так бы так и сказал. Я сказал - предположительно. Камеры в 12:10 перестали работать и писать. Весь район был обесточен на час. Наверно, коротнуло подстанцию после разряда от грозы.
— А собаку использовали? — Ульяна не унималась. Остальные участники группы тоже застыли в ожидании ответа и внимательно смотрели на Рихтера.
— Это информация закрытая, но тем не менее я вам скажу. Инфорги сообщили, что да, вчера была собака, она взяла след в здании, довела до места конфликта и всё. След обрывается. — Поисковики переглянулись и замерли со скептическим выражением на лицах.
— В общем, как бы то ни было, работаем как всегда — опрос, расклейка ориентировок, осмотр дворов, патрулирование улиц… — Сергей закинул небольшой рюкзак за плечи. — Наше задание на сегодня — микрорайоны в границах от Малой и Большой Речной до Северного шоссе. Работаем в парах, связь постоянная. Всё докладывать мне. Со мной в паре — «Арни». Вторая пара — Липницкие. «Элис» в паре с «Ромео». — Ульяна угрюмо взглянула на Романа и, набычившись, отвернулась.
— Элис, ну что опять? Что за фокусы? — повысил голос Сергей. — Ульяна продолжала стоять и не отвечала. — Ладно, со мной в паре пойдешь. Всё, начали работать. — Он, не дожидаясь её, широким шагом направился к жилому микрорайону. Та вприпрыжку пыталась его догнать.
Третий час поисковой работы результатов не принес. Никто не видел беглянки. Кто-то был на даче, кто-то смотрел парад по телевизору, а кто-то в центре города, но свидетелей побега не находилось.
— Странно, выходной день, неужели не было ни одного парня, пригласившего девушку в парк погулять в это время? — в сердцах выговорил Сергей, когда они в очередной раз вышли из подъезда.
— Ничего странного, — откликнулась «Элис», — вот ты же меня почему-то никуда не приглашаешь...
— Ульяна, не начинай опять эту тему. Я тебе уже сказал, что когда мы были у Липницких дома, я слегка был нетрезв и сожалею о той своей минутной слабости.
— Минутной? — возмущенно выпалила «Элис». — А мне показалось, что эта слабость была не меньше полутора часов. Я неделю потом водолазкой шею закрывала, а потом тональником... — Пискнул зуммер домофона. Малорослая старушка в ветровке, вышедшая из крайнего подъезда, вела на тонком поводке коричневого длинношерстного чихуа-хуа, второй песик той же породы, светло-бежевый и короткошерстный, бежал рядом свободно. Голову женщины украшала видавшая виды желтая соломенная панама. Ульяна тут же бодрым шагом направилась к ней.
— Простите, пожалуйста, бабушка, мы поисковики из отряда «Лиза Алерт». Посмотрите на фото, вот эту девочку вы не видели поблизости вчера или сегодня?
Старушка кинула взгляд на листовку и, внимательно и строго посмотрев снизу вверх на Сергея и Ульяну, погрозила крючковатым пальцем.
— Нехристи вы, вот вы кто. Исковики... Я-то всё вижу. Исковики... В церкву-то ведь не ходите? Я-то всё вижу. Исковики. Христа забыли. Службы не слушаете. К святому Причастию не являетесь. Не исповедуетесь. Я-то всё вижу... — Старушка подняла песика с земли на руки. — Бесами одержимы. Куртки-то вон красивые надели, на глазах очки, а сами слепы, в уши провода сунули, а сами глухи. В гордыне да в блуде, как в болоте грязном и топком, погрязли. Исковики...
Сергей поморщился. — Бабуля, так всё-таки, что насчет девочки, не видели? Вчера случайно не гуляли с по микрорайону собачками в это время? — Песик на руках женщины визгливо и агрессивно затявкал. Ульяна от резкого звука отступила назад.
— Гуляли, гуляли... Мы-то гуляли. Мы-то каждый божий день гуляем, всё мы-то с Бусей и Нюточкой видели... — ответила старушка нехотя.
— Что видели? Расскажите, что видели... — не отступал Сергей.
Пожилая женщина опустила песика на землю, тот боязливо присел рядом, поджав лапы. Она взяла листовку в свои руки и долго и внимательно рассматривала, не отрывая взгляд, затем перекрестилась и забормотала: «Ангеле Божий, хранителю мой святый, от Бога с небесе данный, прилежно молю тя: ты мя днесь просвети и от всякога зла сохрани, ко благому деянию настави и на путь спасения направи. Аминь» — приложившись губами к листовке, она бережно свернула ее в трубочку и сунула во внутренний карман ветровки.
— Нюточка вчера побежала не к Шошину ручью, где всегда днем гуляем, а к сиротскому дому. Мы с Бусей за ней едва поспевали. Я кричу: «Нюта, Нюточка!» Она не слушает, бежит! Добежала до парка и встала как вкопанная и глядит. Я подхожу и говорю: «Ты что, проказница моя, убегаешь? Что ты делаешь?» А она не слушает меня совсем, стоит смотрит вперед. Чу! А там впереди у загородья ангелочек, как белое облачко по дорожке то и порхает, светлая, чистая, как утренняя заря, как первый цветочек в саду, радостная бежит, вся светится от счастья... Я и замерла тоже. Чудо-то какое, святые угодники! — старушка снова перекрестилась.
Сергей и Ульяна в ожидании молчали. Пожилая женщина сделала шаг, словно собираясь уходить.
— И что же было дальше, бабушка? Дальше-то что с девочкой? — спросила Ульяна-«Элис».
— Что, что? Два бесенка ей дорогу перегородили, вот что, бить стали. — Она вздохнула. — Вот Господь её и вознес. Вознес горемычную, как дух бесплотный. Вот и всё. — Старушка снова сделала шаг.
— Подождите, что значит вознес? Куда? Похитили её? Там автомобиль был?
— То и значит. Не было никакого автомобиля. Никого больше не было. Куда Господь указал, туда и вознеслась. — Женщина, явно не желая больше разговаривать, поправила панаму и поковыляла по тротуару, потягивая на поводке Бусю.
Сергей стоял задумавшись, почесывая подбородок.
— А Шошин ручей — это где? — спросила Ульяна совсем не в тему, словно не зная, что еще сказать.
— В трех кварталах отсюда, речушка так называется. Собачники там постоянно в пойме гуляют. Наши сегодня туда тоже выдвинулись. Кстати, а вчера там днем берег обвалился, подмыло, видно, хорошо талыми водами...
Эпизод 3. Углич. май. 1591
— Се, княжицю, сорочица тобе на облаченье, и мати твоя ждет в горницах к трапезе богоугодней. Сложи кафтан праздничный, оденися в ризу домашнюю — Кормилица Арина Тучкова подошла к сидящему на покрытому шерстяным ковром полу княжичу Дмитрию. Тот увлеченно играл новыми деревянными резными фигурками, полученными в дар от старцев Кириллова монастыря и сделанных усердными монахами: лошадкой на колесиках, медведем, стоящим на задних лапах, и оскаленной лохматой полусобакой-полуволком...
— Р-р-р-р — У-у-у-Ав-ав-ав, — Р-р-р-р. — Княжич словно не слыша ее обращение продолжал игру. В этой игре медведь противостоял чудовищной собаке. Та металась со всех сторон и так и эдак, но мишка не давал слабину и умело отмахивался от лохматого монстра. В конце концов деревянный медведь бросился вперед всей своей тушей и опрокинув противника навзничь придавил к полу.
— Ойе, отче князю, Димитрие Иоановичу, мати тцсарица жьдеть тебе вже, — заголосила тут кормилица причитая, — Не вели тцсарици непослушати, а мне еси казни преяти ....
Дмитрий, снова не обращая на нее внимания, деловито привязал кусок льняной бечевки поверженной собаке на голову, посадил медведя на лошадь и быстро кругами одной рукой стал катать лошадку с сидевшим медведем вокруг себя, а второй волочить за ними побежденную собачью фигурку. Через несколько минут, устав елозить по ковру княжич встал и раскрутил привязанную деревянную собаку в воздухе над головой. «Го-й-да», «Го-йд-а», «Го-й-да» — кликал он каждый раз, прокрутив очередной круг. Бечева раз за разом со свистом разрезала воздух, но вдруг внезапно слабый узел лопнул, и деревянная собачья кукла улетела в угол, попав и чуть не разбив лампадку у иконы Иоана Предтечи. Лампадка закачалась.— "Го-й-да", — еще раз громко вскрикнул Дмитрий и бросив в сторону игрушки, распластался на ковре, дрыгая ногами.
— Аз, Дьмитре, князь Юглицьске глаголю ти, Аринко — заявил он, лежа на полу и вращая глазами, словно до сих пор крутился вокруг себя. — Не хощу к ясти идети, хощу с малыми жилецами на дворе бегати, камени врещи в бочьву, и в тыку играти, да на юродиве Гришьце яко на коници скакати...
Арина упала на колени перед княжичем и снова запричитала: «Вкуси, княже, хлеба Богородичина, да сладок сык из берез гоненен испий, а втомь Василиса тя на игрища детьчии водеждь». Дмитрий еще немного подрыгал ногами, но затем вскочил и побежал в верхние палаты, громко крича: «Мати, мати, хощеж аз причастити хлеба Богородичина...»
На заднем дворе, за небольшим заборчиком у крепостной стены собрались дети дворовой прислуги. Когда появился княжич с сопровождавшей его нянькой Василилисой, мальчишки не отвлекаясь на пришедших тщетно продолжали пытаться вытащить занозу в застрявшую в босой пятке у одного из детей - Ивашки Красенского. Но заноза сидела глубоко и все решили, что Ивашке лучше пойти за помощью. Вызвался ему помочь доковылять Гришка, сын Козловский. Петрушка Колобов и Баженка Тучков остались играть. Сначала затеяли было "Волчий хвост", но игроков для этой забавы не хватало и решили сразиться в тычку...
Две фигуры, одетые рыбаками, подплыли на лодке со стороны Влоги и вытащили на узкий берег сети, делая вид, что собираются их разбирать и чистить. Сами же с помощью крепкой веревки с крюком быстро и умело вскарабкались на невысокую стену княжеского кремля и спустились на кремлевский дворик. Скрываясь за молодыми деревцами, лихие люди остановились у деревянного заборчика, за которым приютилась крохотная рубленная часовенка. За заборчиком явственно слышались детские голоса. Один из приплывших внимательно наблюдал сквозь щель в ограждении.
— Що зрети? Исти ли Гришке знак дал? Колико суть их? — нетерпеливо спрашивал второй.
— Мнозе. Чєтверо млады, княжичь да служька. — заскрежетал зубами первый, - Аще борзо изскочим, гомона створим, люд посадскыи сбежит ся, и не буде нам корысти. А вона... два отходята, то добро еси, то нам в помочь... Аз приложу прыслужницю дрыном, а ты имай Дьмитре и сверни емоу выю. Крове лити не имамы. Аз с тыла поиду, ты же враты отвори...
Игра в тычку была любимой у дворовой детворы. На землю чертили линию, и нужно было так ловко бросить заостренный толстый гвоздь-свайку, чтобы он попал за черту и воткнулся острием в грунт. Сначала черта было совсем рядом, и воткнуть гвоздь за ней было легко, но затем она переносилось всё дальше и дальше, и эта задача становилась всё более сложной. Подавальщику, повторно не попавшему ни разу из десятка бросков, забивали свайку в землю по самую шляпку и для продолжения ему нужно было достать ее зубами, под смех и улюлюканье друзей-игроков. Тот кто не мог это сделать становился "коником". Мальчишки могли бросать свайку сидя у него на спине или даже ездить на нем до черты и обратно. Сегодня княжичу не везло. Черта была в четырёх аршинах от него, и ему никак не удавалось воткнуть свайку в землю. Она или втыкалась мимо, или, вот невезенье, попав за черту, падала. Осталось три попытки, при неудаче после которых он должен был стать подавальщиком для следующего игрока. Княжич весь напрягшись старательно целился. Внезапно у часовенки раздался шум. Нянька Василиса, сдремавшая на лавке у часовенки, получив удар поленом по голове, упала без чувств. Человек с замотанным тряпицей лицом перешагнул через нее и не мешкая направился к княжичу, увлеченному игрой. Мальчики Петрушка Колобов и Баженка Тучков, увидев это и почуяв неладное попятились к выходу. Здесь их и ожидал другой незнакомец, то же с замотанным до глаз лицом. Он схватил мальчишек одного за шею, другого за волосы и стал удерживать, не давая им выбежать за калитку.
— Ой, отроке, а яке в тебе красне бусице на выи? Исти богато оне? — обратился подошедший к Дмитрию лихой человек. — княжич обернулся, вздрогнул от неожиданности, огляделся и увидев второго злодея отступил на шаг. Глаза его расширились, но вместе с тем в них загорелся яростный злой огонек.
— Аз князь велик Дьмитре Иоанновичь есмь, а ты челядинь чий будеши? — звонко прокричал он. — Велю тобе лиха не творити и отпустити жилеци малыя. И ити восвояси отсюду прочь. А то како оудрьжу тя. — Дмитрий выставил вперед руку с гвоздем-свайкой. Незнакомец быстрым движением схватил его за широкий рукав шелковой рубахи, отведя в сторону свайку, а второй рукой обхватил шею и стал душить. Однако и княжич неожиданно оказался ловок, он выдернул руку и неглядя вонзил гвоздь-тычку в ногу злодея. Тот вскрикнул, схватил кулак княжича, сжимавшего гвоздь, выдернул из ноги и в исступлении махнул кулаком со свайкой княжичу в шею. Дмитрий захрипел и обмяк. Злодей отпустил тело княжича на землю и прихрамывая пошел к подельнику. Тот продолжал крепко держать испуганных увиденным мальчуганов за волосы
— Идьте в княжьскы хоромы и рецете, яко с княжичемь Дьмитромь беда чорна напала, гневомь падучимь. Отъ болести тоя паде на землю и ненарокомь на кол остер наткнувше. Аще же кривду не сречете, обрящу вы и изгублю яко плтенци единого по единому. Да весте сие. — тыкая пальцем в лицо мальчикам злобно прошипел незнакомец и обратился к приятелю. — Подержь я ты, доки аз на стену взлезети. Подранен мя дес кнежьскыи. А коли свисну, тако скоро идши по мне. — сказал он и зажав кровоточащее бедро ладонью заковылял к стене кремля.
