Прибой для одного

Глава 1

Пляж за бухтой Лашкевича и островом Створный никогда не имел своего названия. Слишком маленький и труднодоступный. Добираться из Находки нужно было либо по воде, либо на хорошем внедорожнике через Лашкевича, по убитой грунтовке, полузаросшей кустами багульника. Андрей как раз на таком и приехал: старенький, но живучий «Паджеро» цвета мокрого асфальта, с лебедкой и прожорливым движком, который он ласково звал «Конем». Машина хрюкнула дизелем, когда он заглушил ее на краю обрыва, откуда открывался вид на залив.

Вид был привычный. Легкий бриз шелестел листьями дубов, волны неторопливо накатывали на берег шелестя песком. Справа виднелись краны на мысе Астафьева, прямо темнел лесистый остров Лисий, похожий на спину спящего кита и белели бочки Нефтепорта. На рейде стояли сухогрузы, подсвеченные белыми огнями, как новогодние елки. Слева на том берегу светились мачты освещения строящегося завода. Андрей любил этот контраст: дикий берег — и в двадцати минутах лодочного хода цивилизация, шумная, суетливая, но дающая чувство, что ты не один в мире.

Он спустился к воде. Палатку поставил у корней старого шиповника, раздул костер, достал из багажника решетку-гриль, которую возил с собой уже лет пять. На ужин была камбала, пойманная с надувной лодки еще до заката. Спать лег рано, под шорох гальки и далекий гул портовых кранов.

Проснулся он от ощущения пустоты.

Первое, что бросилось в глаза — тьма. Не глухая, южная тьма, а какая-то плоская, будто мир лишился объема. Андрей сел в спальнике, протер глаза и выглянул наружу.

Залив лежал перед ним, залитый лунным светом, но он был мертв. На том берегу не горело ни одно окно. Ни единого огонька. Порт, который даже в четыре утра светился прожекторами и маячками кранов, растворился в чернильной мгле. Суда на рейде исчезли — горизонт был чист, как лист бумаги. Только вода и скалы.

Андрей выбрался из палатки, поеживаясь от утренней сырости. Он был в одних плавках и старой флисовой кофте. Ноги босые ступали по холодной гальке. Все было на месте: его лодка, перевернутая вверх дном у куста, его ящик с припасами, его машина наверху. Но залив молчал. Даже чайки, обычно орущие на рассвете из-за рыбных отходов у причалов, не подавали голоса.

Он включил телефон. Сети ноль. Спутников на навигаторе — ни одного. Часы на руке шли, секундная стрелка дергалась исправно, но мир вокруг словно выключили из розетки.

Андрей прошел по берегу до того места, откуда обычно был виден город. Города не было. Точнее, берег был — знакомые очертания мысов, скалы, распадки. Но там, где вчера стояли портальные краны и серые коробки складов, теперь зеленел лес. Густой, непролазный, с кедрами и дубом, как будто здесь никогда не ступала нога человека.

— Да ну... — прошептал он, и голос прозвучал так громко в тишине, что он вздрогнул.

Страх пришел не сразу. Сначала было недоумение. Потом — холодок в груди. Андрей провел рукой по лицу, пытаясь проснуться. Ущипнул себя за руку. Боль была настоящей. Тогда он сделал единственное, что умел делать в стрессовой ситуации — занялся делом.

Он вернулся к машине. «Паджеро» стоял на месте, блестя росой на капоте. Ключи в замке зажигания. Двигатель завелся с привычным тарахтением, фары осветили кусты. Можно было попытаться уехать. Но куда? Он проехал по грунтовке вверх, к карьеру, и уперся в то же самое: лес, которого раньше не было, дорога, уходящая в никуда и возвращающая обратно к пляжу. Мир свернулся кольцом вокруг этой полоски берега.

День первый: инвентаризация

Андрей никогда не был паникером. Работа в портовой логистике научила его считать и планировать. Он вытащил из машины все, что было: два ящика тушенки, корейский майонез, ведро картошки в мешке, как раз купленной по дороге в расчете на следующий месяц, соли была буквально щепотка, оставшаяся с прошлой поездки, пачку чая, зажигалку, топор, котелок, спальник, палатку, надувную лодку с веслами, рыболовные снасти и походную аптечку. Решетка-гриль лежала тут же, завернутая в видавший виды пакет. Не пропадать же добру.

— Жрать нечего, — сказал он вслух сам себе. — То есть жрать есть, но на месяц. А дальше?

Дальше надо было осваивать море.

Неделя первая: освоение

Море встретило его щедростью, граничащей с издевкой. Рыба в бухте стояла стеной. Корюшка, навага, камбала — они не боялись ни тени, ни всплеска. Андрей выходил на лодке на глубину, закидывал удочку и через минуту тащил одну за другой. Хищников не было? Были. Тюлени. Они выползали на камни и смотрели на него круглыми, любопытными глазами, как будто видели человека впервые в жизни. И при этом не боялись.

Он быстро понял, что надо делать запасы. В первый же день он несколько камбал, выпотрошил их и закоптил на решетке, установленной над углями из сухого плавника. Коптил долго, часа четыре, подкладывая щепу, которую нарубил из прибрежного дубняка. Рыба получилась золотистой, плотной и пахла так, что слюнки текли.

Соль он выпаривал в котелке. Набирал морскую воду, кипятил до тех пор, пока на дне не оставалась серая кашица. Процеживал через тряпку, сушил на солнце. Соль получалась горьковатая, с привкусом магния, но соленая.

Мидии он собирал на скалах во время отлива. Обдирал их ножом, мыл и бросал на раскаленную решетку. Они шипели, раскрывались, выпуская ароматный сок. Ел он их прямо руками, обжигаясь и дуя на пальцы.