Лодка с мужчинами в одежде рыбаков уже изрядно отошла от берега, когда за княжескими стенами гулко и пронзительно ударил колокол. Они обернулись. Раненый лиходей перематывал ногу платком, снятым с лица. Его подручный налегал на весла. На пару секунд над мысом просверкали зеленоватые зарницы. Гребец, увидев, удивленно произнес: «Светить сё, а грому не, лето сухо будеть" — и еще сильнее заскрипел уключинами.
Эпизод 4. Зареченск. май. 2025
— Левинская! Ле-вин-ска-я! — Учительница начальных классов Марина Львовна посмотрела поверх очков на Асю, но та ее совсем не слушала. — Еще раз повторяю... Ле-вин-ска-я! К тебе обращаюсь. Хватит уже мечтать. У нас сейчас урок рисования, изобразительного искусства, а не урок витаний в облаках.
Ася, сидевшая неподвижно и пристально смотрящая в одну точку перед собой, наконец пошевелилась, повернув голову взглянула то ли на учительницу, то ли сквозь нее и опустила глаза на свой альбомный лист. Он был нетронут и белоснежно чист. Парты вокруг тихонько поскрипывали. Одноклассники старательно рисовали, усердно сопя, шуршали карандашами, восковыми мелками изредка переговариваясь шепотом. На доске висел большой плакат изображавший огромное, неуклюжее, похожее на чудовищных размеров дуб, неизвестное науке растение. Рядом другой - "Птицы России, познавательно развитие". Дети, поглядывая на них, пытались изобразить нечто у себя в альбомах.
— Аня Левинская, рисуем, рисуем. Что-то непонятно? Рисуем тему «Весна идёт». Побольше ярких цветов в рисунке, чтобы показать, как природа просыпается после зимы. Если можете покажите цветом голоса птиц и растений.
Ася поглядела на учительницу неодобрительно.
— Весна уже кончается. Лето скоро начнётся. — бурча под нос, тонким голосом возразила она.
Марина Львовна подошла к Асе сзади и замерла. Девочка затылком почуствовала, как повеяло холодком.
— Ах, извините, госпожа Мозес, а мы-то не знали. Что весна подходит к концу, что лето у нас скоро начнётся... мы то не знали.
Дети засмеялись. Сначала прыснул один, затем другой, и, как эпидемия, по классу покатилась лавина смеха. — Госпожа Мозес! — показывая на Асю пальцем, вопил Антошка, вечно разгуливающий в дорогих, но грязных и стоптанных кедах. — Мозес! — растянув рот до ушей, голосила с задней парты бесформенная Полина с жёлтыми бантами на голове. — Госпожа ! — ухохатывался Максим, единственный, кому за участие в спортивной секции хоккея разрешили носить на уроках олимпийку с сине-красно-белым-флагом. Учительница не вмешивалась, лишь наблюдая с легкой улыбкой за происходящим. Ася оглянулась — не смеялась только девочка Оля. Оля Пантелеева, соседка по комнате в детском доме.
— Так, ну-ка телефоны на край стола, и сделали мне тишину, — скомандовала учительница, увидев, что кто-то из детей решил поснимать на уроке это внезапное шоу. Ученики притихли.
— Аня Левинская, я тебя не узнаю в эту неделю. Вялая какая-то стала. Хмурая. Пререкаешься со мной. А ведь одна из самых лучших учениц в классе. Хоть и новенькая. Смотри, я через несколько дней выставляю оценки за год. А если у тебя там будут вместо пятерок тройки? — Учительница положила руку на разноцветный Асин дневник. — Или тебе теперь все равно? Все равно тебе? Ладно, не хочешь рисовать весну, рисуй с доски мировое дерево. В четвертом классе будете его подробно изучать. Вот плакат висит. Срисовывай...
Ася не мигая и глядя на доску опять замерла без движения. Время все более приближалось к концу урока, но рисунок на ее листе так и не появлялся.
— Почему не рисуешь дерево, Аня? — подойдя снова спросила Марина Львовна.
— Мировых деревьев не бывает. — опять пробурчала Ася, не отрывая взгляд от доски. — Бывают елки, березы, тополи и другие разные деревья.
Учительница ничего не сказав на это, вернулась на свое место и сразу объявила, чтобы все дети сдавали рисунки. Уложив кипу альбомных листов в папку, Марина Львовна достала из другой папки свернутый треугольником листочек из тетради.
— Так, дети, послушаем сюда, — громко объявила она. — Вчера мы с вами писали письма нашим доблестным бойцам на фронт. Я вам рассказывала, как наши воины, не жалея своих жизней, героически сражаются с врагами, с бандитами, с наемниками НАТО. И вы все, конечно, под мою диктовку написали хорошие, добрые письма поддержки нашим защитникам. Защитничкам нашим, так сказать. — Она прокашлялась. — Они совсем не за деньги, как наймиты НАТО, а из чувства долга перед родиной, по призыву верховного главнокомандующего, все как один встали плечом к плечу со своими. А вот Аня Левинская, ребята, под диктовку, как мы, писать не захотела. Не захотела писать, как мы гордимся и поддерживаем их патриотизм. — Ученики обернулись, и стали поглядывать на Асю удивленно. — А что же написала она? — продолжала учительница. — Послушаем... Аня выйдет к доске — Учительница развернула треугольник.
"Здраствуйте. Пишет вам ученица 2 класса, уже почти 3. Я учусь на хорошие отметки. Наша учительница говорит что вы воююте на войне с фашистами. А мой дедушка сказал что война с фашистами кончилась. Еще он говорил что надо хорошо сушить портянки тогда не будет мозолей. Вы сушите портянки. А бутылки с бензином надо бросать на танк сзади. Если он увидит спереди и мимо проедет. У меня есть звездочка как у настоящего октябренка. Я желаю и вам получить много медалей как у дедушки. Еще есле вы на войне встретите Смешарика, которая потерялась, скажите ей что я ее жду. И Цыга ждет тоже ее. Моему дедушке на войне спас один человек. А кто он не сказал. Пусть и вас кто нибудь спасет тоже. Ученица 2 класса, почти уже 3, из детского дома на улице Западной. Жужакова Ася."
В классе воцарилось молчание. Ученики непонимающе глазели на Марину Львовну, исподволь подхихикивая, словно ожидая момента, когда можно будет смеяться в полный голос. Аcя стояла у доски, опустив глаза в пол.
— Письмо солдату, ребята, это не просто письмо, это важное школьное мероприятие, включенное в план патриотической работы, и здесь ничего не надо сочинять. Я вам всё написала на доске, продиктовала, что надо было написать. Что у тебя там за отсебятина, Левинская? Про портянки, про бензин, про октябренка? Что еще за Шарики-Смешарики, Цыги какие-то. Я вам что зачитывала? Как вы гордитесь нашими бесстрашными воинами, которые все как один по приказу президента вышли на поле битвы, как они отважны и сильны, как враги разбегаются при виде их храбрости. Как наша партия «Единая Россия» мудро и справедливо заботится о наших солдатах, чтобы они ни в чем не нуждались. Как мужественны командиры и генералы смело отправляя солдат на верную гибель — Марина Львовна замолчала, задумавшись.
Зазвенел звонок. Дети ожили, завертелись, зашушукались.
— А подписалась почему какой-то Жужаковой? Это еще что такое? Я понимаю, скоро уедешь, сменишь фамилию, но пока еще ты учишься в российской школе и ты здесь Левинская. Поняла, Аня?
Ася подняла опущенные в пол, полные слез глаза. Сквозь влагу хищно блеснула ядовитая зелень. Девочка подошла к парте, собрала свои принадлежности в ранец и пошла к двери.
— Я еще никого не отпускала, Левинская, — грозно одернула ее Марина Львовна.
— Я - Жужакова, — ответила Ася тихо и вышла из класса.
Эпизод 5. Зареченск. май. 2025
— Ма, ну зачем ты вызвала меня, как школьника, я подумал, что-то случилось, примчался, бросил все свои дела. Что за спешность такая? —
Сергей (Рихтер) Коновалов шлепнулся и растекся по мягкому стулу, с немым укором поглядывая на мать.
Юлия Владимировна, пожилая, высокая, подтянутая, сухопарая дама, не спешила отвечать, раскладывая документы по органайзерам.
В кабинет постучали и, не дожидаясь ответа, тут же заглянули. «Юлия Владимировна, я по согласованию плана консультаций к ЕГЭ для 11 классов», — доложил звонкий женский голос, но, очевидно увидев в кабинете знакомого посетителя, носительница голоса замолчала, а встретив напряженный встречный взгляд директора, добавила: «Я попозже зайду».
Сергей проводил взглядом затворившуюся дверь и снова спросил:
— Ма! Так что случилось?
Юлия Владимировна наконец оставила документы в покое и взглянула на него.
— Просто хочу поговорить. Ты нам с отцом не звонишь, не заезжаешь.
— Ма, ну я очень занят. У меня поиски. Вторую неделю ищем девочку-третьеклассницу. Сегодня Курбские озера надо обследовать. Был свидетель, что видел там... — Сергей разгорячился.
— А кто такая Ульяна? — невозмутимо перебила его мать.
— Ульяна? — Сергей замер удивленно. — Ну есть у нас такая пигалица в «ЛизаАлерт».
Юлия Владимировна укоризненно покачала головой.
— Пигалица... Подростком ты бегал по заброшкам, пока не свалился с компрессионным переломом. Потом увлекся Encounter — все выходные и проходные ты там. Потом решил стать туристом и отправился на Урал. Вернулся еле живой. Теперь вот ты поисковик. Тебе что не хватает? Острых ощущений? В 32 года? Отец передал тебе в управление производственную базу, но ты две недели там не появляешься. Хорошо, он сам присматривает, а то разворовали бы уже всё.
— Да неинтересна мне эта база — не мое это, не мое, — ответил Сергей раздраженно. — При чем тут Ульяна?
Юлия Владимировна достала из стола и подала ему бумажную полоску с двумя цветными линиями посредине. — При том. Сегодня это принесли в конверте. На нем — Сергею от Ульяны. Может быть уже достаточно для тебя поисков дементных пенсионеров, разных неадекватов и чужих детей? Может пора своих найти? Тем более далеко ходить для этого не надо. — Она кивнуда на бумажный тест. — Мы с отцом не вечные. Пора остепенится, Сережа.
В дверь робко постучали, но никто не вошел. Потом робко постучали еще раз.
Юлия Владимировна промокнула бумажной салфеткой увлажнившиеся глаза и с кое-как справившись с комком в горле ответила: «Ну кто там еще? Кто там?»
Дверь открылась, и на пороге появилась девочка, с виду явно из младших классов, в белой футболке с приколотым на груди красным значком «80 лет Победы» и розовым рюкзаком в руках. Она бочком-бочком протиснулась в кабинет и прилипла к стенке, не говоря ни слова. Глаза были большие, ярко зеленые, они в упор, не мигая смотрели на Юлию Владимировну.
Директор смяла салфетку в кулаке, бросила ее в ведро и попыталась улыбнуться. Младшеклассники в ее кабинете были редкие посетители, и, судя по серьезному выражению лица, повод для визита явно был серьезный.
— Ты из какого класса, девочка? Что ты хотела?
— А вы и есть здесь самый главный директор? — тонким голосом спросила вошедшая и, получив утвердительный кивок головой, добавила: — Я из второго «В».
Юлия Владимировна посмотрела с недоверием.
— Хм. В нашей гимназии нет второго «В». Есть только А и Б.
Девочка приблизилась к столу, волоча ранец по полу. Подойдя, она так же не мигая уставилась на директора и громко зашептала, словно рассказывала секрет.
— Я из другой школы. Только я не хочу туда больше ходить. Я хочу в вашу школу ходить. Я могу даже на автобусе ездить. Мне Диана проездной купит. — Она замолчала на полуслове, словно поперхнувшись, и добавила: — Наверно.
Директор улыбнулась. Никогда еще малышня сама не приходила и не просилась в ее учебное заведение.
— Видишь ли, в чем дело, девочка. У нас ведь не простая школа, у нас гимназия с гуманитарным уклоном. У нас учатся только особенные, способные детки.
— Я здесь раньше училась. Я способная детка. — ничтоже сумняшеся, заявила оппонентка.
— Это не все. У нас платное обучение. Твои родители смогут платить деньги за учебу?
Девочка удивленно замолчала. Губы у нее задрожали. Она неуверенно нагнулась к полу, подтянув к себе рюкзачок. Юлия Владимировна, решив, что разговор закончен и девочка уходит, снова повернулась к сыну. Но посетительница молча покопалась в рюкзаке и осторожно выложила на край стола коробку с фломастерами и телефон.
— Вот. — выдохнула она
— Что это? — удивилась женщина.
— Вот. Это фломастеры, почти новые, я чуть-чуть только, капельку рисовала. Еще телефон. Это вместо денег. У меня нету денег. А кролика я не могу дать, он сейчас у Смешарика, и кролик тоже не хочет, чтобы его отдали насовсем. Вот. — Она наклонилась над столом и отодвинула свои сокровища от себя. — Ой, я забыла, вот еще что есть. — Девочка снова присела к ранцу, достала бумажный из бокового кармана бумажный кошелечек и вынула из него кубинскую монетку "песо" и положила ее рядом с телефоном.
Юлия Владимировна удивленно оглядела все это богатство и заинтересованно подхватила двумя пальцами монетку.
— Смотри, Сережа, это "песо", у меня в детстве была такая, отец подарил, я маленькой хотела собирать монеты, а потом, помню, поменяла ее на значок и стала собирать значки. Republica de Cuba. 1 peso. 1965. Со звездой. Ну прям как и моя была. Откуда у тебя такая редкая монета, девочка? Кстати, как твое имя?
— Я Ася, — опять шепотом представилась незнакомка, искоса поглядывая на Сергея, словно не желая, чтобы он подслушал. — Мне ее Юлька поменяла, моя подружка, когда я в другом месте жила, с мамой, не в детском доме...
Юлия Владимировна положила монету обратно на стол и вздохнула.
— Ма, у вас же должны быть бюджетные места, возьми ее. — Сергей встал с кресла и тоже подошел к столу. Юлия Владимировна взглянула на сына.
— Бюджет на младшие классы закрыт, Сережа. — Директор отодвинула фломастеры и телефон с монетой от себя. — К сожалению, Ася, я не смогу взять тебя к нам. Давай сейчас я позвоню, и за тобой приедут. Из какого ты детского дома?
Ася, поджав губы, спрятала всё в ранец и, подойдя к двери, остановилась.
— Не надо за мной ехать. Меня возит машина Дианы и куратер. Она вон там, у калитки стоит. — Ася показала на окно.
Юлия Владимировна и Сергей подошли к окну. Водитель белого автомобиля на стоянке, увидев девочку с розовым ранцем, вышел и заботливо открыл заднюю дверь.
Глава 10
Эпизод 1. Зареченск. июнь. 1942
Командный пункт резервного полка обеспечения 256-й пехотной дивизии девятой армии вермахта под командованием генерал-фельдмаршала Моделя разместился в здании бывшего дома культуры работников речного хозяйства. Гипсовый Сталин перед зданием, окруженный пестрой клумбой из бархатистых амарантов, разноцветных астр и низкорослых бархатцев, был тут же бесцеремонно разбит кувалдой, скинутой с первого же грузовика одноглазым фельдфебелем, под одобрительные улюлюканье и возгласы солдат и младших унтер-офицеров.
В девять часов утра совещание у командира полка, полковника Штойбена, было в самом разгаре. Обсудив у большой карты на стене успешные атаки на южном фронте в районе Воронежа и в Крыму и планирующееся вскоре большое наступление на Сталинград и Северный Кавказ, полковник перешел к ситуации на западном фронте, где и протекали с переменным успехом боевые действия группы армий «Центр».
Офицеры, закончив доклады об обеспечении дивизии боеприпасами, обмундированием, горючим, медикаментами и прочим, по очереди садились на свои места. Майор интендантской службы Генрих фон Кальмер также бодро отчитался об оборудованных продовольственных складах и их охране, о поставках консервированной говядины, сухпайков и шоколада, об организации поставок продовольствия на линию фронта и в госпитали, посетовав на отсутствие железнодорожного сообщения, попросил выделить дополнительный автотранспорт.
— Да, Генрих, машины будут. — бросил взгляд на него полковник, вполне удовлетворенный докладом. — Наши заводы в Германии работают на полную мощность. Будут скоро новые машины. — и обернулся к офицерам.
— Господа, а теперь очень приятная новость. — его лицо растянулось в улыбке. — Майор Кальмер приказом генерала Моделя с сегодняшнего дня произведен в оберст-лейтенанты с награждением, — он загадочно выдержал паузу, — крестом "за военные заслуги... с мечами". — полковник торжественно вынул из стоящего рядом шкафа коробочку с наградой и с довольным видом вручил Генриху.
— Аплодисменты, господа!!! Поздравляю вас, Кальмер! — присутствующие встали и с одобрительными возгласами захлопали майору. — И это еще не всё, — вновь заговорил полковник. — Новоиспеченный оберст-лейтенант Кальмер назначен исполняющим обязанность заместителя начальника тыла 11-й пехотной дивизии группы армии «Север». Вы довольны, подполковник?
Генрих застыл от неожиданности, но затем вытянулся по струнке и вскинул правую руку вверх. - Я воль. Так точно, господин Оберст. Служу Великой Германии.
Штойбен похлопал его по плечу. - Я в вас верю, Генрих. Вы зарекомендовали себя как ответственный, достойный награды и новой должности офицер. Поверьте мне на слово, к началу зимней компании 1943 быть и вам полковником. Северное направление не в приоритете у фюрера. Поэтому там множественные проблемы с обеспечением, продовольствием. А русские упорно сопротивляются и постоянно уничтожают наши базы и склады. Работа вам предстоит большая, Кальмер. Ваш предшественник на этой должности крупно проштрафился и отправлен на передовую, нижним чином. Такая вот там ситуация. Мой вам совет, подполковник - не жалейте гражданских и максимально изымайте запасы продуктов у местного населения. Все подчистую. Вызывайте зондеркоманды, используйте народную полицию, гестапо, но выполните план обеспечения. Войска должны быть сыты — Полковник сел на место и достав сигару, закурил.
— Господа офицеры, я вас больше не задерживаю, приступайте к выполнению своих обязанностей. Фон Кальмер, я попрошу вас остаться... — он неожиданно добавил приставку к фамилии, явно намекнув на особенное происхождение, затем сидел долго, молча и с удовольствием смаковал ароматный сигарный дым.
— Спасибо за сигары, Генрих. Вы умудряетесь доставать мне самые лучшие итальянские «Тосканы». — наконец вернулся к разговору Штойбен. — Я хочу обсудить ваш рапорт, поданный несколько дней назад. — Он достал из ящика стола исписанный лист бумаги. — В рапорте вы озаботились судьбой некой местной русской девочки и ходатайствуете об отправке ее в Германию, к вашим родственникам в Фюссен. Я правильно понял?
— Так точно, герр Оберст.
Начальник сжал губы. — Объяснитесь, подполковник... Я понимаю, когда мы отправляем в Германию наши трофеи, золото, антиквариат, драгоценности, меха... Но «это» вам зачем? Вы что, на воспитание брать собрались? Этого второсортного русского ребенка? Вы, потомственный барон фон Кальмер, три недели возитесь с этой маленькой советской дикаркой, таскаете ее везде за собой, поите, кормите офицерским меню, а теперь вот решили отправить ее к своей семье... Не понимаю... — он выжидательно уставился на Генриха.
— Герр Оберст, в моем рапорте указано...
— Да ни черта там не указано, — прервал его полковник резко, — ваши юношеские переживания по поводу потерянной племянницы Эльзы вылились в экзальтированные всплески заботы неизвестно о ком? Вернее известно, о расово неполноценном ребенке врага...
— Герр Оберст...
Но полковник вновь не дал ему высказаться. —Молчите , Кальмер! Мне известно о ваших политических взглядах, известно, что вы не пожелали служить в Ваффен СС, вы не пожелали вступить в нацистскую партию. А вот это знаете что? Тоже рапорт. Это рапорт о ваших задушевных разговорах с подчиненными. Не удивляйтесь, подчиненные не зря едят свой хлеб.
«Опять удалось стравить белые народы в бессмысленную войну... Фюрера вдохновляли идеи Фридриха Ницше, который отзывался с теплотой обо всех славянах и не уставал гордиться польской составляющей своей крови. Идеологом коммунистов был махровый Карл Маркс, который люто ненавидел всех славян. А русских – в особенности.... Всё должно бы быть наоборот, но было именно так, как было. И это делает войну бессмысленной для её участников. Но очень полезной для реальных разжигателей этой бойни...»
— Вы это говорили? — Лицо полковника налилось красным румянцем, в голосе зазвучали металлические нотки. — Говорили? Я закрыл на этот рапорт глаза. Слова словами, но вы отменный специалист своего дела. Я это ценю. А теперь что? У всех на виду вы решили еще и в благотворительность поиграть? Это уже не шутки. Следующий рапорт может быть не мне, а в службу безопасности СС или СД. Понимаете ли вы это, барон Кальмер?
Генрих, все еще стоял навытяжку и посверкивая глазами, молчал.
— Ваш перевод инициировал я, подполковник. Знайте это. И не благодарите. Не болтайте языком и не совершайте таких ошибок на новом месте. Вам сутки для передачи всех дел гауптману Курту Краузе. Завтра утром отбудете в 11-ю пехотную дивизию. Поняли меня?
— Яволь. Так точно, господин полковник.
— А теперь прошу рассказать, зачем вам вся эта возня с ребенком. Как её имя? — спросил полковник, смягчившись.
— Я зову ее Ирма, господин полковник. Она жила в детском доме здесь, в Зареченске. Но по ее рассказам у нее есть мать в Санкт-Петербурге. Актриса кино. Девочка рассказывает, что три года назад она потерялась при поездке на поезде. Мать ее не разыскивает.
— Разве русские не переименовали Санкт-Петербург в Ленинград? — удивился Штойбен.
— Да, он теперь так называется. Но девочка упорно называет его по-другому. Далее, я полагаю, там где она содержалась был не простой детский дом. Например вся одежда на ней имеет бирки «Сделано в Китае» со странными символами. Она бегло говорит по-немецки, без акцента, хотя и знает мало слов. Любит петь. Однажды вечером перед сном она запела знакомую мне мелодию. И знаете, что это было?
— Что же интересно? Что-то из Вагнера? — полковник криво улыбнулся.
Генрих, не оценив юмора, продолжил. — Нет, не из Вагнера, господин полковник. Это был наш фамильный застольный гимн Кальмеров, сочиненный придворным композитором. Откуда она его знает? Вот после этого я и решил отправить ее в Фюссен. Думаю, здесь есть какая-то загадка.
— Хм, — полковник достал еще сигару и, прикурив, затянулся, — да вы присаживайтесь, Генрих, закуривайте. Тот опустился на край стула и достал сигарету.
— Меня очень удивило, что ее волосы всегда в идеальном порядке, хотя ни я, ни штабс-ефрейтор Вальберг, который присматривает за ней, не видели ни разу, чтобы она причесывалась. — Генрих затянулся. — Я как-то специально взлохматил ей прическу, и через минуту волосы сами по себе плавно заняли свое исходное положение. Волосок в волосок.
— Значит, она причесывается втайне от вас. — Штойбен тоже сидел в облаке ароматного дыма. — А волосы, наверно, просто жесткие, не требуют ухода.
— Она утверждает, что все сотрудники детского дома и некоторые дети имеют личные карманные телефоны размером с ладонь.
— Что-о-о? — полковник подскочил на месте. — Что за бред? Что за детские сказки? Зачем детям карманные телефоны, она сказала?
— Сказала. Смотрят Tik-Tok и играют в Roblox. Что это, я не знаю.
Штойбен сел на место и некоторое время молчал.
— Знаете, Кальмер, фюрер когда-то был очень привязан к Берниль Ниенау. «Дитя фюрера», как её называли. Идеальный арийский ребенок. Но потом неожиданно выяснилось, что она еврейка. Фюрер никогда больше не встречался и не вспоминал о ней. Вы должны уехать и забыть о вашей Ирме. Я отправлю её в Германию, обещаю вам, барон.
— Благодарю, господин полковник. Разрешите идти сдавать дела Краузе? — и получив одобрительный кивок, Генрих немного замялся и добавил: — А вы заметили, герр Оберст, что за те три недели, пока она здесь, нет ни налетов русских бомбардировщиков, ни диверсантов, ни партизан. Тишина и покой, и слышно, как поют птицы.
Эпизод 2. Зареченск. июнь. 2025
Ася, сидя на кровати, внимательно, уже не в первый раз, разглядывала свой школьный дневник. Пластиковая обложка немного потерлась, но наклейки с единорогами и разномастными ушастыми стичами прилепились на ней намертво... Дневник был заполнен лишь на треть. Она пролистала все от первого урока в феврале и до самого-самого последнего в конце мая. Пролистнула и пустые листы. На предпоследней странице дневника красовались ярко красные, выставленные учительницей Мариной Львовной оценки за год. По всем предметам стояли ровные четверки, по музыке и физкультуре — маленькие премаленькие пятерки, по рисованию — большая цифра три. Ася на всякий случай еще раз поднесла страничку поближе, к самым глазам, чтобы случайно не перепутать тройку с оценкой отлично, может быть, закорючка стоит совсем в другую сторону? Может, там все таки стоит пятерка? Но нет. Это точно было удовлетворительно. Ася грустно вздохнула и отложила дневник на постель.
В коридоре раздался возня, шум, потом кто-то загавкал по-собачьи, ему в ответ раздалось кошачье мяуканье. Затем снова загавкали и снова замяукали, уже не дожидаясь, пока лай прекратится. Ася встала и выглянула за дверь.
У входа в комнату на коленках стояла девочка Оля Пантелеева, напротив ее, присев на четвереньки, стояла незнакомая девочка из другой группы. Не обращая внимания на выглянувшую Асю, они, довольные собой, некоторое время гавкали и мяукали друг на друга. Затем девочка Оля головой толкнула дверь и, как была на коленках, проползла в комнату.
— Мяу, — протяжно выдала она с блаженным видом и, добравшись до своей кровати, растянулась рядом на полу.
— Ты чего? — спросила Ася. — Заболела?
— Мяу, — снова произнесла Оля и кое-как, стараясь не опираться на больную ногу, взгромоздилась на кровать. — Я сегодня — квадропер, — заявила она и добавила уже агрессивнее: — Мяу-у-у-у! Я сегодня киска, буду мявкать и ходить на четырех лапах.
— Зачем? — удивилась Ася.
— Просто я хочу быть кошкой или даже лучше, — Оля мечтательно закатила глаза, — или даже лучше быть котенком. Ты хочешь быть котенком?
— Не хочу. — Замотала головой Ася, — Я хочу быть художником. Хочу рисовать большие картины с красными флагами и буквами, которые висят на улице. Что бы все ходили мимо и улыбались. А котенком я быть не хочу. — Тут Ася взглянула на дневник, взяла его в руки и нервно спрятала под подушку. — Только меня не возьмут теперь в художники, мне ведь тройку по рисованию Марина Львовна поставила...
— А у меня тройки по всем урокам. Мя-у! Мя-я-яу! Мне лучше, чем тебе. С тройками в кошки можно. В кошки даже с двойками берут. В кошки даже с единицами берут. Мя-я-у! Кошкам вообще учиться не надо. Можно спать хоть весь день. Все их любят. Все их гладят. Дают всякое вкусное и молоко в любое время, а не только в ужин. — Оля облизнулась. — И если у кошки болит или хромает лапка, ее никто не ругает, а жалеют все и на ручках держат. А еще никто не бьет их по больной лапе. — Она инстинктивно потянула край платья, закрывая ногу.
Несмотря на попытку Оли спрятать большой синяк на бедре, Ася его увидела.
— Откуда это у тебя?
— Ежиха, — Оля сморщилась. — Я мяукала в коридоре, а она идет и говорит: «Ну-ка, чудовище, открой дверь в комнату мне быстро». Я пока вставала долго, она меня за это и пнула со всей силы. — Она снова попыталась закрыть большое темное пятно на ноге. — А ты можешь?
— Что можешь? Пнуть тебя? — удивилась Ася.