За гребешком нырял с маской. Вода была прозрачная, видно каждую ракушку на дне. Гребешки лежали ковром, и он выбирал самые крупные, с ладонь величиной. Мясо гребешка он жарил на решетке, предварительно обваляв в крошке из сухарей (благо, буханка хлеба из запасов еще оставалась). Это был деликатес, который в ресторане стоил бы бешеных денег.

Крабы-стригуны сидели на камнях, даже не прячась в щели. Андрей ловил их руками, хватая за панцирь сзади, чтобы не цапнули клешней. Варил он их в котелке с морской водой — так учил его отец, старый рыбак. «Пресная вода вымывает вкус, — говорил он. — Только морская, и соль не нужна». Крабы получались сладковатыми, сочными, с белым мясом, которое само отходило от хитина.

Месяц первый: погода и испытания

На десятый день ударил шторм. Небо заволокло сизыми тучами, ветер задул с юго-востока, поднимая волну. Андрей едва успел вытащить лодку на берег и перевернуть ее вверх дном, придавив камнями. Дождь лил трое суток почти без перерыва. Палатка промокла, несмотря на пропитку. Костер развести было невозможно — все дрова отсырели насквозь.

Он сидел в машине, завернувшись в спальник, и грыз сухую галету, запивая холодной водой из ручья. На четвертый день ветер стих, но лодку найти не удалось. Видимо, волной смыло крепления и унесло в залив. Андрей стоял на берегу и смотрел на пустой горизонт. Без лодки он лишался возможности ловить рыбу на глубине, а значит, и разнообразия в рационе.

Пришлось перестраиваться. Он соорудил из длинной ветки и лески примитивный спиннинг и ловил с берега. Клевало хуже, но на жизнь хватало. Еще он начал больше собирать мидий и трубача на мелководье, благо их было немерено. Водоросли — ламинарию — он рвал прямо с камней, сушил на солнце и жевал вместо витаминов. На вкус гадость, но зубы перестали кровоточить.

Месяц второй: привыкание

Одиночество перестало мучить его примерно к концу пятой недели. Он начал разговаривать с предметами. С котелком: «Ну что, старина, сегодня у нас на ужин мидии?» С решеткой: «Опять ты вся в саже, завтра отмою». С тюленем, который повадился приплывать каждый вечер к одному и тому же камню: «Здорово, Усатый. Как день прошел?»

Животный мир вокруг жил своей жизнью. Комары жрали его по ночам нещадно, и он спасался дымокуром из гнилушек. В траве стрекотали цикады. На кустах шиповника висела паутина, сверкающая каплями росы. Все было настоящим, живым, кроме одного — не было человека.

Он часто смотрел на тот берег. Там, где раньше горели окна, теперь темнел лес. Иногда по ночам ему казалось, что он видит какое-то свечение, но это, наверное, были светлячки или гнилушки.

Он сильно похудел. Кожа стала дубленой, волосы отросли и висели сальными прядями. Он отпустил бороду, которая росла клочками и жутко чесалась. Но в глазах появилось спокойствие. Такое, какое бывает у людей, которые больше ничего не ждут.

Возвращение

Это случилось на шестьдесят второй день. Он точно знал, потому что каждый вечер делал зарубку на стволе шиповника. Проснулся он от шума. Это был не прибой и не ветер. Где-то далеко, за мысом, тарахтел двигатель. Звук моторной лодки шедшей на низких оборотах.

Андрей вылез из палатки. На том берегу, где вчера был лес, стояли белели бочки, подсвеченные утренним солнцем. На рейде покачивались сухогрузы. Цивилизация вернулась так же внезапно, как и исчезла.

Он замер, глядя на этот привычный, шумный, техногенный мир. В груди что-то сжалось. Он заплакал. Беззвучно, скупо, по-мужски. Слезы текли по заросшим щекам.

Потом он умылся в ручье, переоделся в относительно чистую одежду оставленную в машине на всякий случай, побросал вещи в багажник и поехал в город. «Паджеро» весело тарахтел по грунтовке, подпрыгивая на ухабах.

В Находку он въехал в утренние часы. Город жил и занимался привычными делами. Остановился у ларька с шаурмой на Балке. Заказал кофе. Продавщица, уставшая женщина с крашеными волосами, равнодушно протянула стаканчик.

— С вас двести рублей.

Андрей взял кофе, отпил. Жидкий, кислый, с привкусом паленого зерна. Раньше он любил этот вкус. Теперь нет.

— Хорошего дня, — сказала продавщица и отвернулась к плите.

Андрей вышел на улицу, сел в машину и закрыл глаза. Перед внутренним взором встал залив: чистый, без единого огонька, и тюлень на камне, смотрящий на него круглыми, доверчивыми глазами. И тишина. Такая глубокая, что слышно, как бьется собственное сердце.

Он завел двигатель и поехал домой. На районе дети спешили в школу, кто-то гулял с собакой, первые ранние мамочки уже вышли гулять с колясками, пахло асфальтом и полынью. Он поднялся в квартиру. На телефоне, специально оставленном дома на выходные, висло куча уведомлений о пропущенных звонках и мигало сообщение от начальника: «Рыжов, ты где пропал? Второй день тебя ищем! Планерка в двенадцать».

Три дня. Всего три дня.

Андрей выключил телефон и вышел на балкон. С восьмого этажа моря не было видно, но он знал, что оно там, ждет. Он смотрел в небо и думал о том, что следующим летом обязательно поедет на тот пляж снова. И если дверь откроется опять, он, возможно, не вернется. Потому что мир без людей оказался не тюрьмой. Он оказался домом.

Ладони до сих пор пахли дымом и солью. И отмывать их Андрей не хотел.