— Ты можешь превратить меня в кошку?
Ася вытянула губы в трубочку, потом подтянула верхнюю губу к носу и недоуменно помотала ей из стороны в сторону.
— Как я тебя превращу? Я же не умею. Я ведь не превращательница в кошек.
Оля загадочно улыбнулась и почесала мизинцем в ноздре.
— А почему тогда у тебя глаза светятся ночью? В темноте? А? Как у кошки...
Ася отодвинулась от Оли чуть подальше.
— Ничего у меня не светится. Не ври давай, — ответила она и еще чуть-чуть отодвинулась.
— Ну не верь как хочешь, я-то видела. В одном мультфильме, э-э, там были феи, они летали и у них глаза светились. Ты, наверно, фея? Жужачковая фея?
— Я просто Жужакова. Это фамилия такая. А феи бывают только в сказках. И в мультфильмах. Давай я лучше тебе усы как у кошки нарисую и хвост из полотенца сделаю? А еще тебя надо причесать, ты такая растрёпаная вся. Кошки не ходят растрёпами. Ну-ка садись на стул.
Ася достала фломастеры и старательно вывела на лице у Оли усы, накрасила кончик носа, наставила кошачьих веснушек и подрисовала длинные кошачьи ресницы. Затем взяла в правую руку большую расчёску и положила левую Оле на голову...
— Что у нее с армлетом? Сможете отсканировать? — Мужчина в черной кожанке неподвижно стоял на бруствере подбоченившись и упершись одной ногой в рельсу. Женщина в белом комбинезоне и перчатках склонилась над телом в черном подряснике и платке, неподвижно лежащую на гравийной насыпи.
— Нет, Лукас Ладимирович, не пингуется, чип разбит подчистую. И на первый взгляд его разбили заранее. Я запрашиваю бэкап из облака по айди. — Женщина встала и протянула полупрозрачную пластину мужчине.
— Та-ак. И кто тут у нас?... Пантелеева Ольга Валерьевна. 2016 года рождения. Инвалид третьей группы с детства. Воспитывалась в детском доме. Послушница Свято-Николаевского женского монастыря. Не судимая. Не замужем. Детей нет. Да! И как тебя угораздило под поезд-то здесь попасть, Ольга Валерьевна... — Ответа не последовало.
— Я, кажется, наслышана о ней. — Женщина в белом отряхнула колени. — Матушка Ольга, местная легенда. В местных новостях как-то был сюжет. С юности несет послушание, а в постриге монашеском ей отказали. За то, что людей больных принимает и молитвами исцеляет, как говорят. На год вперед очередь выстроилась. Вот за то и недолюбливает ее игуменья и монастырское начальство. Хотели и из монастыря выгнать, да заступились кое-кто из правительства области. Не выгнали. А теперь вот тут лежит.
— Ладно, сворачиваемся. — скомандовал мужчина. — Отзывайте дроны. Тело в экспертизу. Всем побыстрее покинуть это место. Еще кого-нибудь собьет, не дай бог...
...Расческа выпала у Аси из руки и с грохотом упала на пол. Девочка отдернула руку, словно обожглась. Оля обернулась и непонимающе посмотрела на Асю.
В коридоре раздался детский крик. Кто-то без остановки и на ходу громко верещал, но из-за расстояния что именно разобрать было нельзя. Наконец, когда крикун явно приблизился к комнате, его слова стали понятны.
— Смешку нашли. Смешку нашли. Ирку Смешнову нашли. В больнице сщас. Смешку нашли... Смешку нашли...
Эпизод 3. Зареченск. июнь. 1942
Легковой автомобиль Horch с открытым верхом был намыт, начищен и блестел на ярком летнем солнце, как новые хромовые сапоги барона фон Кальмера, пошитые за приличное количество рейхсмарок у частного сапожника в Жешуве. Штабс-ефрейтор Вальберг неспешно погрузивший в машину два чемодана и картонную коробку с вещами оберст-лейтенанта и, дожидаясь его, сидел за рулем и мычал на губной гармонике мотивчик, чем то отдаленно напоминающий грустный марш. Смешарик была здесь же, она ерзала на заднем сиденье и доставая двумя пальцами из большого бумажного пакета по одной штучке, усердно поглощала французский крекер, запивая его молоком из большой металлической кружки с выпуклым гербом. Крекер был ароматный, нежный и просто таял во рту.
— Фройляйн Ирма, ещё молока? — спросил Вальберг, увидев, что запрокинутый Смешариком старинный прибор показал свое дно.
Девочка встала с сиденья, немного присела на месте со скрещенными ногами, затем слегка наклонила голову, придерживая одной рукой край платья, на скорую руку перекроенного из почти нового солдатского кителя, а другой протянула шоферу кружку.
— Спасибо, герр Дитер, еще да, пожалуйста. — ответила она. Штабс-ефрейтор деловито достал из корзины с провизией большую плоскую стеклянную бутыль с молоком и, не жалея, отлил из нее до краев.
— Ваш книксен очень впечатлил, — улыбнулся Вальберг, — я вижу, уроки господина Кальмера идут вам на пользу... — Смешарик не ответила, поскольку рот был занят молоком, она лишь кивнула ему вместе с кружкой. — И вашему аппетиту можно позавидовать, фройляйн, — добавил Дитер с улыбкой. — Сразу видно, как вы голодали в этой варварской стране. Кстати, какое ваше любимое блюдо, фройляйн Ирма? Я вот, например, без ума от белых баварских сосисок с горчицей.
Смешарик второй раз опустошив кружку, осторожно поставила ее на сиденье, другой рукой проверила, на месте ли Асин кролик. Кролик был рядом и лежал на заднем сиденье в углу. Девочка придвинула его поближе к себе.
— Дохлая кошка.
— Что дохлая кошка, фройляйн, где? — удивился штабс-ефрейтор.
— Моё любимое блюдо — это дохлая кошка. — ответила Смешарик и замолчала, но, увидев удивленное лицо Вальберга, продолжала. — Однажды зимой моя мама пришла радостная, сказала, что сегодня праздник рождества, а она поменяла свой золотой браслет на дохлую кошку. Мы ее сварили в кастрюле целиком. Эта кошка была очень вкусная. С тех пор я не ела ничего лучше.
Дитеру показалось, что ее глаза во время рассказа сначала заблестели, а потом вдруг вспыхнули мельчайшими зелеными искорками. Вальберг удивленно хмыкнул, покачал головой и в задумчивости потеребил ручку рычага передач, но потом отпустил ее и снова взялся за отложенную в сторону губную гармонику.
— А может, фройлян Ирма, еще раз споёт ту песню, а я ей подыграю?
Смешарик была не против спеть. Она вышла из машины и встала рядом. Дитер усердно сжимая губы заиграл на гармонике всё тот же мотивчик, напоминающий грустный марш.
— Здесь нет меня-я, где на песке-е не пралегли-и твои следы-ы, — запела Ирка громко, лишь слегка гнусавя и приподняв правую руку. — Часовые у входа в командный пункт переглянулись, расслабившись и ухмыляясь они переминались с ноги на ногу. Из стоящего невдалеке кузова грузовика выглянуло несколько удивленных солдатских лиц. — Где птица белая в таске-е, где птица белая в таске кружит у пенистый воды-ы...— продолжала Ирка, одновременно покачивая ладонью над головой.
— Браво. Бра-а-Во!— раздался сзади возглас.
К машине незаметно подошли Кальмер, гауптман Краузе и полковник Штойбен. — Браво, Блодхен! — ехидно улыбаясь, снова похвалил девочку Краузе. Смешарик посмотрела на него, втянула голову и насупилась. Полковник Штойбен протянул Генриху пакет с документами и похлопал по плечу.
— Прощайтесь, оберст-лейтенант, и в путь. Завтра к вечеру вы должны прибыть в новую должность. — Сказав это, они с капитаном вернулись на крыльцо, где неслышно о чем-то переговаривались.
Кальмер взял Смешарика за руку и отвел к единственной уцелевшей вокруг круглой клумбы скамейке. Они присели.
— Ирма мне нужно ехать, я тебе говорил. Но это ничего. Тебя отправят в Германию. После войны встретимся в Фюссене. Ведь так? — Смешарик сидела, скрестив ноги и вцепившись руками в колени. Она исподлобья взглянула на стоявших на крыльце.
— Я не зна-а-ю. — Пожала она плечами и кивнула в сторону — Вон те, они, очень злые, они думают обо мне плохо.
— Не придумывай, Ирма. Всё. Будет. Хорошо. — Генрих слегка замешкался задумался, но затем решительно полез в нагрудный карман и, достав пакет с крестом «За военные заслуги с мечами», незаметно от всех сунул Ирке в карман.
— Это тебе на память. Сохрани. — Генрих встал и, поправил форму и фуражку, и твердым шагом проследовал к машине. Легковой автомобиль Horch в сопровождении мотоцикла с коляской фыркнул двигателем и, взметнув облако пыли, выкатил на дорогу...
... Дверь сзади захлопнулась...Смешарик привстала на локтях, почувствовав, что кто-то молча потряс ее за плечо. Голова кружилась, лицо и ладони были в ссадинах, спина от удара сапогом сильно болела. В подвале был полумрак, и Ирка, тихонько поскуливая, попыталась разглядеть, кто перед ней.
— Ну слава те богу, жива. — произнес незнакомец глухо. — А я всё гадаю, чай не помёрла ли ты. Тобя, девонька, кто сюды скинул? И за что?
Ирка продолжала поскуливать и не отвечала. В свете узкого окошка с решеткой под перекрытием она наконец рассмотрела человека. Незнакомец, заросший щетиной был в окровавленной гимнастерке, правая рука была перебита, опухла и безжизненно болталась. Лицо было молодо, но от изнеможения, грязи и ран казалось старым и дряхлым.
— Ну полежи, полежи, оклямайся, — продолжал незнакомец и, выворотив из угла дернистый ком земли, положил Смешарику под голову. — А меня-то Петром кличут, Петром Осиповичем, так, значится. Из окружения, вишь мы, девонька шли, да не дошли. Всех моих сотоварищей в лесу постреляли ироды фашисты, а меня подранили. Теперь уж всё, поди, ни свидеть своей деревни, ни родителев не обнять. Эх!
Ирка повернулась к пленнику и зашептала.
— Курт сказал: «Что с этой теперь делать?» Второй сказал: «Генрих хотел, отправить ее в Германию. Мы отправим». И засмеялся. Еще сказал: «Завтра отвезёшь ее на станцию и посадишь в спецвагон на Бухенвальд...» Смешарик замолчала, но ненадолго. — Курт привел меня в этот подвал, схватил за волосы и пнул сапогом. Крикнул: «Это твой новый дом, Блодхен». Вот Scheiße. Смешарик закрыла глаза.
До вечера просидели в полудреме. Когда начало смеркаться, послышался далекий гул самолетов. Красноармеец подошел и снова потрепал Ирку за плечо.
— Просыпайся, девонька. Смотри, наши летят. На запад. — Он привстал на цыпочки и выглянул в зарешеченное окошко. — Ты с каким-то Цыгой всё баяла? Приснилось что? Смешарик поднялась и тоже подошла к окну. Раздались залпы зенитных пушек. В небе засверкали разрывы снарядов. Но бомбардировщики уже заходили в атаку. Одна из первых же бомб прямой наводкой неслась в клуб речников. Раздался оглушающий взрыв, здание наполовину рухнуло, завалив выход и половину подвала. Стена с окном зашаталась, но устояла. Решетка на окне погнулась и с одной стороны отошла от стены, образовав небольшую щель. Пленники, стряхнув с себя мусор и щебенку, встали у окошка. Их потряхивало.
— Лезь, девонька, в окошко, видишь, щель там есть, узко, но пролезёшь, — сказал красноармеец и подсадил Смешарика. Ирка вылезла наружу. В ночном воздухе пахло гарью, бензином и кирпичной пылью. Пушки продолжали стрельбу, самолеты, сделав круг, снова заходили на цели.
— Дяденька Петр, вы тоже лезьте.
— Мне не пролезть, решетка мешает, узко, — ответил тот снизу.
Ирка с почерневшим от пыли лицом обеими руками схватилась за железо и стала раскачивать ее из стороны в сторону. Глаза в свете ночи изумрудно блестели, как зеленоватые звезды из созвездия Весов. Каким-то неимоверным усилием ей удалось загнуть решетку так, что та болталась лишь на трех прутьях.
— Лезьте, пожалуйста, — зашептала она, схватила Петра за рукав гимнастерки и натужно потянула на себя.
Красноармеец Петр, с трудом протиснувшись и поднявшись на ноги, придерживая раненую руку, пробормотал Ирке: «Бежим, девонька, пока оне не очухались. Огородами до речки доберёмся, а там и лес рядом. Не найдут. Бежим».
— Ой, забыла, а я кролика-то Мимзиного там внизу оставила, — вспомнила Смешарик. — Мне кролика нужно забрать. — С этими словами она встала на корточки и опять, не задумываясь, полезла в подвал. Полуразрушенные стены трещали, то здесь, то там посыпались кирпичи и обломки.
— Поспешай, девонька, поспешай.
Наконец из отверстия снова показалось чумазое лицо Смешарика, одной рукой она прижимала к груди кролика, а вторую протянула Петру Осиповичу. Тот схватил её и потянул наверх. В этот момент огромный кусок стены рухнул, продавив собой перекрытия подвала и завалив отверстие. Из отверстия взметнулась наружу удушливая каменная пыль. Петр почувствовал, что в ладони, только крепко державшей Ирку, стало пусто. Красноармеец Жужаков вытащил наружу здоровую руку и бессильно упал на землю, закусив зубами рукав гимнастерки, чтобы не закричать. Развалины здания на пару секунд окутал зеленоватый туман и тут же рассеялся без следа.
Эпизод 4. Зареченск. июнь. 2025
— Значит на самом деле всё это правда, да, Элис? — Сергей (Рихтер) Коновалов замедлил шаг и укоризненно впился взглядом в Ульяну. — И зачем был нужен весь этот перфоманс с тестом для беременных в конверте?... — Он остановился.
Ульяна (Элис) Селезнева, красная как рак, нервно крутила телефон в руках.
— Прости. Прости. Прости. Тысячу раз прости. Так получилось. — затараторила она. — Я просто тогда была в каком-то трансе. Я просто не знала, что мне делать. Мне казалось, что ты хочешь меня бросить, что ты меня избегаешь, что я тебе не нужна. — Ее голос задрожал, переходя в отчаянный шепот. — Мне одна девочка с нашего курса сказала, что надо к твоей маме пойти объясниться, а я побоялась и решила прислать этот тест. Я была в отчаянии. — Ульяна опустила глаза. Сергей, криво улыбнувшись, кивнул: — Да-да, конечно. Элис в гору не пойдет, Элис гору обойдет... А как ты ее нашла? Хотя что я спрашиваю, ты же у нас айтишница. По фото пробила?
— Да, пробила, — Ульяна попыталась тоже улыбнуться, но вышло неискренне и заискивающе. — Я еще не айтишница, еще только второй курс... Вообще-то я сначала не в технический хотела, на философию и социологию поступать, только меня отговорили. Сказали, гуманитарии сейчас не нужны...
— Отчего же не нужны? — процедил Сергей. — Это ты зря, сейчас очень даже нужны. Вот поставит Верховный Главнокоманднутый задачу присоединить к Московии очередную историческую область. Кто будет доказывать, что она исконно российская еще со времен древних шумеров? Кто будет объяснять, почему за нее надо идти кровь проливать? Они, ничтоже сумняшеся, — гуманитарии.
Сергей замолчал, нервно втягивая ноздрями вечерний прохладный воздух.
— Я в этом не разбираюсь, — ответила Ульяна. — А у меня вот ноготочки новые, смотри, какие цвета, в триколор, прикольно, да? — Но Сергей лишь мельком перевел взгляд.
— Ага, прикольно. Значит, говоришь, боишься, что брошу? — снова заговорил он. — Вообще-то, чтобы что-то бросить, надо это что-то сначала это поднять. Да, Элис?
— Ри, ты зачем меня позвал сюда? Чтобы отделаться и еще унизить при этом? — В дрожащем голосе Ульяны зазвенели железные нотки — Я вообще-то из другого города ради тебя езжу и в «Лизе» ради тебя только. — Сергей кашлянул.
— Зачем, зачем? Зачем-то. Вот послушай, вчера я напросился в детский изолятор для нарушителей при ГуВД — заговорил он — Там один мальчик из детдома месяц содержания отбывал. Не просто мальчик, а мальчик который был дружен с пропавшей девочкой, Смешновой. Помнишь её? Конечно, помнишь. Поиск без результатов. Опрашивали его со следственного комитета, но ничего полезного не узнали. Просто молчит он, и всё тут. А вчера его выпускали. Я к директору приюта и подкатил: возьмите меня, может, мне что скажет.
— И что? — спросила Ульяна все еще обиженным голосом.
— Приехали, дежурный передает ей мальчика, — продолжал Сергей, — и говорит: «Забирайте вы его побыстрее, гражданочка, еле дождались, пока отбудет. Чертовщина какая-то у нас творится, как этот здесь появился. Вещи пропадают, потом находятся там же, где раньше их искали. Двери помещений, закрытые на замки, сами по себе открываются. В камерах наблюдения — никого постороннего. Этот молчит всё время, только глазищами своими сверкает, не ест ничего, силой пищу вливали. Как-то ночью проверяем воспитуемых - а этого нет. Куда пропал? — Поднялись по тревоге, а он лежит по лестницей весь зеленый и ни пульса ни дыхания. Мы в шоке, скорую — те приехали, а он хоть бы хны. Очнулся и опять зенки свои лупит. «Гойда!» — орет и кулаками на фельдшеров машет. Такой вот пассажир. Забирайте-ка вы бесенка от греха подальше.
— И что? — снова спросила Ульяна.
— Да то, — ответил Сергей, — со мной тоже разговаривать не стал, выслушал про Смешнову, посмотрел так свысока, надменно, потом гримасу страдальческую скорчил, за шею схватился, оборачивается, глаза блестят : «Человеки, — говорит, — не честити тоге, дюже имаюти, донеже не погубять яго. И токмь по погубе приходят к сим оумь и жоление».
Элис посмотрела на Сергея непонимающе. — И этот детский лепет как-то поможет найти девочку? — Она поежилась. В низине от реки поднимался зеленоватый туман. Туман был густой, липкий, он словно подгоняемый ветром быстро скрывал очертания зданий, деревьев, а яркие огни фонарей превращал в мутные светлые пятна.
— Как поможет? Да никак не поможет.— ответил Сергей устало, — Я почему то в тот момент забыл зачем и пришел туда. Почему-то о тебе подумал, вдруг решил тебе позвонить, встретится, погулять по набережной. Ты же этого хотела. Что скажешь?
— Голос!!!
— Что?
— Детский голос слышишь?
Ульяна показала на деревянный забор времянку, за которым стояло в лесах кирпичное двухэтажное здание. Они прошли через открытые ворота и зашли на территорию.
— Что это за стройка? — спросила Ульяна
— Ну насколько я знаю, здесь когда-то начинали реконструкцию — ответил Сергей, — раньше тут стоял деревянный жилой барак. Его снесли и теперь восстанавливают довоенный клуб речников. Но видимо деньги распилили и дальше кирпичной коробки не пошло.
— Дяденька Петр, дяденька Петр! Где вы? — голос раздался совсем рядом. Поисковики стремительно повернули за угол и вдруг увидели протянутую из полуподвального окна руку. Не раздумывая, Сергей схватил за ладонь и медленно вытянул на поверхность человечка. Человечком оказалась перепачканная, вся в цементной пыли и грязи девочка в нелепом мешковатом платье цвета хаки, сжимающая под мышкой мягкую игрушку. Лицо и руки были расцарапаны. На шее и ногах виднелись синяки и кровоподтеки. Она подняла голову и увидела Сергея. Глаза ее округлились.
— Herr Offizier, Herr Offizier! Ich bin aus Versehen rausgekommen. Es tut mir leid, da ist alles zusammengebrochen. Ich komme gleich wieder rein. — В ужасе затараторила она, развернулась и на корточках поползла обратно к окну подвала.
— Стой! Стой-ой! Элис, ты узнала? Элис! Это же она, Смешнова, потеряшка, о которой говорили... ищем ее, а она в подвале прячется — воскликнул радостно Сергей и схватил девочку за босую ногу, не давая ей нырнуть обратно. Ульяна взялась за другую, и они вместе оттащили девочку от окна...
Пока Элис, усадив девочку на обрезок доски, что-то расспрашивала про детский дом, Сергей достал телефон и быстро набрал номер штаба. — Рихтер — Координатору! Смешнова! Найдена! Жива. Смешнова! Найдена! Жива! Запишите, поиск завершили поисковики Коновалов и Селезнева. Диктую адрес...
Он, разгоряченный, подскочил к Элис и, подняв ее на руки, закружил и даже попытался подбросить вверх, приговаривая: «Мы это сделали, мы это сделали». Ульяна схватила его за плечи и, лукаво улыбаясь, кивнула и добавила: «А кто тут говорил, что что-то надо поднять? Вот и поднял! И высоко! Ура!»
Смешарик, сидевшая на краю доски, встала и осторожно дернула его за карман брюк. — Verstehen Sie mich, mein Herr? Hey, Onkel!
— Что ты говоришь? — Обернулся Сергей (Рихтер). Смешарик глотнула и облизнула сухие губы.
— Дяденька, а дяденька, а тётенька сказала, что меня ждут в детском доме, — спросила она, — а господин Генрих сказал, что детский дом закрыли и всех детей увезли. А другие остальные разбежались кто куда. Правда-правда, все-все разбежались? И Мимзя с Цыгой тоже?
Эпизод 5. Зареченск. июнь. 2025
Ленька держа Смешарика за руку, просто молча стоял и смотрел на нее, не мигая. Ирка полулежала на кровати под тонким одеялом украшенная большим пластырем на лбу, с перебинтованными ладонями и виновато улыбалась одними лишь уголками губ.
— Я подумала, что ты без нас ушла искать маму, и мне было так обидно, так обидно, — сказала Ася вполголоса, почти шепотом, когда Галина Петровна прикрыла дверь больничной палаты. — А потом я очень обрадовалась, что тебя нашли. Очень обрадовалась! Вот смотри сюда — вот этот апельсин я тебе принесла, помнишь, ты мне тоже приносила? Ты ешь его, не стесняйся. Цыга, ты чего всё молчишь? Скажи ей, пусть ест апельсин, не стесняется.
Но Ленька, переминаясь с ноги на ногу, не произнес ни слова. Смешарик с серьезным видом взглянула на принесенный апельсин и кивнула подбородком на тумбочку у кровати, словно приглашая заглянуть в нее. Ася наклонилась, открыла дверцу и от неожиданности ахнула. Мебельный квадрат был до отказа забит конфетами, яблоками, апельсинами, а в углу примостился даже ананас и банка сгущеного молока. — Вот это да-а-а! — удивилась она.
— У меня тут много всего. Ко мне тут много кто приходит, все что-нибудь приносят, вся наша группа приходила, и Зоя Васильевна и другие, и полицейские три раза, и из газеты еще, все спрашивали, где я была — я им рассказала где была, а они все не верят, говорят - все придумала, просто в подвале пряталась и не выходила и всё придумала, что бы не наказали.
— А мы тебе верим, мы ведь верим ей, правда Цыга? — уверила ее Ася. Ленька утвердительно кивнул, продолжая держать Смешарика за руку и наконец выдавил от себя. — Угу, угу, верим. Я тебя нигдеже не отпущу занове, буду рядамь як страженик подобны. — Ирка опять загадочно улыбнулась одними уголками губ.
Ася быстро отстегнула красную звездочку «80 лет победы». — Ну ладно, не хочешь апельсин, тогда я тебе свой значок подарю, — и протянула его Смешарику. Ирка взяла значок, подержала в руке, полюбовавшись, как переливаются на солнце эмалевые лучи, и протянула ей обратно.
— Не, не надо. У меня теперь свой значок есть. Er ist schön. Хотите посмотреть? — И не дожидаясь ответа она неловко сунула перебинтованную руку назад под подушку и с трудом вытащила небольшой конверт из плотного желтовато-розового картона с напечатанным на нем готическим текстом.
— Hier, seht ihn euch an. Это мне господин Генрих подарил. Я его никому не показывала.
Ленька открыл конверт и вытащил на свет крест "За военные заслуги, с мечами", прикрепленный к красно-бело-черной ленте.
— Красивый, крепкий, железный — похвалил он. — такие кресты были на плащах у рыцерев-фрязев. Богдашка-оружничий сказывал: фрязи же и вси воеводы их взлюбиша злато и сребро. И привлеце корабль к стене градьней ветр, и быша скалы их великыя чрес град, и нижьнее скалы равно заборолом, и бьяхуть с высокых скал на град грекы и варягы камениемь и стрелами и сулицами, а с нижьних на град слезоша; и тако взяша тцарьград великый. И тако погыбе тцарство богохранимаго Костянтиняграда и земля Гречьска. — Ленька замолчал на полуслове, словно устыдился своей многословной тирады, но потом добавил виновато. — Они все эти фрязи-рыцери в железные кольчуги одетые, с ног до головы и в шлемы крепкие и с мечами и копьями острыми.
Смешарик подозрительно посмотрела н Леньку и медленно вытащила свою руку из его ладони
— Господин Генрих никакой не рыцерь, и он одевается в костюм и кепку, и шлема у него нет. Только каски у солдат есть. — Она недовольно вытянула из рук Леньки орден и потянулась за конвертом.
Ася, державшая упаковку от ордена, осторожно заглянула внутрь.
— Ой, а там еще что-то есть! — Она аккуратно двумя пальцами вытащила небольшую черно-белую фотографию с зубчатыми краями. — Смеш! Ты там фотографировалась что-ли? Это же ты! — Ленька заглянул через руку и утвердительно кивнул: — Угу, угу, точно ты.
Маленькая фотография, на которой на фоне красивых горных вершин стояли на ухоженной каменной террасе двое: молодой человек в шортах и тенниске и девочка в светлом платье с рюшками, с длинными волнистыми волосами, с мячом в руках. Молодой человек был серьезен, но девочка залихватски, во все лицо широко улыбалась.
Смешарик взяла фотографию и долго-долго ее разглядывала.
— Не-а, это не я. Это господин Генрих, а девочка не я. У меня таких кудрявых волос никогда не было. Эта девочка просто похожа на меня. Я там, в этом месте, не фотографировалась никогда. Я фотографировалась только в машине, с Генрихом и Дитером. — Она перевернула фото. Сзади сверху была надпись чернилами: Heinrich und Elsa von Kalmer. Füssen. 1926. Внизу другая: Irma zum Andenken. — Смешарик долго шевелила губами, пытаясь прочитать текст, но не сумела.
— Это, наверно, его племянница, Эльза. Он говорил, что мы похожи. Только у меня таких волос красивых нет. — Ирка вздохнула и спрятала фото и орден в конверт и засунула под подушку.
— А ты еще не знаешь, что мне Диана сказала по телефону вчера? — Ася расширила глаза, изобразила загадочную улыбку и, покачивая головой и плечами, выдержала интригующую паузу. Наконец она не сдержалась. — Завтра Диана и Михаэль полетят за мной, и она сказала, что если я так сильно хочу, то она со всеми договорится и сделает документы чтобы и ты, и Цыга поехали с нами на все летние каникулы. Представляешь? На всё лето. Там море, и мы будем вместе. Да, Цыга? — Ленька присел на кровать, а потом, недолго думая, повалился на подушку рядом со Смешариком.
— Угу, Я хочу к морю. Я там не был. Хочью узрети, како великы лодья под ветрилом пловьют по гладе морскеи.
Смешарик хихикнула и пихнула Леньку локтем в бок. Тот от неожиданности ойкнул и вскочил с постели.
— Сам ты лодья — снова хохотнула Ирка. — Сам ты ветрило. Лови апельсин, — она, продолжая смеяться, ловко подбросила в сторону Леньки фрукт. Цыга ловко поймал, заулыбался и бросил его Асе. — Мимзя, держи!
Смешарик соскочила с кровати и, вытянув из тумбочки весь пакет с апельсинами и высыпав его на кровать, не переставая хохотать, стала кидать их Леньке, тот едва успевал их ловить и перекидывать их Асе.
— Сегодня Васька Кот с группой приходил и говорит: «А догадайся, что у меня на языке?» — выкрикнула Смешарик вся красная от смеха. — А у него там... печенька пережеванная. Все засмеялись, а я нет. Я говорю: «Не делай так!» А он всё равно делает!
— Печенька? Ха-ха-ха, — засмеялась в свою очередь Ася. — Пе-че-е-енька! — Да так, что пропустила очередной апельсин от Леньки и в изнеможении прислонилась к спинке кровати. — Пе-че-е-енька...
Дверь в палату неожиданно открылась, и показалось встревоженное лицо Зои Васильевны. Ася и Ленька тут же встали по струнке, спрятав за спиной апельсины. Смешарик залезла под одеяло
— Аня, подойди, пожалуйста, — голос воспитателя был неожиданно напряжен и дрожал. Ася положила апельсин на кровать и вышла.
— Анечка, случилось несчастье. В Израиле сейчас военный конфликт, и сегодня сообщили, что ракетами обстрелян город Хайфа. — Зоя Петровна вздохнула. — Одна из ракет попала в резиденцию семьи Мозес. Они все погибли, Анечка. Все. Такое несчастье, такой кошмар. Мне жаль, но за тобой теперь никто не приедет...
Глава 11
Эпизод 1. Зареченск. июнь. 2025
С утра пролил мелкий летний дождик, и воздух внезапно наполнился ароматами свежих трав, медовых ирисов и ванильно-горчичных флоксов. Большие клумбы, расположенные у входа на территорию детского дома и в близлежащем парке, в одночасье покрылись сплошным ковром благоухающих растений, источавших тончайший цветочный дух. Ася сидела во дворе на карусели-вертушке с облезлыми желтыми дугами и тихо вращалась благодаря сосредоточенно нарезавшему круги Леньке. Вертушка поскрипывала, Ленька посапывал, а Ася тихо и печально кружилась. На каждый громкий звук или голос со стороны улицы она вздрагивала и с надеждой оборачивалась, Ленька тоже замирал, прислушиваясь. Оба с нетерпением ждали сегодняшнего возвращения Смешарика из больницы. Мдадшеклассников увезли на загородную экскурсию, обещавшую представить воочию живую корову, козу, гусей и прочую живность, но Асю, Леньку и Ваську Ломова не взяли, объяснив, что на их всех в автобусе не хватит сидячих мест. После гибели семьи Мозес Асю вообще в детском доме как-то стали сторониться, как дети, так и воспитатели. Кто-то от злорадства, кто-то от сочувствия.
Налетевший порыв свежего ветра внезапно накрыл Асю невероятно густым, таким до боли знакомым ароматом, что голова моментально закружилась, и она тихонько сползла на круглое металлическое основание и уткнулась виском в сиденье...
... Борис Маркович открыл шкатулку и достал из нее ножницы, разноцветные нитки, иголки, большой пучок засушенных растений и разместил все это на столе. «Вот, Ася, взгляни-ка, вот какой у меня тут букет, я сам собрал», — довольно усмехнулся доктор и передал ей невесомый пучок. «Здесь есть и лаванда, вот она — как прохлада, вот это тысячелистник — он пахнет покоем и безмолвием, а вот бессмертник — у него теплый пряный вкус. Вдохни запах, Ася, запомни его», — сказал Борис Маркович. «Ты скоро забудешь и меня, и этот вечер, и это хорошо, так и должно быть, но однажды ты все вспомнишь».
Девочка наклонилась и послушно сунула нос в середину пучка, вдыхая цветочное благоухание.
... Цыга остановился. — Ты чего? Тебе плохо? — спросил он Асю. — Нет, нормально. Покатай еще, только небыстро, — ответила она и Ленька снова взялся за металлическую дугу.
... Сядь поудобней, Ася, и слушай. Начнем. — Доктор опять взял в руки камень, и тот, вновь коснувшись его руки, засветился, заиграл изнутри фонтаном разноцветных лучей.
— О, Священный тумим! Заклинаю тебя светоносным, неукротимым Богом, знающим то, что в сердце каждого живого существа, Сотворившим из праха род человеческий, Тем, Кто выводит из неизвестности облака и сгущает их, орошает землю и благословляет плод ее. Тем, Кого благословляет каждая небесная сила Ангелов и Архангелов. Тем, Кого воспевают небеса небес, Кого воспевают крылья Херувимов. Заклинаю тебя Тем, Кто поставил горы вокруг моря или стену из песка и приказал морю не переходить. Я заклинаю тебя, Великий тумим Тем, Кто двигает четыре ветра со святых веков, Небоподобным, Мореподобным, Облакоподобным, Светящимся, Неуправимым. Заклинаю тебя находящимся в Святом Иерусалиме, перед Кем всегда горит несгораемый огонь, Тем, Кого боится огненная Геенна, Тем Кого окружают языки пламени, от Кого железо ломается и каждая гора боится от самого ее основания. Священный! Заклинаю и умоляю тебя, отпусти старого и прими нового хранителя, прими свиту его, прими подвиг его тебе в услужение во исполнение воли того, кто осматривает землю и сотрясает основания ее, и Сотворившим всё, что есть, из небытия в бытие.
Доктор внезапно замолчал, держа камень, взял Асину ладонь и положил ее на камень сверху. Тот, словно испугавшись, погас, но тут же вспыхнул и заискрился с новой неистовой силой. Борис Маркович перевернул руку и оставил камень в руке Аси.
— Я догадывался, девочка, что они подобрались уже очень близко. Совсем близко. То, что тумим потребовал нового хранителя, такого как ты, это неслучайно. Ты справишься. А я нет.
Доктор маникюрными ножницами подрезал шов под лапой на ватном тельце кролика, раздвинул наполнитель и, осторожно взяв камень пинцетом, вложил его глубоко в середину. Затем аккуратно зашил шов и убрал нитки.
— Ну вот и всё, держи Экзекутора крепко, и пусть благословенным будет путь ваш. — Доктор торжественно вложил игрушку ей в руки... А теперь — спать...
... — Эй, Левинская, уснула что ли?
Вертушка остановилась, и Ася подняла голову. Ежова, Зимина и еще одна старшая девочка из другой группы вперевалочку подходили к карусели. Позади них шла молодая женщина в светлом костюме и туфлях-лодочках. Гладко зачесанные назад волосы и глубокий пронизывающий взгляд показались Асе странными. Она инстинктивно схватила кролика и спрятала за спиной. Ленька вышел вперед и, сжав кулаки, встал перед компанией.
— Вот она, Левинская, вот эта, — ткнула в Асю пальцем Наташа Зимина, и вся компания, ухмыляясь, отошла устроившись невдалеке на спортивной площадке. Женщина подошла совсем близко, хотела примостится на вертушку, но, разглядев ее грязное покрытие, просто присела на полусогнутых ногах.
— Здравствуй, Энн! Мое имя Светлана. Я представитель службы безопасности. Хочу с тобой познакомиться. Я тебя правильно назвала? Или мне лучше называть тебя... — женщина пристально посмотрела прямо в глаза — Асей? Девочка смутилась и еще сильней сжала кролика за спиной.
— Как хотите. А вы от какой безопасности? Вы приехали от Дианы? — спросила она растерянно.
— Федеральной — ответила женщина скороговоркой. — Это не важно. Я приехала не от Дианы. Мне очень жаль, что твои новые родители погибли, поэтому было принято решение перевести тебя отсюда в другой детский дом. В Москву.
— В Москву? — ахнул Ленька, стоявший рядом. — На саму Москву? Мне бы на Москве тожде треба быти. Тцаре Феодору челом бити и заступства просити.
— Конечно, в Москву — кивнула Светлана, не обращая внимания на Леньку. — В специальный интернат для особенных детей поедешь. У тебя там будет своя комната. Много игрушек. И в школу ходить не надо. Будешь учиться прямо там. Как тебе такое предложение?
— Я не знаю, — Ася пожала плечами. — У меня ведь тройка по рисованию, — добавила она многозначительно.
— Это ничего, что тройка, — ответила Светлана, и уголки ее губ подозрительно дрогнули. — У нас будет пятерка или даже шестерка, если хочешь.
Ася посмотрела исподлобья. — Мне не нужна шестерка. Таких оценок не бывает. Вы обманываете. А Смешке и Цыге можно туда со мной поехать?
— К сожалению, нет. Только тебе. Собери свои вещи, и утром я заеду за тобой. До завтра, Ася!— Женщина приподнялась и, покачивая папкой, неспешно проследовала на выход.
Увидев это, компания Вики тут же снялась с места и снова двинулась к вертушке. Ленька снова вышел вперед со сжатыми губами и грозным видом.
— Э, поц, остынь, не до тебя. — Лицо подошедшей Ежовой стало серьёзно. — Слышь, Левинская, давай я твой айфон куплю. У тебя его все равно скоро отберут.
Ася осмотрела недоверчиво. — Почему это отберут? — Вика в ответ ухмыльнулась.
— Сегодня Катька помогала окна мыть в коридорах, когда к директрисе эта тетка пришла. Катька все подслушала. Завтра менты тебя заберут. Увезу-у-ут. — Вика скрестила пальцы рук в решетку и потрясла перед носом у Аси. — Не интернат там, а типа тюрьмы. Будут держать там тебя, как морскую свинку в клетке, опыты всякие ставить. Поняла, дура? — Вика отошла на шаг назад. — Так что, продашь? Я тебе за него три тыщи дам.
— Не продаст она тебе, Ежиха, ничего, — вмешался Ленька, — отъиди отсеждь.
Вика с компанией еще отошли на один шаг назад.
— А ты, Цыганяла, тоже скоро свалишь отсюда. Галина Петровна сказала. В психушку поедешь. Там будешь жить. Привяжут тебя к кровати, и будешь там лежать, как тюфяк. — Ленька в ответ метнулся к кустам и, вырвав с корнем большую ветку, приготовился к схватке.
— Смешку ждете? — Не унималась Ежова. — Ну-ну! Когда вас увезут, мы ей устроим тут. Будет землю жрать. За то, что мой друг теперь под условкой ходит. Из-за нее. Ждите-ждите.
— Гой-да!, — крикнул Ленька и бросился с веткой в атаку. Девчонки повернулись и, не вступая в бой, побежали в корпус.
— Мимзя-я-а! Цы-ы-га! — послышался знакомый голос. Ася обернулась, Ленька замер, держа ветку над головой. Смешарик, улыбаясь во весь рот, неслась от калитки навстречу, размахивая двумя полиэтиленовыми пакетами, полными гостинцев.
Перед отбоем Ася взяла полотенце, завернула в него телефон и прошла в туалет. Там она еще раз набрала номер Дианы, Михаэля, куратора, но голос в трубке сообщал, что телефоны абонентов выключены. Ася вытерла экран полотенцем и пошла в направлении комнаты, где жила Вика.
Эпизод 2. Зареченск. июнь. 2025
— Тори! — послышался оклик.
Вика сидела в холле на диване с поджатыми под себя ногами. Левый носок был порван, и мизинец предательски торчал наружу, что, впрочем, ее нисколько не смущало. Она старательно чистила заостренной спичкой грязные ногти и, не задумываясь, стряхивала с каким-то остервенением вычищенную грязь на пол... Включенный телевизор торжественно повизгивал развеселыми песнями и плясками на канале «Карусель».
— Что те? — обернулась Вика.
Наташа Зимина вошла в холл с загадочным видом, держа руки за спиной.
— Хай, Вик, с днюхой тебя!
Вика кивнула и медленно расплылась в улыбке затем с ленцой привстала и заключила подругу в объятия.
— Супер, спасибки. Ты первая поздравила меня, Нат. Что там прячешь?
Наташа еще немного поддержала нарочито торжественную паузу, вытащила руку из-за спины и раскрыла ладонь.
— А это тебе от меня и девчонок, Татки и Фуриосы. Держи, одноразка классная, на десять тысяч тяг, черника, малина, виноград. Топчик, рил. Как те?
— Нормально так. — приняла подарок Вика, улыбнулась еще сильнее, показав большую щербинку между зубов — Где залутили?
— Да Ванька должен был мне еще за последний загон, короче, мы с девками сложились, а он заказал. Вот. Но! — Наташа подняла указательный палец. — это еще не все. Еще пацаны из второй и третьей хотят вроде что-то подарить, не знаю что. А у нас в группе кста будет праздник какой?
— Ага, будет... Общий. В конце месяца. — Вика снова плюхнулась на диван, и принялась рассматривать электронку — Нас тут девять июньских. Из них три дебила, два сопливых дебила, да "Витька-башня", глухо-немой... В спортзале накроют стол, и будем сидеть под «матушку-землю» да Газманова торт замороженный лопать, потом хоровод водить. Это пипец, какая равлекуха. А я вообще-то паспорт уже могу теперь получить, мне эти хороводы ни в какое место не айс.
Вика поправила дырку на носке и спрятала мизинец внутрь. «В общем, скажи пацанам, что цветы и конфеты мне не дарить», — она засмеялась. «А почему?» Наташа захохотала в ответ. «Потому... Потому что... Мы конфеты не пьем... И цветами не закусываем... Ха-ха-ха...»
— Тори! — в холл забежала запыхавшаяся широкоротая, щекастая Милана Аркатова по кличке "Ванилопа". — Там за верандой тетка какая-то, просит тебя позвать, говорит, мамка твоя... — Улыбка слетела с лица Вики, она поднялась с дивана.
Помятая женщина, неопределенного возраста с красным отечным лицом переминалась за оградой с ноги ноги на ногу, одной рукой держась за прутья, а в другой сжимала свернутый целлофановый пакет из под продуктов. Девочки подошли, оглядываясь, что бы никто из персонала не проследил за ними. Виктория подошла к самой ограде и встала рядом ни говоря ни слова.
— О, Викуся! Доч-ченька. Вишь, маманя твоя пришла к тебе, поздравить тебя, кровиноч-чку мою. Подарок принесла вот. — Она, оторвав руку от ограды, полезла в скомканный пакет и достала маленький букет, даже скорее это был не букет, а выдернутый с газона клок растений с корнями, зеленью и хилыми цветами. — С днем рождения, доч-ченька, с ч-четырнадцатым.
Вика поморщилась, нахмурилась.
— Бухая сюда притащилась? Тебе вообще запрещено приходить сюда, ты знаешь это?
— Знаю, Викуся, знаю. Ты ж не проведываешь маманю. Не помогаешь мамане здоровье поправлять. А если дыр-ра не идет к этому, как его...Мухамету, Мухамет идет к дыре. Кхе-хе-хе. С праздником, к-кровиночка моя! Папаня-та твой э-э-э... Вот...
— Что э-э-э вот?
— Папаня-та твой, царство ему небесное, порадовался бы вот щас. Да. Я вот каждую неделю на могилку к нему, ковидному, захаживаю, поминаю.
— Знаю я, чего ты туда захаживаешь, бухло по могилам там ищешь. Как шесть лет назад ушла на поминки, так и поминаешь его до сих пор. Не нужен мне твой твой веник, убери.
Женщина взглянула осоловевшими глазами на Вику и еле попадая в между мятыми ручками спрятала подарок обратно в пакет.
— Ну ладно, ниче, пригодится. Злая ты Викуся стала, злая. Плохо тебя в этом интранате воспитуют. Надо пож-ж-жаловаться куда следует. Я же не только за папанькины поминки пью, я за победу пью, за президента пью, и за этого за вице, тоже. Вице-президента... Они скажут что с телевизора я за то и пью. За эти, как их? Скрепы духовные обянзательно надо выпить, потом за эти, за ценности традиционные тож-ж-же, грех не употребить. А за щасье материнства - вообще святое дело!!! Шасье ты моё, Викусенька, мож займешь мне у кого соточку, я за тебя остограмлюсь. А Викусь? Вишь плохо мамке, надо полечится...
— Обойдешься. Уходи, пока тебя никто не увидел. — Вика отвернулась. Женщина переложила пакет из одной руки в другую и сделала шаг в сторону, но обернулась.
— Эх, Викуся. Старая маманя-то стала уже у тебя. Может, я того, раскаиваюсь. Может, я теперь старая, мудрая, на поклон к тебе пришла...
— Уходи. — Вика смотрела в ее сторону стеклянным взглядом, но ее губы дрожали. — К таким, как ты, старость приходит одна...
— А-а-а! Мало я тебя за космы-то таскала, надо было больше, пока под стол пешком ходила! — женщина, покачиваясь и нелепо взмахивая пакетом, засеменила по газону и вышла на дорожку.
Девочки стояли на своем месте и провожали ее глазами.
— Зачем ты так, Тори? Всё же мама твоя! — искренне удивилась Наташа. — Пусть и пьющая. Всё равно. У меня и такой нет. Я бы и такую любила.
— Так забирай ее себе, если хочешь, малая. — Вика взглянула на подругу исподлобья, но через минуту, нечаянно смахнув скупую слезинку, продолжила. — Папка мой инвалид был, на его пенсию и жили. Эта не работала никогда, только бухала. Пока отец был жив, он ей не давал много пить, а как помер от ковида, так и всё, понеслось. Заперла меня в коммуналке и свалила. Я неделю сухой гречкой давилась, всё ее ждала. Потом увидела ее в окно на улице, давай орать, а ей по барабану. — Вика сунула руку в задний карман джинс и стала там что-то искать. — Я в форточку-то и полезла. Короче, брякнулась со второго этажа, стеклами порезалась и переломы были. После этого меня в детдом и приняли. — Вика наконец достала из кармана то, что искала, — тоненькую скрутку купюр, вытащила одну и протянула Наташе.
— Малая, пожалуйста, метнись до этой, дай ей сотку, я не хочу сама. Пожалуйста! — Наташа без раздумий взяла деньги и бросилась к воротам
Когда Ася вышла из комнаты Вики держа в руках полотенце, в коридоре она наткнулась на приткнувшегося к стене Леньку.
— Ты чего тут? — удивилась она
— Аз сметил, иже ты к Ежихе оуходиши, и реших близ быти.— он схватился рукой за шею и сморщился от боли. — Почему-то так вые болит сегодня. — Ася решительно отодвинула его руку — О-о! у тебя тут шрам твой, какой красный весь, как огонь. Цыга, давай я тебя полечу. — Она закинула полотенце на плечи, одну руку положила Леньке за шею, другой взяла за ладонь и зашептала.
«Заря-Заряница, красна девица, солнца царица. Денница, Вечерница! Светел месяц, ясны звезды. Среди ночи придите, от него отведите окаянную силу, все хвори да невзгоды. Ныне и присно и от круга до круга! — Ася перевела дыхание и продолжала — Боль и хвороба из чужого короба, откуда пришла, туда пошла. Кто тебя послал, тот по тебе заскучал. Тебя заклинаю обратно отсылаю, за синие реки, за высокие горы, туда где тебя не найдут заговоры. Вернись к пославшему, горя не знавшему. С ним оставайся, не возвращайся..»
Эпизод 3. Углич. май. 2022
«Ворёнок, Выбледок, Ивашка, проклятый Маринкин сын – так его прозвали ещё в первые годы жизни, в крепкостенной Коломне, откуда пришлось бежать вместе с матерью в далёкие чужие степи»...
...Никита на минуту отвёл взгляд от монитора и прислушался к звукам за дверями кабинета, словно ожидая кого-то. Но звуки стихли так же внезапно, и Никита, размяв пальцы, снова положил руки на клавиатуру. Дождь накануне шёл двое суток, и низкие места на кремлёвском дворике заполнились водой до предела, превратившись в огромные раскисшие лужи. С воскресенья хорошо распогодилось, и небо хоть и было облачно, но солнце упрямо пробивалось и уже подсушивало горячими лучами всё вокруг...
«Зимой 1613 года он в первый раз в жизни претендовал на трон. Дальше были бои и отступления, отступления и бои. Из Коломны в Михайлов, из Михайлова в Воронеж, из Воронежа в Астрахань, оттуда на Яик, буквально куда глаза глядят. 23 июня 1614 года его взяли в плен и не спеша провезли обратным маршрутом через Астрахань и Казань – два крупнейших города, присягнувших ему пару лет назад. Его провезли в клетке через полстраны, оторвав от матери и привычного окружения, но казнили не сразу, будто чего-то стесняясь или о чем-то торгуясь. Петля на шее мальчика затянулась уже зимой. Публично, у Серпуховских ворот, где когда-то стоял лагерь его отца проклятым августом 1610 года».
...В кабинете научно-экспозиционного отдела историко-архитектурного музея горел один светильник, тот, что над столом; второй, у шкафов с каталогами, не работал, он включался через раз, и его так и не поменяли.
Несмотря на выходной день, в кабинете сидел молодой человек. Студент-четверокурсник Никита Горелов корпел над дипломной работой, старательно выводя печатный текст на компьютере.
«Многие видели, как несли этого ребенка на место казни с непокрытою головою. Метель и снег били мальчика по лицу, то он несколько раз спрашивал плачущим голосом: “Куда вы несете меня?”… Но люди, несшие ребенка, не сделавшего никому вреда, успокаивали его словами, доколе не принесли его на то место, где стояла виселица, на которой и повесили несчастного мальчика, как вора, на толстой веревке, сплетенной из мочал. Так как ребенок был мал и легок, то этою веревкою по причине ее толщины нельзя было хорошенько затянуть узел, и полуживого ребенка оставили умирать на виселице. Ему не было и четырех лет. Вся боль последних месяцев первой русской императрицы уместилась в одной летописной строке: «На Москве же тово Заруцково посадиша на кол, а Воренка… повесиша, а Маринка умре на Москве».
...Дверь в кабинет открылась, и вошла сотрудник музея Вера Владимировна, держа в руках старомодный сломанный зонт. Никите она приходилась родной теткой.
Никита быстро свернул открытую вкладку и тут же открыл текст аудиогида, над которым корпел уже корпел уже несколько дней. Текст для музея был готов, вычитан и согласован, но неудобных мест в нём оставалось ещё несколько.
— Теть Вер, — сказал он, не оборачиваясь, — прочитайте.
Вера Владимировна села на стул неподалёку и тщетно пыталась скрепить скотчем сломанную спицу у своего видавшего виды коричневого с разводами зонта. Починка была безуспешной, и в третий год подряд в каждый дождливый день ей приходилось прикрываться продавленным зонтиком, похожим на одногорбого верблюда. Она встала с места.
— Читаю, Никита, — сказала она и подошла к монитору.
Читала она медленно, губами, как читала поступившую вещь, сверяя с ней описание. Никита ждал, разглядывая в окно гладь реки. За стеклом раздался густой низкий гудок. Трёхпалубный красавец-теплоход лихо обгонял небольшое прогулочное судно.
«В 1491 году князь Андрей Большой, брат Ивана Третьего, был взят под стражу по обвинению в заговоре и умер в московской тюрьме. Удельная независимость Углича закончилась».
— По документам он именно по обвинению и был взят, — не отворачиваясь от окна, добавил Никита.
— По документам, да, — согласилась Вера Владимировна. — Но напиши так: «Угличский удел отошёл к Москве». Человеку в наушниках этого хватит.
— А человеку в наушниках не нужно понимать, что произошло?
— Слушай. — Она сняла очки, протёрла их о рукав свитера, надела. — Вот тебе двадцать, да? Диплом ты защитишь, и будет он валяться в архиве до скончания века. Там что хочешь. Но здесь ты напишешь только то, что я разрешу. Ты пишешь про политику, а с меня спрашивают за политику. Приходят из области, из администрации, из епархии. В марте придут из департамента, и я останусь с ними в этом кабинете.
— И что, вообще ничего называть нельзя?
— Можно. — Вера Львовна отложила зонт, выдвинула ящик, достала коробку печенья и выложила на середину стола. — Можно всё, что стоит в документе. Вот язык у колокола вырвали и сослали колокол в Тобольск? Стоит? Стоит! И в экспозиции стоит, и в киоске стоит, и на магнитике стоит. А про то, что власть всегда выбирает удобную версию, нужно в тексте, который читают дети из школы?
Никита откинулся на спинку.
— Дети из школы едут сюда за смутой, — сказал он. — Им не про удельный порядок рассказывать надо. Им надо, чтобы у них в голове что-нибудь осталось.
— У них останется колокол. Колокол у них остаётся лучше всего. — За окном раздались шумные возгласы. Мимо здания проходила очередная туристическая группа.
— Колокол — это смешно, Вера Владимировна. Карательный акт против куска бронзы, и мы продаём его на кружках.
— Мы продаём его на кружках тридцать лет, и на эти кружки у нас куплены витрины в палатах. — Она залила кипятком из термопота чайный пакетик и подула на горячий напиток.
— Вот смотри, выпустили мы путеводитель, тридцать тысяч, в Ярославле, а один умный человек поставил в главе про шестнадцатый век «расправа над посадскими». Тираж пролежал на складе весь год, потом его списали, а Анну Георгиевну перевели в архив. Она мне говорила про это без обиды, она говорила: дело в том, что целый год палаты стояли без книги.
Никита молчал. За окном снова зашумели. Он выглянул и не поверил глазам. По кремлевскому дворику, громко переговариваясь, шла группа цыган. Мужчины в черном и женщины в длинных юбках.
— Значит, про Андрея писать — «отошёл к Москве». А про Дмитрия Угличского «сам закололся» оставить, как в следственном деле? — спросил Никита.
— Оставить, как в следственном деле, — сказала Вера Владимировна. — Именно так и оставь. Полторы строчки, а дальше пусть человек сам думает.
Никита сел, переписал про удел и ещё раз прочёл абзац целиком, от начала до конца, вслух, как читают вслух в пустом зале.
— Хорошо, — сказала Вера Львовна. — Это можно слушать.
Она встала, включила вторую лампу. Та загудела, мигнула и загорелась; шкафы с каталогами вышли из темноты, и стало видно, что на ближнем стоит потертый термопот и рядом лежит коробка из-под обуви, в которой хранились скрепки и чужая заколка.
— Теть Вер, а как вы думаете, вот смерть царевича Дмитрия, явившаяся причиной многолетней смуты... Вот если бы царевич выжил? Получилось бы у худородных Романовых, ставленников нескольких боярских семей, захватить власть силой интриг и оружия? Самозванцев, проклятых Мариной, законной царицей — коронованной, официально венчанной на царство 8 мая 1606 года, и известно чем закончивших в 1918 году? — «Пых». Светильники внезапно пыхнули зеленоватым светом и погасли. Причем оба. Погас и монитор.
— Что такое со светом? Пробки выбило, что ли? Кхм... Я думаю, Никита... Да что такое? Что там за крики? Что за шум?
Они выглянули в окно. Цыгане, издавая неразборчивые гортанные звуки, быстро неслись к выходу из кремлевского дворика. Впереди со всех ног, неслась молодая цыганка в цветастом платье. Она прижимала к груди нечто издалека напоминающее небольшую фигурку человека. Вера Владимировна и Никита успели лишь разглядеть темные кудри и красные сапожки, безжизненно свисающие у нее с предплечья.
Эпизод 4. Зареченск. июнь. 2025
В вагоне, несмотря на раннее утро, было жарко. Поезд на Ленинград был проходящим, издалека, и пассажиры, утомленные долгой дорогой, еще спали. Алла с мужем и маленькой Леной, закутанной в одеяло, прошли в самый конец вагона, и, о чудо, отсек плацкарта, последний, у тамбура, в который они направлялись, был свободным... Быстро спрятав чемоданы и расстелив постели, уставший от сборов и суеты Евгений ловко забрался на вторую полку и, вытянув босые ноги в проход, задремал. Алла развернула грудничка, проверила пеленки, они были на удивление сухи, и женщина, запеленав дочку обратно, пристроила ее на нижнее место. Проводница, грузная, маленького роста, с синими кругами под глазами, появилась внезапно. — Билеты готовим, граждане, так, два взрослых, один детский, до Ленинграда, — буркнула она, взяв со стола картонные кусочки, и сунула их в матерчатую сумку-билетницу. Добавила через плечо, не глядя: «Чай будет через два часа, титан не топлен еще».
— Хорошо, ладно, — согласилась Алла.
— И что это вас с грудным-то понесла нелегкая, а, женщина? Дома не сидится? Будет орать - высажу, — снова недовольно добавила проводница и ушла, шаркая по полу вагона домашними тапками. Отсутствовала она недолго и, вернувшись, небрежно выложила на стол два застиранных вафельных полотенца.
— На детский билет не положено, своим утрете, — заявила она Алле. Тепловоз в этот момент дал гудок и тихо тронулся, вагон качнулся. Проводница, уже немного смягчившись, добавила: — Вторую-то дочку-то с вокзала заберет кто? Или кто она вам, племянница? В такую рань не дело ей в одиночку домой добираться.
— Какую вторую дочку? — опешила Алла.
— Какую-какую? Тю-ю! С которой пришли к вагону. Вчетвером же пришли-то? Я думала, с вами едет, билет детский есть. Грудным-то можно и без билета. А она осталась на перроне стоять. Вот я и спрашиваю про то. Провожала вас, значит. Как домой будет возвращаться одна, девочка?
— А как она выглядела? — дыхание у Аллы перехватило, сердце заколотилось.
— Как-как? Тю-ю! Как все. Две косы, платье бежевое, панама красная, лет восьми-девяти. — Алла уже не слышала ее - она стремглав кинулась к окну тамбура, но вагон уже проехал изрядно, и ничего, кроме пустого перрона, женщина не увидела. Она протянула руки к прохладному оконному стеклу и прижалась к нему лбом.
— Алла, ты чего встала-то в такую рань, чего к окну прилипла, приснилось что? — Муж Евгений подошел сзади и взял за руку. — Может, давление тебе померить? Как себя чувствуешь? — Алла отстранилась и как была в ночной сорочке присела на новое кресло. В её облике чувствовалась та особая мягкость, которая появляется только с возрастом. На лице — тонкие сеточки морщин вокруг глаз, и глубокие, спокойные складки у рта. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь превратились в сплошную седину, которую были аккуратно уложены в простую причёску. — Аксиньюшка моя приснилась, — тихо прошептала Алла и вытерла воротником халата слезу в уголке глаза. — Пятьдесят два года прошло, а вот снова кровиночка приснилась, привиделась. Как мы уезжали, помнишь? Провожала она нас. Я тогда и голос её слышала. Будто стоит на перроне и зовет меня: «Мама, мама, возьми меня с собой. Возьми меня с собой, мама». А поезд идет, стучит, а я, дура, стою в тамбуре, плачу и молчу, не отвечаю ничего ей... Может, за мной она сейчас пришла, может, и мне к ней пора уже, срок пришел?
— Ну-ка прекращай эти глупости болтать, старая. Давай я сегодня Леночке позвоню, пусть приедут на выходные с Олавом. И Матиаса, Лори возьмут с собой. Ну что, позвонить?
— Позвони, Женя, позвони. А может, соберемся, съездим в Зареченск? — Алла снова утерла слезу. — На могилку её сходить хоть разок.
— Что ты говоришь, Алла? — Какая поездка? Куда? Я после операции еле передвигаюсь. Да и выпустить-то нас финны выпустят, а пустят ли обратно? Давай дождемся, пока эта бойня закончится, а там подумаем, может, Лена что-то, как-то организует. — Евгений присел рядом и погладил жену по седым волосам.
За окном расцветало утро, первые лучи солнца протискивали свой теплый свет за линию горизонта. В открытую форточку слышался негромкий щебет зеленой пеночки «тень-тень-тянь-тень-тинь».
— Мама, мама, возьми меня с собой. Возьми меня с собой, мама, — Ася стояла у окна с закрытыми глазами, прижав растопыренные ладони к стеклу и тихо нашептывала одну и ту же фразу...
Смешарик поднялась с постели и, потирая сонные глаза, настороженно подошла к ней почти вплотную. — Мимзя? — позвала она. Ася никак на нее не отреагировала и продолжала стоять у окна и шептать одно и то же. Потом руки Аси забились в мелкой дрожи, затем плечи, голова и всё тело через минуту стало потряхивать в конвульсии, а она лишь беззвучно открывала рот и повторяла, повторяла: «Возьми меня с собой, возьми меня с собой».
Ирка больше не говоря ни слова быстро выбежала из комнаты и через полминуты притащила за собой такого же полусонного Леньку
— Цыга, ней плохо, она нас не слышит, хватай, поднимай ее, давай вместе будем поднимать, если ее не поднять сейчас, будет очень плохо. Ленька вытер костяшками пальцев нос и деловито обхватил Асю за ноги с одной стороны, с другой ее обняла Смешарик, и они рывком подняли подругу над полом. В тот же момент судороги у Аси прекратились, и она обмякла, замерла, покачиваясь, с закрытыми глазами, опустив руки на державших ее друзей.
Облака были похожи на величественные корабли, сотканные из пара и золотых лучей. Они были как мягкие взбитые сливки и подсвечены изнутри теплым светом, словно солнце решило спрятаться здесь, чтобы отдохнуть. В своей глубине они переливались оттенками розового, перламутрового и золотого. Ася парила над этим безбрежным морем, и внутри нее разливалось такое невероятное чувство легкости и блаженства. — Вау! Вау! Круто, вау! — Ася протянула руку чтобы почувствовать что же это за чудесные облака, но рядом послышалось сопенье. — Мимзя! Мимзя! Ты слышишь меня? — Ася обернулась. Откуда то снизу сквозь туман просунулась встревоженная мордашка Смешарика, а за ним сонное лицо Леньки, хлопавшее длинными черными ресницами. Ася обрадовалась и крикнула Ирке радостно. — Вау, Смешка, Цыга! Здесь так круто! Давайте играть во что нибудь! В догонялки или прятки или еще во что.
— Да стой ты, потом поиграем, сейчас мы тебя опустим... Цыга!
— Куда опустим? Ха-ха-ха! — засмеялась Ася, взмахнув руками и внезапно ноги ее коснулись пола, от неожиданности они подкосились, и она рухнула на холодный линолеум около окна. Ася, удивленно озираясь, медленно поднялась. Рядом стояли запыхавшиеся Ирка и Ленька в одном нижнем белье. За окном раннего утра горизонт переливался оттенками розового, перламутрового и золотого.
Девочка Оля заворочалась, проснулась, с удивлением поглядывала на друзей из-под одеяла.
Ася, не говоря ни слова, стала одеваться, она достала свой розовый рюкзачок, положила туда сменку белья, альбом для рисования, пакет с красивыми обертками от конфет, аккуратно уложила мягкого кролика. Достала из тумбочки красную беретку.
— Мимзя, ты чего? — спросила Ирка.
— Она уехала! — наконец выдавила из себя своим тонким голоском Ася. — Мама уехала. Я иду. За ней. — Она закинула рюкзак за плечи. — Ежиха вас больше не тронет, она обещала.
— А мы тебя одну не отпустим. Мы идем с тобой, с тобой, — заявила Смешарик. — Они все ругали меня за то, что я сбежала, а я не сбегала. Теперь с тобой сбегу по-настоящему. А Леньку они вообще в клетке держали. — Ирка тоже стала облачаться в клетчатое платье. — У меня и целый пакет еды есть. Эй, Цыга, иди собирайся, только тихо там, — прошипела она.
Девочка Оля тихонько выползла из-под одеяла. — Я только в туалет, я никому не скажу, — и прошлепала босыми ногами в коридор.
Эпизод 5. Зареченск. июнь. 2025
Коридор отдавал ароматом выветрившейся хлорки, прокисшим молоком и еще не успевшим потерять фабричный химозный запах недавно настеленным линолеумом. Собрав и уложив нехитрый скарб, дети вышли из комнаты, на всякий случай наглухо накинувшись с головой белыми простынями, — решили, что даже если ночной сторож и увидит что-то в камеру наблюдения, ту, что сияла в полумраке красными точками над лестничным пролетом, то не поймет, кто там и что там, и не поднимет тревогу. Впереди твердой походкой шла Ася в красной беретке, со значком «80 лет победы» на груди и с кроликом под мышкой. За ней семенила Ирка, до сих пор с пластырем на лбу, но уже свежим и маленьким, одетая в новое клетчатое платье, из кармана рюкзака ее одним огромным глазом удивленно поглядывала вокруг кукла Марта. Ирка вытащила из старой обуви потрепанный шнурок и, прицепив на него железный крест «За военные заслуги, с мечами», повесила его на себе шею. На запястье трепыхался дешевый китайский браслет с именем ANNA... На Ленькиной спине топорщился туго набитый больничными угощениями Смешарика рюкзак. В руке он крепко сжимал обструганную с одной стороны, как пика ручку от старой сломанной деревянной швабры технички Мадины, которую он вовремя приметил и по хозяйски припрятал.
Спустившись на первый, малышовый этаж, тихонько юркнули в ближайший туалет для персонала. Ленька хотел было открыть защелки на раме, но они, на удивление, уже были открыты, а сама рама прилегала неплотно, словно кто-то специально для них это сделал. Ленька вылез первым, за ним осторожно спустилась Ирка, за ней смело прыгнула Ася. Раму закрыли пикой и осторожно вдоль кустов направились к веранде, за которой и располагался тайный выход с территории, сквозь поржавевшую и загнутую с одной стороны металлическую рейку забора...
Ася, Ирка и Ленька молча просочились за веранду и от неожиданности встали как вкопанные. Ленька чуть было не упал, налетев на Смешарика, но с трудом сохранил равновесие.
Их ждали. У ограды, одетые наспех, стояли все их одногруппники. Вика Ежова и Наташа Зимина по очереди попыхивали электронкой. Васька Ломов и Олег Бабко уже перелезли через забор и суетились позади него, подергивая штыри из стороны в сторону, словно проверяя их на прочность. Но металл на заборе был крепко приварен и отремонтирован. Заспанный Марсель в одних трусах и незастегнутой рубашке ковырял в носу, незаметно отправляя козявки в рот. Артем в домашних тапках и Милана с всклокоченными от сна волосами передразнивали и подхихикивали над ним. Не было только девочки Оли. Оли Пантелеевой.
Ася, не ожидавшая такой встречи, оглянулась на спутников с немым вопросом: «Как быть?» Ирка и Ленька молчали, ошарашенные не менее ее.
Наконец Ася, шагнула вперед и своим тонким, сверх меры причудливо писклявым голосом выдавила: «Вы нас все равно не остановите!»...Ленька встал рядом, выставив пику-швабру вперед. Смешарик осталась сзади, но крепко сжала кулаки.
Вика Ежова вышла навстречу: «Не ссы, Левинская, мы и не собираемся. Нас Пантелеева позвала. Видишь, забор починили, вам не перелезть без нашей помощи. Только сначала дай слово».
— Какое слово? — удивилась Ася.
— Вы не вернетесь больше в этот детдом.
— Мы не взратимся, семо, — вступился Ленька. Ася и Ирка подтвердили: "ага".
Вика снова пыхнула ароматным паром, полезла в карман и достала три смятые тысячные купюры и протянула Асе. — На, пригодится. Это тебе за твой телефон, я не кидаю, если обещала.
— О! Откуда у тебя столько? — удивилась Ася. Виктория довольно усмехнулась. — Заработала на загонах, ты не поймешь, на мотик себе коплю, выйду отсюда - буду крутой байкершей. Как думаешь, Левинская, буду?
Ася протянула руку и положила ладонь на купюры, обхватив кисть Виктории.
...Несколько машин ДПС с включенными проблесковыми маячками стояли, окружив стоящий на повороте КамАЗ. Место было огорожено оранжевыми конусами, и регулировщик неспеша пропускал движущийся мимо транспорт. Разбитый фиолетовый «Пульсар» с черными молниями на пластиковых накладках, нелепо торчал из-под задних колес грузовика, среди раскиданных оторванных деталей. В паре метров накрытое тканью лежало тело водителя мотоцикла, в фиолетовом же шлеме, с неестественно вывернутыми конечностями. Рядом стоял минивэн сотрудников наркоконтроля, и люди в штатском внимательно осматривали рюкзак байкера. Наконец один из них, отойдя в сторону, достал телефон. «Разрешите доложить? Дилера взяли, да, она. При ней 2 пакета, проводим изъятие. Ну как взяли? Без признаков жизни. Устроила ДТП, влетела под поворачивающий КамАЗ. ДПС перестарались, слишком лихо преследовали. Ну да и черт с ней... Главное, канал закрыт...»
Ася судорожно сглотнула слюну, осторожно взяла купюры, спрятала их в карман — Да, Вика. Будешь бакершей. И мотоцыкыл у тебя будет. Фиолетовый. С молниями. И шлем тоже —.
— О! Круто. Фиолетовый — мой любимый. Ладно, топайте уже, пока сторож не засек — Вика спрятала электронку. «Встали лесенкой и держим их», — приказала она.
Одногруппники помогли детям перелезть через забор. С обратной стороны подстраховывали Васька и Олег.
— Стойте, фея-я-я! Сто-о-ойте. Я с вами. Я с вами. Я с вами побегу. За веранду, тяжело дыша, втиснулась всклокоченная девочка Оля. В одной руке у нее был школьный ранец, другой она тащила по земле белую наволочку, набитую одеждой. «Я опоздала, одежду собирала. Я с вами пойду, феечка, пожалуйста!» Дети расступились перед Олей, а она тут же, замахнувшись, попыталась перекинуть свой тюк через забор. Но сил не хватило, и наволочка, взлетев на метр, шлепнулась обратно, по пути теряя высыпавшиеся платья, носки, рейтузы и майки. Губы у Оли задрожали, из глаз хлынули слезы, но она, переступив через вещи и прихрамывая, бросилась на забор и попыталась подтянуться, закидывая больную ногу. — Я сейчас! Я сейчас перелезу. Не уходите только. Феечка, не уходи! — тараторила она, повиснув на железных прутьях. — Я с крыши прыгну, я все равно с вами пойду, — уже навзрыд, давясь слезами, заголосила она.
Ася, стоявшая за забором, наклонилась к ней сквозь прутья и блеснула зелеными искрами глаз. — Ну-ка не реви, Леля. Нельзя с нами. Тебе надо ждать. Ты останешься здесь. Собери вещи и не реви. Мы еще увидимся. — Оля притихла.
Ася, Ирка и Ленька отошли от забора, взялись за руки и неспешно пошлёпали по асфальтированной тропинке между двумя заборами. Раннее летнее солнце нежными лучами освещало им дорогу. В городе было тихо. Дойдя до автострады, они повернули. Кукла Марта, сидящая в кармане рюкзака Смешарика, подмигнула детдомовцам смотрящим вслед большим силиконовым глазом, а может им это просто так показалось.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге