Последний

Глава 1. Сарай

Виктор Стягъ

Последний

За деревянным пакгаузом трое рослых мужиков пинали в грязи парня.

Тот сжался у каменного забора, закрыл голову руками и подтянул колени к груди. Холщовая рубаха на нём треснула по швам, порты вымазались в жиже, а дыхание рвалось с глухим свистом. На вид ему было лет двадцать пять. Лицо расплылось от синяков, а на предплечьях заплывали глубокие ссадины — ноги в тяжёлых сапогах били без разбора.

Старший из троицы — детина в кожаной безрукавке с железными бляхами — сжал в краге тяжёлую ясеневую дубинку с кованым набалдашником и наклонился к лежачему:

— Для тупых повторяю. Твой долг выкуплен Родом. Ты под Вяземскими. Пойдёшь сам — дойдёшь на своих. Не пойдёшь — доставим кусками. Нам нужен отчёт, а не твои целые кости.

Парень только хрипел, скребя ногтями по мокрому булыжнику. Вожак с видимым удовольствием долбанул своей дубиной лежащего прямо в грудь. Второй методично наносил удары носком тяжёлого кожаного сапога в область рёбер.

Я зафиксировал параметры всех троих нападающих. Их движения были размашистыми, неэффективными, с точки зрения биомеханики избыточными. Они полностью концентрировались на жертве, не контролируя тыловой и фланговые секторы.

Я сделал шаг вперёд.

Сорок две секунды назад я ещё не подозревал, что оказался в другом мире.

Сенсорный перезапуск завершился где-то на сорок второй секунде; именно столько времени потребовалось, чтобы кора головного мозга полностью восстановила свою активность после глубокого отключения. Мои внутренние датчики зарегистрировали ровный, без перебоев, ритм синусового узла — шестьдесят два удара в минуту. Эпидермис оставался холодным, приборная температура составляла тридцать пять и две десятых градуса, хотя уже начался медленный подъём к привычным тридцати шести и шести.

Я открыл глаза.

Первое, что отметили зрительные рецепторы — полная темнота без малейших следов привычной искусственной люминесценции. Не было ни мягкого зеленоватого свечения, исходившего обычно от потолочных панелей на планетоиде-тюрьме, ни привычного дежурного мерцания системных индикаторов. Вместо этого вокруг стоял глухой полумрак, сквозь который едва пробивались серые полосы рассеянного внешнего света, проникавшие через щели в вертикальных перекрытиях.

Следом пришло осознание второй аномалии — непривычной акустической среды. Тюремный низкочастотный гул в сорок герц, создаваемый непрерывной работой воздушных регенераторов и магнитных стабилизаторов гравитационного поля, бесследно исчез. Слуховые каналы теперь улавливали лишь хаотичный, ничем не синхронизированный шум: прерывистые вздохи сквозняка, медленный стук капель какой-то вязкой жидкости, падающей на пористую поверхность, да далёкий, смазанный гул, природу которого с ходу определить не удалось.

Я сел — плавно, без единого рывка, автоматически согнув колени и сместив центр тяжести вниз, чтобы в любой момент среагировать на угрозу.

Запустился автоматический аудит физического состояния. Мой биологический маркер по-прежнему соответствовал двадцати семи стандартным циклам. Кожа оставалась бледной, практически лишённой меланинового пигмента, да и никаких шрамов или татуировок на ней не имелось — сказались последствия глубокой клеточной регенерации, пройденной в прошлом. С мышечным тонусом всё было в порядке, проводимость двигательных нейронов держалась на стабильном уровне, а вот энергетический баланс оставлял желать лучшего. Текущие запасы гликогена в мышечных волокнах и печени упали до двадцати двух процентов от базовой нормы; на одно лишь пробуждение и первичную оценку пространства ушло около ста десяти килокалорий. Чтобы избежать падения скорости синаптических реакций, мне требовалось найти источник белков, липидов и быстрых сахаров в течение ближайших двух часов.

Я поднял руки перед лицом и осмотрел пальцы — они были сухими, холодными, но суставы сохранили идеальную гибкость. На мне всё ещё оставался стандартный комплект заключённого — простая одежда из плотной тёмной синтетической нити, лишённая каких-либо знаков различия. Никаких медикаментов, инструментов или хотя бы простейших средств защиты при мне не обнаружилось; судя по всему, я действительно остался последним представителем своего генетического пула, выброшенным в совершенно неизвестную координатную сетку.

Я медленно поднялся во весь рост. Высота потолка в этом месте едва достигала двух с половиной метров. Само строение представляло собой заброшенную прямоугольную коробку размером примерно четыре на шесть метров, и детальный инженерный аудит конструкционных материалов тут же выявил полное отсутствие высокотехнологичных сплавов или полимерных композитов. Вертикальные опоры и стены здесь соорудили из грубо распиленных стволов хвойных деревьев, причём лигноцеллюлозная матрица этой древесины уже вовсю разлагалась под воздействием высокой влажности и плесневых грибков. Сверху всё это прикрывали тонкие листы окисленной низкоуглеродистой стали. Железо покрылось гидроксидом — ржавчиной — практически на восемьдесят пять процентов, что явно указывало на долгие годы контакта с атмосферными осадками без какого-либо гальванического или полимерного напыления.

Под ногами оказалась обычная утрамбованная смесь влажного силикатного песка, алюмосиликатной глины и колотых гранитных крошек. В углу сиротливо высилась куча измельчённой прелой соломы — остатков каких-то злаковых культур, уже наполовину сгнивших. Нигде не было видно ни намёка на электрическую проводку, оптическое волокно или распределительные коробки; отсутствовали даже самые примитивные медные проводники. Произошедшее нельзя было назвать простым отсутствием связи — передо мной зиял колоссальный цивилизационный разрыв.

Затылок дёрнуло короткой тупой болью — фантомный сигнал отключающихся нейронных демпферов; так тело расплачивалось за аварийный разрыв с сетью жизнеобеспечения планетоида. Занеся вспышку в лог износа систем, я двинулся к выходу.

Проход перекрывал дощатый щит, стянутый коваными штырями из низкоуглеродистого железа. Подвесили его на обычные ушки-кольца, причём из-за ржавчины и полного отсутствия смазки трение здесь было диким. Чтобы не шуметь, пришлось перехватить створку пониже, приподнимая и разгружая ось, а затем плавно потянуть на себя. Скрежет железа удалось погасить на уровне пяти децибел.

Сделав шаг наружу, я сощурился — сетчатку мгновенно ожгло прямым солнцем. Зрачки сжались до предела. Судя по спектральному составу, ультрафиолетовый индекс не превышал трёх целых двух десятых; местная газовая оболочка оказалась достаточно плотной, чтобы гасить жёсткую радиацию звезды.

Я стоял на небольшом пригорке, зажатый в узком коридоре между двумя глухими стенами из обожжённого красного кирпича, соединённых комковатым известковым раствором.

С этой точки отлично просматривался расстилавшийся внизу город. Мой аналитический отдел мозга автоматически принялся обрабатывать поступающие визуальные данные, с высокой точностью фиксируя каждую деталь.

Бросалось в глаза хаотичное планирование: никакой ортогональной застройки здесь и в помине не было. Дома теснились друг к другу без всякой видимой системы, причём строили их в основном из обычного дерева, серого известняка и неровного кирпича. Высота зданий редко превышала три яруса, а крыши были покрыты либо тёмной глиняной черепицей, либо той же полусгнившей соломой. Никаких больших

Энергетической инфраструктуры тоже не наблюдалось: ни опор высоковольтных линий, ни подстанций, ни кабельных распределителей. Единственными источниками тепла и света здесь служило обычное сжигание твёрдого топлива. Из сотен кирпичных дымоходов валил густой серый и чёрный дым, принося с собой тяжёлый запах угля и хвойных дров, так что в воздухе висела постоянная взвесь мелкой угольной сажи и пепла. Дорожное покрытие под стать всему остальному — грубая, разбитая брусчатка, то и дело переходящая в грязное месиво. Никакого механического транспорта тут не было; все грузы перевозили на неуклюжих деревянных телегах с железными ободами, в которые запрягали крупных непарнокопытных животных, обычных местных лошадей. Отдельно стоило отметить запах. Этот город пах вовсе не свежим озоном фильтрационных систем, к которому я привык в жилых отсеках, а удушливым коктейлем из аммиака, гниющей органики, конского навоза, мокрой шерсти и испарений тысяч немытых человеческих тел. Местная коммунальная система утилизации отходов, судя по всему, либо отсутствовала вовсе, либо находилась в зачаточном состоянии. Все жидкие помои стекали по открытым сточным желобам вдоль мостовых прямо в низины. Сложив все факторы в единое целое, я определил уровень развития этого поселения как переходный этап от позднего аграрного строя к ранней примитивной индустриализации.

Грязь, вонючая кожа и рваная серая конопляная мешковина. Вся эта унылая серо-бурая нищета медленно текла внизу и забивала проулок. Я оперся о сырой кирпич стены и лениво прикинул их ТТХ. Мелкие. Рост у большинства еле дотягивал до метра шестидесяти, максимум метр восемьдесят у самых крупных, причём каждый первый здесь явно голодал с самого детства и заработал кучу застарелых болячек. Половина калеки. Спины у них кривые, плечи перекошены, а суставы раздуты от бесконечной тяжёлой работы при полном отсутствии нормальной пищи с кальцием. Кожа тоже паршивая, вся в дерматитных бляшках и следах от укусов вшей. Сброд. Обычные подсобники, старьевщики и мелкие лоточники, в общем, самое дно местного общества. И шли они быстро, суетливо, вжали головы в плечи и усердно пялились в землю, лишь бы случайно не встретиться со мной взглядом. В их пластике сквозила хорошо знакомая мне настороженность — инстинктивная реакция любого живого существа, зажатого в недружелюбной и полной угроз среде.

Тем не менее, сейчас меня больше волновал дефицит воды в собственном организме. Надо срочно пить, иначе мозг начнёт тормозить и скорость реакций упадёт. Если температура тела доползёт до тридцати семи градусов, начнётся перегрев и клетки просто начнут сохнуть.

Я пошёл вниз по узкому проулку. Старался держаться в тени кирпичных стен. Мягкая подошва гасила звуки шагов, так что по неровным камням я двигался вообще бесшумно. Никаких лишних телодвижений, энергию надо беречь. Руки держал свободно, но ладони всегда оставались поближе к животу, ближе к центру тяжести. При нападении так проще сразу уйти в глухую защиту.

У самого выхода сидел бродяга, прямо на куче гнилой соломы. Ноги у него были замотаны в серое тряпьё, сквозь которое сочились старые тёмные язвы. Человек доживал последние дни, его тело буквально разваливалось на куски. Он вяло протянул ко мне грязную руку с кривыми когтями и что-то хрипло промычал. Я прошагал мимо, лишь краем глаза отслеживая его траекторию. Угроза от этого субъекта стремилась к абсолютному нулю, да и в плане сбора информации он был совершенно бесполезен из-за глубокого разрушения когнитивных способностей.

Зато прямо по курсу, там, где три узкие улочки сливались в небольшую площадь, мои рецепторы поймали резкие акустические колебания. Слуховой анализатор моментально выделил из фонового гула города характерную цепочку звуков. Первыми шли частые ударные импульсы высокой интенсивности — так звучит контакт твёрдого предмета, дерева или кости, с мягкими тканями человека. Следом донеслись высокие гортанные вскрики с явной частотной модуляцией страха и боли в диапазоне от четырёхсот до восьмисот герц. Всё это сопровождалось хриплым, довольным смехом нескольких глоток и отчётливым шарканьем тяжёлой обуви по размокшей дорожной грязи. Мой дальномер определил расстояние до источника шума — примерно тридцать пять метров по прямой.

На быстрый переход к цели требовалось затратить около двенадцати килокалорий. Я плавно скользнул вдоль шероховатой кирпичной кладки, стараясь максимально уменьшить проекцию своего тела для потенциального наблюдателя, и осторожно заглянул в боковой отнорок.

За деревянным пакгаузом всё оставалось почти без изменений.

Парень на земле уже почти не двигался. Его пальцы скребли по булыжнику всё медленнее. Вожак поднял дубинку для последнего удара — целился в голову.

Анализ ситуации завершился. Мой организм требовал интеграции в местную социальную систему, а лежащий человек обладал информацией, которая могла послужить первичным ключом к пониманию законов этого мира.

Я вышел из тени стены на мокрую брусчатку.

Глава 2. Человек на земле

До противников оставалось тридцать пять метров по прямой. Я залег за углом мокрой стены из красного кирпича и быстро оценил обстановку. Пошел дождь, нудный, мелкий, холодный. Капли сразу смешивались с угольной пылью и глиной, так что вся мостовая превратилась в скользкое грязное месиво. Мой внутренний вычислитель выдал коэффициент сцепления подошв с дорогой: всего около нуля целых трех десятых. При резком рывке ноги уедут назад, а тратить лишнее время на скольжение я не собирался. Вдали глухо стучал поршень и шумно стравливался воздух. Слуховой анализатор опознал работу примитивной двухтактной паровой машины, которая крутила подъемный кран где-то в гавани. Уровень здешней техники в очередной раз подтвердил свою отсталость.

Их было трое. Я быстро прикинул их ТТХ и отметил уязвимые зоны. Первый боец, самый здоровый, держал в кулаке тяжелую дубину из свежего ясеня. Рост у него был под метр восемьдесят пять, а весил он точно за девяносто килограммов. Здоровяк, но с явным излишком жира. Это гарантированно снижало скорость его реакций и увеличивало время отклика мышц. Его правое плечо висело чуть ниже левого, скорее всего, из-за старого перелома ключицы или кривой мышечной нагрузки. Стоял он спиной и караулил жертву. Второй костолом увлеченно пинал парня на земле тяжелым кожаным сапогом. Рост примерно метр восемьдесят, вес около восьмидесяти килограммов. Он полностью ушел в процесс, его внимание сузилось до габаритов лежащего тела. Каждый раз при замахе он переносил всю тяжесть на одну ногу. Динамический баланс у него в этот момент становился нулевым. Хватит легкого толчка по опорной ноге, чтобы он полетел в грязь. Третий боец стоял немного

Он расслабился, опустил руки и просто наблюдал за избиением. Судя по его ленивой позе, он выполнял роль пассивного прикрытия и не ожидал никакого сопротивления извне. На его поясе висел короткий нож в простых кожаных ножнах, закрепленный под правую руку. Парень на земле уже почти не защищался. Он просто сжался в комок, прижал локти к ребрам и тихо хрипел при каждом новом ударе. На его лице смешивались грязь, дождевая вода и свежая венозная кровь. Я начал расчет энергетического бюджета на предстоящее столкновение. Мой организм требовал бережного отношения к ресурсам. Любой пиковый режим работы с максимальным ускорением запускал работу митохондрий и сжигал глюкозу с огромной скоростью. Такой режим был строго ограничен пятнадцатью секундами непрерывной нагрузки. После этого неминуемо наступал метаболический коллапс: мышечные волокна забивались молочной кислотой, а мозг начинал испытывать острую гипоксию из-за нехватки кислорода в крови. Мне следовало действовать в энергосберегающем режиме.

Мне нужна была только чистая анатомия, верные векторы сил и экономичные движения по самым коротким путям. По моим расчетам на ликвидацию всей тройки уйдет не больше трех секунд. Бюджет энергии: сорок две килокалории.

Я шагнул из тени и бесшумно пошел по скользким камням. Походка мягкая, центр тяжести опущен, колени полусогнуты для амортизации на неровной дороге. Троица даже не повернула головы. Шум воды, стук поршней в гавани и хрипы парня на земле надежно скрывали мое приближение.

До первого врага оставалось три шага. Это был тот самый костолом, который пинал жертву сапогом. Он как раз поднял правую ногу для нового удара. Вся его туша держалась на левой опорной ноге. Идеальный момент.

Я резко выкинул тело вперед. Моя правая нога скользнула по грязи и уперлась в выступ брусчатки. Я с силой наступил ребром подошвы на внутреннюю сторону его коленного сустава. Мой вес придал удару нужную инерцию. Раздался сухой, громкий хруст ломающейся кости, и сустав выгнулся в обратную сторону. Мужчина дико заорал, потерял опору и тяжело рухнул боком прямо в лужу. Он судорожно хватал себя руками за покалеченную ногу.

Вожак с дубинкой среагировал быстро. Он начал разворачивать свое тяжелое тело ко мне и попытался вскинуть ясеневое оружие для замаха. Двигался он слишком медленно, неповоротливо.

Пятиться я и не думал. Вместо этого рванул вперед, ломая его дистанцию. Левый кулак раскрылся в последний момент, и я жестко вбил пальцы «копьем» прямо ему в кадык, чуть выше воротника. Хрящи поддались со знакомым глухим треском. Мужчина сразу захрипел. Глаза выкатились из орбит, дубина выпала из ослабевших пальцев, а сам он тяжело сел на колени. Из-за спазма горло заперло намертво, так что сделать хоть один нормальный вдох у него уже не получалось.

Третий наконец опомнился. Вся его лень улетучилась за секунду. Он отшагнул и судорожно схватился за рукоять дешевого ножа. Слишком медленно. Я ушел корпусом влево, сбил линию прицела и перехватил его запястье на взлете, когда лезвие еще даже не вышло из ножен. Жесткий захват отключил ему пальцы. Короткое движение против часовой стрелки, и я вывернул его локоть наружу. Сустав хрустнул. Боец взвыл, пальцы у него сами разжались, и нож шлепнулся в жижу. В ту же секунду я снизу вверх всадил основание левой ладони прямо ему в челюсть.

Зубы клацнули. Голова резко ушла назад, в шее что-то хрустнуло, и боец без чувств повалился лицом в мокрую глину.

Все. Мой внутренний таймер замер на отметке в две целых семь десятых секунды. На бой ушла сорок одна с половиной килокалория.

Пульс поднялся всего до семидесяти восьми ударов в минуту. Мышцы не испытывали усталости, дыхание оставалось ровным и глубоким. Я наклонился и подобрал ясеневую дубинку. Осмотрел ее. Древесина была плотной, тяжелой, на рабочем конце красовалась грубо прикрученная полоса окисленного железа. Оружие весило около двух килограммов. Баланс отвратительный, центр тяжести смещен слишком далеко вперед. Для длительного боя этот инструмент не годился: он быстро утомлял мышцы предплечья. Я просто отбросил его в сторону, дубинка с глухим стуком покатилась по мокрым камням. Парень на земле перестал хрипеть. Он лежал на боку, судорожно прижал колени к груди и со страхом смотрел на меня снизу вверх. Из его разбитого носа текла темная, густая кровь, она быстро смешивалась с дождевой водой и грязной жижей на брусчатке. Его зрачки были расширены от шока и боли, дыхание оставалось частым, поверхностным. Вокруг пахло мокрой псиной, ржавым железом и дешевым табаком, который курили нападавшие. — Не надо… — выдавил он сквозь опухшие, окровавленные губы.

Его голос дрожал. — Пожалуйста, не надо. У меня ничего нет. Забирай дубину, забирай все и уходи. Только не бей больше. Я без труда улавливал смысл его слов. Еще в сарае, когда я впервые услышал крики костоломов, мой мозг автоматически запустил фоновый декодер. Местное наречие явно базировалось на древней славянской группе языков Земли, детальные карты которой хранились в архивных секторах моей памяти. За прошедшие минуты когнитивный узел полностью закончил калибровку и сопоставил звуковые паттерны с семантической матрицей. Теперь я понимал значение каждой фразы, пусть даже мой собственный речевой аппарат пока плохо справлялся с местной фонетикой. Я присел перед ним на корточки. Мое лицо оставалось абсолютно спокойным, мышцы расслаблены, дыхание ровное. Моя кожа была неестественно бледной и гладкой, на ней не было ни одного шрама, что сильно отличало меня от местных жителей. Для парня мое поведение выглядело пугающим. Обычные люди после быстрой схватки кричат, злятся, их лица краснеют от прилива крови, а дыхание становится тяжелым.

Я же выглядел так, будто просто перетащил пару деревянных ящиков в сухой склад. Я протянул пальцы к его лицу и приподнял веко, чтобы оценить реакцию зрачков на свет. Зрачки нормальные, сужение пошло штатно.

— Тяжелой черепно-мозговой травмы нет, — тихо констатировал я.

Я аккуратно прощупал его грудную клетку сквозь дыры в мокрой рубахе. Парень судорожно дернулся и застонал от боли. Мне нужно было исключить разрывы печени или селезенки. С левой стороны, около четвертого и пятого ребер, уже наливалась плотная гематома. Кости уцелели, но ушиб мягких тканей был глубоким. Признаков внутреннего кровотечения в брюшину я не нашел.

— Вставай, — скомандовал я. — Ходить можешь?

Парень смотрел на меня с диким ступором. Наверное, он ждал, что я начну шарить по его карманам, добивать или требовать выкуп. В местных трущобах поступали именно так. Его испуганные глаза бегали от моих пальцев к троим стонущим в грязи костоломам. Первый все еще

— Ты… ты кто такой? — прошептал он.

Парень попытался уползти назад и упирался ладонями в грязную жижу мостовой, но боль в ребрах скрутила его пополам.

— Зачем ты их тронул? Зачем вообще влез?

— Им нужна была твоя жизнь или твои данные. Теперь они не представляют опасности. Поднимайся, у нас мало времени.

Я снова протянул ему ладонь. Он долго разглядывал мою чистую кожу без единой мозоли, шрама или грязи. В его глазах застыл суеверный страх. Наконец он нерешительно ухватился за мои пальцы. Его ладонь оказалась ледяной, грязной и ходила ходуном от шока. Я легко потянул его вверх и вернул в вертикальное положение. Парня сильно качнуло, лицо побледнело, но он удержался на ногах. Мои мышечные датчики зафиксировали массу тела: около шестидесяти пяти килограммов. Организм слабый, мышечный тонус намного ниже нормы. Каждый шаг давался ему с трудом. Трение в суставах было повышенным, а межреберные мышцы рефлекторно спазмировались при каждом вздохе. Так его тело защищало ушибленные ребра.

— Спасибо, конечно, — он сплюнул кровь на камни и прижал ладонь к боку. При каждом вдохе его лицо уродливо кривилось от боли.

— Но ты дурак, — прохрипел он. — И меня погубил, и сам подставился.

— Почему ты так решил? У твоих слов нет доказательств.

— Да какие, к черту, доказательства! — Мирон прижался спиной к стене сарая, у него дрожали губы. — Это были бойцы Вяземских! До тебя вообще доходит? Великий Род Вяземских! Они тут держат все — землю, амбары, причалы. И жизни наши тоже. Ты их людей покалечил, нас теперь обоих просто закопают живьем, они такое никогда не прощают. Нас свои же соседи завтра сдадут за пару медяков, у Вяземских везде уши. Вся мука у них, все зерно под ними. Не будешь на них горб гнуть — сдохнешь с голоду, и все. А если украдешь у них хоть мешок овса, тебе руку отрубят на площади перед ратушей. Закон тут простой: что скажет управляющий Вяземских, то и правда.

Вяземские. Выходит, этот Род — местная власть со своими бойцами и полным контролем над едой. Обычная банда, которая подмяла под себя весь город. Лезть к ним сейчас глупо, на открытый конфликт уйдет слишком много сил, а у меня нет лишних ресурсов. Я посмотрел вдоль темного проулка — спрятаться тут негде, а сам проход просматривается со всех сторон. Нам нужно уходить.

Типичная примитивная корпорация закрытого типа. Твоя информация принята к сведению, спокойно ответил я. Но оставаться здесь нерационально. Через сколько времени эти трое смогут вызвать подкрепление? Парень удивленно моргнул, не понимая моего сухого, лишенного эмоций тона. Его мозг, перегруженный адреналином, требовал криков и паники, но я не мог предоставить ему такие паттерны поведения. Да они уже минут через десять должны были отчитаться у старшего на складе! воскликнул он, переводя дыхание. Если они не придут в назначенное время, за нами отправят десяток костоломов на лошадях. Они перекроют все выходы из этого района. Надо бежать. Срочно бежать, пока они не очухались и не заблокировали улицы. Назови свое имя. Мне нужен идентификатор для коммуникации. Мирон, парень вытер разбитый нос рукавом холщовой рубахи. Мирон Краев я. А тебя как звать, спаситель недоделанный? Откуда ты вообще такой взялся на мою голову? Эшер. Имя функциональное. Странное имя. Не здешнее, Мирон попытался сделать шаг, но тут же охнул и схватился за бок.

Ай, сука… Ребра сломаны, точно сломаны. Я быстро идти не смогу. Они нас догонят еще до того, как мы доберемся до старого канала. Я подошел вплотную и закинул его здоровую руку себе на шею. Мой центр тяжести автоматически ушел вниз, чтобы компенсировать лишний вес в шестьдесят пять килограммов. Нам предстояло идти по разбитой пересеченной местности с раненым балластом. Наша скорость упала сразу на шестьдесят процентов. Энергетический бюджет на переноску тела Мирона составлял около восьми килокалорий на каждые сто метров пути.

— Опирайся на меня, — сказал я. — Мы пойдем дворами. Постараемся не выходить на открытые места и широкие улицы. Показывай дорогу к безопасному убежищу.

Мирон испуганно кивнул. Он все еще косился на мою белую кожу и спокойное лицо с явной опаской, но сильная резь в боку и паника перед Вяземскими заставили его подчиниться.

Мы углубились в сырые кирпичные щели проходов. Сверху сочилась серая водяная пыль, небо над головой казалось сплошной мутной плитой. Где-то за спиной, в жиже, тихо выл парень со сломанной ногой.

Вожак нападавших со свистом втянул воздух, скрючился и заскреб пальцами размокший суглинистый грунт. Преследовать нас больше некому — все остальные остались лежать на брусчатке. Теперь требовалось как можно быстрее уйти с открытого пространства и затеряться в переулках окраины, забитых сажей и угольной копотью; первое же силовое столкновение сорвало предохранитель, так что обычным расчетом этот процесс уже не остановить. В следующий раз Вяземские пришлют не уличных костоломов, а тех, кто умеет убивать профессионально.

Глава 3. Чужая болезнь

До заброшенного сарая мы добрались минут за двадцать. Мирон почти не переставлял ноги, так что вся его масса полностью пришлась на мое левое плечо. К этому моменту ливень на улице разошелся в полную силу; холодная вода хлестала сквозь дыры в корродировавшей стальной кровле, капала прямо на земляной настил и размывала податливую почву. Я уложил парня в углу, на охапку прелой ржаной соломы.

Мирон тяжело завалился на бок и затих. Дыхание у него стало совсем рваным, со свистом и долгими паузами. Губы посинели, а лицо покрылось мертвенной серостью — явный признак острого кислородного голодания тканей. Его сердце сейчас работало на износ, пока легкие вхолостую гоняли холодный воздух.

Я опустился рядом с ним на колени и провел быстрый повторный осмотр. Прогноз подтвердился полностью. Острый обломок пятого ребра при смещении все-таки повредил плевру. Внутри грудной клетки медленно скапливалась кровь. Левое легкое Мирона постепенно сжималось под давлением этой жидкости. Жидкость заполняла плевральную полость и мешала легким расширяться при вдохе. Если не принять меры в ближайшие сорок минут, парень просто задохнется.

В памяти автоматически всплыл медицинский протокол планетоида. Для простейшего дренажа мне требовались элементарные вещи. Нужен был портативный стерилизатор, гибкая силиконовая трубка, ампула анестетика и лазерный коагулятор. В лазарете тюрьмы я бы справился секунд за десять. Хватило бы одного щелчка инъектора, чтобы ввести под кожу пару капель регенерационного геля. Но здесь не было вообще ничего. Под ногами мокла гнилая

В любом случае это было лучше пустоты. На земле у стены валялся обрезок упругой стальной проволоки толщиной около трех миллиметров. Здешние рабочие стягивали такими высокоуглеродистыми прутами ящики с грузом. Металл отлично пружинил. Я не стал терять времени. Сначала пропихнул сквозь латунную трубку тонкую щепку, чтобы соскрести слой жирной копоти и гари. Латунь внутри оказалась вполне пригодной, без раковин. Потом я согнул из стального прута два упругих кольцевых зажима. С их помощью можно было зафиксировать кожу и пережать мелкие сосуды. Пружинящие свойства стали как раз обеспечивали нужное сдавливание. Для дезинфекции оставался единственный способ. Огонь. Я вытряс из карманов Мирона коробок с сухим трутом, нашел кресало и быстро раздул слабый огонь прямо на земляном полу в углу. Зажал трубку проволокой и держал ее в углях, пока металл не стал малиновым. Времени на долгое остывание не было совсем. Я просто подставил раскаленную деталь под струю холодной дождевой воды, которая текла прямо через дырявую кровлю.

— Сейчас будет больно, — тихо предупредил я. — Лежи смирно и не дергайся.

Мирон уставился на меня безумными от страха глазами. Он увидел в моих руках черную латунную трубку от лампы и попытался закричать, но из его горла вырвался лишь жалкий сиплый хрип. Я жестко прижал его плечи своим коленом и правой рукой к полу, полностью блокируя любые движения. Левой рукой я нащупал пятое межреберье по подмышечной линии. Место для прокола было выбрано точно. Я приставил скошенный конец латунной трубки к коже и с силой надавил.

Кожа и мышцы поддались с тугим, влажным сопротивлением. Мирон выгнулся дугой; его веки широко распахнулись, а пальцы глубоко ушли в сухую ржаную солому. Он хрипнул на вдохе, но крик сразу сорвался. Из среза трубки толчками пошла густая темная кровь, давление внутри плевральной полости выровнялось, и спавшееся легкое со свистом заполнилось воздухом — парень судорожно, до предела втянул воздух ртом. Я зафиксировал дренаж импровизированными скобами из пружинной стальной проволоки; они стянули края разреза и намертво зажали медную гильзу, не давая ей смещаться.

Кровь еще капала на земляной настил, но хрипы прекратились. Мирон обмяк, его голова завалилась назад, а сознание отключилось. Пульс постепенно выровнялся примерно на девяноста ударах, дыхание стало глубоким. Я поднялся во весь рост, и меня тут же качнуло в сторону. В затылок привычно уколола тупая фантомная боль; за эту операцию организм сжег больше четырехсот килокалорий, опустив уровень гликогена до критической отметки. Мышцы бедер начали мелко дрожать, а зрение по краям стало затягивать темной туннельной пеленой.

На проведение этой импровизированной операции и перетаскивание тела Мирона ушло слишком много энергии. Внутренний датчик выдал предупреждение: оперативный запас гликогена упал до критических двенадцати процентов. Мне срочно требовался концентрированный животный белок для восполнения ресурсов, иначе мышечные ткани начнут расщеплять сами себя. Оставлять Мирона без присмотра было рискованно, но сидеть на месте и ждать голодного обморока было еще глупее. Я вышел из сарая в дождливую темноту.

Я двинулся вдоль сырой кирпичной стены склада, где пролегала открытая сточная канава. Повсюду пахло гнилой рыбой и мокрой глиной. Через минуту слуховые каналы зафиксировали шуршание внизу. В теплой грязной воде копошились две крупные серые крысы. Животный белок высокой плотности. В обычное время я бы даже не посмотрел в их сторону, но сейчас мой организм требовал калорий. Ресурсы иссякали. Я замер. Мои рефлексы по-прежнему работали без сбоев. Короткий выпад рукой, и первая тушка забилась в моих пальцах с перебитым шейным позвонком. Вторая крыса попыталась юркнуть в трубу, но я успел перехватить ее за хвост и резко ударил о каменную стену. Две тушки грызунов дадут мне около трехсот пятидесяти килокалорий чистого белка и жиров после термической обработки. Я вернулся в сарай. Мирон все еще лежал без сознания, его грудь ровно поднималась и опускалась. Я быстро ободрал крысиные тушки с помощью острого обломка листового железа, который нашел на полу. Мясо я насадил на стальную проволоку и запек прямо над углями костра.

Пахло отвратительно, но пустой желудок принял еду без лишних капризов. Начался распад белков, датчики почти сразу показали медленный подъем энергетического уровня. Запас мышечного гликогена дополз до двадцати процентов. Дурнота ушла, руки перестали дрожать, в пальцы вернулась былая цепкость.

Мирон пришел в себя где-то через час. Он дернулся, глухо охнул и сразу потянул руку к правому боку. Пальцы наткнулись на холодную латунную трубку. Она торчала прямо между ребер.

— Что… что это такое? — прошептал он. Синева с его губ ушла, но голос все еще звучал еле слышно. — Ты… ты меня железкой проткнул?

— Это латунь, — ответил я и подбросил в угли сухую лучину. — Отрезок от старой лампы. Из-за удара в груди скопилась кровь и сдавила легкое. Если бы я не выпустил ее, ты бы задохнулся еще до полуночи.

Мирон осторожно потянул воздух в себя. На его лице отразилось полное недоумение. Бок все еще сильно болел, но удушье исчезло. Он действительно мог дышать сам.

— Ну ты и чернокнижник, Эшер, — тихо пробормотал он, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на доверие.

— У нас так только лекари из Рода Оболенских умеют. Но они за такую работу содрали бы с меня три золотых гривны. А у меня и медного гроша в кармане нет. Наша семья уже три года пытается закрыть старые недоимки за аренду земли.

— Я не колдун. Это обычная физиология и знание векторов давления внутри тела, я присел рядом с ним на корточки. Твое состояние стабилизировалось, но полностью устранить последствия травмы в этих условиях я не могу. Тебе нужен покой, тепло и нормальное питание. Без нормальных медикаментов рана будет заживать долго. Мирон горько усмехнулся и закрыл глаза.

— Покой… Хорошо бы. Только нет у нас никакого покоя. Ты спас меня, Эшер, но теперь мы оба покойники.

— Поясни. Твои костоломы нейтрализованы. Они не смогут нас преследовать еще как минимум несколько дней. Их физические повреждения слишком серьезны.

— Да при чем тут эти трое! — Мирон приподнялся на локте, скривился от боли, латунная трубка

— Мое имя внесли в списки магистрата, — пояснил Мирон, глядя в костер. — Мой долг Вяземским подтвердили по всем здешним законам. Пока я не верну им все до последней медной монеты, я считаюсь собственностью их торгового дома. Понимаешь? У них есть полное право требовать, чтобы меня вернули. Даже городские стражники будут ловить меня и сдавать как беглую скотину. Завтра же их управляющий отнесет бумагу судье, и на нас объявят официальную охоту. В этих трущобах от воли Великого Рода еще никто не уходил. Мой знакомый Гришка в прошлом году пробовал бежать на земли Белозерских. Его сцапали через три дня у самой реки. Плетьми засекли почти до смерти прямо на рыночной площади, а потом приволокли обратно на склады. Причем долг ему увеличили вдвое, списали все расходы на погоню. Теперь он там до конца своих дней будет хребет гнуть. И с нами они сделают то же самое.

Глава 4. Городское дно

Дождь утих ближе к полудню, но сырой холод никуда не делся. Плотный серый туман висел над землей и пах угольной гарью. Я проверил состояние Мирона. Его дыхание выровнялось, латунная трубка сидела плотно, мои пружинные стальные зажимы надежно держали края раны. Кровотечение прекратилось. Я провел пальцем по его грудной клетке, оценивая плотность мышц и стабильность ребер. Послушал. Хрипов в легких не было. Я наложил поверх дренажа чистую повязку, которую сделал из куска собственной темной куртки.

Нам следовало убираться из этого сектора. Оставаться в старом сарае было логической ошибкой: люди Вяземских могли отправить новую группу зачистки в любой момент. Мой собственный энергетический баланс требовал внимания. Крысиное мясо временно остановило падение гликогена, но уровень ресурсов держался на отметке около двадцати пяти процентов. Для стабильной работы мозга и поддержания мышечного тонуса мне требовались сложные углеводы и новые белки. Без полноценного питания клетки начнут расщеплять собственный мышечный протеин, а это снизит скорость моих синаптических реакций.

— Идти сможешь? — спросил я Мирона и помог ему сесть на соломе. Парня покачнуло, он прижал руку к боку с повязкой, но упрямо кивнул. Из его рта вырвался тихий стон.

— Смогу, выдохнул он. — Тут недалеко, за старым каналом, живет один человек. Он должен мне услугу. Там сможем отсидеться.

Мы выбрались наружу и двинулись по узкому, кривому переулку. Мирон шел медленно, тяжело опирался на мое плечо, но терпел боль. Наша скорость составляла не более полутора километров в час. Каждый шаг давался ему с трудом, его лицо покрылось холодным потом от мышечного напряжения.

Я впервые рассматривал этот город при дневном свете. Мой аналитический отдел фиксировал и обрабатывал десятки визуальных сигналов, складывая их в одну унылую картину. Дома стояли вплотную друг к другу. Строили их из кривого дерева и серого известняка, причем многие балки давно сгнили под постоянным дождем.

Известковый раствор между известняковыми блоками давно превратился в белесую карбонатную труху, причем повсюду из швов вываливались комья необожженной извести; судя по всему, местную кладку вели наспех, даже не дав смеси нормально погаситься.

Да и железные костыли в досках выглядели паршиво. Когда я пригляделся, то заметил в самом металле прожилки темного стекловидного шлака, а по краям железо обросло слоями рыхлой окалины: кричную руду тут ковали абы как, так что внутри металла осталась пористая губчатая структура.

Железо буквально рассыпалось хлопьями ржавчины от постоянной сырости. Под ногами чавкала грязная жижа, в которой плавали обрезки гнилой кожи, бытовой мусор и прелые овощные очистки. Канализации, или хотя бы деревянного водопровода, здесь никто не проложил. Но сильнее всего по мозгам били местные жители. Прямо в жидкой глине вдоль стен сидели десятки нищих и калек. Один задрал пустую штанину, у другого глаза заплыли белой гнойной коркой, у третьего лицо покрылось глубокими бурыми язвами. Никакой медицинской помощи эта толпа не знала. У них явно прогрессировал костный туберкулез, суставы раздулись от рахита и постоянного холода. Они просто мокли под дождем и тянули ладони к прохожим, надеясь выпросить мелкую медяшку.

В лагерных секторах планетоида-тюрьмы даже самых безнадежных смертников держали под контролем медицинских систем. Автоматика постоянно проверяла состав газов в крови, баланс белков и витаминов у каждого заключенного. Да, условия там были жесткими, но беречь рабочую силу требовала обычная логика.

Тюремная администрация считала нерациональным позволять биологическим единицам гнить заживо. Здесь же общество просто выбрасывало больных людей на обочину мостовой. Они медленно умирали у всех на виду, и никто не обращал на них внимания. С точки зрения оптимальности это было дикостью. Я искренне не понимал, почему местное общество допускает такое неэффективное использование человеческих ресурсов. Я шел молча и пытался понять логику этой социальной системы. Положение человека здесь определялось явно не его навыками, физическим состоянием или полезностью для общества.

Около старой деревянной арки, которая перегораживала проход к рыночной площади, стояла местная стража. Двое мужчин в кожаных куртках с железными бляхами собирали пошлину с каждого, кто хотел пройти внутрь. На куртках у них висели грубые пластины из серого чугуна, они были покрыты коркой угара и имели на поверхности множество раковин и газовых пор — верный признак того, что литейщики не знали секрета дегазации расплава и заливали металл слишком горячим. Мы с Мироном остановились за углом склада и стали наблюдать. К арке подошел торговец с тяжелой корзиной вяленой рыбы.

Один из стражников грубо преградил ему дорогу копьем и потребовал плату. Торговец начал жаловаться, достал из кармана две медные монетки и протянул их стражнику. Тот брезгливо оттолкнул его руку и замахнулся плетью. Торговец испугался, упал на колени и судорожно полез под свою холщовую рубаху. Его плечи вжались в тело от страха перед ударом. Он вытащил из-за пазухи небольшую медную пластинку на кожаном шнурке и показал стражникам. На металле был выбит простой символ в виде речной волны. Поведение стражников изменилось за долю секунды. Напор исчез, они опустили оружие и молча расступились, позволяя торговцу пройти на рынок.

Тот даже не заплатил монеты, которые держал в руке. Я зафиксировал этот паттерн. Металлическая пластинка с родовым символом имела больший приоритет доступа, чем реальная валюта. Это был своего рода материальный пропуск, который гарантировал безопасность своему владельцу.

— Что это за знак у него на шее? — тихо спросил я Мирона.

— Это жетон Белозерских, — прошептал в ответ парень и скривился от боли.

Мирон прижался плечом к деревянной

Я быстро сложил цифры. Вся местная безопасность строилась вовсе не на тяжести кошелька, да и твои личные боевые навыки тут мало кого волновали. Система признавала только сетевую привязку. Нет жесткой связи с одним из девяти главных кланов, значит, ты покойник. Без Родовой бляхи на шее тебя сразу спишут в беззащитный мусор, любой патрульный обчистит карманы прямо посреди мостовой. Обычный кастовый отбор. Одиночки здесь просто не живут.

Мы ушли с дороги, обогнули пост стражи стороной и втиснулись в узкую щель между бревенчатыми пакгаузами. Шум торговых рядов накрыл с головой — плотный, несмолкаемый гул сотни глоток, в котором тонули выкрики и брань. В застоявшемся воздухе пахло гниющей капустой, кислым пивным суслом, сыромятной кожей и мокрой овечьей шерстью, причем спорили буквально у каждой лавки.

— Слыхал новости? — орал мясник из-под дощатого навеса.

Фартук на его груди давно потемнел от запекшейся крови. Он сердито жестикулировал перед угрюмым мужиком:

— Цены на рожь опять задрали! Вяземские перекупили у Белозерских восточные речные причалы, так что все зерно с юга теперь идет только через них. Мука сразу на три медных полушки за меру подскочила!

Покупатель лишь коротко вздохнул, убирая в холщовую суму тощий кусок сухого жёлтого сала:

— Скоро с голоду опухнем… Кланы опять причалы делят, а у нас кости трещат. Из-за их грызни в прошлом месяце на складах тонны овса сгноили, а цену все равно подняли.

Названия двух родов, новый логистический узел на реке и пропорция роста цен моментально улеглись в памяти. Торговец со скрежетом вогнал широкий топор в разделочный кряж, а я пошел дальше вдоль лавок, рассчитывая ширину прохода и оценивая плотность толпы.

Люди служили лишь дешевым топливом для чужих экономических сделок.

Внезапно Мирон мертвой хваткой вцепился в мой рукав и утянул меня в темную нишу между штабелями сырых сосновых дров.

— Тихо, стой и не дыши, — прошептал он и замер.

По главной улице медленно шагали два вороных коня под тяжелыми всадниками. Наездники носили плотные латы из хорошего темного железа. На нагрудниках виднелись следы кузнечного молота, толщина брони была неровной, но сталь ковали на совесть. На груди у каждого поблескивал герб в виде двух змей. На правых плечах они держали тяжелые стальные алебарды с широкими наконечниками. Людская толпа мгновенно хлынула в стороны. Торговцы и покупатели прижимались к стенам складов и гнули спины в низких поклонах. Торжище разом замолкло, воцарилась глухая, мертвая тишина, в которой раздавался только тяжелый стук копыт о мокрую брусчатку.

Гвардейцы проехали мимо, даже не повернув голов в сторону толпы. Подковы их коней мерно цокали по серым булыжникам. От этих воинов пахло убойной силой и хорошим оружейным маслом.

Когда всадники свернули за угол бревенчатого пакгауза, Мирон шумно выдохнул и рукавом стер холодный пот со лба.

— Слава богам, пронесло, — пробормотал он.

— Кто они такие? — спросил я.

— Личная гвардия Оболенских. В наших краях они почти не показываются. Похоже, ловят кого-то крупного. Это тебе не уличные костоломы, Эшер, — Мирон покачал головой, его зрачки все еще расширялись от страха. — Эти псы служат хозяевам, которые держат под собой всю нашу землю. Великие Рода. Их всего девять в империи, они делят между собой все золото, стражу и законы. И лучше тебе никогда не вставать на их пути.

Глава 5. Человек без Рода

Мы добрались до убежища, когда туман окончательно поглотил соседние улицы. Это был глубокий подвал под бондарной мастерской на самой окраине кожевенного квартала. Хозяин лавки, старый бондарь с больной ногой, давно задолжал Мирону за какую-то старую услугу, так что пустил нас без лишних вопросов. Подвал пах мокрыми дубовыми опилками, кислым клеем и ржавым железом. Повсюду высились штабеля дубовых клепок, а в углах лежали обручи из дешевой низкоуглеродистой стали, покрытые бурым слоем окалины. Конденсат обильно стекал по неровным стенам из известняковых блоков, так что воздух в помещении казался невероятно тяжелым и влажным.

Я помог Мирону лечь на кучу сухой сосновой стружки в углу подвала. Он дышал ровно, латунная трубка работала исправно и отводила лишнюю кровь. Я пощупал его кожу вокруг раны. Температура была в норме, никакого воспаления не началось. Пульс держался в районе восьмидесяти пяти ударов, воздух шел глубоко, без опасных хрипов в груди. Мои внутренние системы зафиксировали медленный подъем сил. Уровень гликогена поднялся до тридцати двух процентов, но мышцы все еще требовали углеводов и белков для восстановления после рывка.

— Нам нужны документы, — сказал я и сел на пустую дубовую бочку. — Без подорожных листов мы не пройдем заставы. Нас сцапает первый же патруль.

Мирон со стоном вздохнул. Он берег ребра и старался лишний раз не тревожить бок с повязкой.

— Проезжую грамоту можно получить в приказной избе у старого моста, — тихо проговорил он. — Но это канцелярия магистрата. Туда без поручительства соваться бессмысленно.

— Я попробую, — решил я. Сиди здесь и не трогай фиксаторы на трубке.

Я вышел в город. Привратные заставы Оболенских пока не перекрыли этот район, так что я беспрепятственно добрался до приказной избы. По дороге я наблюдал за местными жителями. Плотные толпы рабочих двигались в сторону доков, все они выглядели изможденными, их лица казались серыми от постоянной работы в сырости.

Здание канцелярии построили из тяжелого серого известняка, швы между блоками давно поросли зеленым мхом. Внутри пахло дешевыми сальными свечами, кислыми чернилами и мокрыми шерстяными кафтанами посетителей. Вдоль стен тянулась длинная очередь из торговцев и крестьян. Все они тихо переговаривались, в зале стоял ровный гул. Я подошел к высокому столу из неструганого дуба, за которым сидел младший приказной писарь. Его пальцы были синими от чернил, а глаза глядели тупо и устало. Рядом с ним на столе лежали стопки грубой бумаги из льняного тряпья с неровными краями, а в глиняном стакане торчало несколько гусиных перьев.

Писарь как раз чинил одно из перьев маленьким ножиком. Его рука двигалась на редкость однообразно, он явно повторял эти жесты годами на

— Чьих будешь, парень? — спросил он и обмакнул перо в роговую чернильницу. — Из каких земель прибыл? Какой Род за тебя слово замолвит?

— Мой идентификационный код — Эшер, — ровно ответил я. — Мне нужен проездной лист для движения по этому сектору.

Писатель замер. Рука с пером зависла над столом, и на серый бумажный лист шлепнулась жирная черная капля.

— Какое еще имя? — он нахмурился и зло размазал чернила грязным пальцем. — Я тебя по-русски спрашиваю: к какому Роду приписан? Чей ты человек? Вяземских? Белозерских? Кочетовых? Назови главу твоей семьи. Без этого я тебе даже клочка чистой бумаги не выпишу, закон не велит.

— Я не приписан к здешним Родам, — ответил я. — У меня свободный статус.

Этот бумагомарака злобно фыркнул. Он с силой швырнул гусиное перо на доски стола, так что чернильные брызги полетели прямо на его засаленные рукава. Он тяжело, со свистом задышал, а его круглая рожа на глазах стала наливаться багровой краской.

— Ты мне зубы не заговаривай! — рявкнул он на всю канцелярию. Из-за его крика мужики в очереди испуганно втянули головы в плечи. — Раз приписки нет, значит, ты бродяга. Беглый холоп или воришка. В книгах магистрата тебя нет. Ни в посадских тетрадях, ни в тяглых списках. Доходит до твоей пустой башки? Для закона тебя вообще нет на свете. Пустое место в реестре! Стража имеет полное право заковать тебя в цепи прямо у порога и продать на медные рудники Оболенских. Пошел вон, пока я стражников не крикнул!

Я замолчал. Спорить глупо. Этот человек — просто деревянный винтик. У него есть шаблон, шаг влево или вправо — и всё, в его голове ступор. Объяснять ему что-то было бесполезно.

Я развернулся и пошел к выходу. У порога приказной избы мужики в серых армяках яростно спорили из-за цены на овес. От них сильно несло дегтем, кислым потом и мокрой шерстью. Они стояли плотной группой и испуганно поглядывали на двух стражников с железными алебардами у ворот.

— Слыхали указ воеводы? — тихо говорил один из них, он постоянно оглядывался на стражников у ворот. — Со следующей недели всех безродных обяжут регистрироваться по новым правилам. Теперь каждого, кто не приписан к Великим Родам, будут заносить в особые списки под клеймо на левое запястье.

— Совсем воли лишают, аспиды, — злобно прошипел второй мужик и сплюнул на солому. — Оболенские совсем озверели: им на медные рудники за рекой позарез нужны дармовые рабочие руки, вот они и выметают из кварталов всех свободных парней под предлогом борьбы с воровством. Скоро вздохнуть без дозволения Рода нельзя будет; у меня зять на этих шахтах года не протянул, легкие кровью харкал от ядовитой зеленой пыли.

Всякого безродного теперь ждала петля или эти рудники, причем я отчетливо видел, как в городе с каждым днем закручивают гайки. Девять главных семей планомерно душили любого, кто пытался жить сам по себе: им требовалось послушное, бесплатное стадо для черной работы; обычный и вполне разумный способ удержать власть над территорией.

Я вернулся обратно в холодный подвал. Мирон так и сидел на охапке стружек, бережно прижимал руку к боку и уныло ковырял щепкой в маленькой печурке, в которой еле тлели сырые дубовые обрезки. В сыром воздухе висел плотный, едкий дым, от которого першило в горле.

Я молча сел на грязный ящик прямо напротив него.

— С бумагами ничего не вышло, — ровно произнес я. — Нам отказали, поскольку никакого Родового имени у меня нет, а без этого для их конторы я вообще не существую.

Мирон только кашлянул, судорожно скривив губы, и на секунду замер, глотая воздух. В сыром подвальном полумраке щеки у него совсем провалились, под глазами залегла тяжелая синева, а торчавшая прямо из ребер латунная трубка заметно дрожала при каждом вдохе.

— Говорено же было, Эшер… — с трудом проскрипел он, не поднимая головы. — Ты и впрямь решил, будто монетами тут всё перекрыть можно? Золото твоё — просто кусок мягкого металла. Таскай с собой хоть целый мешок серебра, но если за спиной клана нет, прирежут в первой же подворотне ради забавы. И мстить никто не пойдет, потому как заступаться за тебя некому. Имени-то не числится. Здешние суды безродных вовсе не замечают, ты для них хуже дворового кобеля: собаку хоть приходский поп коркой прикормит, а тебя раздавят и сапог не вытрут, коль к Роду не приписан.

На планетоиде сломанный шейный позвонок или разрыв артерии снимали любые вопросы на месте, причем без всяких формальностей. Здесь же против местной гербовой бумаги кости и сухожилия не работали. Я переложил из ладони в ладонь тяжёлый медный кругляк и подошёл ближе к нарам, отслеживая, как мутнеет и покрывается липким налетом латунь на ране Мирона.

Вдруг мои уши поймали резкое колебание воздуха наверху.

По дощатой лестнице мастерской кто-то шел вниз. Сапоги с железными подковами тяжело стучали по ступеням. Я услышал знакомый металлический скрежет оружия о заклепки на кожаных куртках. Шли они открыто, даже не думали прятаться или ступать мягче.

Мирон замер на стружках, дыхание у него прервалось от страха.

Я мгновенно вскочил на ноги. Вес ушел вниз, мышцы бедер налились упругой силой для прыжка. Чтобы изготовиться к бою, мне хватило доли секунды.

Дощатая дверь подвала с треском влетела внутрь от сильного удара ноги. В проеме выросли два силуэта. Они носили кожаные куртки с медными знаками Рода Вяземских. На бляхах тускло отсвечивал колос пшеницы. В руках первого лежал тяжелый арбалет, ствол смотрел прямо в грудь Мирону. Второй боец сжимал короткий тесак из кричного железа. Храповой замок оружия негромко щелкнул, фиксируя тетиву.

— Вот вы где, голубчики, — оскалился арбалетчик и не сводил прицела с Мирона. — Управляющий Вяземских очень злится, когда его законные рабы бегут в чужой сектор. Без глупостей, безродные, иначе я вгоню этот стальной болт прямо в твое дырявое легкое.

Глава 6. Первый разговор с Вяземскими

Я замер без единого лишнего движения; стопы плотно прижались к земляному полу, а центр тяжести сместился вниз для резкого

— Это… это Борис… Борис Вяземский, — прохрипел Мирон за моей спиной, его пальцы судорожно вцепились в мою штанину. — Управляющий…

Представитель Великого Рода окинул наш сырой приют брезгливым взглядом и слегка поправил свой перстень. Затылок мгновенно дернуло от резкого, привычного зуда, причем невидимый амулет под его кафтаном фонил на низкой частоте: мои нейроны начали послушно посылать ложные сигналы боли. Я отметил эту угрозу в памяти и сразу перевел восприятие в режим максимального сканирования. В ушах тонко, мерзко запищало; зрение сузилось до темного туннеля. Тело платило обязательный физический налог за контакт с чуждым излучением. Мои синапсы ловили чужую частоту и давали сбой, так что по телу пробежал короткий, болезненный спазм; я подавил его за секунду, списал боль в разряд фонового системного мусора и продолжил наблюдение. Анализатор выдал в уме четкую раскладку сил: три цели. Первым под прицел попадал арбалетчик у входа, причем палец у него уже лежал на холодном металле спуска.

Второй противник с тесаком из кричного железа замер чуть позади и опустил тяжелое лезвие вниз. Его мышечная масса превосходила норму, но двигался он явно неповоротливо. Третьим числился сам Борис Вяземский. С точки зрения физиологии он был слаб, его мышцы не знали тренировок, однако его прикрывало активное поле амулета. На ликвидацию всей тройки в стандартном режиме у меня ушло бы две целых восемь десятых секунды. Ожидаемый расход энергии: пятьдесят две килокалории. Мой метаболический баланс позволял провести атаку без риска мгновенной слабости. Тем не менее я решил выждать. Разговор не требовал расхода, а информация стоила дороже калорий.

Дарья пришла в подвал минут за двадцать до этого. Она принесла свежие болотные травы и чистую сухую ткань для перевязки Мирона. Знахарка упорно проигнорировала мое появление и молча принялась за дело, так что теперь она сидела прямо у ног раненого. Когда дощатая дверь с треском разлетелась от удара сапога, она даже головы не повернула. Дарья продолжала методично втирать в рваные края раны пахучую зеленую кашицу из болотных трав и листьев тысячелистника. Ее пальцы окрасились темным растительным соком, а на грубом сером переднике налипли свежие комья размокшего серого суглинка; руки при этом двигались быстро и предельно точно.

Сок тысячелистника жёг рану, но края кожи уже стягивались, и багровая припухлость вокруг пореза начала спадать. Работает. Грубо, медленно, но работает. Дарья аккуратно сбросила остатки смеси в деревянную миску, вытерла ладони о подол и только тогда перевела взгляд на нас. Никакой паники я у нее не зафиксировал — зрачки оставались в норме, а в сухом взгляде сквозило лишь привычное унылое раздражение.

— Чего вылупился? — сухо бросила она, скользнув взглядом по направленному на нее арбалету и тут же потеряв к оружию всякий интерес. Она крепко сжала кулаки, так что побелели костяшки, и кивнула на Мирона: — Если хочешь, чтобы он дышать не перестал — придержи плечо, а не стой тут столбом. Твоему приятелю сейчас покой нужен, а не эта суета. Левую руку держи, у него опять судорога начинается.

Я молча нагнулся и зафиксировал ладонью плечо Мирона. Парня действительно мелко трясло от шока и холода. Мои пальцы ощутили дрожь его кожи, пульсация в его лучевой артерии была частой, нитевидной. Дарья тем временем спокойно поднялась, взяла свою миску и отошла к стене подвала, полностью исключив себя из зоны возможного конфликта. Она вела себя так, словно вооруженные гвардейцы были обычным дождем за окном.

Борис Вяземский скользнул по женщине холодным взглядом, но ничего не сказал. Для него бесправная знахарка была обычной деталью обстановки этого мокрого подвала. Он держался так, словно просто пришел забрать ящик со своего склада.

— Ты ведь Эшер, верно? — Борис говорил ровно, вежливо, в его голосе не было злобы или явной угрозы. — Мне доложили о твоих необычных способностях. Ты хорошо дерешься, быстро думаешь, но сейчас совершаешь глупость. Парень на соломе принадлежит нашему торговому дому. Его долг официально занесли в книги магистрата, так что его тело и его память теперь собственность Рода Вяземских. Передай его моим людям, и мы закончим это недоразумение прямо сейчас. Нет смысла губить себя из-за чужого имущества.

Я перевел глаза на Мирона. Тот совсем сжался на куче стружек, его дыхание перешло в рваный сип, а из-под грязной повязки на боку снова проступили бурые капли крови. Парня мелко трясло от шока. Пульс у него мгновенно подскочил до ста двадцати ударов в минуту, так что я отчетливо слышал его частое сердцебиение в сырой тишине подвала.

Его пальцы судорожно цеплялись за сосновые щепки, словно он пытался зарыться в них с головой.

— Что произойдет с Мироном после того, как вы его заберете? — спросил я.

Мой голос звучал ровно, без эмоций, я берег энергию дыхания. Борис Вяземский слегка удивленно приподнял бровь, словно я спросил о погоде на завтра. Он снова поправил золотой перстень на пальце.

— Обычные дела, — равнодушно отозвался он. Его отец подписал пожизненный контракт на службу под печатью магистрата, а поскольку Мирон является его законным наследником, долг полностью перешел на него. Он вернется в портовые лабазы. Его отчет содержит важные сведения, которые принадлежат Роду Вяземских. Наши писари выжмут из его памяти эти данные, после чего он продолжит работу в доках, чтобы закрыть остаток своего долга. Ничего личного, Эшер. Закон магистрата защищает наши права на имущество. Каждая копейка должна быть возвращена Роду, таков порядок.

Я быстро разложил его слова на логические составляющие. С точки зрения рациональности эта социальная норма выглядела абсолютно абсурдной.

Почему долги мертвой биологической единицы автоматически вешали на нового человека без его согласия?

На мой взгляд, это был бестолковый, тупиковый алгоритм; он вел лишь к быстрому износу рабочей силы и не приносил

Простая процедура возврата имущества означала для Мирона медленную смерть; его запрут в портовом складе, вытрясут из памяти все нужные сведения, а затем заставят таскать мешки, пока его легкие окончательно не откажут. И весь этот абсурд защищал местный закон, который охранял интересы Великого Рода. Для меня такое устройство общества выглядело дикостью: добровольная потеря автономии и превращение в бесправный рабочий ресурс полностью противоречили моим базовым протоколам выживания.

Борис Вяземский принял мое молчание за знак покорности. Он неторопливо залез в карман своего кафтана, вытащил тяжелый кожаный кошель и вытряхнул на ладонь пять серебряных монет.

— Мы ценим хороших работников, Эшер, — Борис протянул мне серебро. — Род Вяземских готов выплатить тебе компенсацию за хранение и доставку нашего имущества. Возьми эти монеты. Купи себе чистую одежду, нормальную еду и сними жилье в верхнем квартале. А парня мы заберем. Это хорошая плата за услугу.

Я перевел взгляд на круглые серебряные монеты на его ладони, причем мозг мгновенно пересчитал их стоимость в чистые калории. Этого серебра вполне хватало, чтобы закупать высококалорийный белок и чистую воду на три месяца вперед; такой запас ресурсов обеспечивал мне стабильное выживание и ровную выработку гликогена. Я мог без труда восстановить запасы энергии, приобрести качественный инструмент из высокоуглеродистой стали и продолжить сбор данных о здешней среде в полной безопасности.

Но цена сделки была слишком высокой. Взять эти монеты и отдать Мирона означало добровольно признать право здешней структуры распоряжаться чужими жизнями; сегодня они заберут его, завтра им понадобится мой собственный организм для экспериментов Оболенских, и местный закон точно так же защитит их интересы.

Встроиться в эту иерархию на правах бесправного наемника означало добровольно надеть на себя ошейник. Вся моя прошлая жизнь на планетоиде была борьбой за автономию, и я не собирался отдавать ее за пять кусков серебра. Я медленно перевел взгляд с серебра на лицо Бориса. Мои мышцы были расслаблены, но внутри все системы находились в режиме секундной готовности к броску. Мой затылок продолжал пульсировать от электромагнитного гула его амулета, но я полностью заблокировал это ощущение, переводя его в разряд фоновых помех.

— Я отказываюсь от транзакции, — спокойно произнес я. — Мирон останется здесь.

В подвале мгновенно воцарилась гробовая тишина, которую нарушал только стук дождевых капель о железную крышу наверху. Лицо Бориса Вяземского медленно потемнело от гнева. Арбалетчик у двери чуть заметно напряг плечи, палец на спуске напрягся.

Глава 7. Последствия отказа

Борис Вяземский медленно опустил руку, и серебряные монеты с негромким звоном исчезли в его кожаном кошельке. Он не стал отдавать приказ на уничтожение. Для него физическое столкновение в этой тесной сырой конуре было нежелательным риском, так как цена его собственной жизни несоизмеримо превышала стоимость двух безродных беглецов.

— Твоя строптивость обойдется тебе слишком дорого, Эшер, — Борис говорил по-прежнему тихо, но в его интонациях проступила холодная, сухая уверенность. Мы заберем свое по закону. Магистрат умеет возвращать долги Рода.

Он медленно развернулся и двинулся вверх по деревянной лестнице подвала. Гвардейцы начали отступать следом за ним. Арбалетчик уходил последним; он медленно пятился назад, держа прицел на уровне моей груди, пока его тяжелые сапоги не скрылись в проеме двери. Когда тяжелая наружная дверь наверху захлопнулась, Мирон шумно, со свистом выдохнул и бессильно уронил голову на кучу сосновой стружки. Его лицо покрылось крупными каплями холодного пота.

У Мирона тряслись губы, он утирал пот со лба грязным рукавом и хрипел про перекрытые мосты и обыск в подвалах. Картина вырисовывалась пакостная. Местные сдадут нас при первом же шорохе, за мелкую горсть меди.

Дарья тем временем без лишней суеты складывала свои травы и склянки в деревянный коробок. Она стянула его пеньковой бечевой, легко закинула ремень на плечо и поднялась на ноги. В ее серых глазах читалось лишь привычное, злое спокойствие человека, который привык выгребать со дна в одиночку и никогда не ждал милости от сильных мира сего.

— Сматываться вам надо, спаситель, причем прямо сейчас, — сухо обронила она и затянула узел на поясе своего грязного передника. — Скоро в эту мастерскую заявятся псы Вяземских. Старый бондарь с больной ногой продаст вас при первом же окрике, у него душа мелкая, да и ребра подставлять за чужаков он не станет.

Я не пытался ее остановить. Ее уход был логичным решением для сохранения ее безопасности, втягивать знахарку в свои разборки с Родом я не планировал. В подвале стало тихо. Я молча устроился на пустом ящике из-под обручей, стараясь максимально расслабить затекшие мышцы плеч; силы пока держались. Запаса хватало, чтобы думать, двигаться и не провалиться в слабость.

Я пытался понять, какой именно закон я нарушил. В моей памяти не было абстрактного понятия права или Родовой чести. Вся эта сложная юридическая система магистрата виделась мне обычной административной системой контроля доступа. Борис Вяземский утверждал, что Мирон является собственностью их торгового дома на основании старого долгового соглашения его отца. На планетоиде это назвали бы пожизненным контрактом на эксплуатацию биологического ресурса. Поскольку Мирон унаследовал этот контракт, Род Вяземских имел официальные права на его биомассу и память. Я заблокировал их доступ к этому ресурсу, так что система автоматически расценила мои действия как несанкционированное вмешательство. В их глазах я был вредоносным кодом, который нарушил целостность базы данных и перехватил чужую посылку.

Местный закон функционировал по какому-то нелепому алгоритму: горстка чиновников в магистрате единолично распределяла права доступа, без которых человек считался пустым местом. Здешние хозяева тратили уйму ресурсов только ради удержания вертикального контроля над бесправной толпой, причем никакой логики или заботы об оптимизации выживания людей тут не существовало даже на уровне замысла. Для меня такое устройство общества выглядело диким, нелогичным; Вяземские упрямо цеплялись за свои мертвые регламенты вопреки здравому смыслу. Это создавало совсем скверные препятствия, которые невозможно было пробить обычной физической силой.

На планетоиде-тюрьме любая опасность оставалась простой, осязаемой. Тебя могли искалечить в драке, застрелить при попытке к бегству или запереть в ледяную камеру; то были понятные, кратковременные угрозы, которые я легко устранял быстрой мышечной реакцией и точными ударами костей. Здесь же против меня ополчилась вовсе не физическая масса, а незримая паутина из привязок и статусов. Стоило нам двинуться в любую сторону, как этот порядок сразу выдавал сигнал тревоги, полностью отсекая нас от источников пищи,

Возникла статическая, невидимая глазу угроза, которую невозможно вырубить одним ударом локтя. Бежать сломя голову в туман мы не станем. Бессмысленная суета ведет лишь к необоснованному расходу драгоценных килокалорий и мгновенной демаскировке на местности. Я решил провести тщательную разведку местности. Мне следовало понять, насколько плотно система успела обложить этот сектор. Я дождался, пока Дарья уйдет, а Мирон погрузится в тяжелый восстановительный сон. Мой напарник спал неровно, его больная грудная клетка шумно сипела, но физиологические показатели держались в допустимых рамках. Я бесшумно выскользнул из подвала через задний лаз бондарной мастерской.

Угольная гарь от сотен печей смешивалась с холодной дождевой пылью, видимость в переулке не превышала пятидесяти метров. Я шел вдоль серых известняковых стен. Центр тяжести ниже обычного, мышцы ног работали плавно, без рывков — при такой скорости расходовалось не больше полутора килокалорий в минуту.

Первую аномалию я зафиксировал минуты через три. На крыше старой кожевенной сушильни, метрах в тридцати от нашего убежища, сидел мужчина. Снизу он казался обычным кровельщиком — лениво ковырял ножом старую лиственничную дранку, но его взгляд оставался неподвижным. Он смотрел строго в одну точку — на ворота бондарной мастерской. Дешевое серое сукно его кафтана насквозь пропиталось водой, а плотное тепловое излучение тела слишком явно выделялось на фоне остывших каменных плит крыши. Он контролировал все подступы к нашему подвалу. Дыхание наблюдателя оставалось ровным, а пульс, судя по едва заметной пульсации сонной артерии, не превышал шестидесяти пяти ударов. Хорошая подготовка; сидел неподвижно, без лишних мышечных микросокращений, и просто вел сектор.

Я бесшумно отступил назад, скользнул в густую тень под навес из окоренных сосновых бревен и замер; холодная дождевая капля скатилась по воротнику прямо за затылок.

Мой мозг быстро определил слепые зоны в его секторе обзора; для этого отлично пригодились особенности рельефа и старые деревянные козырьки соседних дровяных сараев.

Вскоре я выцепил глазами вторую точку слежки. Прямо у выхода из проулка, под деревянным навесом мясной палатки, застыл коренастый мужчина в грязном кожаном фартуке. От него сильно несло заветренным бараньим жиром и несвежей кровью. Он лениво жевал соломинку, но взгляд его постоянно возвращался к бондарному переулку. Оружия в его руках не имелось, однако под кожаным передником отчетливо проступал контур короткой чугунной дубинки Вяземских, которую они отливали из дешевого сплава на глебовских заводах. Я замер и начал мысленно отсчитывать секунды. Оба наблюдателя вели пассивный учет. Они перекрывали своими секторами обзора все возможные пути отхода из нашего укрытия. Расход моей энергии на эту слежку равнялся нулю; я стоял неподвижно в тени и планомерно запоминал все, что видел. Спустя час медные колокола ратуши пробили четыре раза. Их дешевое бронзовое литье давало противный, дребезжащий звук. В ту же минуту к мясной палатке подошел другой человек, а на крыше сушильни зашевелился новый дозорный.

Часовые сменились быстро. Те двое ушли, пришли новые; никакого шума, все работает как надо.

Убрать их? Дело пары секунд. Удар сзади в шею, хруст кости, и готово. Сил потрачу мизер, тело даже не заметит нагрузки. Но толку? В лагере Вяземских сразу почуют неладное. Нарушится связь. Они отправят сюда поисковых собак и кучу гвардейцев с арбалетами. Пустая трата сил.

Гораздо проще держать этих псов под присмотром, пока они сторожат пустые бондарные ворота. У нас хотя бы есть время.

Я развернулся к подвалу. И застыл.

Шорох. Тихий, еле слышный звук у старой каменной ограды. Кто-то пробирался там с предельной осторожностью. Шаги были мягкими.

Незнакомец явно умел маскировать свои перемещения и двигался по самым глубоким теням двора, действуя намного тише, чем топорные костоломы Вяземских.

Я полностью остановил дыхание, так что пульс упал до пятидесяти двух ударов. Мое тело буквально вжалось в холодную известняковую стену склада. Через щель между кирпичами я разглядел четвертого наблюдателя. Он затаился в тени кучи необработанных гранитных блоков у забора. Мужчина носил дорогой шерстяной плащ темного цвета, который пропитали воском для защиты от сырости; этот материал отлично гасил его силуэт в тумане. Но самым важным было его поведение. Он вообще не смотрел в сторону нашего подвала. Его глаза следили исключительно за крышей сушильни, где дежурил ищейка Вяземских. Он методично записывал все действия людей Бориса на восковую табличку; на его запястье тускло блестел серебряный перстень со знаком змеи. Герб Оболенских. Я быстро свел новые данные в единую схему.

Слежка велась вовсе не за нами. Кто-то другой, который умел работать куда тише и профессиональнее, контролировал самих людей Вяземских. Оболенские уже раскинули свою сеть в этом квартале; мы оказались зажаты между двумя перекрывающими друг друга чужими контурами.

Глава 8. Мирон

Я вернулся в подвал бондарной мастерской глубокой ночью, когда уличный туман стал совсем плотным и сырым. Мирон спал беспокойно; его грудная клетка на вдохе издавала сиплый свист, но больной бок оставался относительно холодным, без признаков сильного воспаления. Ему требовалось несколько дней полного покоя и тепла. Но оставлять наше укрытие без всякой защиты было глупостью, так как ищейки Вяземских и дозорные Оболенских могли нагрянуть в любой момент. Я понимал, что обычная деревянная дверь не станет преградой для гвардейцев, поэтому решил соорудить примитивную сигнализацию на подступах к нашей конуре, используя то, что лежало во дворе мастерской. Я бесшумно выбрался в темный двор. За деревянным сараем валялся старый такелажный хлам, обрывки снастей и гнилые доски. Из этого мусора мне требовалось добыть надежный крепеж. Мое внимание привлек длинный кусок толстого пенькового каната трехпрядного плетения. Канат пропитали горячей смолой для защиты от гниения, так что его волокна потемнели и отлично подходили для скрытой работы в полумраке.

Я утащил канат в подвал и принялся аккуратно разбирать его на отдельные составляющие. Сначала я развил пряди, а затем начал распускать их на тонкие каболки, которые представляли собой прочные пеньковые нити. Это было грубое лубяное волокно конопли, обладавшее огромной прочностью. За полчаса кропотливого труда я получил около сорока метров тонкой, жесткой нити темно-серого цвета, которая была практически невидима в темноте подвала.

Я натянул эти пеньковые волокна поперек лестницы на высоте пятнадцати сантиметров от ступеней. Концы нитей я закрепил за кованые железные костыли, которые вбил прямо в щели между известняковыми блоками стен. Из старых чугунных обручей я согнул примитивные кольца и подвесил их к растяжкам в самых темных углах. Теперь любой посторонний шаг на лестнице неизбежно еще больше натянет скрытую пеньковую нить; металл сорвется

— Зачем тебе эти пеньковые нити? — хрипло спросил он; его голос сильно дрожал от слабости.

— Это оборонительный заслон, — ответил я и сел на грязный ящик. — Расскажи мне, почему Вяземские так упорно пытаются вернуть тебя? Дело ведь не в пяти серебряных монетах твоего долга. Эта сделка не имеет смысла; Борис Вяземский потратил на поиски гораздо больше ресурсов. У них есть веская причина искать тебя.

Мирон опустил глаза и тяжело вздохнул. На его лбу выступил холодный пот от напряжения.

— Я не знаю, Эшер, — тихо проговорил он, кашляя в кулак. — Я обычный весовщик. Работал в нижних доках Рода на приемке барж. Никаких тайн мне не доверяли, я просто отмечал вес груза в приказных книгах.

— Вспомни последнюю смену перед твоим арестом, — потребовал я. — Любая деталь, которая выходила за рамки обычного протокола работы.

Любой сбой в отлаженной схеме всегда оставляет след, так что я молча ждал, пока Мирон соберется с мыслями; а тот долго тер лоб пальцами в сухой угольной пыли и со свистом втягивал воздух сквозь зубы — вспоминал.

— Т-три недели назад это было, как раз моя ночная смена на пирсе, — наконец выдавил он и опять покосился на запертую дверь. — Ошвартовали тогда к причалу плоскодонную баржу Вяземских — якобы с овсом. А на реке туманище стоял такой, что дальше вытянутой руки вообще ни черта не разглядеть. Я у тяжелых дубовых весов стоял, пока грузчики мешки на платформу набрасывали. И тут чугунный рычаг весов с лязгом как выстрелит вверх, до самого упора шкалы! Я ведь сразу смекнул: не весит стандартный мешок овса восемьдесят килограммов, у зерна плотность не та, оно легкое. Полез под настил разбираться, думал, шарнир заклинило. А там один мешок зацепился за окислившийся кованый костыль, ну и лопнул по шву. Только из прорехи посыпался вовсе не овес, а серая тяжелая руда — мелкая такая, вроде речного щебня. А на краю дощатого настила стоял господин в сером шерстяном плаще Белозерских и вполголоса препирался с Семеном, весовщиком нашим. Семен лицом серый стал, как зола — прямо смотреть страшно. Подскочил ко мне, руку до боли сжал и шепчет: убирайся, мол, домой от греха подальше и забудь вообще, что сегодня к весам подходил.

Мирон глухо закашлялся, согнулся пополам и вытер рот тыльной стороной ладони.

— А на следующий день меня перехватили прямо у ворот, — тихо добавил он. — Костоломы Вяземских избили до полусмерти, бросили в пустой лабаз и обвинили в краже зерна. Слушать мои оправдания никто не стал.

Я сопоставил факты в уме; картинка вырисовывалась предельно простая. Мирон случайно увидел то, чего видеть не должен был. Вяземские держали под собой только сельское хозяйство, так что появление тяжелой руды на их барже означало тайные дела с Глебовыми или Белозерскими в обход имперской казны. Если бы эти сведения утекли в магистрат, у Рода отобрали бы все речные причалы. Мирон не понимал значения этой контрабанды, но для хозяев он оставался опасным свидетелем. Выдуманный долг в книгах приказной избы служил лишь удобным прикрытием; так его могли законно вернуть под замок и тихо прирезать в лабазе. Теперь у Вяземских была веская причина убрать парня со сцены.

Мой собственный организм настойчиво требовал еды. На поддержание жизни мне требовалось более трех тысяч килокалорий в сутки, а после недавней ночной операции и долгой ходьбы с Мироном на плече запасы энергии упали до минимума. Оставлять напарника в подвале одного было опасно, но без хорошего куска мяса или жира я бы просто рухнул в голодный обморок при первой же стычке со стражей. Я оставил парню кувшин с чистой водой, проверил натянутые пеньковые нити на лестнице и бесшумно выбрался наружу. В мое отсутствие смысла в этой сигналке не было вообще, но по моим прикидкам выходило, что прямо сейчас гости еще не нагрянут.

Я добрался до нижних причалов у реки, где никто не спрашивал Родовые жетоны или проездные листы. Мелкие торговцы нанимали тут бесправных подсобников на один день и платили медными грошами. У дощатой пристани стояла баржа с каменной солью и тяжелыми чугунными чушками. Судовладелец в грязной безрукавке окинул меня ленивым взглядом и махнул рукой в сторону сходней. Таскать мешки было тяжело, но для моих затекших мышц эта работа стала хорошим прогревом. Я хватал по два мешка за раз, держал спину идеально прямо и переносил всю тяжесть тела на переднюю ногу; такая работа суставов берегла мышечный гликоген от лишнего распада.

Пока остальные грузчики тяжело дышали, хрипели и делали частые паузы, я двигался плавно и ровно. Мои уши улавливали их тяжелые вздохи, но мой собственный пульс не поднимался выше семидесяти ударов в минуту. Каждая ходка с пятидесятикилограммовым грузом забирала у меня около двух килокалорий. За всю смену мой организм потратил около четырехсот килокалорий сверх базовой нормы, но я выполнил норму за троих. Мои мышцы работали слаженно, я не тратил энергию на лишние движения.

Старик-судовладелец удивленно крякнул и высыпал мне на ладонь двенадцать медных монет вместо обычных четырех. Этого дохода вполне хватало на покупку еды. На местном рынке я купил каравай ячменного хлеба, большой кусок соленого свиного жира и чистую воду. Я вернулся в подвал и жадно съел хлеб с жиром; вкус пищи был простым, но мой желудок переварил ее без малейших проблем. Процесс распада углеводов и белков запустил восстановление сил, и мой дневной метаболический лимит в три тысячи двести килокалорий был успешно закрыт.

Заставил Мирона тоже проглотить хлеб с жиром, ему сейчас это было особенно нужно.

Пока разгружал баржи, слушал пьяную ругань у кабаков и расспрашивал извозчиков про ночную смену трехнедельной давности. Нужно было найти Семена — начальника весового поста, который выгнал Мирона с причала.

Зацепка вылезла у мясных рядов. Старый извозчик сплюнул в навозную жижу и буркнул, что Семена не видят уже недели две. Исчез прямо во время дежурства: ночью к его избе подкатила крытая повозка без родовой геральдики, погрузила всю семью и ушла на тракт. Утром за чугунные весы сел новый приказчик от Вяземских, а амбарные книги за прошлый месяц сгорели вместе с угловой конторой.

Контур закрылся. Весовщика вывезли,

Я вытер смолистый пот со лба, скинул с плеча пустую рогожу и пошел к выходу с причала.

Глава 9. Первая работа

Мирон понемногу выкарабкивался, но подняться на ноги пока не мог. Я оставил его в подвале бондаря, хотя это было не самое безопасное место. За парнем присматривала Дашка. Каждое утро она приносила из своих болотных запасов вонючую зеленую взвесь, чтобы менять повязки на груди Мирона. От этой жижи несло кислым торфом и прелой травой, но воспаление она снимала отлично. В углу сарая Дашка устроила свой примитивный лечебный уголок. К ней иногда приходили другие бесправные с окраинных улиц: истощенные женщины приносили полуголых больных детей, у которых глаза заплыли желтым гноем. Рода не принимали таких в свои лечебницы, так что Дашка была единственным шансом для этих бесправных протянуть еще несколько недель. Она работала молча, без жалости и лишних утешений. Иногда просто грубо толкала женщину, которая тихо выла от страха, совала ей в руки пучок сушеной полыни и указывала на дверь.

— Еда у нас кончилась, — сухо бросила она мне, когда закончила промывать рану Мирону.

Дашка вытерла пальцы о засаленный серый подол и крепко сжала кулаки, ее лицо потемнело.

— Твой приятель через два дня начнет просить мясо, если выживет. Организм требует сил, чтобы стянуть ребра. Да и сам ты выглядишь как ходячий скелет в этих лохмотьях. Ищи работу, парень. Без медяков в этом городе вы быстро окажетесь на кладбище за ратушей.

Она была права. Мой собственный калорийный бюджет подходил к концу. Базовый метаболизм требовал не менее трех тысяч двухсот килокалорий в сутки только на поддержание жизнедеятельности при минимальных нагрузках. На мне висели ветхие, расползающиеся по швам ошметки робы с планетоида-тюрьмы, а на ногах были лишь куски рваной кожи, обмотанные пеньковой бечевкой. При таком теплообмене тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в сыром климате. Мне нужны были деньги. Нужна была одежда, прочные инструменты и белок. Много белка. Я вышел в город до рассвета. Окраинные улочки забила серая липкая жижа вперемешку с угольной золой и печной сажей. Безродные ютились в хибарах, которые давно разваливались; их наспех собрали из гнилых досок и кусков рваной кровли.

В нос шибало кислыми щами, застоялыми помоями и дешевым углем. До законов Великих Родов тут никому дела не было — окраина жила своей убогой нищетой. Я прошел дворами, срезал путь к речному порту через вонючие тупики.

Река дышала холодом, берег накрыл тяжелый, как вата, туман. Водяная взвесь липла к лицу, оседала на бровях ледяной росой. Плоскодонные баржи едва проступали сквозь белую муть, но работа у причалов уже вовсю шла. Мутная вода лениво билась о дубовые сваи, а толстые пеньковые канаты со скрипом терлись о причальные тумбы. Паровые тягачи густо коптили небо серым мазутным дымом. Пахло мокрым деревом, углем и дегтем. Я шел мимо прилавков, разглядывал мужиков. В порту крутилась в основном крепкая рвань из местных бесправных. Они работали артелями. Около одной баржи, глубоко осевшей под тяжестью груза, толпился народ. На настиле, широко расставив ноги, высился мужик в потертом кожаном жилете с медной клепкой.

Приказчик причала, судя по всему, как раз набирал поденщиков. Он надрывал глотку, перекрывая гул реки:

— Шевелись, рвань! Надо скинуть известняк до полудня. Плачу по медяку за каждые пять ходок! Кто уронит блок в воду — вычту из пая за три дня!

Мужики в очереди хмуро косились друг на друга. Работа гибельная: намокшие доски трапа покрылись скользкой тиной, оступишься на ходу — улетишь под борт или ноги переломаешь. Но голод гнал всех вперед. Я пристроился сзади. Обычный парень в лохмотьях, без родовой приписки и документов — десятник скользнул по мне мутным взглядом и кивнул на причал. Дело пошло. Требовалось вытаскивать со дна трюма тяжелые глыбы известняка, переть их по качающемуся настилу на пирс и складывать у склада. Каждый блок тянул под сорок килограммов. Мужики хватали камень как придется, тащили в охапку перед собой, откидываясь назад, чтобы хоть как-то удерживать равновесие.

Доски трапа прогибались и скользили под их ногами, на которых толстым слоем налипла мокрая речная глина. Мужики сталкивались плечами, скользили, падали на колени и злобно ругались. На одну ходку у обычного грузчика уходило почти четыре минуты. Я сразу провел мысленный аудит процесса.

Мужики пережигали энергию впустую. Топтались на узком тесовом настиле, теряли время: груженый ждал, пока пустой пролезет обратно на баржу. Типичный узкий узел, ломающий всю схему.

Я подошел к десятнику у борта. Тот меланхолично сплевывал в мутную воду шелуху от семечек.

— Убери второй настил в сторону и пусти людей по кругу, дело пойдет в два раза быстрее, — сказал я. — Пусть груженые спускаются по левому трапу, а обратно поднимаются по правому. И никто никого на мостках ждать не будет.

Десятник вытаращил на меня глаза. Он явно хотел обложить меня матом и выкинуть с пирса, но сроки поджимали. На реке как раз хрипло взвыл гудок паровика Белозерских: судно уже заходило на разворот, чтобы поскорее занять причал.

— Ты мне тут не умничай, — десятник озабоченно почесал затылок и прикрикнул на поденщиков: — Ладно, попробуем! Эй, мужики, перекиньте правый трап к корме! Будем ходить по кругу!

Доски с грохотом легли на новое место, и цепочка людей сразу завертелась без задержек. Толкотня на мостках прекратилась. Я встал в хвост цепочки и взял первый камень.

Грузчики таскали известняк неправильно, только гробили поясницу. Они резко рвали сорок килограммов со дна трюма, дергали вверх всем телом. Так спина отвалится через полчаса, а к утру никто из них разогнуться не сможет. Я работал иначе. Присел с ровной спиной и поднялся чисто за счет мышц бедер. Тяжесть ушла на кости. Плавный толчок, закинул блок на правое плечо, подал корпус вперед. Центр тяжести сместился. Всё, руки свободны, кости держат вес сами, а ногам остается просто делать шаги по мокрым доскам.

Движения получились маятниковыми, экономными. Пульс не прыгал выше девяноста ударов. Дыхание шло ровно, четыре шага на один вдох. Ноги не наливались свинцом, а на круг уходило секунд сорок пять, не больше. С каждой такой ходкой я сжигал по восемь килокалорий. Я просто вел этот нехитрый счет в уме.

Остальные мужики втянулись быстро. Сутолока улеглась,

Я двигался без остановок. За три часа работы я потратил ровно шестьсот килокалорий. Мой метаболический баланс оставался в норме. За это время я сделал шестьдесят ходок и перенес почти две с половиной тонны камня. Мой организм сжег за это время одну пятую суточного расхода энергии, но благодаря правильной технике и плавному распределению веса я чувствовал лишь легкое мышечное тепло. Баржу разгрузили на два часа раньше срока. Десятник стоял на причале; он вытер пот с шеи засаленным рукавом и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением. Все остальные грузчики еле дышали, сидели на бревнах и жадно пили воду из деревянной кадки, а я стоял рядом, у меня даже не сбилось дыхание. Моя кожа оставалась сухой, а пульс уже через минуту после окончания работы опустился до нормальных шестидесяти ударов.

— Ну ты и силен, парень, — покачал головой десятник.

Десятник полез за пазуху, вытащил кожаный мешочек с деньгами.

— Сам сухой, даже не запыхался, — покачал он головой. — Да и совет твой дельный, без него мы бы до темноты тут корячились. Держи плату, всё честно.

Он отсыпал мне двенадцать медных монет с клеймом Белозерских в виде рыбы. Металл приятно холодил кожу. Мой первый заработок в этом мире — теперь можно было закупать ресурсы. Я двинулся к портовому рынку. В ушах стоял сплошной ор: торговцы зазывали толпу, ругались из-за тухлой рыбы, спорили за цены на соль. Пахло дегтем, селедкой и мокрой овечьей шерстью.

Первым делом я завернул в мясные ряды. Нам с Мироном срочно требовался белок, так что я не пожалел двух медяков за тяжелый обрубок соленого свиного шпика. Жир и мясо — лучший восстановитель калорий. Кусок мне завернули в плотную серую бумагу. Потом я дошел до тряпичников. Мои обноски давно превратились в драную пародию на одежду, она висела клочьями и совсем не держала тепло.

Я отдал еще три монеты за плотные серые штаны из грубого серого сукна и прочную рубаху, которую соткали из грубой конопли. Надел все это прямо за палаткой торговца, а старое барахло выбросил в сточную канаву. Новая одежда колола кожу, но она была сухой и плотной, теплопотери организма сразу снизились на сорок процентов.

Напоследок я отдал еще два медяка за небольшой стальной нож. Сталь была дешевой, с высоким содержанием углерода, а лезвие требовало частой заточки. Но это был реальный инструмент. Теперь у меня было оружие и средство для работы. В кошельке осталось пять медных монет. Я возвращался назад к сараю. Новые суконные штаны приятно согревали ноги, тяжелый узелок со свининой хлопал по бедру, а пальцы правой руки привыкали к текстуре деревянной рукояти ножа в кармане. Я шел мимо соляных складов, когда затылок дёрнуло. Не фантомная боль — чужой взгляд. Тяжёлый, ровный, без суеты. И это были совсем не те уличные костоломы Вяземских, которых я покалечил на днях. У тех пульс всегда зашкаливал от злости, а от тел несло перегаром и дешевым пивом. Их движения оставались хаотичными и слишком шумными.

Этот тип у бочек вел себя совсем по-другому. Он устроился на пустой таре у склада, лениво грыз сухую травинку и глядел вроде бы в сторону. Но мои сенсоры зафиксировали его параметры: пульс держался на отметке сорок восемь ударов в минуту. Такое редкое и ровное сердцебиение бывает только у опытных костоломов, умеющих полностью держать себя в руках. Он сидел неподвижно, не выдавая себя лишними движениями и суетой. Наблюдатель считывал биометрию.

Оценивал длину моего шага, проверял баланс плеч, тонус бедер и перенос веса. Его не интересовал ни обычный грузчик, ни карманник — он высматривал аномалию. Серый плащ без гербов, но дорогое сукно и прямая спина выдавали профессионального ищейку. Я не стал ускорять шаг, чтобы не выдать тревогу по пульсу. Просто свернул в тесный прибрежный тупик, где темно и проход не просматривается, а пальцы сами легли на рукоять нового ножа.

Глава 10. Проверка

В подвал я заявился уже по глубокой темноте. В углу слабо чадила плошка с жиром, желтый огонек еле пробивал темень под потолком. Мирон вытянулся на соломе. Лицо у него посвежело, а дыхание шло глубоко и ровно. Он медленно, с трудом двигал челюстями, жевал соленый шпик. Мужик бережно слизывал с пальцев топленый жир, его пустому желудку срочно требовались калории. Дашка сидела рядом на корточках. На полу перед ней стояла глубокая миска с вонючей зеленой кашей. Баба методично перебирала сухие стебли тысячелистника и полыни, растирала их пальцами прямо в труху и раскладывала по горшкам с трещинами. От ее ладоней, как обычно, остро несло горьким соком, речной тиной и сырой землей.

— На причалах сегодня шумно, — негромко проговорила она и даже головы не повернула в мою сторону. — Мужики в очереди болтали странное.

— О чем? — спросил я.

— Лекари Оболенских опять по трущобам рыщут. Наших десятками забирают. Болтают, будто ищут какую-то особенную кровь. Бумагомараки из приказа шептались про какой-то «след первозданный».

— Тварей они ищут первородных, вот что я думаю. — Дашка с досадой сплюнула на земляной пол. — Простых мужиков под нож пускают, чтобы эту кровь из жил выкрутить.

Я замер. У меня аж в ушах зазвенело.

Тот самый маркер. Древний, как камни планетоида.

Из памяти вылезло старое дерьмо, о котором я не хотел вспоминать. Камера-одиночка в тюрьме. Ровный, сухой свист регенераторов воздуха, монотонный гул на частоте сорока герц сводящий с ума. Холодный бетон под голыми ступнями. А потом игла. Длинная, стальная, она с тихим хрустом входила в кожу под самым черепом. Из ржавого динамика над головой скрипел плоский голос автомата. "Анализ закончен, родословная подтверждена, ДНК совпадает, годен к отбору".

Я изо всех сил мотнул головой, чтобы прогнать это наваждение. Всё это прошлое было просто мертвым грузом. Оно только жрало энергию и мешало дышать.

Оболенские копают в ту же сторону, что и наши тюремщики в камере. Расклад хуже некуда. Для здешних хозяев я теперь не просто нищий без документов. Я для них редкая дичь, на которую Оболенские уже натаскивают собак.

Я вышел из мастерской бондаря через второй выход. Плотный туман опустился на портовые кварталы, укутал хибары серой липкой пеленой. Видимость упала до трех метров. Пахло влажной землей, угольным угаром и речной гнилью. Мне нужно было принести чистой воды из колодца у соляного склада

Вдруг мой чуткий затылок привычно закололо: я уловил чужое присутствие. Я медленно шел по узкому проулку, держа в руке тяжелую деревянную бадью. Под ногами хлюпала холодная жижа. Плотная морось оседала на лице, стекала каплями по шее, забиралась под воротник куртки. Фонарей в этой части порта не вешали, так что единственным источником света были тусклые окна далеких прибрежных кабаков. Но на этот раз за мной следил не один человек.

Их было четверо. Они двигались в тумане слаженно, брали меня в кольцо. Двое держались позади, шагах в тридцати, не приближаясь. Третий тихо крался по соседнему проулку, перекрывая боковой выход на случай моего бегства. Четвертый затаился впереди, прямо за углом длинного тесового амбара. Я прислушался к их дыханию: оно шло ровно, без хрипов, а сердца бились в спокойном ритме около семидесяти ударов. Сразу стало ясно, что это не местные пьяные оборванцы с дубинами. Шаг у них был легким, скользящим, а маневры были на редкость слаженными.

Я прикинул состояние тела. Жир от свиного шпика уже разошелся по крови, печень накопила достаточно гликогена. Я мог выдать из мышц максимальное усилие без риска рухнуть от судорог, но только если уложусь в свои законные двенадцать секунд. Мой стальной нож лежал в правом кармане куртки.

Я не стал метаться или менять маршрут. Спокойно сделал шаг за угол амбара, прямо на четвертого.

Первый противник выскочил из тумана молча. В руке у него тускло блеснула сталь: короткий, зазубренный у обуха тесак. Он не пытался рубануть меня в лицо или проткнуть горло.

Этот тип бил наотмашь, целился понизу, по жилам на ногах, будто хотел свалить меня и лишить подвижности. Я легко ушел в сторону, сместив корпус влево. Сталь со свистом прорезала сырой воздух. В ту же секунду сзади раздался шорох: еще двое преследователей бросились ко мне наперерез. Один из них с размаху швырнул тонкую пеньковую сеть. На ее краях глухо звякнули свинцовые грузила. Сеть летела бесшумно. Она могла накрыть меня с головой и запутать руки. Обычная охотничья снасть для загона лесного зверя.

Я резко ускорился вперед, ушел из-под сетки и вырвал нож из кармана. Всю лишнюю шелуху из головы вымело за миг, осталась только драка. На оценку ситуации ушла доля секунды. Я видел каждый шаг, читал замах каждого плеча.

Четвертый противник застыл в стороне и в свалку не совался. В левой руке он держал странную штуку, небольшие песочные часы в медной оправе, а в правой сжимал тонкую трость из темного дерева. Он просто наблюдал. Его холодные глаза ловили каждое мое движение: скорость разворота, высоту прыжка, реакцию на выпады.

Они не хотели меня убить. Им нужно было изучить мои повадки в реальном бою.

Один из врагов сделал резкий выпад тесаком.

Я мог уйти от удара, но нарочно подставил левое предплечье. Клинок чиркнул по кости, острое лезвие глубоко вспороло кожу. Немного ложных данных им не повредит.

Горячая кровь брызнула по руке, сразу намочила серый рукав новой рубахи. Рана пустяковая, но этот порез требовал немедленного ответа.

В голове включился внутренний счетчик. Предельная скорость. Двенадцать секунд.

Раз. Я метнулся вперед, разорвал дистанцию до нуля. Мой нож вошел первому снизу вверх под челюсть, прямо в основание черепа. Сталь пробила хрящи и кости. Мужик хрипнул, закатил глаза и сразу обмяк.

Два. Я удержал мертвеца за плечи, закрылся им как щитом. Сеть второго противника запуталась в мокром кафтане трупа.

Три. Резкий разворот на левой пятке. Носок тяжелого ботинка с маху врубился во второе колено. Коленная чашечка лопнула с сухим треском. Мужик истошно заорал и повалился боком в холодный жидкий суглинок.

Четыре. Я прыгнул на третьего. Мой нож прошел по его шее, глубоко вскрыл сонную артерию.

Темная, почти черная струя крови брызнула прямо в туман, заливая доски забора.

Пять. Шесть. Семь. Восемь. Пора, пусть видит, что у меня вынужденные паузы.

Я резко развернулся к тому типу, который держал часы. Он стоял шагах в десяти. Его пульс даже не подскочил, лицо оставалось спокойным. Он хладнокровно перевернул медные часы, засек точное время моей боевой вспышки и сделал шаг назад. Густая серая муть тумана мгновенно поглотила его фигуру.

Я хотел броситься следом, догнать его в этой белой мути, но мои двенадцать секунд истекали.

Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Время вышло.

Страшный физический откат ударил по нервным узлам. Колени подкосились сами, я со всего маху рухнул в холодный суглинок. Температура тела стремительно покатилась вниз, опустилась ниже тридцати четырех градусов. Мышцы рук и бедер превратились в бесполезный холодный кисель, они полностью отказались слушать команды мозга, застыв в одном положении.

Зрение по краям начало быстро стягиваться в темную туннельную пелену, пока не остался лишь крошечный кружок света в самом центре. Воздух со свистом вырывался из груди, а легкие горели так, будто в них залили кипящую смолу. Сердце колотилось в ребра, как пойманная птица. В голове все помутилось, мысли запутались, превратившись в серую кашу.

Сорок пять секунд абсолютного бессилия. Обычный ребенок сейчас мог спокойно подойти ко мне и перерезать горло острым куском стекла.

Сквозь мутную серую взвесь я видел, как силуэт четвертого окончательно растворился в тумане. Он даже не думал меня добивать. Этот человек получил именно то, за чем его прислали: точное время моей боевой работы.

Он узнал предел моей скорости. Запомнил точное время, через которое мое тело отключается от усталости. Этот тип узнал всё. Почти.

Я лежал лицом в размокшей глине, слушал тяжелые глухие удары собственного сердца и медленно отсчитывал секунды до того момента, как ко мне вернется власть над телом.

Сорок три. Сорок четыре. Сорок пять.

Контроль вернулся внезапным рывком. Тело тут же заколотило от крупной холодной дрожи, а мышцы отозвались тупой ноющей болью. Я с трудом поднялся на колена, оперся рукой о склизкую дощатую стену склада и медленно встал во весь рост.

Левое предплечье сильно жгло. Кровь продолжала лениво сочиться из пореза, пачкая чистый серый рукав новой рубахи. Я вытащил из кармана полосу конопляной мешковины, которую оторвал от старых обносков, и туго, зубами затягивая узел, перетянул руку выше локтя. Кровотечение постепенно затихло, сменившись тупой пульсирующей болью. Бой выжег пятьсот килокалорий, опустошив запасы печени.

Я посмотрел на трупы под ногами. Белый туман лениво наползал на их холодные тела. Потом перевел взгляд туда, где скрылся четвертый.

До сегодняшнего

И теперь они получили первые настоящие данные. Они точно знают, что я невероятно быстр по их меркам, иногда допускаю ошибки и впадаю в ступор, а моя атака длится ровно двенадцать секунд. А после этого я на целых сорок пять секунд превращаюсь в кусок неподвижного мяса, не способный сделать даже простой шаг.

Я подобрал свой стальной нож с холодной земли, стер темную кровь о воротник мертвеца и быстро пошел обратно к нашему убежищу. Раненую руку я старался держать ближе к телу, чтобы не тревожить порез и сберечь остатки тепла.

Глава 11. Цена лечения

К утру Мирон совсем отяжелел. Он метался по прелой соломе, хрипел, а изо рта у него вылетал свистящий, рваный хрип. Я потрогал его лоб. Парень горел, от дикого жара его губы полопались до крови. Медный дренаж в боку забился густой лимфой. Края раны вздулись, пошли багровыми пятнами. Началось заражение.

Мое собственное тело требовало калорий. После вчерашней ночной драки я залез в глубокий минус. На простую работу легких и сердца сейчас уходило не меньше двух тысяч четырехсот килокалорий в сутки, а в желудке пусто. Тот кусок соленого шпика, который я съел вчера, давно сгорел без следа. Я чувствовал, как стынут пальцы: верный признак того, что температура тела поползла вниз. Мне нужно было топливо, но Мирон угасал с каждым часом, медлить было нельзя. Дашка скользнула в подвал, прижав к груди ворох болотного мха. Она глянула на больного парня в бреду и помрачнела.

— Ему нужна аптечная настойка спорыша, — глухо сказала она. — Иначе воспаление пойдет внутрь, и легкое просто сгниет. Мои болотные припарки тут уже не справятся. Нужна вытяжка Оболенских.

Я взял пять медных монет, которые остались у меня после покупки ножа и одежды, и пошел в сторону купеческого посада. Именно там находились лицензированные аптечные лавки. Туман над городом немного рассеялся, но небо оставалось свинцовым и тяжелым. Я шел мимо убогих хибар бесправных, где люди ютились в тесноте и сырости, и постепенно выходил к чистым мощеным улицам. Разница в уровне распределения ресурсов бросалась в глаза на каждом шагу. Здесь дома строили из прочного тесаного камня, крыши крыли добротной глиняной черепицей, а прохожие были одеты в теплые шерстяные кафтаны. От них несло сытостью и дорогим мылом. У дверей большой аптечной лавки под вывеской в виде золоченой чаши толпился народ. Люди негромко переговаривались, на лицах у них читались хмурая растерянность и злость. Я пристроился к краю толпы, чтобы послушать их разговоры и собрать первичные данные.

— Опять цены задрали, — вполголоса жаловался хмурый лавочник в меховой шапке своему соседу. — На прошлой неделе флакон простого дегтя стоил три медяка, а сегодня за него четыре гребут! — лавочник в меховой шапке аж затрясся от злости перед лицом соседа. — На треть цену задрали за семь дней!

— И не говори, — старик в драном армяке хмуро сплюнул под ноги. — Белозерские опять дерут пошлину за лодки. Ну и лекари Оболенских следом. Задрали цены на все порошки, врут про дорогую болотную траву. Какое там сырье? Травы-то на болотах безродные добывают за медный грош, а с нас теперь дерут втрое больше.

— Рода опять карманы набивают, а нам подыхать, — лавочник угрюмо отвернулся. — Если мука подскочила, да еще и лекарства выросли, то к зиме мы точно ноги протянем. Управляющий Оболенских просто спустил приказ, и всё, поди поспорь.

Я шел мимо и мотал расклад на ус. Вяземские вытеснили Белозерских с реки, теперь будут диктовать свои цены на хлеб.

Мясник со стуком вогнал топор глубоко в надрубленную деревянную колоду. Я двигался дальше мимо торговых прилавков, на ходу проверяя ширину улицы и искал глазами пути для быстрого отхода. Толпа впереди густела, воняло гарью и тухлой рыбой.

Я протиснулся мимо мужиков, плечом открыл тяжелую дверь приказной избы. Внутри остро воняло кислым уксусом, дегтем и сухими вениками. За высоким прилавком из темного дуба стоял холеный писарь; он лениво перебирал пальцами в серебряных кольцах. Он лениво двигал пузырьки по полкам, не удостаивая вниманием людей. Я шагнул к стойке, высыпал на прилавок свои пять медяков.

— Мне нужна вытяжка болотного спорыша, — я произнес эти слова спокойно. — Пузырек для взрослого мужчины.

Приказчик к монетам даже не притронулся. Просто неспешно повернул голову, смерил меня взглядом с ног до головы, оценил простую холщовую рубаху и дешевые серые порты.

— Пять медяков? — он сухо хмыкнул и опять взялся за свои флаконы. — Мальчик, эта вытяжка со вчерашнего дня пятнадцать монет стоит. И то, только для тех, у кого при себе гильдейская бумага или приписка к Роду. У тебя есть грамота? Или, может, покажешь мне клеймо приличного торгового дома на запястье?

— Нет у меня никакой приписки, — ответил я.

— Но мне необходимо это лекарство. У человека воспаление, он того и гляди преставится.

Писарь широко зевнул, поскреб холеный подбородок.

— Раз приписки нет, значит, ты безродный, — равнодушно выплюнул он. — Для таких у нас лекарств вообще не водится. — По закону Оболенских, безродным бродягам сильные вытяжки никто не продаст. Проваливай давай, не тяни время.

Картина нарисовалась предельно ясной. Здешний порядок сознательно морил бедноту болезнями. Они не давали голодным людям даже копеечных лекарств. Обычная выбраковка лишних ртов. Впервые с момента переноса я почувствовал глухую, злую ярость.

Я подошел вплотную и сказал тихо.

— Это глупость. Мужик подыхает от обычного воспаления, его легко можно снять копеечной настойкой. Вы калечите рабочие руки. Эти люди завтра могли бы работать на ваших складах, а вы их просто выкидываете.

Приказчик аж затрясся от злости. Грохнул кулаком по дубовому прилавку.

— Ты как разговариваешь, рвань?! Законы Родов ему не по нраву! Эй, стража! Вышвырните этого бродягу вон!

Из темного угла шагнул коренастый детина с тяжелой дубиной. Он задышал со свистом и поудобнее перехватил оружие двумя руками.

Я прикинул шансы. Устраивать бой в центре купеческих рядов из-за пяти медяков — глупость. На конфликт со стражей уйдет слишком много сил, а у меня нет лишних ресурсов. Я молча сгреб монеты с дерева, развернулся и вышел на улицу.

Я шел назад через гнилые кварталы бесправных и прикидывал расклад. Пятнадцать медных монет

У дверей сарая топталась баба из соседнего барака. В руках она держала бледного мальчишку лет пяти. Его нога была замотана серой мешковиной, сквозь которую просочилась гнойная жижа. Дашка сидела на пороге. На коленях у нее стояла глиняная миска с бурой мазью из болотных корней. Она грубо срезала грязные лоскуты с детской щиколотки обычным кухонным ножом.

— Терпи, малец, — не оборачиваясь ко мне, приказала Дашка. Она сильно сжала пальцы в кулаки, на ее скулах заходили желваки. Дашка сердито зыркнула на мальчишку.

— Будешь выть, вообще ногу отхвачу к чертям.

Пацан шмыгнул носом и покрепче вцепился в мокрый подол матери. Дашка густо залепила рану бурой болотной жижей. Из глиняной плошки сразу пахнуло горьким торфом и полынью. Она вытерла кухонный нож о засаленный фартук и повернулась к матери.

— Всё, уводи малого. Мочи рану отваром коры козьей ивы два раза в день. И чтобы никакой прелой холстины на ноге, только чистую солому подкладывай.

Баба подхватила пацана на руки, прижала к груди и зашептала сквозь слезы.

— Дай тебе бог здоровья, Дашка, век помнить буду. Меня ведь из приказной аптеки взашей вытолкали. Сказали, раз марки Рода нет, так катись отсюда. А у меня мужик на лесопилке Оболенских хребет надорвал, лежит пластом, ни гроша в доме.

— Слыхала я, — Дашка досадливо отмахнулась и сплюнула под ноги. — Прихвостни Оболенских только у купцов золото выгребают. Нашего брата они за людей не считают. Иди давай, пока стражники тебя тут не приметили.

Баба торопливо поклонилась. Подхватила малого поудобнее, почти бегом побежала по грязному проулку. Она кутала его в рваный платок. Дашка молча проводила её глазами, потом долго вытирала пальцы о засаленный передник.

Развернулась ко мне, уставилась на мои пустые ладони. Губы у нее дернулись в нехорошей усмешке:

— Не дали? Пяти медяков этим чистым господам мало показалось?

Я кивнул:

— Просят пятнадцать медяков.

Еще и клеймо Рода требуют или грамоту гильдии. Без этих бумаг они безродным вытяжки вообще не дают.

Дашка презрительно цыкнула сквозь зубы и поднялась во весь рост.

— Так я и знала. Оболенские всю торговлю зельем под себя подмяли. Без их клейма ты в этом городе пучок ромашки не достанешь. Но есть один обходной путь.

— Какой? — спросил я.

Дашка понизила голос.

— На дальних топях за рекой растет черный корень. Сок у него ядовитый, но если выварить его в три приема, выйдет крепкое средство против легочной гнили. Нам нужен этот корень. Сама я туда не доползу, там слишком топко, да и дозоры Вяземских берег караулят. Пойдешь со мной ночью?

Я прикинул шансы. Идти ночью мимо дозоров Вяземских было рискованно, но это оставалось единственным логичным шагом.

Я кивнул.

— Я пойду. Показывай дорогу.

Я зашел обратно в подвал. Мирон бредил на соломе, его лоб покрылся липким горячим потом. Мое чутье молча отмеряло минуты, времени у нас осталось совсем мало. Его легкие свистели, воздух шел с трудом. Я сел на пустой ящик у входа, внимательно стал смотреть сквозь щели в досках. Далеко в сумерках ярко светились башни медицинских кварталов Оболенских.

До этого момента я считал Великие Рода просто крупными торговыми кланами с военизированным крылом. Но теперь до меня дошел истинный масштаб их контроля над этим миром. Они не просто владели землей и собирали налоги. Кланы полностью монополизировали само право людей на жизнь. Медицина в их руках была не средством спасения, а инструментом жесткого социального отбора. Безродные и бесправные для них были лишь расходным материалом, у которых можно было в любой момент забрать жизнь, просто закрыв двери аптечных лавок. И если ты не принадлежишь Роду, любая болезнь здесь становилась для тебя смертным приговором по умолчанию. Я поправил нож на поясе и стал молча ждать, пока Дашка соберет свои мешки для ночного похода на болота.

Глава 12. Чужая система

Ночные топи встретили нас могильным холодом и густым болотным туманом. Нога то и дело уходила по щиколотку в вязкую торфяную жижу. Двигаться по такому грунту приходилось медленно, я высоко поднимал бедра при каждом шаге. Я вел Дашку за собой. Мой внутренний прицел постоянно сканировал почву перед нами: я проверял плотность суглинка, высматривал скрытые трясины и прочные кочки.

Каждый шаг по вязкому болоту стоил мне дополнительные три килокалории. Тело расходовало энергию с огромной скоростью. За этот тяжелый ночной рейд я сжег не меньше шестисот килокалорий. Дыхание шло тяжело, а на лбу под суконной шапкой выступил холодный пот.

Вдруг впереди, над камышами, поплыло тусклое синеватое свечение. Это были магические дозоры Вяземских. Они обходили границу болотного сектора и перекрывали проходы. В воздухе появился тонкий, противный писк, это была частота чужого поля.

Близость к магии мгновенно отозвалась в моем затылке. Две секунды дикой, режущей фантомной боли, словно стальная спица с размаху пробила череп. Я застыл на месте и затаил дыхание. Зрачки сузились до предела, а лицо свело судорогой. Через две секунды спазм отпустил. Я медленно выдохнул сквозь зубы.

Дозоры прошли мимо. Я переключил зрение в спектральный режим, высматривал среди жухлой осоки тепловые контуры нужного растения. Дашка описала его точно. Вон они, толстые стебли черного корня, притаились у самого края болотного озерца. Я опустился на колени, вытащил новый стальной нож и быстро выкопал из мокрой земли три мясистых корневища.

Мы вернулись в подвал до рассвета. Я вывалил добычу на стол. Дашка сразу принялась за дело. Она отмыла корни от суглинка, мелко нарезала их кухонным ножом и бросила в глиняный горшок с кипятком. Из посудины повалил тяжелый, горький пар. Дашка вываривала зелье в три приема, тщательно сливала ядовитую верхушку и оставляла только чистый отвар.

Мы влили теплую муть в рот больного Мирона. Он закашлялся, но проглотил лекарство. Уже через час его лоб стал прохладным, а хрипы в легких заметно утихли.

Я сел в углу подвала на солому. Желудок требовал ресурсов. Чтобы перекрыть дефицит после тяжелого рейда по болотам, я съел оставшийся кусок свиного шпика. Мой метаболизм медленно выровнялся, суточный расход энергии стабилизировался около привычных двух тысяч двухсот килокалорий. Плотная суконная куртка и новые штаны из грубого серого сукна жестко перекрыли теплопотери тела, так что моему организму больше не приходилось тратить драгоценные калории на простой обогрев

В щели между рассохшимися досками проникал серый свет осеннего утра. Сарай постепенно остывал. Светильник в углу давно потух. От него шел едкий запах горелого сала.

Мирон сидел напротив на куче сухой ржаной соломы.

От свиного шпика и Дашкиных трав Мирон быстро ожил. На щеках проступили розовые пятна, а мертвенный серый цвет с кожи сошел. Парень вцепился в глиняную кружку обеими руками, мелкими глотками тянул горькую ивовую воду. Дашка силой влила в него три такие порции. По-другому с лихорадкой тут не справлялись. Сама она умотала к причалам за солью и чистой холстиной, оставила нас одних.

Мне нужны были сведения. С пустой головой в эти кварталы лучше не соваться. Мирон пока был единственным, у кого можно было хоть что-то вытрясти.

Я придвинул ящик поближе, сел напротив.

— Кто тут за главного?

Мирон дернулся. Кружка качнулась в его пальцах, пара горячих капель упала на солому.

— Савелий, приказчик Вяземских, — парень удивленно вытаращился на меня. — С каждого дома собирает по медяку в неделю. С каждой трубы. Савелий каждую субботу за данью ходит, с ним четыре костолома с дубинами. Если у кого медяка нет, того стражники просто бьют батогами на площади перед ратушей, а потом гонят отрабатывать долг на лесопилку. Мой отец так три года отпахал за копеечную недоимку, там и остался.

Я прикинул плотность застройки в этом секторе. Каждый раз, возвращаясь в подвал, я видел сотни убогих лачуг, которые лепились друг к другу по всему берегу.

— Если здесь около трех тысяч хибар, Род Вяземских извлекает три тысячи медных монет в неделю из ничего, — проговорил я. — Это больше ста пятидесяти тысяч монет в год чистой прибыли только на этом гнилом болоте. При этом они не построили здесь ни одного здания и не провели санитарную очистку территории. Абсолютно нерациональное использование ресурсов.

— Да какое там построили! — Мирон горько усмехнулся. — Дома мы сами сколотили из гнилого теса, который подобрали на речных свалках. Вяземские просто объявили эту землю своей тридцать лет назад, когда отжали берег у Белозерских. Теперь собирают дань. Даже за воду из колодцев мы платим. Белозерские поставили своего весовщика у каждого питьевого бака в порту. Хочешь набрать ведро чистой питьевой воды — плати одну медную полушку весовщику. Иначе бак запрут на замок.

— Так река же под носом, — я мотнул головой в сторону серой полосы за складами. — Вода бесплатная. Прокипятить минут десять — и пей спокойно.

Мирон вытаращил глаза и испуганно замахал свободной рукой:

— Ты сдурел?! Река-то под Белозерскими! Зачерпнешь ведро без дозволения весовщика — стражники прямо на мостках хребет перебьют. Закон Рода, с ним не поспоришь, сразу сомам на корм пойдешь. Да и вода там мазутная, тухлой рыбой воняет.

Я спорить не стал. Отдавать последний медяк за гниль из казенной бочки, имея под боком целую реку, выглядело дикостью, но страх перед хозяйским законом здесь давным-давно победил здравый смысл.

И тут в памяти всплыла старая картина.

Бетонный бокс в планетоиде-тюрьме. Моя камера, где всегда стоял ледяной холод, а под голыми ступнями хрустела изморозь. Там не было никаких Великих Родов и нелепых законов, там царила чистая оптимизация биологического материала. Стены камеры были из гладкой неокрашенной стали, на ней виднелись мелкие царапины. Каждые несколько дней автоматика запускала процедуру контроля. «Проверка на выживание». Так автоматическая система называла наши ежедневные испытания. Роботы просто перекрывали подачу кислорода в камере на три минуты или опускали температуру до минус двадцати, чтобы замерить скорость адаптации наших легких и кожи. Никто не жаловался на несправедливость, все просто молча сжимали зубы и выживали на пределе биологических лимитов расы. Если ты не мог приспособиться — твоё тело отправлялось в утилизатор ресурсов. Всё просто и логично. Никаких поклонов и приписок к хозяевам.

Воспоминание отозвалось резким, колющим ударом в затылке. Ровно две секунды резкой фантомной боли, словно стальная игла медицинского автомата снова вошла под череп. Я замер, дыхание перехватило, а зрачки сузились в крошечные черные точки. Лицо онемело, а зубы свело судорогой.

Боль прошла так же быстро, как и началась. Я выдохнул сквозь зубы.

Мирон испуганно уставился на меня. Мой внезапный ступор явно напугал его. Он завертел головой, заозирался по сторонам и судорожно ухватился за мой суконный рукав. Глиняная чашка выскользнула из его пальцев, грохнулась о земляной пол и разлетелась на крупные черепки. Остатки горького темного отвара залили солому и быстро впитались в суглинок.

— Эшер! — зашептал он со слезами на глазах, его затрясло. — Нам конец! Вяземские пришлют за нами своих профессиональных убийц, Оболенские начнут охотиться за твоей кровью. Мы теперь ходячие трупы, нас живьем закопают в медных рудниках! Смерть на пороге! Нас некому защитить, у нас нет покровителей!

Я посмотрел на то, как дрожат его губы, прикинул сроки и методы возможного нападения и ответил сухо:

— Статус обновлен. Параметры угрозы стабильны. Сделай вдох.

Мирон поперхнулся воздухом, замолчал и удивленно захлопал ресницами. Мой ледяной тон подействовал на него лучше любого успокоительного лекарства. Он медленно отпустил мой рукав, вытер лоб засаленной ладонью и глубоко вздохнул, чтобы успокоить сердечный ритм.

Я должен был понять структуру этой системы до конца. Любое феодальное устройство имеет свои уязвимые места. Если Вяземские — это доминирующий силовой узел в этих кварталах, то у них должна быть своя системная уязвимость.

— С чего Вяземские за тобой так гоняются? — спросил я. — Из-за чего весь сыр-бор?

Мирон втянул голову в плечи и принялся судорожно ковырять пальцем прелую солому, выбивая из нее пыль.

— Засек я кое-что… — сипло выдавил он. — Я про баржу с зерном уже говорил, но на мостках мы вдвоем стояли. Я у платформы, а Селиван, писарь ихний, черную тетрадь вел.

— Выкладывай всё. До мелочей.

Тот сглотнул и сбился на заговорщицкий шепот:

— Селиван туда вбивал настоящий вес серой руды — ее под овсом тайно таскали. Вяземские этот тяжелый шлам у Оболенских с рудников воруют да на тайных кузнях плавят, чтоб царю пошлину не платить. Из той руды куется оружие для их собственных костоломов. И писарь ту тетрадь сцапал аккурат перед тем, как стража пирс облепила. Он спрятал её в деревянный ларец и сбежал.

Это был серьезный

Я посмотрел на Мирона:

— Где сейчас этот Селиван? — спросил я. — Он жив?

Мирон затравленно кивнул:

— Жив. Он прячется на самой окраине, в заброшенной бондарной мастерской у старого соляного склада. В заброшенной бондарной кругом валяются гнилые обручи да сосновые клепки — укрытие идеальное. Там Селиван и засел: выжидает, пока на реке утихнет суета, чтобы дать дёру на юг вместе с книгой. Единственный человек, кто способен отмыть нас от обвинений и сдернуть с петли.

Дорогу к мастерской я запомнил. Селиван оставался единственной зацепкой, и хотя весь расклад усложнился, впереди появился четкий ориентир.

Я встал, поправил порты и привычно проверил пальцами холодный набалдашник ножа в кармане:

— Придет Дашка — сразу уводи ее в сарай, возле которого тебя скрутили. Меняем лежку.

Главное — опередить костоломов Вяземских, пока те не сели писарю на хвост.

Глава 13. Свидетель

Ночь была темной, сырой. Плотная морось оседала на тесовых крышах пакгаузов, стекала по известняку стен грязными ручьями. Я шел по самой окраине, жался к деревянным заборам. Новые порты из серого сукна слегка шуршали при каждом движении, но шаг мой оставался мягким. Около соляных амбаров воняло мокрой речной гнилью, селедкой и печным угаром. Порт казался мертвым, но это была ловушка.

Я знал: в портовых переулках вовсю рыщут дозоры Вяземских. После вчерашней драки у тесового пакгауза они согнали сюда всех своих уличных бойцов. Они перекрыли главные перекрестки, караулили каждого бродягу. На улицах то и дело мелькали огоньки фонарей, слышался тяжелый топот сапог со стальными подковами. Я обходил их посты по широкой дуге. Прижимался к стенам, замирал, когда желтый луч скользил по земле возле моих ног. На всю эту ходьбу уходила простая мышечная сила. Мой внутренний датчик показывал нулевой расход пиковой энергии, бедра работали экономно.

Я шел аккуратно. Прикидывал в голове, где сейчас находятся патрули, держал безопасную дистанцию. Из тумана доносился хриплый говор. Дозорные мерзли на сыром ветру, злились и материли эту ночную смену последними словами. Из-за их ленивого лая я легко различал каждое слово. Патрули стягивали кольцо вокруг пакгаузов.

Бочарня притулилась на самом краю берега, прямо у обрыва. Тесовая кровля давно просела, бревенчатые стены перекосились и густо покрылись мокрым зеленым мхом. На земле вокруг валялись груды гнилых обручей да сосновые клепки. От них тяжело воняло прелым дубом и старым столярным клеем.

Я нащупал узкую щель в боку постройки и скользнул внутрь. Тут стояла глухая темень. Пришлось напрячь зрение, чтобы хоть немного разобрать в серой дымке очертания хлама.

Всю мастерскую забивали штабеля сырых досок и бочковых заготовок. Под ногами заскрипела старая стружка и сухие опилки. Пахло вековой пылью, плесенью, прелым деревом. Я замер у самого порога и затаил дыхание. Где-то в глубине, за горой старых бочек, кто-то завозился. Тихо зашуршало, а потом донесся свистящий хрип: там судорожно ловили воздух ртом.

Помещение казалось огромным склепом. С потолка свисала паутина, а в углах лежали груды сломанного бондарного инструмента. Я медленно двигался по узкому проходу между деревянными щитами. Каждый мой шаг был плавным и бесшумным. Я не задевал стружку, не шумел. Я прощупывал взглядом каждый темный угол мастерской.

Мой внутренний прицел сразу выдал физиологические параметры цели. Сердце неизвестного билось в бешеном ритме: не меньше ста двадцати ударов в минуту. Он дышал поверхностно и часто, у него дрожали конечности. Это была чистая паника. Человек затаился в узком пространстве между досками, сжимал в руках какую-то тяжелую деревянную плаху с металлическим набалдашником.

Я обогнул высокий штабель и остановился в трех шагах от укрытия. За сосновыми досками, сжавшись в комок, сидел худой молодой парень. Это и был Селиван, младший писарь Вяземских. На нем был засаленный суконный кафтан, воротник рубахи оторван, а лицо покрыли пятна копоти. Он выглядел жалко. Его лоб блестел от холодного пота. Он обеими руками сжимал тяжелый деревянный колун, его пальцы побелели от напряжения. Мужик трясся так, что доски за его спиной мелко стучали друг о друга.

Когда я сделал еще один шаг, парень вскинул колун над головой. Его зубы стучали от холода и страха. Десятник Савелий хотел получить книгу любой ценой, и этот парень знал об этом. Его загнали в угол. Он тяжело дышал, его грудь ходила ходуном.

— Назад! — хрипло закричал он, но голос сорвался на писк. — Не подходи! Я расшибу тебе голову! Знаю, кто тебя прислал! Савелий не получит книгу!

Я не стал выхватывать нож и даже не поднял руки для защиты. В моем плане не было места насилию. Насилие в этой ситуации являлось неэффективным инструментом. Если я сломаю ему пальцы или запугаю до полусмерти, я получу испуганного, ненадежного союзника. В самый важный момент он предаст меня или сбежит при первой же возможности. Мне нужен был человек, который пойдет за мной добровольно. Мне нужно было его доверие.

Я заговорил спокойно.

— Меня прислал не Савелий. Я пришел от Мирона.

Селиван замер. Его руки с колуном медленно пошли вниз, но он по-прежнему дико озирался по сторонам, ловил каждый мой вздох.

Он переспросил меня и с трудом сглотнул слюну.

— От Мирона? Врешь. Мирона стражники Вяземских еще три дня назад на площади батогами забили. Он мертв.

— Он жив, — ответил я. — Я вытащил его с пирса и подлечил. Сейчас он прячется в безопасном месте. Но без твоей книги нам всем не выжить. Вяземские перекрыли порт и ищут нас по всем углам. Нас сдадут свои же за пару медяков.

Селиван хмуро посмотрел на меня. В его глазах боролись страх и слабая надежда. Я впервые так близко наблюдал за проявлением человеческих эмоций. Я раньше не наблюдал в упор, как в человеке вперемешку бьются страх и надежда. На планетоиде за такой сбой — дрогнувшие губы, мокрый взгляд — сразу вычеркивали из очереди за пайком. Эмоция считалась браком, а брак там не кормили. А в этом гнилом мире надежда, оказывается, ценится получше любого серебра. На ней можно было строить расчет. Я видел, как его дыхание постепенно выравнивается, а сердцебиение опускается до ста ударов в минуту.

Я посмотрел на его руки. Пальцы ходили ходуном, плечи мелко подрагивали. Любой

Я порылся в куртке. Вытащил черствый обрубок ржаной горбушки. Вообще-то, я берег его для себя на случай резкого спада калорий. Но сейчас этот кусок нужнее здесь.

Я протянул сухарь Селивану.

— Держи. Ешь.

Писарь выпучил глаза. Сначала замер с открытым ртом, потом выронил свой тяжелый колун. Схватил горбушку сразу обеими руками и буквально вцепился в нее зубами. Мужик глотал сухие куски без остановки. Хрипел, давился крошками, а по его грязным, замазанным сажей щекам катились крупные слезы.

Он проглотил весь сухарь за несколько секунд. Я молча наблюдал за его восстановлением: дыхание у парня выровнялось, а дрожь в коленях понемногу утихла. Напоследок он жадно облизал свои засаленные пальцы и аккуратно собрал каждую крошку со своего рукава.

Когда он закончил, я продолжил негромко.

— У нас общий враг. Вяземские воруют руду Оболенских и прячут ее от Императора. Твоя черная книга — единственное доказательство их вины. Без нее Савелий сотрет нас в порошок. Но если мы доберемся до Оболенских или имперских дознавателей первыми, у нас появится шанс сберечь свои шеи.

Селиван вытер рот засаленным рукавом кафтана. Он посмотрел на меня уже без былой дикости. Доверие — штука медленная, но надежная. Он глянул на меня, потом на щель в стене, потом снова на меня — и я понял, что свои шансы в одиночку он уже прикинул и они ему не понравились. Он понимал, что один на один с Вяземскими у него нет ни единого шанса выжить. Силы были слишком неравны.

— Если я отдам книгу — ты меня убьешь. — голос у него уже не дрожал.

— Если отдашь, у тебя появятся неплохие шансы. Не отдашь — тебя убьют.

Он тихо проговорил:

— Книга у меня. Я спрятал ее под настилом, у самого основания печи. Там сухой ларец.

Он повернулся к стене, опустился на колени и принялся раскапывать прелую солому и стружку в углу бочарни. Его руки дрожали от волнения, он цеплялся ногтями за щели между досками пола.

Селиван вытащил из-под досок небольшой деревянный ящик. Он был стянут пеньковой бечевкой. Он быстро развязал узлы и вытащил толстую тетрадь в кожаном переплете. На обложке стояло клеймо Вяземских в виде колоса. Это была именно та приказная книга прихода руды.

Селиван крепко прижал книгу к груди и прошептал:

— Вот она. Я покажу ее Оболенским. Я всё расскажу, только спаси меня от костоломов Савелия.

— Пока это совпадает с моими целями, — ответил я и забрал книгу из его рук. — Прячься за моей спиной.

Вдруг снаружи, у самых ворот бочарни, раздался отчетливый металлический лязг. Кто-то зацепил ржавый обруч на пирсе. Сразу после этого послышался тихий свист — условный сигнал дозора.

Я мгновенно затушил светильник. Мы погрузились в кромешную тьму.

Сквозь щели в гнилых досках стен на деревянный пол легли бледные лучи масляных фонарей. На улице послышались тяжелые шаги и хриплые голоса дозоров Вяземских. Они шли прямо к дверям бочарни. Я прижал Селивана к стене за штабелем досок и приказал не шевелиться.

Я положил ладонь на рукоять своего нового стального ножа.

Глава 14. Давление

Тяжёлая передняя дверь бочарни глухо содрогнулась от сильного удара снаружи. Кто-то ломился внутрь. Сквозь щели в гнилых досках пробивались тонкие лучи масляных фонарей, они резали темноту мастерской жёлтыми полосами. Патруль Вяземских пришёл за писарем. Я не собирался вступать в бой. В узком пространстве между штабелями сырого сосняка, с испуганным Селиваном за спиной, драка принесла бы слишком много непредсказуемых рисков. Мой внутренний хронометр показывал дефицит времени. Нужно было уходить. Я зажал Селивану рот ладонью, чтобы парень не взвыл от страха, и потащил его за собой вглубь цеха. Мы пробирались мимо горок старых обручей и сосновых клепок. В самом конце мастерской, прямо над обрывом к реке, я приметил запасной лаз. Это была широкая щель в гнилом полу, через которую бочары раньше сбрасывали опилки в обрыв, прямо на берег. Дверь сзади затрещала громче, раздался треск дерева, петли лопнули. Враги ворвались внутрь. Я не стал медлить, молча подтолкнул Селивана к лазу.

Мы протиснулись сквозь узкую щель, соскользнули по мокрому, склизкому суглинку речного обрыва вниз, в спасительную густую пелену тумана. Сверху над нами послышались злобные крики стражников, но речной туман надёжно укрыл наши силуэты. Мы ушли по самой кромке мутной холодной воды, прижимались к склизким сваям причалов. Путь по тёмным портовым переулкам был долгим и трудным. Мне приходилось постоянно менять траекторию, чтобы обойти часовых Белозерских и новые патрули Вяземских. Наше убежище переместилось в старый тесовый сарай на окраине пустыря, туда, где три недели назад костоломы Вяземских втаптывали Мирона в грязь. Это было рискованное решение, но дозоры Вяземских искали нас у соляных складов, так что возвращение в прежнюю точку сбивало их со следа. Дашка помогла перебраться Мирону, а мы с Селиваном пришли позже, когда они уже были в сарае. Всю дорогу Селиван испуганно прижимал к груди деревянный ларец с приказной тетрадью, прикрывая его собственным телом от начавшегося дождя. Внутри сарая пахло сыростью, плесенью и гнилым сеном.

Дождь снаружи хлестал по дырявой крыше, холодные капли падали на земляной пол. Дашка сразу растопила железную печурку в углу, над трубой повалил серый дым. Она снова выварила чёрный корень в три приёма, и мы влили тёплую горькую муть в рот Мирона. Парень закашлялся, выплюнул тёмную мокроту, но уже через час его дыхание выровнялось. Жар спал, лицо больше не казалось мертвенно-серым. К обеду в сарай влетела Дашкина соседка с рынка — она и таскала знахарке все вести с причалов и с торговых рядов. Баба тяжело дышала, её лицо потемнело от быстрого бега, а с конопляного платка капала вода. Принесла она плохую новость. Приказные Савелия официально подали жалобу в управу. Они объявили Мирона беглым приписным холопом Вяземских. Теперь любой городской стражник имел законное право схватить его прямо на улице, заковать в цепи и вернуть Роду. Я выслушал её и молча кивнул. Мой собственный организм требовал калорий. После тяжёлого ночного рейда по вязкому болоту и побега из бочарни я сжёг не меньше шестисот килокалорий, так что в желудке снова было пусто и энергия требовала пополнения.

Ломоть солёной свинины я проглотил холодным, не разогревая — жир всё равно разошёлся

В купеческом посаде жизнь шла по другим законам, портовой гнили и убогих лачуг из дырявого теса здесь не водилось. Дома стояли крепкие, из белого камня, по улицам катились кареты с лакированными бортами, а чистые господа в тёплых кафтанах лениво переговаривались на порогах своих магазинов. На меня они не обращали внимания. Бродяга в дешёвом сукне для них был просто пустым местом. У крыльца приказной избы толпился хмурый народ в серых дешёвых армяках. На лицах мужиков застыло унылое, привычное терпение. Писаря в канцелярии работали через силу, часами мурыжили просителей ради копеечной взятки, а бедные люди молча мёрзли под холодным осенним ветром. В воздухе висел тяжёлый запах сургуча, прокисших помоев, сырой кожи и дешёвых чернил. Я обошёл толпу у порога и вошёл внутрь бревенчатого здания. Тяжёлая дубовая дверь со скрипом закрылась за моей спиной. Поверхность дерева была неровной, на ней виднелись глубокие трещины и следы старой краски. Внутри приказной избы было душно, темно и пахло залежалой кожей.

Я прошёл по тёмному коридору и вошёл в главный зал приказной палаты. Помещение разделял высокий деревянный барьер, и зал читался с порога без всякого прицела: четверо чиновников за длинным столом, пальцы в чернилах, у дверей двое рослых с дубинами, густо подбитыми стальными гвоздями, — те стояли неподвижно, но мышцы у них были натянуты, и пальцы уже лежали на рукоятях. А на зелёном сукне стола лежала бронзовая пластина с клеймом колоса — амулет Вяземских, защита от чужого гипноза и ядов; он тускло светился синеватым и гудел на частоте около тридцати герц, и затылок сразу отозвался на это поле нудной ноющей болью, но я сжал зубы и сдержал спазм, списав его в фоновый шум, как уже умел. Тело держалось вполсилы, без пика: живот пустой, ноги после болота ещё гудели, и я стоял так, чтобы в любой момент уйти, не потратив ни калории зря, прикидывая расстояние до дверей и тяжёлых ставней на окнах — если начнётся бой, на этих двоих у двери уйдёт секунд восемь, не больше. Крушить приказную палату я не собирался: слишком много сил уйдёт впустую.

Я просто сделал шаг к конторке дьяка.

— Я по делу Мирона Краева. Приказной Савелий записал его в беглые холопы Вяземских. Но Мирон свой долг на причале отработал полностью, расчёт закрыт.

Дьяк не спеша оторвался от бумаг. На его круглом жирном лице застыла сонная, сытая скука. Он неторопливо поправил серебряный перстень на мизинце, макнул перо в чернильницу и выжидательно уставился на меня.

— Имя? — дьяк спросил сухим, скрипучим тоном. — Из каких Родов будешь?

— Никаких, — ответил я. — Мой статус автономен.

Писарь пренебрежительно фыркнул, отложил перо.

— Голь безродная. Твой трёп в этих стенах ничего не стоит. Раз Вяземские требуют кабального обратно, значица, так тому и быть, закон за ними. У них есть бумага с родовой печатью, а у тебя один только пустой звон. Проваливай.

Я молча смотрел на его сытую жирную рожу и на стол перед ним — лист, бронзовую печать, плошку с огнём, — и спорить мне было не с кем и не о чём: у их порядка на входе стояла родовая печать, а у меня на запястье не стояло ничего, и моё слово без печати этот порядок просто не принимал, выкидывал как брак, не глядя. Дьяк тем временем придвинул к себе лист, поднёс над плошкой с огнём палочку сургуча, дал смоле стечь багровой каплей на бумагу и вдавил в неё бронзовую печать с колосом Вяземских; я смотрел, как капля ещё дымится и остаётся мягкой под металлом, и вот он весь их порядок в одном движении — пока смола тёплая, лист можно смять и переписать, а как застынет, он станет тем, что здесь зовут законом, и никакие мои слова эту корку уже не разогреют, потому что греть тут некому и незачем.

Дьяк равнодушно сдвинул лист на край прилавка и больше на меня не глядел.

— Всё, разговор окончен. Мирон теперь беглый должник. Завтра стражники выволокут его из твоей конуры, а тебя самого вздёрнут на площади за укрывательство чужого добра. Убирайся, пока я стражников не кликнул.

Из тени у дверей шагнул детина — в рост с притолоку, в плечах шире меня на две ладони, — и с сухим треском перехватил ясеневую дубину обеими руками, задышал тяжело, с присвистом, и уставился на меня в ожидании команды. Я глянул на дубину, на его стойку, на узкий проход между столами и сразу сложил расклад: прямой бой здесь — это пик, которого у меня сейчас нет, живот пустой, порез на руке горит, гликогена хватит секунд на восемь, а дальше — пол, и Мирона утащат раньше, чем я смогу встать. Так что я молча развернулся и пошёл к выходу, и сзади коротко, сыто хмыкнули в два голоса, но я уже не слушал — толкнул дверь плечом и вышел на деревянное крыльцо, и сырой ветер с реки сразу забрался под воротник. Я постоял пару секунд на скрипучем настиле и дослушал, как за спиной стих смех.

Через магистрат этот вопрос не закрыть — клейма у меня нет, а без клейма здесь со мной не разговаривают, только гнать; значит, следующий ход я делаю в обход магистрата, и думать об этом буду уже на ходу, а не стоя на ветру. Я спустился с крыльца, плотнее запахнул куртку и прижал раненую руку к груди, чтобы не тревожить порез, пошёл вдоль набережной, а

Глава 15. Первый удар

В новое убежище у пустыря я возвращался по самым темным задворкам. Речной туман вперемешку с дождевой пылью осел на сером сукне куртки тяжелой, липкой влагой. Новые суконные штаны насквозь промокли, неприятно липли к бедрам при каждом шаге, мешали двигаться свободно. Порез на левом предплечье неприятно жгло под тугой повязкой из конопляной холстины. При каждом движении рана напоминала о себе легкой пульсирующей болью, но я не обращал на нее внимания. Системы медленно восстанавливали поврежденные ткани. Мой суточный расход энергии держался около нормы в две тысячи двести килокалорий, но после визита в приказную палату запасы гликогена понемногу таяли. Нужно было срочно пополнить ресурсы. В желудке было абсолютно пусто, а тело расходовало слишком много энергии на простой обогрев в этом сыром климате. Холодный ветер с реки задувал под полы куртки, заставлял мои мышцы мелко сокращаться для поддержания теплового баланса.

В сарае Дашка как раз меняла повязку Мирону. Она методично лепила на рану парня мокрые листья болотного подорожника. От них шел сильный, горький травяной дух. Пальцы знахарки двигались быстро и предельно точно. Я устроился у печурки. Левая рука продолжала пульсировать тупой болью: порез стягивался медленно, клетки забирали ценный белок на ремонт тканей. Помещение казалось холодным склепом, где тепло едва держалось у самых кирпичей печи. В воздухе висел запах угля, прокисших щей и мокрого сена.

Селиван сидел в углу на соломе, бледный, испуганный, до боли сжимал в руках деревянный ларец с приказной тетрадью Вяземских. В углу слабо чадила железная печурка, от нее шло сухое тепло, смешанное со слабым запахом древесного угля. Я подошел ближе к печурке, протянул ладони к слабому теплу:

— Законного пути нет. Дьяк в управе признал Мирона беглым холопом и приказал выдать его Вяземским. Завтра сюда придут стражники с оружием.

Мирон тихо застонал и закрыл лицо ладонями. Селиван испуганно вскинул голову, его зубы мелко застучали от страха.

— Нам нужно уходить из этого сектора, — продолжил я. — Прямо сейчас, пока туман скрывает наши следы.

Я не успел закончить фразу. Мой чуткий затылок привычно закололо: внутренний датчик зафиксировал резкое изменение акустической обстановки снаружи. Опасность приближалась к дверям сарая с огромной скоростью. Задняя стена сарая с грохотом рухнула внутрь. Сухие еловые доски лопнули, подняли тучу мелкой щепы, древесной пыли и прелой соломы.

Сквозь пролом в сарай заскочили трое в темных кожаных куртках без всяких знаков. Лица они закрыли серыми масками, в узких прорезях которых тускло блестели холодные глаза. В руках у них было опасное оружие: длинные трехгранные стилеты для глубоких и быстрых проколов. Нападавшие не орали, не тратили силы на крики, действовали молча и очень быстро.

Первый сразу кинулся в угол к Селивану. Он держал стилет наготове и шел убивать свидетеля. Вяземские явно решили убрать писаря вместе с его книгой, чтобы разом похоронить все улики против себя. Мне этот свидетель был нужен живым. Вся их слаженность выдавала отличную купеческую выучку: они шли точно на цель, не отвлекаясь на меня или Дашку.

Эти трое шли слаженно, как хороший станок. Роли они делили без слов. Раздумывать было некогда. Мышцы сами сделали нужный толчок: я успел рвануть Селивана в сторону, вывел его из-под удара и сам перекрыл проход. Узкий стилет чиркнул в паре сантиметров от плеча, вспорол пустоту. В нос шибануло гарью, машинной смазкой и мокрой шерстью кафтанов. В мозгу щелкнул таймер: пошел отсчет секунд пиковой нагрузки.

Я выбросил левую руку вперед, нацелил клинок первому прямо в кадык, но второй успел выставить щит. Это была тяжелая доска, ее стянули полосами толстого железа. Этот щитоносец работал по незнакомой схеме. Он не уклонялся и даже не пробовал бить в ответ, а просто пер вперед всем весом. Он надежно закрывал своего стрелка, принимал сталь на толстый дубовый настил. Чувствовалась хорошая армейская выучка.

Нож скользнул по железу оковки и ушел в пустоту. В следующую долю секунды щитоносец с маху врезался в меня, и ребро дубового щита с глухим треском вбило мне прямо в грудину.

Раздался глухой, страшный стук. От сильного удара дубовый щит с треском лопнул, причем вся сила этого толчка пришлась точно под левые ребра, так что внутри грудины все мгновенно сдавило горячим спазмом и легкие пробило острой резью. Воздух со свистом вылетел из горла; дыхание перехватило с такой силой, будто мне на грудь уложили тяжелую каменную глыбу. Ребра чудом выдержали, но межреберные мышцы надорвались, и под кожу сразу хлынула кровь, из-за чего я попятился и едва удержал равновесие на скользком полу; перед глазами поплыли темные круги, а в груди полыхнуло жгучим пламенем.

Второй боец уже заносил стилет и метил мне прямо в горло, причем двигался он расчетливо и явно ждал моей секундной заминки. Щит против ножа в клетушке — значит, вчерашнее им уже слили, и мою скорость они знали заранее; рисунок боя надо было ломать прямо сейчас, и на это ушло три секунды

Траектория смещения центра тяжести должна была измениться.

Раз. Я полностью расслабил плечи, позволил телу осесть вниз. Сместил центр тяжести к самому полу, ушел под нижний край тяжелого щита.

Стальной стилет скользнул над моей головой, срезал лишь прядь волос. Два. Мой стальной нож по самую рукоять вошел в незащищенное бедро щитоносца. Я проворачивал лезвие, ломал бедренную артерию. Мужик истошно взвыл, его нога подкосилась, и тяжелый щит завалился набок, открывая мне второго убийцу. Три. Резкий маятниковый разворот на правом колене. Я приподнялся, используя инерцию тела первого бойца, когда тот валился в солому, и с силой всадил нож второму прямо в подбородок. Сталь со свистом пробила кость и вошла глубоко в мозг. Убийца обмяк, его стилет со звонком покатился по земляному полу. Третий нападавший, который караулил пролом в стене, оценил скорость моей перестройки. На его лице отразился дикий страх. Он понял, что его напарники мертвы, и попытался бежать назад в туман. Я не дал ему уйти. Сделал короткий выпад, перехватил его за воротник куртки и жестко рванул на себя. Мой нож прошел по его шее, вскрыл сонную артерию. Темная кровь брызнула на гнилые доски стены, и третий боец тяжело рухнул в солому.

Весь бой занял ровно десять секунд пиковой нагрузки. Мой организм сжег четыреста двадцать килокалорий. Метаболический коллапс накрыл меня на месте. Колени подкосились, я тяжело осел на земляной пол рядом с трупами,

Селиван сидел, вжавшись в угол, и на меня не смотрел — смотрел в пол, туда, где из горла третьего ещё тянулась тёмная нитка; Дашка не подошла ко мне с подорожником, как подошла бы всегда, а замерла у печурки, и мокрый лист так и остался у неё в пальцах; Мирон втянул воздух носом, тихо, чтобы не слышно было, и выдохнул в ладони.

Только на тридцатой секунде жесткий откат наконец отпустил, так что чувствительность медленно вернулась в застывшие пальцы. Я превозмог тупую резь в левом боку и медленно поднялся во весь рост; при этом каждое движение отдавалось острой болью в грудине, но я полностью контролировал свое тело. Левую раненую руку пришлось прижать к животу, чтобы поберечь порез и сохранить тепло, пока холодный воздух сарая обжигал легкие.

Я наклонился над тем, что держал щит. Из рваной раны на шее кровь ещё тянулась на земляной пол и впитывалась в суглинок тёмным пятном; я перевернул его маску изнанкой к свету — на серой коже стояло клеймо, но не колос Вяземских, а два перекрещённых стилета, и больше ни герба, ни имени. Я не стал терять время: коленом толкнул ларец Селивану под руку и кивнул на пролом в задней стене — уходить через него, обратно в туман, не через дверь, и не медлить.

Глава 16. Зачистка

Тот, у кого была перебита бедренная артерия, всё ещё шуршал в окровавленной соломе — пальцы судорожно скребли по суглинку, пытаясь подгрести упущенный стилет. Глаза мутнели, из пробитого горла со свистом вылетал рваный хрип, но мышцы вопреки всему дорабатывали последнюю судорогу.

Ждать финального выпада я не стал.

Короткий двухсекундный импульс — и бёдра сами вытолкнули тело к полу без единого лишнего шороха. Я опустился на колено, прижал его подрагивающее запястье к земле и привычным движением всадил лезвие под левую ключицу, в дугу аорты. И сразу выключил пик.

Тяжёлой волны отката, которой я ждал, на этот раз не последовало; вместо привычного оцепенения и падения температуры в затылке лишь качнулось сухое, нежаркое тепло.

Нейронная система адаптировалась к регулярным стрессовым нагрузкам. Теперь я мог дозировать синаптические импульсы, разбивая непрерывный двенадцатисекундный предел на короткие функциональные отрезки. Второй импульс четыре секунды: быстрый шаг к пролому в задней бревенчатой стене, контроль слепого сектора за сараем и плавный разворот к упавшим воротным доскам. Периметр оставался чистым, повторной группы перехвата в тумане не просматривалось. Третий импульс две секунды: возврат к железной печурке, фиксация пространственного положения Селивана, Дашки и Мирона. Полный выход из ускорения. В сумме на эти три последовательных маневра ушло ровно восемь секунд работы на предельном пике. Суммарный расход ресурсов составил триста сорок килокалорий. Сердце сделало десяток редких, тяжелых ударов и плавно вернулось к нормальным шестидесяти пяти в минуту. Метаболического коллапса не произошло: дозируя импульсную нагрузку и делая микропаузы для сброса молочной кислоты из мышечных волокон, я полностью сохранил работоспособность и ясность восприятия.

Лезвие я вытер о суконный рукав мертвеца.

На планетоиде прекращение чужой жизни оставалось сугубо технической задачей: автоматика вымывала биомассу из камеры и освобождала жилой бокс под следующий юнит. Здесь же, на грязной мостовой, лишение жизни стало обычным рабочим инструментом. Без него заблокировать внешний напор и удержать людей было просто нечем.

Никакого эмоционального сбоя не случилось — только трезвый учёт рисков и затрат.

Это необходимо. Записано.

Боль под левыми рёбрами от удара щитом понемногу оседала. Организм включил внутреннюю перестройку — микроразрывы межрёберных мышц стягивались, а капилляры восстанавливались вдвое быстрее обычного: местная среда вынуждала тело разгонять регенерацию, чтобы уцелеть при постоянных повреждениях.

Порез на левом предплечье под конопляной холстиной тоже больше не сочил венозную кровь рана затягивалась плотным сухим рубцом. Для поддержания этого клеточного ремонта организму требовался плотный поток белка, но сам процесс регенерации уже не сбивал общую координацию. Я опустился на корточки рядом с первым нападавшим тем, что лежал у самого входа с перебитым шейным позвонком, и начал последовательный досмотр. Осмотр тел не потребовал расходов гликогена: движения оставались медленными, экономичными. На ноги первого нападавшего были обуты тяжелые кожаные сапоги с двойной подошвой, подбитой железными плоскими гвоздями. Такая обувь предназначалась для частых маршей по мокрой брусчатке и не скользила на глине. Под серым кафтаном из плотной шерсти у него имелся стеганый поддоспешник, набитый конским волосом. Из оружия при нем имелся лишь короткий узкий стилет из дешевого кричного железа оружие скрытого ношения, непригодное для затяжного боя против бронированного противника. Второй нападавший, у которого стилет пробил основание черепа, был снаряжен аналогично.

В его карманах обнаружился лишь огарок сальной свечи, кресало да кусок сухого трута в берестяной коробочке. Главный интерес представлял третий старший группы, управлявшийся с тяжелым щитом. На поясе старшего висел длинный нож из высокоуглеродистой стали. Я вытащил его из кожаного чехла и поднес к тусклому свету печурки. В отличие от сырого железа, из которого местные кузнецы ковали уличные тесаки, этот клинок имел ровную темно-серую поверхность с высоким содержанием углерода не менее шести десятых процента. Заточка оставалась бритвенной, а сама сталь прошла качественную кузнечную закалку без внутренних микротрещин и пор. Ножны сшили из плотной сыромятной кожи и скрепили у устья массивной латунной заклепкой с характерным техническим блеском. Отличный инструмент с высокой износостойкостью. Я забрал нож и перевесил ножны на свой пояс, сняв старый кустарный клинок и отдав его Мирону. Помимо ножа, в снаряжении погибшего обнаружился добротный суконный плащ с вощеной льняной подкладкой, отлично защищавшей от сырости и холодного ветра.

В кожаном кошеле у него на ремне звякнули деньги — восемь серебряных гривен и четырнадцать медных полушек с клеймом гильдии. В кармане кафтана отыскался свёрток из промасленной мешковины: три куска вяленого мяса и толстый ломоть соляного шпика, пропитанного крупной солью.

Около тысячи

Я развернул ветошь и отдал половину мяса Селивану:

— Ешь. Время не ждёт.

Писарь вцепился в мясо зубами, давился крошками и сухими волокнами, но глотал без остановки — через пару минут руки у него были пустыми, а лицо перестало казаться мелом.

Остаток мяса и жира я передал Дашке. Знахарка молча сгребла свёрток, даже не взглянув на тела в соломе, тут же распластала шпик широким ножом и заставила Мирона жевать жирные куски, запивая их тёплым травяным отваром.

Серебро и мясо перекрывали расчёты с провизией на дни вперёд — теперь мы могли достать чистые медикаменты у свободных барыг в нижних рядах, не светясь перед лекарями Оболенских.

Оставлять мертвецов на виду я не стал. Патруль мог завернуть в сарай в любой момент, так что я поочерёдно отволок все три тела под просевший настил из сосновых досок и забросал их прелым мусором с соломой. Тёмную юшку на земляном полу густо присыпал сухими опилками — сосновая стружка быстро впитала влагу и сбила тяжелый ржавый запах крови. Пусть потеряют хотя бы несколько минут.

Перед тем как прикрыть тело старшего группы соломой, я расстегнул воротник на его суконном кафтане, чтобы проверить наличие скрытых амулетов или ядов. Во внутреннем кармане подкладки пальцы зацепили свёрток в промасленном шёлке. Я развернул плотную льняную бумагу и поднёс её ближе к отсветам печи. Внизу листа тёмным пятном запеклась сургучная печать с личным знаком Бориса Вяземского — колосом под двойной лентой.

Распоряжение было коротким: писаря Селивана убрать на месте, тетрадь забрать и сжечь, а любого, кто окажется рядом, ликвидировать без вызова городских стражников. Никакими уличными наёмниками здесь и не пахло. За нами прислали выученную группу чистки от самого Бориса, и административные претензии Вяземских окончательно сменились сухой зачисткой концов.

Свернул лист обратно в промасленный шёлк и позвал Дашку; она подошла, не спрашивая взяла свёрток двумя пальцами и сунула на дно мешка, под сушёный корень и мох, туда, где он пропахнет травами и станет ещё одним её болотным запасом. Топи — её земля, не моя, и лист там ляжет в тайник, который знает одна она; распорядиться им я смогу, когда пошлю за ней, а до того он не светит ни мне, ни им. Распоряжение Бориса я держал в памяти по клеткам — текст и колос под двойной лентой. Дашка кивнула, поправила лямку мешка и отошла к печурке; мешок на её плече стал чуть опаснее, но никто, кроме меня, этой разницы не увидел.

— Поднимайтесь, — я обернулся к людям. — Больше трёх часов старший группы без отчёта сидеть не станет. Когда троица не вернётся, сюда пришлют десяток конных. Уходим.

Селиван подгреб ларец к животу, Дашка утянула за спину мешок с травами, а Мирон с кряхтением поднялся с соломы, опершись на моё плечо. Ребра у него выдерживали, дыхание не сбивалось.

Мы выскочили через задний пролом в досках прямо в липкий сырой туман. До рассвета оставался час, а уличное кольцо вокруг сарая уже натягивалось.

Глава 17. Ответ

Новое укрытие мы обустроили на самой дальней окраине, в заброшенной сушильне при старом кирпичном заводе. Помещение представляло собой длинный сарай из красного обожжённого кирпича с полуразобранной печью в центре. Здесь пахло сухой глиной, древесным углём и старой сосновой хвоей. Выбитые окна мы заложили битым кирпичом, оставив лишь узкие щели для наблюдения за пустырём.

Мирон быстро шёл на поправку. Плотный животный белок — сушёное мясо и жирный шпик, добытые с тела старшего ликвидатора, — в сочетании с Дашкиным отваром из черного корня дал нужный физиологический эффект. Воспаление вокруг дренажа полностью спало, межрёберные мышцы стянулись, а легкие больше не давали сиплого свиста на вдохе. Парня больше не качало от слабости. Он мог спокойно ходить без опоры и взялся за охрану внутреннего периметра, пока Дашка перебирала сухие болотные травы у печи.

Оставаться в пассивной защите было логической ошибкой. Патрули Бориса Вяземского методично прочёсывали сектор за сектором; потеря трёх вооружённых ликвидаторов лишь подтолкнёт их административный аппарат к массовым облавам. Чтобы сорвать ритм их поиска, требовалось уничтожить сам управляющий узел — координационный пункт, через который Борис распределял людей, деньги и приказы по нашему району.

Селиван знал расположение этого узла. Это была двухэтажная кирпичная контора при третьих хлебных лабазах, в ста метрах от речных причалов. Именно туда стекалась вся информация с дозоров, там хранилась касса купеческой стражи и сидел старший управляющий отряда чистки.

Я вышел к лабазам за час до заката. По мокрому пустырю стелилась серая водяная взвесь; холодный речной туман надёжно укрывал дощатые настилы и кирпичные стены от чужих глаз.

Контора представляла собой прямоугольный кирпичный флигель, пристроенный к главному бревенчатому амбару. Толщина стен — около пятидесяти сантиметров, кладка на прочном известковом растворе. Нижние окна перекрыты дубовыми ставнями со стальной оковкой, единственные массивные ворота выходят во внутренний двор.

Я залёг на крыше соседнего соляного навеса и принялся за досмотр объекта. Аналитический узел быстро разложил систему охраны на составляющие: четыре внешних сторожа с чугунными дубинами караулили двор, двое писарей внутри вели учёт зерновых расписок, а в заднем кабинете второго этажа находились четверо вооружённых ликвидаторов и сам старший приказчик.

Обычные рабочие — грузчики и возчики овса — уже покидали двор через боковую калитку. Я дождался, пока последний поденщик уйдёт в сторону причалов, и скользнул с крыши на землю. В моем плане не было места случайным жертвам. Уничтожению подлежал только административно-силовой узел Вяземских, не имевший отношения к речному тяглу.

Включение первого импульса ускорения — ровно три секунды.

Я опустился на суглинок во дворе, в два шага разорвал дистанцию до первого сторожа у ворот и коротким боковым ударом основания ладони вбил его подбородок вверх. Зубы клацнули, голова дёрнулась, и боец без звука осел на рогожу. Второй успел лишь вскинуть дубину, но мой стальной нож пробил ему предплечье, а левый локоть сходу сломал ему кадык.

Выход из пикового режима. Микропауза за штабелем дубовых клепок.

Демпферы сработали штатно: сердце сделало два редких, глубоких удара, сбрасывая молочную кислоту из мышечных волокон. Температура затылка осталась стабильной, отката не произошло.

Второй импульс ускорения — четыре секунды.

Я выбил плечом тяжёлую тесовую дверь флигеля, ворвался в нижний коридор и с ходу перехватил двух ликвидаторов, выскочивших на шум из караульной комнатёнки. Первый получил прямой выпад ножа под левую ключицу; второго я сбил с ног таранящим

Выход из пикового режима. Пауза за деревянной лестницей на второй этаж.

Суммарный расход энергии составил около трёхсот килокалорий. Дыхание шло ровно, четыре шага на вдох, зрение сохраняло полную чёткость без туннельных ограничений.

Третий импульс — четыре секунды.

Я взлетел по крутым деревянным ступеням, снёс кованую задвижку на двери второго этажа и ушёл перекатом по дощатому полу. Два стальных арбалетных болта с грохотом вонзились в дверной косяк над моей головой, подняв тучу сухих сосновых щепок. Третий ликвидатор пытался перезарядить тяжелый самострел, но мой нож пробил его грудную клетку раньше, чем тетива натянулась на зацеп. Четвёртого я встретил жестким захватом за воротник кафтана, вывернул ему руку и вогнал его же собственный стилет ему под подбородок.

Выход из пикового режима. Пауза у дубового письменного стола.

В комнате оставался лишь сам старший управляющий — грузный мужчина в синем суконном кафтане с серебряным шитьём. Его лицо пошло серыми пятнами, пальцы судорожно цеплялись за края резного кресла, а дыхание вырывалось из горла частым, свистящим хрипом.

Он понял, что остался один. Его штанина потемнела, а возле ноги быстро увеличивалась лужа, но пальцы правой руки внезапно рванули из-за пазухи массивный медальон на толстом кожаном шнурке.

Четвёртый импульс — три секунды.

Я рванулся к нему через стол, но управляющий успел сжать амулет в кулаке. Металл медальона тускло вспыхнул синевато-фиолетовым светом. Воздух в кабинете мгновенно пропитался едким запахом озона и горячей серы. Чужое магическое поле высокой плотности сфокусировалось и разрядилось прямой электрической дугой мне в левое плечо.

Ткань суконной куртки обуглилась за долю секунды. Высокочастотный импульс пробил кожу и ударил прямо по нервным узлам предплечья.

И тут же затылок прожгло дикой, ослепляющей фантомной болью.

Это был аварийный нейронный отклик моего организма на чужеродное магическое воздействие. Мозг моментально вытащил из архивных секторов памяти идентичный паттерн: процедура глубокого сканирования в ледяной камере планетоида-тюрьмы, когда стальные электроды допросной системы пробивали кость черепа и выжигали синапсы.

Ровно пять секунд непрерывной, белой адской боли. Спину свело жестким спазмом, во рту проступил стойкий медный вкус крови, а перед глазами вспыхнула сплошная багровая пелена.

Я не закричал. Зубы сжались с таким треском, что эмаль на резцах едва не лопнула. Я полностью заблокировал этот фантомный сигнал, переведя боль в категорию обычных входящих помех, и продолжил движение.

Мой стальной нож прошёл сквозь ладонь управляющего, разорвал кожаный шнурок амулета и глубоко вошёл ему в горло. Синеватое свечение медальона моментально потухло, упав на доски пола холодным куском потемневшей бронзы.

Приказчик тяжело повалился набок, сшибив письменный прибор и глиняную чернильницу.

Все. Полный выход из ускорения.

Суммарный бюджет дроблёного пика за бой дотянулся до четырнадцати секунд. Общий расход ресурсов составил пятьсот восемьдесят килокалорий. Фантомная боль полностью улетучилась на шестой секунде, оставив лишь реальный физический ожог на левом плече — круглую обугленную рану размером с монету, от которой шёл запах мёртвой кожи.

Метаболического коллапса не произошло. Благодаря микропаузам и сбросу молочной кислоты между импульсами тело удержало баланс. Я стоял на ногах ровно, мышцы не дрожали, зрение оставалось чётким.

Под дубовым столом в углу кабинета замерли два младших писаря. Они сжались в комок, закрыли головы руками и тихо выли от ужаса. Из их разбитых губ вылетали бессвязные мольбы о пощаде.

Я не стал их трогать. Эти люди не носили оружия, не участвовали в ликвидационной операции и являлись простым обслуживающим персоналом конторы.

Я спокойно подошёл к столу, забрал главную приказную тетрадь Вяземских по этому сектору и небольшой кожаный кошель с текущей кассой — там звякнуло около тридцати серебряных монет.

Потом повернулся к сжавшимся под столом писарям. Мой голос звучал ровно и сухо:

— Передайте Борису Вяземскому, что узел ликвидации закрыт. Если он пришлёт новых людей — я уничтожу следующий лабаз. А потом и источник угроз. Рабочих и писарей я не трогаю, пока они не берут в руки сталь.

Я развернулся и спокойно вышел из кабинета, спустился по деревянной лестнице и шагнул через разбитые ворота во внутренний двор.

Дворовые сторожа всё ещё лежали без сознания у дубовых клепок. Ни один из грузчиков или прохожих на набережной не пострадал. Я растворился в сером речном тумане за тридцать секунд до того, как в конторе поднялась первая паника.

Я вернулся на заводскую сушильню уже в темноте.

Дашка быстро промыла мой ожог на плече крепким спиртовым отваром коры козьей ивы и залепила рану свежей болотной жижей. Кожа вокруг ожога побелела, но ускоренная регенерация уже тянула новый эпителий по краю обугленного кружка. Забранную в конторе приказную книгу я бросил прямо в печь — сухие листы и кожаный переплёт сгорели за пару минут, навсегда уничтожив локальную базу данных Вяземских по нашему поиску.

К причалам я спустился перед рассветом.

Возле рыбных рядов двое водовозов вколачивали втулку в дубовую бочку. Один сердито доказывал прохожему, что неизвестный чужак зашёл во флигель Вяземских, перебил охрану и свободно ушёл в туман. Второй сплёвывал под ноги и матерился, но слушал не перебивая. Я прошёл мимо, не снижая шага. Ищейки Бориса в наш сектор больше не сунутся — бояться невидимого врага здесь учатся быстро.

В кармане ладонь сжала прохладную сталь ножа. Я свернул в заулки и пошёл обратно к сушильне, отсчитывая шаги по серым булыжникам.

Глава 18. Рождение репутации

Народ у хлебных амбаров с утра сбился в плотные кучи.

Я сгрузил две медные полушки на дощатый лоток, пока торговец отмеривал бобы в мой кулёк, а за спиной двое мешочников у телеги яростно лаялись про ночное побоище. Воняло от них кислой сивухой, мокрой овечьей шерстью и кузнечной гарью.

— Семнадцать человек наглухо! — орал усатый грузчик, затягивая ремень. — Семнадцать выученных бойцов! Сам управляющий из центра приехал с оберегом. А этот вошёл, арбалетные болты рукой отбил, а приказчика с одного маха сложил!

— Не из центра он, — упирался второй, утирая засаленный локоть. — Слыхать было, из старых штреков вылез, с северных рудников. Парень с пирса божился: кожа белая, а взгляд такой, будто сквозь тебя в стену смотрит и не мигает. И стрелы от его сукна пластинами отлетают!

У чайной будки портовый стражник в драном кафтане вполголоса гудел рыботорговцу, постоянно оглядывая проулок:

— Савелий на рассвете сам во флигель входил. Вышел белый ровно холст. Ворота с петлями вывернуты, четыре костолома пластом, а тетрадь в печи до углей сгорела.

И ни

Кулёк с бобами я перекинул на плечо и пошёл дальше по ряду.

Слух уже вырос раза в три: четыре человека превратились в семнадцать, а обычный выпад — в непробиваемую кожу. Но этот шум работал на нас — лезть к нам проверяющим больше не хотелось.

Я шёл дальше и считал расхождение между тем, что было во флигеле, и тем, что теперь несли по рядам, как считают погрешность прибора: болтов я не отбивал рукой, их было четыре, а не семнадцать, и кожа моя от сукна ничем не отличалась — но множитель рос сам, без моего участия, и каждая новая цифра в чужом пересказе работала на меня точнее, чем если бы я сам вышел на площадь и стал доказывать, какой я на самом деле.

Выходило, что правда про флигель мне теперь невыгодна: реальный Эшер, который потратил четырнадцать секунд пика и получил ожог в плечо, пугал меньше, чем выдуманный, у которого стрелы отскакивают от рубахи, и я впервые поймал себя на том, что не хочу поправлять ни грузчика у телеги, ни стражника у чайной будки, пусть их множитель растёт, потому что чужая ошибка в мою сторону — это актив, который я не заработал и не могу потратить, но который каждый день экономит мне калории и кровь. Значит, репутацию можно не только носить, её можно выращивать и пускать в дело, как пускают в дело чужой страх, и я запомнил это как отдельный инструмент, наравне с ножом и с расчётом пика.

У соседнего лотка я притормозил взять ячменной крупы. Продавец застыл с совком в руках, а навстречу из палатки вышагнул коренастый мужик в кожаном переднике. Он скользнул взглядом по моей бледной коже без единой татуировки или родовой метки, перевёл глаз на длинный нож из высокоуглеродистой стали у меня на поясе и резко сглотнул.

Разговоры у лотка мгновенно затихли. Торговец молча насыпал крупу с горкой, отвесил ровно пять килограммов и отдал мешок, отказавшись брать две медные полушки.

Порой слухи превращаются в мощное оружие. Издержки на поддержание безопасности нашей группы моментально упали до минимума.

Вдоль рыбных лотков торговцы затихали заранее, прижимались к стойкам и очищали проход. Скупщик пеньки, у которого я брал бечёвку, первым сдёрнул с головы картуз:

— Здравия вам, мастер Эшер. Моё почтение.

Я коротко кивнул и прошёл дальше.

У соляных рядов поджидал плотный мужик в шерстяном кафтане с серебряными бляхами — артельный подрядчик Лев. Он мял в пальцах кожаные краги, косясь на мой нож:

— Мастер Эшер… Баржа у меня с медью подошла. Приказчики Вяземских задерживают выгрузку, требуют лишнюю пошлину. Вы постойте у причала полчаса, пока я с весовщиком пересчитываюсь. Просто постойте рядом на мостках, чтобы они не суетились. Заплачу две гривны серебром.

Две серебряные гривны за тридцать минут физического присутствия. Ещё неделю назад на пирсе за такую сумму пришлось бы таскать мешки с известняком пять дней подряд.

— Согласовано, — ответил я.

Я подошёл к трапу баржи и замер у бортового деревянного кряжа. Мои мышцы оставались расслабленными, центр тяжести опущен вниз, руки свободны.

Двое приказчиков Вяземских высунулись из весовой будки крикнуть на артельщиков, но заметив меня у сходней и длинный нож на ремне, так и застыли. Оба молча втянули головы в плечи, убрали руки от книг и без единого слова оттиснули роговые печати на расписках подрядчика. Никто не стал требовать лишней пошлины.

Лев высыпал мне на ладонь две серебряные монеты, коротко поклонился и торопливо увёл людей к амбарам.

Половина часа безделья на мостках, принесла больше, чем неделя тяжелейшей работы на пирсе.

На это серебро я нашёл нам новое укрытие — сухой подвал под гончарной мастерской у глиняных карьеров. Здесь стояли известняковые стены, сухие сосновые полы и исправная печь с вентиляционным каналом, уводившим дым в вышину.

Первым делом я организовал полную санитарную обработку тела. За пару медных монет водовоз притащил к нашему подвалу две большие дубовые бадьи с горячей водой.

Я смыл с себя въевшуюся грязь, угольную копоть и засохшую кровь с прошлых боёв, используя щелочное мыло из древесной золы и бараньего жира. Впервые с момента перемещения моя кожа была полностью очищена от уличной гари и въевшегося дегтя.

Аудит физического состояния показал отличные результаты: базовый метаболизм выровнялся до двух тысяч шестисот килокалорий в сутки, температура тела установилась на отметке тридцать шесть и шесть десятых градуса, а пульс в состоянии покоя снизился до шестидесяти ударов в минуту. Мышечные ткани полностью восстановились после микроразрывов, а ожог от магического амулета на левом плече затянулся ровным сухим рубцом.

Мирон и Селиван тоже вымылись, сменили вшивые обноски на чистую одежду и впервые за много недель уснули на сухих тюфяках, набитых свежей ржаной соломой, прикрывшись тёплыми шерстяными одеялами.

Мирон осторожно провёл пальцами по рёбрам под чистой холстиной. Воспаления не осталось, дыхание шло глубоко и без сипа.

— Эшер, — тихо вымолвил он, глядя в дощатый потолок. — Я ведь думал, нас прямо в тех лохмотьях закопают. А мы под каменной крышей лежим и мясо едим.

— Это временно, — ответил я, проверяя свежие закупки. — Узел подвальчика — просто стоянка. Нам нужен запас.

На ремесленном рынке я взял Мирону и Селивану тёплые суконные кафтаны, сапоги с медными блочками и прочные пояса. Дашке, помимо куска ткани на платье, выкупил сушёных болотных трав, козьей ивы, можжевеловой смолы, спирта и льняных полос — у независимого деда-травника, подальше от лавок Оболенских.

Себе забрал инструменты: клещи кованого железа, трёхгранный напильник, мелкий надфиль и кварцевый брусок для правки ножа.

Наш продовольственный запас теперь состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой. Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был закрыт на два месяца вперёд.

Ближе к сумеркам я вышел из подвала гончарни, чтобы проверить периметр и осмотреть скрытые сигнальные нити у проулка.

В конце улицы, под тесовым навесом заброшенного склада, стояла крытая повозка на рессорах. Лошади были ухоженными, а деревянные борта повозки покрывал сумеречный тёмно-синий лак.

Я мгновенно оценил обстановку. На крыше соседнего пакгауза замерли двое прикрывающих с самострелами. Двигались они бесшумно, держали секторы обзора, но на меня оружие не наводили. Это были не костоломы Вяземских и не скрытые ищейки Оболенских.

Я не двинулся с места, а продолжал считать группу, как считаю любую незнакомую сборку

От повозки неторопливо отделился мужчина в дорогом шерстяном плаще с серебряным шитьём на воротнике. В руках не было ни клинка, ни арбалета. Он остановился в десяти шагах от меня, не переходя условную черту моей зоны реагирования, и коротко поклонился.

На его левом запястье блеснул тяжелый перстень с гербом в виде золотых весов и купеческого ларя. Символ Великого Рода Кочетовых — главных финансистов и банкиров империи.

— Мастер Эшер, — произнёс мужчина приятным, поставленным голосом. — Мои хозяева оценили вашу вчерашнюю работу в конторе Вяземских. Наш Род умеет считать деньги и умеет платить за редкие таланты.

Он вытащил из-за пазухи плотный конверт из пергамента, скрепленный тяжёлой золотистой печатью.

— У нас есть для вас предложение, от которого не отказываются.

Глава 19. Первое предложение

Сумерки опускались на глиняные карьеры. Над заброшенными отвалами висел сизый дым от гончарных печей, смешанный с сырым речным туманом. В воздухе пахло мокрой глиной, жжёной известью и конским потом.

Посланник Великого Рода Кочетовых стоял в десяти шагах от меня, не переходя условную черту моей зоны реагирования. На нем был длинный шерстяной кафтан глубокого тёмно-синего цвета с серебряным шитьём по воротнику и рукавам. На подбородке ухоженная бородка, а взгляд спокойный, сдержанный, без уличной злости или хозяйской спеси.

В руках он держал плотный конверт из качественного пергамента, скреплённый сургучной печатью с гербом в виде золотых весов и купеческого ларя.

Я не спешил открывать рот или протягивать руку за пергаментом. Мой аналитический узел без лишней суеты раскладывал пространство проулка на составляющие.

Первыми весом шли двое охранников у крытой повозки. На них имелись плотные кожаные куртки с железными наплечниками и короткие копья с широкими гранёными наконечниками. Мужики стояли расслабленно, но стопы держали под правильным углом для быстрого выпада. Вторым узлом шёл стрелок на крыше соседнего тесового склада: он затаился за дымовой трубой, в тени глиняной черепицы, и тяжёлый самострел с железной дугой смотрел мне точно в левую лопатку. Третий источник риска прятался у заднего колеса повозки — невзрачный человек в сером плаще, руки в широких рукавах, и от него тянуло знакомым низкочастотным полем, тем самым, что я уже фиксировал у приказчика Вяземских, только живым носителем, а не бронзой в кулаке.

Затылок привычно зазудел — чуть глуше, чем от амулета, но той же природы, и я списал отклик в фон, как уже умел, не дав ему сбить сканирование. Четыре боевые единицы, периметр замкнут на мне, и я не шевелился, ровно распределив вес на обе стопы: пик не включал, нож не трогал, просто стоял и ждал, пока заговорит тот, что держал конверт.

— Меня зовут Клим, — неторопливо произнёс посланник, и его голос прозвучал ровно, без давления. — Я представляю торговый дом Великого Рода Кочетовых. Вчера вы доказали, что умеете решать сложные задачи с высокой эффективностью, мастер Эшер. Контора Вяземских потеряла зачистную группу и приказную тетрадь, а вы ушли без потерь. Наш Род ценит такие результаты.

Он вытянул руку и протянул мне пергаментный конверт.

— Это официальное предложение о переходе под покровительство Рода Кочетовых, — продолжил Клим. — Мои хозяева предлагают вам статус младшего коменданта нашей личной стражи, полный иммунитет от любых исков Вяземских и магистрата, а также личный дом в верхнем купеческом посаде.

Он сделал паузу, давая мне время оценить масштаб озвученных цифр, и добавил:

— Подъёмное жалованье — пятьсот золотых гривен сразу при подписании контракта. И ещё по пятьдесят гривен ежемесячно. Вы получите имя, статус, защиту Рода и полную безопасность для ваших людей.

Я не стал брать конверт. Мой мозг автоматически принял входящую информацию и прогнал её через стандартную декомпозицию.

В лексиконе местных жителей понятие «покровительство» звучало как высшая награда и гарантия выживания. В моей системе восприятия этот термин означал лишь полную административную привязку юнита к чужой командной сети.

«Статус младшего коменданта» являлся простым переименованием автономного выживальщика в подконтрольный боевой ресурс.

«Пятьсот золотых гривен» — не богатство, а стандартный бюджет на обслуживание и амортизацию высокоэффективной биомеханической единицы.

А «полная безопасность» означала лишь то, что защищать меня и моих людей Кочетовы будут ровно до тех пор, пока моя полезность превышает затраты на наше содержание.

Хозяева банковского Рода не предлагали мне партнерство. Они увидели на улицах города эффективное оружие, которое пока никому не принадлежит, и решили выкупить его до того, как это сделают Вяземские или Оболенские.

— Каковы мои функциональные обязанности по этому соглашению? — спросил я.

Мой голос звучал сухо и ровно. Клим чуть заметно улыбнулся, расценив вопрос как начало предметных переговоров.

— Обычные обязанности воина Рода, — ответил он. — Вы передадите нам писаря Селивана с его знаниями о контрабанде руды. Вы укажете на источник ваших необычных физических возможностей лекарям нашего Рода для внесения данных в книги. И вы будете выполнять личные поручения совета управляющих Кочетовых. Взамен Род берет на себя все ваши проблемы с законом.

Картина замкнулась.

Кочетовым нужен был не просто боец. Им требовался компромат на Вяземских, который лежал в голове Селивана, и им нужна была моя аномальная биология для собственных исследований. Принять их золотые монеты означало добровольно войти в золоченую камеру, где вместо стальных решёток планетоида-тюрьмы будут стоять гербовые бумаги с купеческими печатями.

Там, на планетоиде, проверка на выживание проходила в ледяных боксах под свист регенераторов. Здесь мне предлагали ту же самую камеру, но с горячей водой, чистым сукном и мясным паем. Суть от этого не менялась. Потеря автономии являлась базовым сбоем системы, после которого любое дальнейшее развитие становилось невозможным.

— Транзакция отклонена, — спокойно произнёс я. Посланник Кочетовых замер; протянутая рука с пергаментным конвертом качнулась, и выученная улыбка сползла с лица не сразу, а

— Что? — Клим нахмурился, словно не расслышал. — Вы… отказываетесь?

— Предложение не содержит равного обмена, — пояснил я. — Ограничение моей автономии и передача биологических данных не компенсируются бумажным статусом и монетами. Перешлите мой отказ руководству.

Клим медленно опустил руку и убрал конверт за пазуху тёмно-синего кафтана; вежливой мягкости в его лице больше не было, осталась ровная сухость человека, который перестал торговаться и начал считать убытки. А я краем глаза отметил, что маг у колеса за это время не расслабился ни на градус, а стрелок на крыше чуть повёл стволом самострела, ровно настолько, чтобы четко держать меня в прицеле, пока без щелчка тетивы.

— Вы не понимаете, Эшер, — заговорил Клим тише, и в голосе проступила командная жилка. — В этом мире нельзя быть ничьим. Без Рода ты либо тянешь лямку на рудниках, либо лежишь в канаве, и третьего не дано. Вяземские поднимут полсотни конных, как только выведают, где вы сидите, Оболенские распотрошат вас на опытах — а мы единственные, кто клали перед вами золото и достойную жизнь.

Второй раз Кочетовы не предлагают.

За моей спиной чуть слышно щелкнул храповик самострела на крыше. Стрелок подтянул тетиву, фиксируя прицел у меня между лопаток. Охранники у повозки переложили короткие копья в правые руки, а маг у колеса усилил подачу поля. Зуд в затылке стал острее, но мой пульс держался на нормальных шестидесяти двух ударах в минуту.

Я не стал вытаскивать нож из ножен и не сделал ни одного шага назад. Лишь чуть сместил центр тяжести влево, подготавливая вектор для мгновенного ухода с линии огня.

— Ваша тактическая раскладка ошибочна, — сказал я, глядя прямо в глаза Климу. — Если ваша группа начнёт силовое давление, первый арбалетный болт уйдет в суглинок — я уйду с траектории за три десятых секунды. Первый копьеносец потеряет коленный сустав через пять десятых. Маг у повозки получит срез горла третьим. Вы умрете четвёртым. Общий расход времени — две целых четыре десятых секунды. Маржа ваших потерь составит сто процентов.

Клим застыл. Он был опытным администратором и умел читать поведение людей в бою. В моем голосе не было пафоса, ярости или уличного бахвальства. Я просто зачитал ему сухую математику их неизбежного уничтожения, точно и обоснованно.

Посланник посмотрел на мои расслабленные плечи, оценил идеальный баланс стоп на мокрой глине и чуть заметно сглотнул. Он понял: перед ним стоит не испуганный оборванец с дна, а готовый к мгновенной ликвидации профессионал, который уже посчитал стоимость их жизней.

Клим медленно поднял правую ладонь тыльной стороной вверх — условный сигнал отмены атаки для своих людей.

Шорох на крыше затих. Маг у повозки сбросил плотность поля, и противный зуд в моём затылке моментально прекратился.

— Вы совершаете смертельную ошибку, Эшер, — тихо проговорил Клим, отступая на шаг к повозке. — Род Кочетовых не любит, когда их золото отвергают. Теперь вы враг не только Вяземских.

Он забрался в крытую повозку. Охранники прыгнули на запятки, кони рванули с места, и лакированный экипаж быстро растворился в вечернем тумане за глиняными карьерами.

Я простоял у проулка еще три минуты, фиксируя отсутствие скрытых хвостов, и вернулся в подвал гончарни.

Внутри стоял запах горячих ячменных щах и сухих дубовых дров. Мирон сидел у печи и чистил стальным напильником ржавую лопату, а Селиван с Дашкой раскладывали по горшкам высушенные болотные травы.

— Кто там был? — спросил Мирон, подбирая оброненную ветошь. — Повозку слышно было… Богатая повозка, на рессорах.

— Посланник Кочетовых, — ответил я и сел у стола. — Предлагали золото и статус в обмен на Селивана и мою биологию.

Селиван от неожиданности выронил глиняный горшок. Посудина с треском разлетелась по каменному полу, рассыпав сушёный тысячелистник. Писарь побледнел, его губы затряслись от дикого страха.

— Кочетовы?! — прошептал он, хватаясь за голову. — Банкиры?! Эшер… Ты ведь не отдал меня? Скажи, что не отдал!

— Я отказался от сделки, — ровно произнёс я.

Мирон и Селиван уставились на меня в полном оцепенении. В их понимании произошедшее выходило за рамки здравого смысла. Отказать Великому Роду, который предлагал богатство и полную защиту, было безумием, перед которым бледнела даже ночная драка во флигеле Вяземских.

— Ты отказал Кочетовым… — медленно проговорил Мирон, и его голос сорвался на сип. — Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Они же держат под собой все деньги магистрата! Теперь за нас не только Вяземские взялись. Теперь на нас ополчится весь город!

Дашка тем временем молча нагнулась, собрала черепки разбитого горшка и сгребла сухую траву обратно в деревянную миску. Она глянула на меня своими сухими серыми глазами и впервые за всё время коротко хмыкнула:

— А парень-то с головой, — тихо обронила она, завязывая узел на мешке. — Взять золото Кочетовых — всё равно что самому петлю на шею накинуть да табуретку из-под ног выбить. Уж лучше в тумане от собак бегать, чем в золотой клетке жрать, пока тебе жилы выкручивают.

Я молча кивнул. Знахарка понимала устройство этого мира лучше, чем напуганные писари.

Между тем мой отказ уже дал первые системные последствия.

Заброшенный склад у глиняных отвалов просматривался не только людьми Кочетовых. В пятистах метрах от нашей гончарни, на высокой колокольне старой часовни, затаились двое наблюдателей в серых плащах Оболенских. Они в четыре глаза вели повозку Клима с самого центрального проспекта и своими ушами слышали весь наш разговор у проулка.

Уже через десять минут после отъезда экипажа Кочетовых от часовни отделились два верховых гонца. Они рванули в разные стороны по закрытым трактам.

Первый всадник мчался в укреплённый замок Вяземских — доложить Борису, что беглый писарь и чужак всё ещё сидят на окраине, а Кочетовым не удалось их перекупить.

Второй гонец летел в главную лечебницу Оболенских — передать учёным совета, что аномальный объект открыто отверг покровительство гильдии и остаётся доступен для силового захвата.

Информация о моем отказе распространялась по каналам Великих Родов со скоростью верховых лошадей.

До сегодняшнего дня я являлся локальной проблемой одного купеческого приказчика. Теперь же сам факт моего существования и отказ принадлежать кому-либо превратил меня в ценный, оспариваемый ресурс для трёх крупнейших кланов империи.

Я проверил натяжение скрытых пеньковых нитей у входа в подвал, уложил стальной нож в ножны на поясе и сел у печи, рассчитывая новый временной интервал до неизбежной атаки.

Глава 20. Человек, которого нельзя купить

Утро в подвале гончарни началось

Я сидел у стола и проводил плановую проверку режущей кромки ножа. Микрокварцитовый брусок плавно скользил по высокоуглеродистой стали, снимая микроскопическую заусеницу.

Аудит физического состояния показывал полную стабилизацию. Базовый метаболизм выровнялся на отметке две тысячи четыреста килокалорий в сутки. Мышечные волокна предплечья стянулись, ожог на плече больше не требовал белка для ускоренной регенерации. Сердце работало в привычном ритме — пятьдесят восемь ударов в минуту.

Мирон раздувал угли под чугунком, но его движения оставались дёргаными. Он всё ещё находился под впечатлением от вчерашнего отказа Роду Кочетовых. Парню не давала покоя мысль о пятистах золотых гривнях, от которых я отказался за несколько секунд.

— Эшер, — не выдержал Мирон, с размаху опустив ухват на пол. — Объясни ты мне, дураку. Я всю ночь спать не мог. Почему?

— Уточни вопрос, — ответил я, не прерывая движения бруска по стали.

— Почему ты Кочетовым от ворот поворот дал? — Мирон подошёл к столу и уставился на меня с неподдельным недоумением. — Это же Кочетовы! Они тебе пятьсот золотых в ладонь сунули. Каменный дом в верхнем посаде предлагали. Они бы тебя от Вяземских своей грамотой заслонили так, что никакой судейский приказчик близко бы не подошёл. У нас в империи каждый человек кому-то принадлежит. У каждого свой хозяин есть — от последнего холопа на причале до воеводы. У нас даже Великие Рода перед престолом клятвы держат. Без Рода ты тут просто дичь, на которую любой пес зарычать может. Зачем ты от защиты отказался?

Я положил точильный брусок на доску и посмотрел на Мирона.

Для него, выросшего внутри кастовой структуры империи, защита Рода являлась единственной понятной формой существования. Понятия «честь», «клятва» и «родословная» в местном обществе являлись не просто абстракциями, а жесткими поведенческими протоколами, созданными для снижения транзакционных издержек внутри закрытых клановых сетей. В его когнитивной матрице «принадлежность» приравнивалась к безопасности, а «свобода» означала лишь неизбежную гибель в канаве.

— Защита Рода — это не безопасность, — спокойно сказал я. — Это кабальный контракт с закрытым контуром.

— Какой еще контракт? — нахмурился Мирон.

— Если я беру золото Кочетовых, я становлюсь их собственностью, — произнес я. — Моя биология, моя скорость реакций и моя память переходят под их полный административный контроль. Сегодня они дают мне каменный дом и платят за услуги. Завтра они отправят меня на убой против Вяземских или положат на стол своим лекарям для изучения клеточной структуры. В этой схеме я теряю право на самостоятельный выбор вектора движения.

Мирон всплеснул руками:

— Так все так живут! Зато сытый, в тепле и с именем!

— На планетоиде, откуда я пришёл, камера тоже была тёплой, — ответил я. — Пайку выдавали вовремя, а автоматика следила за качеством воздуха. Там тоже предлагали полную безопасность в обмен на подчинение правилам лагеря. Но дверь камеры закрывалась снаружи. Кочетовы предлагают ту же камеру, только с золотым засовом. Зайти туда — значит своими руками запереть за собой дверь.

Заслонка печи чуть звякнула на сквозняке. Мирон опустил ухват, поглядел на меня в упор и отступил на полшага к стене:

— Ты… ты вообще не так всё видишь, Эшер, — тихо вымолвил он. — Про законы наши говоришь, будто это не жизнь, а машина заклинившая. Тебе ж и впрямь без разницы, сколько у них золота и сколько копий за спиной.

— Золото — это просто мягкий металл, — ответил я, возвращая нож в ножны. — А количество копий — это лишь параметр плотности угрозы.

Дверь подвала скрипнула, и на пороге появилась Дашка. Она принесла два тяжелых лубяных короба, доверху забитых сушёной болотной травой и стеклянными склянками. За её спиной мчалась соседка из нижних бараков — истощённая женщина по имени Пелагея в рваном шерстяном платке.

Женщина испуганно озиралась, косясь на мои инструменты на столе, но Дашка даже не обратила на её страх внимания. Знахарка сгрузила короба на лавку и повернулась к Пелагее.

Я остался сидеть в углу, занимаясь проверкой защелок на сумке с инструментами. Мое присутствие их не касалось.

— Я же тебе сказала, Пелагея, — сухо проговорила Дашка, вытирая запятнанные зеленым соком пальцы о передник. — Отвара козьей ивы у меня осталось всего на три приема. На всех сирот из нижних ям не хватит.

— Дашка, милая, — Пелагея всплеснула сухими, темными от грязи руками, и в её голосе зазвучала мольба. — У Малены младшая девочка второй день горит. Легкие свистят, как у твоего Мирона тогда. В аптеку Оболенских её не пустили — у неё же приписки нет, там у ворот стражник с дубиной стоит, перед безродными дверь на засов запирает. Ребёнок до утра не протянет!

Дашка сжала кулаки, её скулы подтянулись, но голос остался твердым, без жалости или слез.

— Оболенские за вытяжку пять гривен просят, — ровно сказала она. — У Малены и медного гроша нет. Ладно. Забирай сушёный корень тысячелистника и бутыль с можжевеловой смолой. Разотрешь смолу с жиром, залепишь ей грудь, а отвар по ложке каждые два часа вливай.

— Спасибо тебе, Дашенька, — Пелагея судорожно подхватила склянку, прижимая её к груди. — Чем отдавать-то будем? У Малены из добра только коза старая осталась…

— Забери свою козу, — буркнула Дашка, поворачиваясь к коробам. — Мне её кормить нечем. Рода детей не лечат, им только кабальные бумаги подавай. Лечат смола да коры кусок. Лучше смотри, чтобы староста барака не пронюхал, что я вам лекарство дала. Если приказчики Оболенских узнают, что я безродных детей без их печати лечу, они мои короба в реку сбросят, а меня на лесопилку отправят.

— Не пронюхает, Дашенька, могила мы! — Пелагея быстро поклонилась и скользнула за дверь.

Я зафиксировал весь разговор в памяти. Дашка действовала по собственному, автономному алгоритму. Ей не нужны были мои указания, и она не искала моего одобрения. Внутри этой нищей социальной системы она вела свою собственную закрытую войну за выживание чужих детей, на которых Великим Родам было абсолютно наплевать.

Я вернулся к проверке нашего продовольственного запаса.

Наш текущий склад под лавкой состоял из пятидесяти килограммов ячменной крупы, мешка сушёного гороха, трёх кругов солёного свиного шпика и двух бочонков с квашеной капустой.

На рынке у хлебных амбаров торговцы закрывали тесовые щиты задолго до обеда. За углом стояла патрульная пара Вяземских с короткими копьями — дюжие мужики в суконных кафтанах хватали за рукава каждого бесправного и заставляли задирать ворот и показывать запястья.

Я отдал за кулёк гороха на две полушки больше вчерашнего:

— Кочетовым отказ сунул… Теперь три Рода за ним с собаками пойдут.

Продавец отдал мне мешочек, не глядя в глаза и даже не пересчитав медяков. Я перекинул бечёвку через плечо и свернул в проулок к гончарным карьерам.

Отказ Кочетовым запустил цепную реакцию.

Калорийный бюджет нашей группы из четырёх человек был полностью перекрыт. Я рассчитал норму: две тысячи четыреста килокалорий для меня, две тысячи для Мирона, две тысячи для Селивана и две тысячи двести для Дашки. Это обеспечивало полную функциональность автономного узла на два месяца вперёд без необходимости выходить на дневные работы.

К вечеру в подвал вернулся Селиван. Он пришел с нижних причалов, где выменивал у знакомых писарей свежие новости. Его лицо было бледным, а плечи вжаты в туловище.

— Вяземские сменили тактику, — сипло проговорил Селиван, присаживаясь к печи. — Борис понял, что обычные ликвидаторы против тебя не работают, а Кочетовы за тебя вступиться не успели.

— Что конкретно сделано? — спросил я.

— Магистрат выпустил указ за красной печатью, — ответил Селиван. — За твою голову объявлена официальная награда — сто золотых гривен. Каждому, кто укажет наше укрытие, обещают амнистию и родовой жетон. А весь наш гончарный сектор с сегодняшнего дня объявлен карантинной зоной.

— Поясни детали карантина, — потребовал я.

Селиван продолжил, понизив голос:

— На рынке говорят, что Кочетовы обиделись на твой отказ и подняли аренду для бесправных вдвое. Оболенские следят за каждым нашим шагом, ждут момента, чтобы захватить тебя живьём. А Вяземские активировали карантин, чтобы уморить весь сектор голодом и вынудить жителей выдать нас. Три Рода сошлись на одной точке — на тебе.

Я быстро свёл новые данные. Борис Вяземский перестал посылать малые отряды на убой. Он активировал механизм экономического и социального давления. Объявление карантина и высокая награда превращали всех жителей нищего района в потенциальных агентов Вяземских. Сто золотых гривен и обещание чистой приписки к Роду являлись чудовищным стимулом для голодных людей. Но и Кочетовы, и Оболенские не сидели сложа руки. Кочетовы подняли цены, выжимая из бесправных последние медяки. Оболенские ждали момента, чтобы захватить меня живьём и изучить мою биологию. Для целых трех Родов я стал занозой в заднице. Прямой конфликт с отдельными бойцами закончился. Началась системная блокада на выживание.

— На всех улицах выставили кордоны из стражи Вяземских, — Селиван сглотнул слюну. — Подвоз воды и зерна в наш район перекрыли полностью. Цены на хлеб в бараках за один день подскочили в полтора раза. Они хотят уморить весь сектор голодом, чтобы сами жители связали нас и вытащили к воротам. За сто золотых гривен любой сосед в бараке попытается подсыпать яд в колодец или указать место нашего подвала.

Я поднялся, застегнул суконный кафтан и проверил затяжку ремня на ножнах. Время пассивного ожидания в подвале гончарни истекло. Нам требовалось пробить кордон до того, как кольцо блокады сожмётся окончательно.

Глава 21. Тело

Из карантинного кольца гончарного сектора мы уходили за два часа до рассвета, используя старый подземный коллектор для стока известняковых вод. Тоннель был выложен грубым обожженным кирпичом на известковом растворе, по дну текла холодная мутная жижа, пропитанная щелочью и жидкой глиной. В воздухе висел стойкий запах сырой извести, плесени и мокрого камня. Капли мутной воды падали с просевшего свода, оставляя на кирпичах белесые подтеки карбонатного налета. Стража Вяземских перекрыла все верховые улицы и выставила рогатки на главных проулках, но подземные инженерные коммуникации их приказчики не контролировали. В их кастовом представлении подземные стоки являлись грязной ямой, куда ни один человек не сунется. Я шел первым, проверяя носком сапога каждую кирпичную выбоину на дне. Мой организм работал в экономичном режиме: шаг скользящий, центр тяжести опущен, стопы вставали на скользкий кирпич без шлепков и брызг. Расход ресурсов держался на нулевом уровне.

Базовый метаболизм забирал лишь стандартные три тысячи двести килокалорий в сутки на поддержание температуры и нормальной синаптической скорости. Мирон и Селиван двигались следом, прижимаясь к стенам тоннеля. Я следил за дыханием Мирона: ребра выдерживали нагрузку, сипа в бронхах не возникало. Дашка замыкала строй, аккуратно придерживая лубяные короба с сушеными травами, чтобы не намочить их щелочной водой. Мы вышли наружу далеко за пределами кордонов, в заброшенных печах для выжигания извести, что стоят у старого тракта.

Здесь среди глубоких котлованов стояли руины известняковых печей, покрытые сухой белой пылью. Место идеально подходило для нового временного базирования: глубокие ямы закрывали нас от степного ветра, а белая пыль глушила любые звуки шагов. Мы расположились в сухой бытовке из дикого камня, в глубине третьей печи. Селиван матерился в дверном проёме ещё до того, как я переступил порог: ручка лубяного короба лопнула, короб тянул к земле, писарь упирался каблуком в косяк. Я подхватил короб за дно, втащил внутрь. Пальцы прошли по стене — глиняный раствор крошился под ногтями только в верхних швах, ниже держал мёртво. Дашка уже сидела на корточках у выбранной ей ниши для трав, ворошила сухие пучки, отбросила два почерневших, сунула Селивану: на растопку. Я вычистил вентиляционный канал ножом, расширил на ладонь. Тяга ударила по полу холодом, запах плесени потянуло наружу. Мирон привалился спиной к камню и закрыл глаза. Дыхание ровное. Рёбра держат. Одиннадцать минут. Ноль пиковых килокалорий.

В углу Селиван разложил свежие газетные листки и вырезки из приказных ведомостей, которые выменивал на причале перед самым закрытием района.

— Смотри, Эшер, — тихо проговорил Селиван, раздувая слабый огонек под котелком. — Не указ это. Копия бумаги из лечебной канцелярии Оболенских. — Писарь сдул со стола старшего врача за две медные гривны.

Я опустился на сухой известняковый блок, взяв серую льняную бумагу, сплошь покрытую мелким чернильным узором. Записка уходила в Совет Рода от старшего лекаря департамента. Ищейки Илии Оболенского соскребли с забора у соляных складов сгустки моей запекшейся крови — те, что остались после драки у пакгауза.

В бумаге лекарь мелким почерком выписал всё, что его линзы нашли в запекшейся на заборе крови. Четырёхкратную плотность митохондрий он сгоряча принял за отклик амулета, а быстрое восстановление тканей и отсутствие износа назвал отказом от старения.

Плотность митохондрий по чистой капле крови они бы выцепить не смогли — в ней нет эритроцитарных ядер, так что со скребка на заборе врачам достались обрывки моих мышечных волокон, а высокую ферментную силу лекари

Селиван подбросил углей в печку, и вода на камнях зашипела; Дашка ткнула мне в руку глиняную кружку. Я сделал глоток, скомкал серый лён и сбросил его в огонь.

Пальцы впились в известняковый блок, когда затылок неожиданно обожгло короткой фантомной болью. На пару ударов сердца перед глазами вскочил стальной манипулятор, медленно возивший иглой в предплечье на соседнем столе, где человек уже давно потерял голос. Когда спазм отпустил, на мягком известняке от ногтей остались четыре белые бороздки, а пульс ровно встал на пятидесяти восьми.

Четыре секунды вдох, четыре выдох.

Оболенские не знали, что повторяют чужую схему. Но от этого она не становилась менее реальной. Лекарям Оболенских чужой человек был без надобности — им требовался живой биологический контейнер с ДНК. Стрелять в меня они не станут. Оболенские попрут с паралитиками, рассчитывая усыпить, скрутить и уволочь в подвалы лечебницы, чтоб вырезать материал кусок за куском. На планетоиде-тюрьме аналогичные автоматизированные био-экстракторы извлекали клеточные клоны у заключенных для ремонта высшего офицерского состава.

Оболенские действовали по той же самой схеме, только вместо роботов использовали медные скальпели, прижигательные иглы и прозрачные стеклянные реторты. Я поднялся, вышел из каменной бытовки и поднялся на верхний край ямы. Туман над трактом постепенно рассеивался. В пятистах метрах от печей, у старой ветряной мельницы, я зафиксировал новое движение. За нами следили. Но это были не дозорные Вяземских в кожаных куртках и не наемные бойцы с дубинами. У мельницы замерли двое мужчин в серых суконных плащах без знаков различия. Они действовали с высочайшим уровнем дисциплины: не выходили на открытые участки, укрывались за лопастями мельницы и постоянно вели наблюдение через большие латунные оптические трубы с притертыми стеклянными линзами. Один из них наклонился к земле и аккуратно срезал ножом кусок суглинка у следа моего сапога, убирая его в стеклянную баночку с притертой пробкой. Они собирали мои физиологические следы. Я перевел восприятие в режим глубокого биометрического сканирования.

Следопыты Оболенских не держали в руках копий или мечей. На поясе первого висел тяжелый пружинный ланцет, насадка для взятия костных скребков и набор медных шприцев для введения анестетиков. Второй держал наготове длинную духовую трубку из полированного самшита и кожаный колчан с мелкими латунными дротиками. Рядом с ними на земле лежала сворачиваемая сеть из толстого шелкового шнура, подбитая по краям мягкими свинцовыми грузилами, и широкий бронзовый ошейник с мягкой подкладкой из конского волоса. Оружие и снаряжение этой группы были полностью спроектированы под одну задачу: мгновенно парализовать двигательные нервы, отключить сознание через сильный растительный анестетик и зафиксировать тело без единого разрыва крупной артерии или повреждения внутренних органов. Они не собирались со мной драться. Они пришли за моим мясом. Расход энергии на наблюдение за их группой составил ноль килокалорий. Я стоял за известняковым валом неподвижно, плавно регулируя дыхание: четыре секунды вдох, четыре секунды выдох.

Пульс держался на уровне пятидесяти шести ударов в минуту. Оболенские действовали без суеты. Они не пытались окружить печи прямо сейчас, понимая, что можно нарваться на неприятности. Серые следопыты просто фиксировали координаты нашей новой лежки и ждали подхода специального медицинского отряда с тяжелыми паралитическими средствами. Следопыты работали на одной позиции девять минут. Основной отряд ещё в пути: от города до старого тракта верхом — сорок минут рысью. У меня не меньше получаса. Я мог уйти прямо сейчас. Но уход без контрмеры означал, что Оболенские получат чистые координаты и начнут систематический поиск и преследование. Я вернулся в бытовку, достал из короба Селивана чистый лист бумаги и огарок сальной свечи. Проколол подушечку безымянного пальца латунной иглой из Дашкиного набора. Боль обычная. Заживление — четыре секунды. Сорок килокалорий на всю работу. Я вышел через заднюю щель в кладке и пошёл вдоль оврага на юг. Двести метров. Бумага с каплей крови легла под плоский известняковый обломок, придавленная так, чтобы не сдул ветер.

У мельницы жернов оказался холодным, щель между камнями — в два пальца. Я засунул второй клочок глубоко, до упора, пока пальцы не уткнулись в известковую крошку. Третий — на обочине тракта, в колее от тележного колеса. Кровь смешалась с грязью и конским навозом, потемнела. Через час от неё останется только бурое пятно. Но их ищейки зафиксируют свежий след. Мирон и Селиван раскладывали на деревянном щите сушеную рыбу и ячменные коржи, а Дашка кипятила воду для свежего отвара.

— Нашли? — тихо спросил Мирон, косясь на мой спокойный взгляд.

— За нами ведут наблюдение специалисты Оболенских, — ответил я, садясь у печи. Они используют оптику и паралитические средства. Селиван от испуга замер с куском рыбы в руках.

— Оболенские… — прошептал писарь, и его губы затряслись. — Они ведь если заберут, обратно никто не возвращается. Наш приказчик в порту говорил, у них в подвалах лечебницы люди годами в стеклянных садках лежат, пока из них кровь по каплям цедят. Посадят в садок на цепь, обвесят склянками и станут пластовать, пока не задохнешься.

Дашка сдвинула котелок с огня и обронила без жалости:

— В их спицах вытяжка из белены с болиголовом. Ткнет такую под кожу и через пару счетов ноги онемеют. Лежишь, все слышишь, а рта вымолвить не можешь. Обычной ивой тут не отпоишь — нужен угольный порошок, чтоб завязать дрянь в кишках.

— Их вектор ясен, — сказал я, наглаживая ладонью латунную заклепку на ножнах. Они забирают биомассу. Обычные драки с людьми Вяземских кончились. Дальше пойдут глухие яды, шелковые сети и тихие уколы из камышовых трубок. Сидеть в выжигательных ямах и ждать, пока на нас напялят сачок, я не собирался. Я вытащил нож из ножен, легонько скользнул пальцем по лезвию и приказал собирать короба.

Глава 22. Яд

Степной ветер у выжигательных ям переменился к рассвету, принеся ледяную морось. Известковая пыль на отвалах намокла, превратившись в скользкую корку. Я вышел из бытовки до подъема группы, чтобы проверить подступы к печам перед отходом на юг. Подол кафтана намок от травы. Шаг шел пружинящий, центр тяжести опущен, а пульс держался на пятидесяти восьми ударах. Мышцы под сукном оставались свободными. Обойдя по дуге руины первой печи, я подступил к кусту бузины у края известнякового вала. Отсюда серые ищейки Оболенских вчера вели наблюдение через

В камышах заскрипел валежник. Шорох сместился вправо, потом влево, и затих. Я ждал звука удаляющихся ног. Не дождался. Тишина стояла плотная, с привкусом мокрой извести. Я сделал шаг. Ноги слушались. Ещё один. Ноги слушались. Значит, не ушёл. Секунд через пятнадцать под кожей закололо. Вместо онемения от обычного яда от шеи по сонной артерии в грудь побежал сухой жгучий огонь. Организм не успел выставить блок: это был не удар клинка и не магический гул. Лекари Оболенских смешали вытяжку болиголова с гадючьей желчью, и токсин ударил прямо по митохондриям. Вместо паралича яд запустил дикий, неуправляемый разгон обмена веществ. Клетки принялись ломать алкалоид с четырехкратной скоростью, превращая отраву в разгонный катализатор.

Пульс сорвался с пятидесяти восьми в частую дробь сто сорок, сто семьдесят, двести ударов. Температура под сукном подскочила до тридцати девяти за полминуты. Кожу залил липкий ледяной пот, бедра и спину затрясло в мелких судорогах. Расход энергии взлетел до четырех тысяч килокалорий в час. При таком горении двухтысячный запас гликогена сгорал за несколько часов. Я отпустил ствол бузины. Пыльца на воротнике пахла горько, с металлическим привкусом, как раскаленная медная стружка. Болиголов с гадючьей желчью. Я знал этот запах: на планетоиде так пахла регенерационная ванна после процедуры. Сжал кулак. Разжал. На четвертом повторе мизинец дернулся и не вернулся. Моторика падала. Я потер точку укола: кожа горячая, сухая, без отека. Токсин шел сразу в кровь. Солнце стояло низко, тень от вала тянулась на восток. До бытовки двести метров. Запас гликогена шесть часов. При четырех тысячах в час. Но шесть часов мне не дали. Стрелок за валом ждал, что я рухну. Когда не рухну подаст сигнал. Медицинская группа Оболенских стояла в готовности.

От города до тракта сорок минут рысью. Если стрелок уже послал голубя или зажег сигнальный дымок, у меня не больше двадцати минут. Может, пятнадцать. Я сделал первый шаг. Считая резерв печени, у меня оставалось максимум шесть часов до отмирания клеток мозга и отказа сердца. Но сначала меня заберут Оболенские. И тут по затылку ударила фантомная боль. Не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь вдоль позвоночника. Десять секунд дикого жжения под черепом и на десятой секунде спазм не отпустил. Боль застряла в затылочных узлах, сжав челюсти до треска. Степной туман перед глазами раздвинулся, уступив место воспоминанию. Дверь лязгнула, люминесценция погасла. Тишина ледяного одиночного бокса на планетоиде за секунду до того, как автоматика запустит проверку на выживание. Под босыми ногами проступил ледяной бетон камеры, покрытый инеем. Холод жег пятки, поднимаясь к коленям и мешаясь с ядовитым жаром в жилах. Сквозь звон в ушах пробился плоский голос за перегородкой единственный звук, который я считал старым сном: «Пусть в неволе, но он должен выжить. Он последний».

Я стоял у бузины, навалившись грудью на известняковый вал. Пальцы съезжали по известняку прямо в белую грязь. Холод каменной камеры все еще держал ноги, мешаясь с жаром в крови. Из горла со свистом вылетал пар. Вызванная ядом реакция выжигала остатки сахара, внутренний градусник под сукном поднялся за тридцать девять, а ноги затрясло, и при попытке встать колени просто подломились. Я опустился боком на вал и уперся локтем в мел. Ладонь одеревенела, так что деревянная рукоять ножа ощущалась сухим обрубком. Четырехтысячный расход жег гликоген в печени, а зрение стягивалось в темный узкий кружок. В ушах звенело без остановки плотно и ровно, словно рядом гудел под нагрузкой трансформатор. Я оторвал спину от известнякового вала и сделал шаг. Нога сразу по щиколотку ушла в жирный суглинок. Замотало так, что удерживать равновесие приходилось ценой диких усилий. Возле развалин второй печи ноги перестали слушаться окончательно. Левое колено просто подломилось. Я плечом протаранил кирпичную стенку: на кафтане осталась широкая алая полоса, а на голову с падающего козырька посыпалась сухая известка.

Уперся рукой. Кирпич ледяной, шершавый, мелкая крошка моментально въелась в кожу между пальцами. Правая нога ниже колена превратилась в сухую деревяшку. Я волочил ее след за собой, собирая носком комья грязи. До третьей печи оставалось метров пятьдесят. Я считал шаги, но сбивался. На каком-то зацепился за торчащий из отвала корень и впечатался на четвереньки. Ладони провалились в щелочную лужу. Кожу с тыльной стороны кистей тут же зажгло сильно, будто свежей крапивой. Я выдернул руки, вытер о кафтан. На сукне остались белые разводы. Дыхание шло рывками, с хрипом, воздух не насыщал. Ребра ходили ходуном, сердце колотилось о грудную клетку с частотой двухсот ударов. Зрение сузилось до туннеля: темная дыра бытовки в центре, белое марево по краям. Ноги двигались сами, без команды, на остатках гликогена. За спиной, у вала, хрустнула ветка. Один раз.

Двести метров до бытовки растянулись на десять минут. Воздух шел с сипом и хрипом. На подступах к третьей печи ноги отказали окончательно, и я рухнул на колени прямо перед дощатой дверью, выбив засов полным весом тела. Дверь с треском влетела внутрь. Глиняный горшок у Дашки выскочил из рук и с оглушительным звоном разлетелся о каменный пол, залив сухую солому кипящим отваром козьей ивы. От разлитого отвара в холодном воздухе подвала встал густой травяной пар.

— Эшер!

Мирон с криком бросился ко мне через всю бытовку, подхватывая за подмышки. Селиван отшатнулся к печи, онемев от страха и уронив железную кочергу на угли. Кочерга звякнула о раскаленные камни, подняв сноп мелких искр. Я валился на бок, уткнувшись щекой в белую известковую пыль пола. Лицо горело, под кожей выступали бурые пятна, с посиневших губ густо текла липкая слюна, а все тело сотрясал мелкий непрерывный спазм.

Дашка грохнулась на колени рядом, рывком развернула меня и ткнула двумя пальцами в жилу на шее. И сразу отдернула руку, будто в печную заслонку ткнулась.

— Горит, — выдохнула знахарка. Её обычно сухие, неживые глаза дико округлились. — Он изнутри пылает! А пульс молотит, аж грудь трещит!

Она с треском сдернула ворот моего кафтана и въелась взглядом в шею. Под самым ухом

— Черный яд! — у неё впервые сорвался голос. — Болиголов на гадючьей желчи. Оболенские этой дрянью секачей валят!

Дашка сунула два пальца мне в рот, нажала на корень языка. Попытался рвануться — челюсти сжало намертво. Дашка быстро выдернула пальцы из моего рта, глянула в глотку. Отёка нет, значит, продышусь. — Мирон, кипяток! Горячую неси, не студёную! И уголь толчёный из-под печки!

Мирон сиганул к котлу. А Селиван так и остался липнуть к сушильным щитам, только глазами хлопал: — Что с ним?! Что делается-то?!

Дашка гаркнула через плечо: — Кочергу от заслонки оттащи, дурачина! Спалишь всё!

Тот сдуру цапнул горячее железо голыми пальцами, зашипел, взвизгнул и швырнул его на пол.

Знахарка с треском рванула ворот кафтана и ухом припала мне к рёбрам. — Стук бьёт бешеный. В лёгких чисто. А вот печёнку будто огнём выжигает! — Она вскинула глаза на Мирона: — Давай уголь! Живее!

Мирон ухватил меня за плечи, потянул вверх — куда там. Тело словно к плитам приросло, тяжёлое, чугунное. Пальцы у него только соскальзывали с мокрого от пота сукна.

— У него пена! Пена изо рта пошла! — запричитал Селиван и в панике вцепился Дашке в локоть. — Суй ему уголь! Сделай что-нибудь!

— Какой к чертям уголь?! — Она наотмашь сбросила его руку. — Кровь закипает! Любой другой давно бы ноги протянул, а этот всё держится, качает сердце! Дрянь уже в печень ушла, её оттуда никакой травой не выскребешь!

Их ругань я слышал будто с самого дна омута. Звуки мутнели, гасли. Потолок поплыл, рожа Мирона и белые глаза Дашки расплылись невнятными пятнами. А потом весь свет сошёлся в крошечную тёмную точку. Сердце споткнулось раз, другой, грудь сжало мёртвой судорогой — воздух всё, больше не входил. Силы сгорели до капли.

Уже перед самым провалом я успел разглядеть Мирона. Он стоял, судорожно сжимая глиняную кружку. Руки ходили ходуном, чёрная труха сыпалась на известняк, а он в ужасе не понимал, как сухой порошок запихать в неживой рот.

«Водой… водой разболтай…» — хотел крикнуть я, но язык лежал во рту сухим куском дерева.

И я провалился в тьму.

Глава 23. Выжить

Дашка жестко давила мой затылок к известняковому блоку. Край роговой ложки со скрежетом протискивался сквозь сжатые зубы, и в гортань лилась густая, вяжущая каша из толчёного угля, ивового отвара и смолы. Глотать я не мог — жижа сама текла по корню языка, а Дашка торопливо опрокидывала ложку за ложкой, не давая мне опомниться, чтобы угольный порошок связал отраву в кишках.

— Глотай, не смей выплёвывать! — она ткнула мне пальцами в кадык, заставляя сработать глотательный рефлекс. — Уголь дрянь вяжет!

Меня снова колыхнуло. Челюсти намертво кликнули на кости ложки, но Дашка навалилась всем весом, вдавливая мой затылок в камень, и с треском провернула рог, разжимая зубы. Каша хлынула глубже. Под кафтаном стоял жар под тридцать девять градусов, каждый спазм спины отзывался острой резью, а в правом подреберье без умолку жгло.

— Мирон, тряпку! — крикнула знахарка, не поворачивая головы. — Мочи и на лоб. Живо!

Мирон ринулся к котелку. Его пальцы тряслись, вода плескалась через край глиняной миски. Он выжал ветошь и положил мне на лоб. Холодная ткань обожгла кожу. Меловая пыль под щекой намокла, превратившись в белое месиво.

— Жив… — прошептал Мирон, когда жар на лбу стал спадать. — Дашка, гляди, огонь уходит!

— Мочи тряпку да не каркай, — огрызнулась знахарка, сдвигая котелок. — Ничего не ушло, просто кровь догорела. Нынче его холод колотить начнёт.

Холод пришёл раньше, чем она договорила. Температура кожи рухнула до тридцати трёх с половиной за десять минут. Пальцы заскорузли, губы посинели. Всё тело забила мешающая дрожь. Мирон ещё обтирал лоб, а меня уже трясло так, что зубы стучали о край ложки. Жар в печени не отпускал, а кожа уже леденела. Стадии наложились друг на друга, перемешались, пошли вразнобой.

— Селиван, плащи! — Дашка рявкнула через плечо. — Оба тащи. И к печи его. Шевелись.

Селиван метнулся в угол, схватил два суконных плаща, потащил их к печи. Плащи зацепились за короб с травами, рассыпали сухие пучки по полу. Дашка выругалась. Селиван присел, начал собирать травы. Дашка отпихнула его локтем.

— Оставь. К печи его подтяните. Осколки потом соберу.

Мирон с Селиваном волоком подтащили меня к самому очагу. Селиван подложил под поясницу свернутый кафтан, чтобы от углей шёл ровный жар и не припекало бок. Дрова потрескивали сухо и монотонно. Время от времени Селиван подкидывал сушняк, и огонь выхватывал из темени кирпичный свод. Мирон держал мою голову, осторожно вливая с ложки тёплый, жирный навар из остатков крупы и шпика. Растопленный жир помалу прогревал нутро, возвращая телу сырьё для восстановления.

— Очнётся? — тихо спросил Мирон, не отводя глаз от ложки.

— Очнётся, — Дашка помешивала зелье у огня, не оборачиваясь. — Вопрос в том, когда. И сколько ума в нём останется.

— А если не очнётся?

— Тогда прикопаем. Тут у печи известняк мягкий, копать минут десять.

Мирон замер, и ложка застыла у моих губ. Дашка косо глянула на него и фыркнула:

— Не сцы. Очнётся. Живучий, как лесная вошь. Корми давай, не стой.

Отлёжка затянулась до самого заката. Часами я грел кости у печи, слушая треск сушняка и тихий шепоток Мирона с Селиваном у дверей. Они шептались почти без звука, боясь сбить мой сон, но я улавливал каждое слово.

Мирон спрашивал, очнусь ли. Селиван отвечал, что не знает. Дашка молчала. Помалу чувствительность возвращалась в кисти, локти и колена. Надорванные судорогами волокна спины стягивались заново. К исходу двенадцатого часа я сам поднялся на соломе. Дурнота спала, муть из глаз ушла, а сердце отбивало ровные шестьдесят ударов. Пошевелив пальцами, я нащупал в предплечьях новую сухую плотность. Мышцы встали крепче прежнего.

— Встал, — констатировала Дашка, не оборачиваясь от котелка. — Сядь. Не мельтеши.

— Периметр.

— Сядь, говорю. Ноги держат?

Я сделал шаг. Ноги держали. Ещё один. Держали. Третий шаг — колено чуть повело, но не подломилось.

— Держат.

— Тогда иди. Но если рухнешь — не подниму.

Я вышел из бытовки. Туман над трактом стоял стеной. Видимость — шагов тридцать, не больше. Дальше белая муть съедала всё. Холодный воздух ударил в лицо, забрался под воротник кафтана. Я пошёл по дуге к мельнице, проверяя вчерашние позиции. Трава у куста бузины примята в двух местах. Там, где стояла тренога оптической трубы. Земля вокруг следа сапога срезана ножом: забрали образец грунта. Я потрогал примятую траву пальцами. Холодная,

У самой мельницы я наткнулся на колею. Две борозды от колёс повозки, вдавленные в размокший суглинок. Глубокие. Повозка стояла здесь долго, не меньше часа. Лошадиные яблоки лежали кучей у обочины, ещё тёплые. Рядом в грязи валялся клочок промасленной бумаги и обрывок пеньковой бечёвки. Я поднял бумагу, понюхал. Пахло уксусом и спиртом. Медицинская упаковка. Оболенские приезжали. Стояли. И уехали. Я прошёл вдоль колеи ещё двадцать шагов. Борозды уходили на тракт, к городу. Повозка ушла на рыси, не шагом.

Я вернулся к бытовке. Дашка сидела у входа, перебирала сухие пучки. Мирон точил кочергу о кирпич. Селиван спал в углу, обняв ларец.

— Кто-нибудь подходил? — спросил я.

— Никто, — Дашка не подняла головы. — Сидели тихо. Дым из трубы не пускали. Голоса не подавали. Я велела Мирону заслонку закрыть, чтобы ни искры наружу.

— Сколько часов просидели?

— До заката. Потом заснула. Проснулась — тишина. Никого.

Я сел у плиты. Стрелок за валом видел, что я вошёл в бытовку. Не видел, как я рухнул. Стена закрывала обзор. Дашка не пустила дым. Не подала голос. Никто не вышел. Никто не вошёл. Значит, не рискнули.

Я поглядел на наш нож на столе и впервые занялся пересчётом оснастки.

Обычный нож и скорость годились против костоломов Вяземских, но против сеток, оптики и ядов Оболенских одного клинка не хватало.

Взяв печной уголёк, я принялся набрасывать на известняковой плите первые чертежи.

Первым делом требовалась пружинная сталь для тугих карманных самострелов и коротких стилетов, способных колоть доспех. Сам кафтан следовало перекроить — подбить сукно конским волосом от иголок и пропитать верх смолой против ядовитой мороси. А для носа и рта сколотить простые фильтры из древесной сажи и холста. Это для начала.

Я начал собирать короб. Складывал сухие травы, которые рассыпал Селиван. Пучки тысячелистника, полынь, кора козьей ивы. На дне короба, под слоем мха, пальцы наткнулись на твёрдое. Самшитовая трубка ищейки. Селиван подобрал её у вала, когда ходил за водой. Я вытащил трубку, повертел в руках. На медной втулке пружинного зацепа ещё висели серые крупицы сухого яда. Я мизинцем соскрёб пыльцу с металла.

— Эшер, ты чего?! Не трогай! — Дашка у печи всплеснула руками.

Слушать её я не стал. Поднёс палец к губам и положил крупицу на кончик языка. Мирон ахнул. Селиван уронил кочергу. Отрава сходу сошла в слюну. Сердце даже не ёкнуло. Ровные шестьдесят ударов. Температура застыла на тридцати шести и шести. Ни жжения в горле, ни спазма в коленях, ни шума в затылке. Новый фермент печени срезал алкалоид прямо на входе, расщепив отраву без остатка. Оболенские выводили этот яд годами. Моё тело сожрало его за одну ночь.

Я вытер палец о сукно кафтана и глянул на замершую Дашку.

— Эта дрянь больше не работает.

Дашка не ответила. Она смотрела на меня так, будто видела впервые. Не со страхом. С расчётом. Потом молча отвернулась к котелку и принялась помешивать отвар. Селиван попятился к стене, а Мирон просто осел на солому, прикрыв рот ладонью.

Я упаковал самшитовую трубку в короб, затянув крышку пеньковой бечёвкой. Нащупал на поясе нож, проверил защёлки на сумочке с инструментами и закинул лямку на плечо — сухие травы внутри зашуршали, отозвавшись давней полынью и смолой. Мирон вскочил первым. В углу зашебуршал Селиван, подгребая к животу свой ларец, а Дашка быстро сгребла остатки корешков в мешок и завязала узел на переднике.

Когда я толкнул плечом дощатую дверь, висевший за порогом туман сходу ударил в лицо ледяной известковой влагой. Сукно кафтана намокло в одну секунду. За моей спиной скрипнула плаха — следом вышагнул Мирон, за ним Селиван, а последней вышла Дашка, прихлопнув створку носком сапога.

— Куда держим? — спросила она, поправляя лямку.

— На юг. Трактом, до первых хуторов.

— А с ищейками Оболенских что?

— Эти убрались. Но придут новые, уже с другой дрянью.

Дашка хмыкнула и поудобнее утянула мешок. Я пошёл первым, Селиван засеменил сзади, бережно стискивая свой ларец. Туман глотал нас по очереди: за тридцать шагов исчезла каменная бытовка, за пятьдесят растаяли известняковые печи, а на сотне полностью пропал тракт, оставив лишь чавканье сырого суглинка под сапогами да скрип пеньковой бечёвки на моём коробе.

Я шёл впереди — центр тяжести занижен, шаг пружинит, а пульс встал на ровных шестидесяти. Расход — ноль пиковых килокалорий. За спиной цеплялись за дорогу трое. Мои трое. Отныне я считал дневную норму не для себя одного — я считал на четверых.

Глава 24. Ответ Оболенским

Новую точечную дислокацию мы обустроили в трёх километрах к югу от города, на заброшенном черепичном дворе у подножия глиняного холма.

Помещение представляло собой каменный навес из дикого плитняка с сухим погребом для хранения готовой черепицы. Здесь пахло сухой жжёной глиной, можжевельником и старой сосновой стружкой. Место располагалось на пересечении речных проулков и южного тракта, позволяя контролировать перемещения любых купеческих и медицинских обозов, шедших в порт.

Селиван впервые за всё время нашей совместной работы начал проявлять реальную функциональную компетентность.

Он разложил на сухой сосновой плахе накраденные из конторы Вяземских ведомости и транспортные схемы речных причалов. Его пальцы, больше не дрожавшие от панического страха, быстро бегали по строчкам, сопоставляя номера подвод, объёмы грузов и фамилии ответственных приказчиков.

— Гляди, Эшер, — негромко проговорил Селиван, указывая угольком на колонку цифр. — Это расклад по аптекарским заставам Оболенских. У них на южном тракте, прямо у постоялого двора «Старый Сквозняк», стоит выездная лечебная станция. Туда каждые три дня с болота свозят сырые травяные сборы и гадючью желчь для очистки.

Я подошёл к столу и наклонился над картой.

Селиван самостоятельно, без моих наводящих вопросов, разложил логистическую цепочку Оболенских по нашему сектору. Он установил, что именно на станции «Старого Сквозняка» сидит старший провизор медицинского департамента — мастер Герасим, отвечавший за заготовку ядов и координацию серых следопытов.

— По какому графику они сдают сборы? — спросил я.

— В полночь, — без колебаний ответил Селиван. — По средам и субботам. В этот час у них на дворе стоят только две подводки с травой и четверо караульных из младшей гильдии. Основной отряд стражи ночует на дальнем кордоне.

Я зафиксировал эти данные. Селиван превратился из балласта в полезный информационный узел, способный производить качественную первичную декомпозицию данных.

Затем я вернулся к сухой каменной скамье и занялся сборкой первого прототипа нового оружия.

Разложил на доске всё покупное барахло с ремесленного

Делал компактный метатель на предплечье — такой, чтобы совсем не выделялся под суконным рукавом.

С калёнкой пришлось повозиться. Напильник едва цеплял сталь, снимая мелкую пыль, но тугую двухвитковую пружину я всё-таки выжал. Направляющим желобом послужила медно-латунная трубка от духовушки следопыта — расточил ее канал изнутри ровно под четырёхмиллиметровые гранёные иглы.

Спусковой замок посадил на калёный зацеп с чутким, почти волосяным ходом, а стальной корд от него вывел петелькой к среднему пальцу. Часа три ушло только на то, чтобы всё пригнать и заставить работать без сбоев.

Между делом собрали и первые фильтры для защиты лёгких. Берёзовый уголь из печки растолкли в мелкую крошку, прогнали через конопляную холстину и плотно уложили между двумя дисками из стёганого конского волоса.

Фильтры монтировались в плотные кожаные намордники, закрывавшие нос и губы.

Я проверил работу пускового замка метателя. Сухой, чёткий щелчок — пружина распрямилась, и гранёная стальная игла намертво вонзилась в сосновую плаху в пяти метрах от стола, пробив дерево на три сантиметра.

Прототип был полностью готов к полевым испытаниям.

К полуночи туман над южным трактом стал совсем плотным. Я вышел к постоялому двору «Старый Сквозняк» один, оставив Мирона с Селиваном на охране черепичного двора.

Постоялый двор представлял собой двухэтажное каменное здание с высоким забором и крытым хозяйственным двором. В окнах второго этажа горели масляные лампы, а у ворот стояли две телеги с рогожными тюками, от которых остро несло сушёной беленой и болотным дегтем.

Я обследовал периметр за две минуты.

У ворот дежурили двое караульных в серых армяках с дубинами. На закрытом дворе стояли ещё двое с арбалетами. Внутри бытовки первого этажа горел светильник — там за дубовым столом сидел сам мастер Герасим, разливая тёмную вытяжку из стеклянной реторты по медным флаконам.

Входить в открытый бой или устраивать массовую ликвидацию в мои планы не входило. Мне требовалось провести точечную демонстрацию силы и донести до руководства Оболенских неизбежность их уничтожения в случае повторных атак.

Я скользнул через боковую калитку хозяйственного двора.

Включение пикового режима ускорения — ровно шесть секунд.

Первый импульс в три секунды: я снял двух караульных во дворе до того, как они успели вскинуть арбалеты. Левый локоть сбил прицел первого, а короткий боковой удар основания ладони в нижнюю челюсть отключил его сознание. Второму я просто выкрутил запястье, выбив оружие из рук и сломав пальцы на спусковом зацепе.

Второй импульс в три секунды: выбивание деревянной задвижки бытовки, зачистка караульного у дверей и рывок к столу провизора.

Мастер Герасим успел лишь испуганно вскрикнуть и дёрнуться к висевшему на стене кованому колокольчику тревоги.

Я не стал вытаскивать нож. Моя левая рука рванулась вперёд, перехватила его кисть над столом и с силой вжала её в дубовую доску. Правая ладонь мгновенно спустила зацеп нового пружинного метателя на предплечье.

Сухой металлический щелчок.

Гранёная стальная игла пробила плотную ткань суконного рукава Герасима в миллиметре от его лучевой артерии и намертво вошла в трёхсантиметровую дубовую плаху стола, надёжно приколов его руку к дереву.

Провизор взвыл от тупой боли и паники, но я жестко прижал его подбородок левой ладонью, перекрыв гортань и не давая выдать громкий звук.

Суммарное время работы на пике составило ровно шесть секунд. Расход ресурсов — двести пятьдесят килокалорий. Отката и метаболического коллапса не произошло. Пульс оставался в пределах восьмидесяти ударов, а дыхание шла глубоко и ровно.

Я вытащил из кармана духовую трубку с остатками серого яда, которую притащил Селиван, и положил её на стол прямо перед носом мастера Герасима.

— Твоя вытяжка из болиголова была нейтрализована моей печенью за четыре часа, — произнёс я ровным, ледяным тоном. — Мой организм выработал полную физиологическую устойчивость к этому алкалоиду.

Герасим уставился на трубку, а затем на моё абсолютно спокойное лицо с неестественно бледной кожей. В его глазах застыл дикий, суеверный ужас. Как биолог и фармацевт, он понимал абсолютную невозможность выработки иммунитета к смертельной дозе гадючьей желчи за столь короткое время.

— Если Оболенские отправят ко мне ещё хотя бы одного следопыта с ядом или сетью, — продолжил я, чуть сильнее сжав его пальцы на столе, — я не стану ломать вам самострелы. Я приду в вашу главную лечебницу и уничтожу весь Совет Рода. Передай это Илие Оболенскому.

Я отпустил его подбородок.

Затем повернулся к стеллажам, смахнул на пол три стеклянные реторты с готовой ядовитой вытяжкой — посудины с треском разлетелись, залив доски пола темной вонючей жидкостью, — и забрал со стола две склянки со льняным спиртом и медно-латунные трубки, необходимые для моего дальнейшего крафта. Колокольчик я тоже прихватил.

Герасим сидел, приколотый стальной иглой за рукав к столу, и даже не пытался позвать на помощь. Его тело сотрясала крупная дрожь.

Я развернулся и спокойно вышел через двор в сумеречный туман тракта, оставив позади нейтрализованную заставу.

На следующее утро донесение мастера Герасима уже лежало перед Советом Рода Оболенских. Илья, главный лекарь, и вся верхушка биоаналитиков трижды перечитывали текст от корки до корки — всё надеялись наткнуться на глупую ошибку или обычный уличный трёп.

Не вышло: сухие факты шили дело намертво. Какая-то безродная шваль не просто переварила смертельную дозу их лучшего нейропаралитика, а за одну-единственную ночь выдала к нему полный ферментативный нейтрализатор. Мало того — за те же сутки парень разнёс в щепки секретную заставу и явился лично, чтобы продиктовать условия.

В кабинетах лечебного отдела встала тихая, липкая паника. Биологи Оболенских только сейчас упёрлись лбом в дикую вещь. Любой нажим на Эшера — яд, ищейки, попытка изучить — срабатывал ровно наоборот. Не ломал его, а подстёгивал. Они собственными руками заставляли его тело выпекать новые иммунитеты, а мозги — проектировать всё более убойное железо.

Погнавшись за «Первозданным Ключом», Оболенские своими руками вылепили из нищего бродяги со дна идеального хищника, способного пустить под нож сам Совет.

Глава 25. Магия

Утренний туман над черепичным двором стоял густой, промозглый, пропитанный запахом жжёного угля и сырой глины.

Селиван вернулся с речных причалов около девяти часов утра. На его лице отражалась крайняя степень нервного истощения, но движением пальцев он теперь владел уверенно. В руках писарь держал свежий мешок с провизией и новую пачку изъятых из купеческой канцелярии записок.

— У Оболенских полный раскол, Эшер, — тихо проговорил Селиван, сбрасывая мешок на сухую сосновую плаху. — Вчера вечером

Я не стал прерывать его рассказ. Селиван быстро разложил позиции четырёх главных директоров лечебного департамента.

Первую фракцию возглавлял сам главный лекарь Илья Оболенский. Он требовал выделить неограниченный золотой бюджет и отправить за мной всю гильдейскую стражу, чтобы захватить моё тело любой ценой, не считаясь с потерями.

Второй директор — главный казначей лечебных лавок — предлагал отставить силу. Он утверждал, что меня нужно перекупить, выделив тысячу золотых гривен и формальный статус вольного мастера, как это пытались сделать Кочетовы.

Третий — начальник службы безопасности Рода — настаивал на немедленном физическом уничтожении. По его мнению, оставлять в живых биологический объект, способный за одну ночь вырабатывать иммунитет к их наилучшим ядам и обладающий диковинным оружием, являлось прямой угрозой существованию Рода. Он требовал сжечь наш подвал боевыми амулетами.

Четвёртый директор — представитель Рода при имперском дворе — вообще предлагал немедленно направить депешу в Императорский Совет. Он доказывал, что появление в городе чужака с докембрийской ДНК ломает всю кастовую систему, и если скрывать этот факт дальше, Император сотрёт сам Род Оболенских с лица земли.

В итоге победил союз первого и третьего директоров.

— Они не стали слать обычную стражу, — прошептал Селиван, и его голос дрогнул. — Совет выделил личного боевого адепта Рода. Позвали мастера Макара — боевого мага с кровным артефактом. Он уже вышел в наш сектор.

Я зафиксировал эти данные. Административный раскол внутри Совета Оболенских привёл к крайней эскалации конфликта. Они отказались от ядов и следопытов, направив против меня специалиста по прямому энергетическому воздействию.

Я закончил подгонку нового снаряжения. На мне был суконный кафтан, подшитый изнутри стеганым конским волосом, на предплечье зафиксирован готовый пружинный метатель, а на лице висел кожаный намордник с берёзовым угольным фильтром.

Для проверки подступов к нашему укрытию я вышел к деревянному мосту через южный сточный канал. Именно через этот мост пролегала единственная сухая дорога из города к глиняным карьерам.

Погода стояла мрачная. Стылый речной ветер гнал по каналу серую пену, а над дощатым настилом моста висела липкая водяная пыль. На набережной не было ни одного поденщика — рабочие с причалов разбежались по баракам, чувствуя приближение опасности.

Я замер у мостового устоя, укрывшись за штабелем мокрых лиственничных брусьев. Мой организм работал в штатном режиме: пульс пятьдесят восемь ударов в минуту, дыхание ровное, мышечные волокна расслаблены.

Аномалия проявилась на противоположном берегу канала.

Это не было похоже на приближение обычного воина — ни звука шагов, ни скрежета железа, ни дыхания.

На мост медленно вышел мужчина в тёмно-синем плаще с вышитыми по полу рунами тёмно-красного цвета. В руках он не держал ни меча, ни арбалета. Лишь на его правой ладони блестел массивный перстень из потемневшего серебра с вправленным в него тёмно-бордовым камнем.

Вокруг него изменилась сама физическая среда.

Свободно висевший туман вокруг его фигуры начал быстро опадать на доски моста крупными каплями воды. Воздух в радиусе пяти метров от мага наполнился слабым фиолетовым свечением, а в нос шибануло резким, запредельно плотным запахом озона и горячей ржавчины.

Моя привычная система восприятия зафиксировала сбой.

Этот объект не излучал теплового фона обычной человеческой плотности. Вокруг него существовало активное, невиданное ранее физическое поле, сжимавшее воздух и менявшее частоту колебаний окружающей материи.

Я не стал ждать, пока он сократит дистанцию.

Включение первого импульса ускорения — ровно три секунды.

Я выскочил из-за штабеля брусьев, в три шага покрыл расстояние до середины моста и выбросил левую руку для прямого удара в гортань. Моя скорость составляла не менее девяти метров в секунду — стандартный уличный боец не успел бы даже проследить за моим движением глазами.

Но боевой маг не стал уклоняться или вставлять блок.

Он просто поднял правую руку с серебряным перстнем и чуть сжал пальцы в кулак.

В ту же секунду его кровный артефакт разрядился.

Не было ни видимого выстрела, ни летящего снаряда. Невидимое магическое поле высокой плотности мгновенно развернулось в пространстве, накрыв весь настил моста в радиусе пяти метров.

Моя физическая защита — кафтан с прокладкой из конского волоса и угольный намордник — оказалась абсолютно бесполезной. Магическое поле прошло сквозь сукно и кожу так, словно их не существовало вовсе, и ударило напрямую по нервным волокнам и жидким средам моего организма.

Я влетел в это поле на полной скорости.

Сцепиться пришлось всего на пять секунд, но за это короткое время внешнее поле раскачало каждую клетку до предельного кипения. В жилах вспыхнул дикий жаровый разгон, заставивший ткани буквально жрать собственные запасы: на пять секунд контакта ушло восемьсот килокалорий — нормальный суточный навар от пяти полноценных обедов сгорел ни за что.

И следом за этим разгоном затылок пробила не короткая двухсекундная игла, а сплошной сухой огонь. Тридцать секунд непрерывной адской боли вдоль позвоночника сковали шею, заставив челюсти сжаться с оглушительным треском. Спазм не проходил, пробивая кости насквозь, и перед глазами наяву с гидравлическим лязгом закрылась стальная дверь одиночной камеры на планетоиде, а промороженный бетон пола снова чиркнул по голым ступням.

Температура тела мгновенно подскочила до тридцати девяти градусов. Пальцы рук забились в мелком, диком, неуправляемом треморе.

И тут же ударил незамедлительный откат от потери восьмисот килокалорий.

Наступил девяностосекундный метаболический коллапс.

Мои ноги подкосились прямо на мокрых досках моста. Центр тяжести рухнул, мышечные волокна превратились в бесполезную кисельную массу, и я тяжело повалился боком на настил, не способный сделать даже мелкий вдох.

Боевой маг Макар неторопливо сделал три шага по мосту и остановился надо мной. Его лицо оставалось абсолютно спокойным, а тёмно-бордовый камень на перстне продолжал пульсировать тусклым фиолетовым светом.

Из-за пазухи он вытащил тяжелые бронзовые кандалы с мягкой подкладкой из конского волоса — специальное захватное снаряжение Оболенских.

— Отличный образец, — тихо проговорил маг, наклоняясь ко мне. — Слишком быстрый, но против поля крови твои мышцы — просто кусок мяса.

Я лежал на досках, полностью парализованный девяностосекундным коллапсом. Мои ноги и плечи не слушались. Мышечный тонус упал до нуля.

Но моя левая рука всё ещё лежала на мокром настиле, а средний палец оставался натянутым на пусковой корд пружинного метателя. Механическая система не зависела от работы моих митохондрий или нейронных сбоев. Ей требовалось лишь легкое физическое усилие в полкилограмма.

Я сжал средний палец, преодолевая дикий тремор.

Сухой металлический щелчок.

Гранёная стальная игла, вылетевшая

Артефакт со звоном лопнул, рассыпавшись на мелкие тёмные осколки.

Магическое поле мгновенно схлопнулось. Макар дико взвыл от неожиданной острой боли, выронил бронзовые кандалы и схватился за пробитую ладонь, из которой хлынула тёмная венозная кровь.

Воспользовавшись его секундным замешательством и срывом поля, я собрал остатки сил, изо всех сил перевернулся через бок и вместе с головой рухнул с края моста вниз — прямо в холодную, бурлящую воду сточного канала.

Речной поток подхватил моё беспомощное тело и потащил по течению, прочь от моста и раненого мага.

Я вынырнул в пятистах метрах ниже по течению, у заброшенных пристаней кожевенного завода, и с трудом выполз на мокрую речную гальку.

Девяностосекундный коллапс отпустил, но физиологические последствия магического удара оказались тяжелейшими.

Мои руки продолжали непрерывно, сильно трястись — тяжелый тремор пальцев и предплечий не проходил, и этот спазм затянулся на полные двадцать минут. Внутренняя температура тела намертво застряла на отметке тридцать девять градусов, выжигая остатки сил. А в затылке всё ещё тупо ныл отголосок фантомной боли.

Я сидел на холодной речной гальке, пытался сжать пальцы в кулак, но пальцы меня не слушались, беспомощно ходя ходуном.

Впервые с момента пребывания в этом мире я столкнулся с фактором, против которого вся моя инженерная подготовка, пружинное оружие, плотные кафтаны и высокая скорость реакций оказались бесполезны.

Магия Оболенских не имела физического объема или траектории. Это было невидимое поле, которое проникало сквозь любую материю, действовало напрямую на клеточном уровне и сжигало мои ресурсы за считанные секунды.

Моя физическая защита была полностью пробита. И если Совет Оболенских направит ко мне двух таких адептов одновременно, у меня не останется ни единого шанса выжить.

Глава 26. Почти смерть

Илистая вода сточного канала была ледяной, но я едва ощущал её холод. Речное течение протащило моё беспомощное тело с полкилометра вниз, за крутой изгиб берега, и выбросило на затопленную песчаную косу у корней старой ракиты. Я кое-как выгреб левой рукой на сухую гальку, уткнулся лицом в мокрую осоку и отключился.

Это был не обычный сон или короткий спазм после драки, а глубокое отключение высшей нервной деятельности — так организм блокировал перегрузку, чтобы спасти нейроны от полного выгорания.

Когда восприятие вернулось, туман над рекой уже потемнел, сменившись сумерками. Я лежал в осоке, не способный пошевелить ни единым пальцем. Температура под сукном куртки зашкаливала за тридцать девять и пять десятых градуса — тело горело в ожесточённом лихорадочном огне. Внутренний перегрев уничтожал остатки гликогена, а мышцы спины, бёдер и предплечий ответили на пятисекундный контакт с магическим полем массовыми микроразрывами. Волокна рвались по всей длине: запредельная перегрузка системы на сто десять процентов принесла свои разрушительные плоды.

Суммарный расход энергии за двенадцать секунд пиковой работы на мосту составил одну тысячу двести килокалорий. Это был максимальный показатель за всё время пребывания в этом мире. Следом хлынул трёхчасовой метаболический коллапс. Три часа я пролежал на мокрой гальке без единого движения, слушая, как речная вода плещется в двух шагах от сапог, а пальцы ног медленно застывают от ледяной сырости. Сознание удерживало лишь обрывки параметров: пульс сорвался в редкую, рваную аритмию, дыхание шло поверхностно, через силу.

Мирон с Селиваном нашли меня по следам на прибрежной глине уже в полной темноте. Я был без сознания четыре часа. Они подхватили меня под мышки, выволокли на тракт и на волокуше из ивовых жердей притащили назад, в сухой подвал гончарни.

Полное восстановление заняло ровно двадцать четыре часа. Целые сутки я пролежал у горячей печи, не открывая глаз. Дашка меняла на моём плече и груди компрессы из холодной речной тины и можжевелового отвара. Тина холодила кожу, стягивала жар, пахла болотом и гнилью. Можжевеловый отвар щипал кожу, но мышечные волокна под рубцом стягивались быстро. Каждые два часа Мирон заливал мне с ложки навар из свиного шпика и крупы. Жирный бульон шёл вглубь тяжело, но горячие липиды сразу возвращали мышцам силу, и к исходу суток пальцы перестали дрожать.

Сидя у печи, я раскидал пружинный метатель до последней детали и выложил латунную трубку на плиту. Сукно против магического поля — ноль. Скорость и сталь — ноль. Оставалась лишь дистанция: ударить раньше, чем маг сожмёт кулак.

Формулу пороха я помнил точную: семьдесят пять процентов селитры, пятнадцать угля и десять серы. Простейший состав, перевернувший войны за три века. Открывать его здесь я не спешил вовсе не из жалости к местным — любой новый пороховой замес мгновенно перестраивал логистику и требовал таких объёмов сырья, которые без собственного производства было не удержать.

Еще и потому что порох в руках бесправных — это не оружие. Это резня. В этом мире безродные умирали от воспаления лёгких, потому что Оболенские запирали аптеки на засов. Что они сделают, когда в их руках появится состав, способный разнести каменную стену? Рода ответят тем же. Только масштабом побольше. Вместо троих убитых у сарая — сотни. Вместо одного сожжённого флигеля — весь квартал. Я просчитал этот сценарий ещё на третьем дне в подвале бондаря. Тогда решение было однозначным: порох не внедрять. Нож, пружина, скорость, дистанция. Этого хватало.

На мосту перестало хватать.

Макар не бил мечом. Не стрелял из арбалета. Он сжал кулак — и поле крови прошло сквозь сукно, сквозь кожу, сквозь кость, выжгло восемьсот килокалорий за пять секунд и тридцать секунд фантомной боли прожгло затылок насквозь. Если бы он не дёрнулся от иглы метателя, я бы сдох на досках моста. Без ножа в горле. Без удара. Просто сгорел бы изнутри, пока мой собственный организм жрал себя на клеточном уровне.

Против этого не существовало физической защиты. Никакой кафтан, никакой конский волос, никакая скорость. Только расстояние. Только удар до того, как маг сожмёт перстень. И только состав, который не требует кровного дара, не требует родовой приписки и не спрашивает, чьих ты будешь.

Я не хотел. Но альтернатива — второй мост. Второй Макар. И третий. Каждый следующий адепт будет быстрее, плотнее, увереннее. А я буду лежать на досках и считать секунды до коллапса.

Я заменил одинарную медно-латунную трубку метателя на двойной направляющий блок из калёной латуни. Установил более жёсткую двухвитковую пружину из закалённой пружинной стали и переработал зацеп спускового корда. Теперь метатель выстреливал две четырёхмиллиметровые гранёные иглы одновременно с

Я встал, отошёл к дальней стене подвала и прижал к доскам обрезок сосновой плахи толщиной в три пальца. Поднял левую руку, навёл направляющий блок на цель и сжал средний палец на пусковом корде. Сухой щелчок. Две иглы вошли в сосну одновременно, с интервалом в одну десятую секунды. Первая пробила доску насквозь и застряла в бревенчатой стене позади. Вторая вошла на два сантиметра рядом. Я выдернул иглы пальцами. Дерево крошилось на краях пробоин, волокна торчали наружу. Пробивная сила выросла вдвое по сравнению с первым прототипом.

Мирон и Селиван с открытыми ртами наблюдали за тем, как я вычерчиваю на известняковой плите пола новые чертежи. Конструкция строилась на стальном плече из набранных пластин рессорной стали, снятых со старой повозки. Длина плеча — всего тридцать сантиметров, но натяжение дуги достигало восьмидесяти килограммов за счёт встроенного рычажного зацепа с зубчатой рейкой. Такой мини-арбалет выстреливал тяжёлый короткий болт из высокоуглеродистой стали со скоростью пятидесяти метров в секунду. Мощности хватало, чтобы пробивать стальной нагрудник на дистанции до тридцати метров.

— Эшер… — тихо проговорил Селиван, присев на корточки у плиты. — Это же арбалет… Но у нас такие только на крепостных стенах ставят, они тяжёлые, их вдвоём натягивают воротом. Как ты его под кафтаном спрячешь?

— Схема использует составную рессору и взводный рычаг, — ответил я, сглаживая напильником стальной зуб зацепа. — Габариты уменьшены в четыре раза при сохранении пробивного усилия.

Селиван покачал головой, но тут же достал из своего узелка с бумагами небольшой кожаный свиток:

— Если тебе нужна хорошая сталь и сера, я знаю, где взять. На нижних складах купеческой гильдии у соляного причала есть лавка дегтярей. Они завозят из северных рудников серный порошок и азотную соль для выделки кож.

Я замер, не отрывая напильника от металла.

Азотная соль — нитрат калия. Серный порошок — горючая сера. Древесный уголь в печи уже был. Три компонента. Одна формула. То, что я не хотел внедрять ещё вчера, сегодня стало единственным способом не умереть на следующем мосту.

— Сколько несут? — спросил я.

Селиван развернул свиток, ткнул пальцем в колонку цифр:

— Азотную соль продают бочонками по десять фунтов.

Серу дегтяри продавали в пятифунтовых мешках по гривне за штуку, за малый бочонок селитры просили две. В кошеле у нас лекари и подрядчики оставили восемь гривен и четырнадцать полушек — на три мешка серы и пару бочонков хватало с запасом. Для первого замеса на сотню зарядов этого было с верхом.

— Тащим всё за один раз, — сказал я. — Вторая ходка — лишние глаза.

— Завтра идём? — Селиван свернул свиток.

— Завтра, до рассвета. Дегтяри открывают лавки рано, а к обеду у них не протолкаешься из-за гильдейских купцов. Безродных в утренней толчее никто высматривать не станет.

Селиван сунул бумагу за пазуху и кивнул. Мирон подкинул щепы в печку, и свежий огонь выхватил из темени кирпичные подпоры подвала. Дашка помешивала отвар у котелка, не оборачиваясь; пальцы у неё всё так же пахли можжевеловой смолой и сухой тиной.

Поднявшись со соломы, я натянул кафтан с подшитым внутри метателем и провернул пальцем пусковой корд. Плечи отзывались свободно, реберная резь ушла, а новые волокна на предплечьях сидели плотно. Поправив защёлки на сумке с инструментами, я проверил гранёные иглы в трубках, затянул пояс и обернулся к парням:

— Пора за товаром.

Глава 27. Анализ неизвестного

К южным соляным причалам мы с Селиваном спустились в самый глухой предрассветный час, когда уличные патрули Вяземских сдавали смену, а на набережной ещё не показались первые купеческие приказчики.

В воздухе у кожевенных лавок висел тяжёлый, въедливый коктейль из аммиака, сыромятного жира и дегтярной копоти. Холодный речной туман лип к стенам деревянных пакгаузов, оставляя на досках липкую тёмную массу.

Дегтярь — сутулый дед в засаленном кожаном переднике — открывал свою лавку с первыми петухами. Он перебирал у дверей дубовые бочонки, шмыгая носом и сердито поглядывая на утренний проулок. В его лавке закупались кожевники, вымачивавшие шкуры в соли и сере, так что появление покупателей до рассвета его не удивило.

Селиван отсчитал из нашего кошеля пять серебряных гривен. За эти деньги дегтярь откатил нам два небольших дубовых бочонка с селитрой по двадцать фунтов каждый и сгрузил три холщовых мешка с серным порошком.

Я проверил качество сырья прямо на месте. Вытащил из ножен нож, поддел кончиком клинка сероватую кристаллическую стружку из открытого бочонка и растёр между пальцами. Нитрат калия был высокой очистки, сухой, без примесей жирной речной глины и мелкого песка. Серный порошок в мешках оказался мелкого помола, ярко-жёлтого цвета, с характерным сухим запахом.

Мы забрали весь груз за один раз. Я перекинул два мешка с серой через плечо, зажал бочонок с селитрой под мышкой, а второй бочонок и остатки серы забрал Селиван.

Повторную ходку делать было нельзя — два визита в один дегтярный ряд неизбежно оставили бы следы в памяти уличных зазывал. Через тридцать минут мы уже зашли в наш каменный подвал у глиняных карьеров, сбросив мешки на сухой сосновый настил.

Приготовление первой партии чёрного пороха потребовало предельной инженерной аккуратности.

Нам требовался классический метательный состав: семьдесят пять процентов калиевой селитры, пятнадцать процентов берёзового угля и десять процентов серы.

Я использовал только деревянные ступки и роговые лопатки, исключив любой контакт железа о железо во время перетирания компонентов, чтобы случайно не выбить искру. Берёзовый уголь из нашей печи я истолок в мельчайшую пудру, просеяв её через двойной слой льняного полотна.

Затем я отмерил точные пропорции всех трёх компонентов по весу, используя самодельные деревянные коромысловые весы с чугунными гирьками. Чтобы состав не пылил и дал правильные гранулы, я добавил несколько капель чистого медицинского спирта из Дашкиных запасов, превратив порошок в однородную густую кашицу.

Эту массу я протёр через конский ситовой круг, сформировав мелкие круглые зёрна, и разложил их для сушки на тёплом кирпиче печи.

После сушки кашица превратилась в плотную серую зернистую массу с ровной структурой гранул.

Я высыпал пять граммов готового порошка на плоский известняковый блок и поднёс к кучке горячую лучину.

Яркая, мгновенная вспышка! Пф-ф-ф!

Плотный сноп бело-жёлтого огня мгновенно выгорел без остатка, выбросив под свод подвала клубок густого серо-белого дыма

Мирон с Селиваном от неожиданной вспышки испуганно отшатнулись к стене, а Дашка досадно закашлялась от едкого дыма.

— Страсть какая… — пробормотал Селиван, утирая слезящиеся глаза. — Жжёт ровно молния! Эшер, что это за дрянь?

— Это химическая энергия в сухом виде, — ответил я, убирая остатки пороха в промасленный кожаный мешок. — Дистанционный инструмент для работы на дальних расстояниях.

Первая проблема — создание мощного асимметричного оружия дальнего боя — была закрыта. Теперь у нас имелся метательный состав для снабжения нашего нового пружинного арбалета и изготовления первых ручных разрывных зарядов.

Но главный аналитический вопрос оставался открытым.

Как нейтрализовать само магическое поле до того, как оно накроет нас на дистанции прямого контакта?

Я сел у печи и погрузился в глубокий интеллектуальный аудит данных, собранных во время боя с адептом Оболенских на мосту.

Анализ не потребовал расхода пиковых килокалорий. Мой мозг просто систематизировал входящую информацию, освободив её от местной псевдо-мистической терминологии.

Я вспомнил все физиологические параметры контакта:

Во-первых, пятисекундная зона воздействия. Поле работало в радиусе пяти метров от серебряного перстня мага.

Во-вторых, тепловой резонанс. Внешняя энергия не била ударом, а заставляла митохондрии в клетках работать на четырёхкратной скорости, вызывая моментальный сброс восьмисот килокалорий за пять секунд и скачок температуры до тридцати девяти градусов.

В-третьих, затылочный зуд. Перед разворачиванием поля мой затылок всегда фиксировал негромкий, мерный низкочастотный гул.

Я принялся вычислять точную частоту этого гула.

Используя собственные нейронные отклики как опорную сетку, я вывел цифру. Поле кровного артефакта Оболенских пульсировало на несущей частоте ровно в семь и восемьдесят три сотых герца.

Семь целых восемьдесят три сотых герца.

Эта цифра была знакома мне по архивам планетоида. Это была фундаментальная частота стоячих электромагнитных волн в пространстве между поверхностью планеты и её ионосферой — так называемый резонанс Шумана.

Картина сложилась с идеальной математической чёткостью.

Местная магия Великих Родов не являлась волшебством или сверхъестественным чудом. Это была специфическая био-магнитная система, наработанная веками кастового отбора. Кровные артефакты и уникальные геномы аристократов работали как примитивные биологические трансиверы. Они подключались к естественному электромагнитному фону планеты на частоте Шумана (7.83 Гц), используя гемоглобиновое железо в своей крови как антенну, и фокусировали эту планетарную энергию в узкий физический луч.

Магия = Поле.

Поле = Частота 7.83 Гц.

Частота = Системная уязвимость.

Любая электромагнитная частота поддаётся гашению и искажению, если создать на её пути правильный резонансный контур.

Если кровный артефакт мага использует частоту 7.83 Гц для раскачки клеток противника, значит, эту частоту можно просто заземлить или перехватить с помощью внешнего проводящего контура до того, как она вступит в резонанс с митохондриями.

Я вытащил из сумки серебряно-бронзовый обломок перстня мага, который выбил стальной иглой во время боя на мосту.

Даже разломленный камень всё ещё сохранял слабый, едва заметный микро-отклик на частоте семи герц.

Медную жилу из лопнувшей аптекарской стойки я в два слоя намотал на кожаную подложку, а концы вывел на две медные бляхи, подшитые с изнанки кафтана — у грудины и затылка. Схема вышла топорной, но расчет был простой: медь перехватывала чужой импульс, замыкала его на пластины и гасила сухим теплом до того, как волна пробивала кожу.

Раньше от осколка перстня затылок сразу отозвался бы зудом и сбоем пульса. Теперь я взял спираль ладонью и поднёс камень впритык.

Чужой фон ткнулся в медные витки, опустился на пластину и ушёл в тепло — сердце даже не качнулось. На частоте семь и восемьдесят три герца волна просто замкнулась на бляхе, не дав ни скачка температуры, ни боли в хребте.

Я опустил осколок на известняк и вытер сухие пальцы о сукно кафтана.

Глава 28. Второе столкновение

Первые пороховые заряды мы запечатывали в бумажные гильзы прямо на сухой сосновой плахе. Селиван отмерял роговыми лопатками серый гранулированный порошок, Мирон аккуратно укладывал над порохом войлочные пыжи и обжимал края промасленной бечёвкой. Их руки работали слаженно, без былой тряски. За неделю постоянной угрозы парни перестроились: Мирон больше не вжимал голову в плечи при каждом стуке двери, а Селиван научился обращаться с весами и инструментом не хуже старого цехового мастера.

Я проверял швы на их кафтанах. Под суконную подкладку для Мирона и Селивана мы подшили стеганый конский волос и смоляную прослойку — теперь мелкий латунный дротик из духовой трубки не пробивал ткань, скользя по жесткой набивке.

Но главное было в другом. Я готовил команду.

Одиночка способен уцелеть в первой драке, уйти от следопытов и спрятаться в глиняных ямах. Но удержать сектор, наладить регулярную доставку провизии и заставить Великие Рода считаться с нами один человек не мог.

Дашка сидела в дальнем углу бытовки на перевёрнутом ящике и растирала в каменной ступке сухую кору козьей ивы. Пестик ходил кругами, мерно, с сухим шорохом. Знахарка не смотрела на нас, не вмешивалась в работу с порохом. Два чистых льняных лоскута, горсть сушёного тысячелистника, склянка можжевеловой смолы и роговая игла с пеньковой нитью лежали у неё на коленях в строгом порядке. Дашка не спрашивала, идём ли мы в бой. Она просто собирала свой инструмент, как я собирал свой.

Я отрезал от круга солёного шпика четыре тонких ломтя и разложил на доске рядом с гильзами. Мирон взял свой кусок не глядя, сжевал за два укуса и вернулся к обжиму бечёвки. Селиван облизал жирные пальцы и потянулся за следующей порцией пороха. Суточный расход на четверых держался на отметке две тысячи восемьсот килокалорий, запас крупы и шпика в погребе перекрывал шесть дней, и если сегодня я потрачу пик, вечером потребуется двойная порция белка.

Задачи мы разделили без долгих споров: Селиван разбирал бумаги и собирал сплетни, Мирон держал периметр и таскал сушняк, а Дашка занималась травами.

— Патроны держите сухими, — я уложил бумажные гильзы в промасленный рог и протянул Мирону. — Селитра намокнет — и порох мёртвый. А направляющие мини-арбалета протирайте ветошью через десяток выстрелов.

Мирон молча утянул бечёвку на роге, а я оставил их со второй партией и вышел к южному тракту проверить мост.

Дождь над ямами утих, но в оврагах висела известковая муть. Я двигался по краю вала, не занимая рук. Под сукном кафтана плотно прилегали медные бляхи, а на предплечье висел метатель с двумя иглами. В правой руке под полами плаща я держал собранный мини-арбалет со

Путь до руин второй печи занимал минут двенадцать быстрым шагом. Я шёл по гребню известнякового вала, ставя стопы на сухие участки суглинка, минуя размокшие колеи. Холодный ветер с тракта забирался под воротник, сукно держало тепло, а под ногами чавкала белая известковая каша, смешанная с прошлогодним листом.

У поворота к печному остову я остановился и прижался спиной к сырой кладке. Ноздри поймали перемену в воздухе: к известковой пыли и мокрой глине примешался чужой запах — тёплый пот, оружейное масло и кислый перегар сырой кожи. Свежий. Не вчерашний. Кто-то сидел здесь сегодня, за час до меня, не больше.

Я сместился на три шага вправо, за обломок кирпичной стенки, и повёл взглядом по сектору. Слева у печного остова — примятая трава, два следа сапог с широким каблуком. Справа, за кучей битого кирпича, — свежая борозда от волока: кто-то тащил тяжёлый свёрток, пружинную сеть. На пригорке, в сорока метрах, темнел силуэт в длинном плаще. Не двигался. Ждал.

Засада ждала у руин второй выжигательной печи.

Оболенские не стали слать одинокого следопыта. Против меня выставили полноценную штурмовую группу — второго боевого мага в тёмно-синем плаще с вышитыми кровными знаками и троих дюжих ловцов в стеганых поддоспешниках, вооруженных пружинными сетями и тяжелыми кряжами.

Ударили сходу, без раскачки. Из-за печного остова выскочили двое с шёлковой сетью на свинчатках, третий зашёл с фланга и вскинул духовую трубку. Маг на пригорке сжал кулак, запуская кровный артефакт.

Воздух над ямой сухо звякнул. Температура рухнула, туман прижало к булыжникам, а проулок заполнился резким озоновым перегаром. Невидимый плотный импульс впечатался мне в грудь на частоте 7.83 Гц.

Маг ждал привычной картины: митохондрии закипят, за пять секунд выгорит восемьсот килокалорий, пройдёт нейронный шок и тело просто отключится. Но медная спираль и подшитые пластины встретили удар. Контур закоротил чужую частоту и сбросил энергию сухим теплом. Бляхи на затылке и груди раскалились, прожигая подкладку кафтана, но к клеткам поле не пробилось. Сбоя не произошло. Мои клетки не стали выжигать калорийный запас.

Однако нейронный отклик на само присутствие волны всё же сработал — внутренний импульс пробил затылок.

Затылок и позвоночник накрыло сухой, ослепляющей болью. Заскрипели челюсти, а перед глазами наяву качнулась тяжелая стальная дверь одиночного бокса на планетоиде.

Но эта фантомная вспышка держалась всего пятнадцать секунд. Пятнадцать секунд вместо прежних тридцати. Мой организм научился гасить фантомный резонанс памяти вдвое быстрее. Болевой шок не сковал мышцы шеи и не отнял моторику пальцев. Я выдержал этот боль-акцент на ногах, не потеряв ни контроля, ни линии прицела.

Включение пикового режима ускорения — ровно десять секунд.

Первый импульс в четыре секунды: я вскинул правую руку с мини-арбалетом и спустил взводный орех. Сухой, оглушительный треск! Стальная рессора распрямилась с чудовищной силой, и короткий стальной болт с тридцати метров насквозь пробил левое плечо боевого мага, раздробив кость и сбив его с ног. Его аж закрутило вокруг своей оси и отбросило на метр. Кровный артефакт в его руке вывалился в грязь, и фоновое гудение поля моментально пресеклось.

Второй импульс в три секунды: перекат вправо из-под падающей шелковой сети. Левая рука выбросила две гранёные иглы из пружинного метателя. Первая игла пробила горло первому ловцу, вторая вошла точно в коленную чашечку второго.

Третий импульс в три секунды: рывок к третьему ловцу с духовой трубкой. Короткий косой срез ножом по локтевому сгибу — и оружие со свистом улетело в известняковую пыль.

Выход из пикового режима.

Суммарный расход ресурсов за десять секунд боя составил четыреста двадцать килокалорий.

И следом за выходом из пика наступил откат. Но не прежний трехчасовой обморок и не двухчасовая ледяная беспомощность. Метаболический коллапс затянулся всего на сорок секунд. Ровно сорок секунд короткой мышечной вялости и легкого тремора в пальцах.

И главное — я остался в полном сознании. Я не рухнул пластом на известняк, не потерял зрения и не захлебнулся слюной. Мои ноги удержали равновесие. Я опустился на одно колено, упёрся левой рукой в мокрый вал, а правой мёртвой хваткой сжимал рукоять ножа, держа периметр под полным визуальным контролем. Сердце отбивало частые восемьдесят пять ударов, дыхание выравнивалось за считанные секунды.

Двое ловцов лежали на засыпанном известью суглинке без движения. Третий, с пробитым локтем, сжался у развалин печи, судорожно зажимая рану пальцами.

Пока тремор в пальцах не ушёл, я заставил себя осмотреть поле. У ног первого ловца валялась шёлковая сеть со свинцовыми грузилами — плетение тонкое, ячеек полтора сантиметра, на концах кованые кольца. У второго из-за пояса торчала запасная духовая трубка с колчаном латунных дротиков. Я подобрал один дротик, повертел в пальцах: наконечник смазан тёмной густой массой, пахнет горько, с металлическим привкусом. Сетку я смотал и перекинул через плечо. Духовую трубку и колчан забрал тоже. Стеганый поддоспешник с мёртвого ловца распорол ножом по шву: внутри конский волос, три слоя, прошиты просмоленной дратвой. Грубо, но против дротика работает.

А раненый боевой маг лежал на боку у куста бузины. Его тёмно-синий плащ намок от венозной крови, а в сумасшедших, широко распахнутых глазах застыл нечеловеческий, дикий ужас.

Он видел всё от начала и до конца. Маг видел, как его кровное поле, способное выжигать сердца у обычных людей, споткнулось обо что-то на суконном кафтане. Он видел, как чужак выдержал прямое магическое воздействие, за пятнадцать секунд погасил нейронный шок и за десять секунд расстрелял весь его штурмовой отряд.

И главное — маг видел, что после быстрой боевой вспышки этот нечеловеческий объект не упал без чувств. Он стоял на колене перед ним, тяжелый, собранный, с горящими глазами и готовым к удару ножом.

Я поднялся во весь рост. Сорок секунд коллапса завершились. Мышцы снова налились упругой силой. Я подошёл к раненому магу, наступил сапогом на его выпавший кровный артефакт и с силой раздавил серебряную оправу на мокром известняке. Осколки впились в подошву, я стряхнул их носком сапога в белую пыль.

— Передай Совету Оболенских, — ровно произнёс я, опустив клинок к его горлу. — А впрочем…, ничего не передавай. Еще раз попробуешь — убью. И тебя и весь ваш Совет Рода.

Я не стал его добивать. Живой, покалеченный и до смерти напуганный маг являлся лучшим наглядным доказательством нашей новой силы.

Я забрал с земли свой стальной болт, вытер его о плащ убитого ловца и развернулся к нашему укрытию. На обратном пути я шёл медленно, экономя дыхание. В кармане плаща болтались два трофейных дротика, моток шёлковой

А через два часа раненый маг, истекая кровью, дополз до выездной заставы Оболенских на южном тракте.

В главном штабе лечебного департамента его донесение легло на стол Ильи Оболенского поверх стопки текущих бумаг. Лекарь прочитал текст дважды, снял очки и протёр стёкла пальцами. Первое столкновение сделало чужака устойчивым к ядам. Второе столкновение дало ему иммунитет к магическому полю и новое стальное оружие. Каждая попытка уничтожить или изучить Эшера превращалась в прямую модернизацию его боевых возможностей.

Они больше не могли послать к нему ни магов, ни следопытов. Любой новый контакт с Последним гарантировал только одно — мучительную и неизбежную смерть для нападавших.

Глава 29. Страх

Продажа двух калёных пробойников из рессорной стали кузнецу у нижних карьеров принесла четыре серебряные гривны. Инструмент я отковал накануне из остатков полосы той самой повозки: вытянул заготовку на печном угле, закалил в масле и прошёл кварцевым бруском. Кузнец — старый дед с обожжёнными предплечьями — сначала хотел выгнать безродного, но когда ударил по пробойнику своим лучшим зубилом и на моей стали не осталось даже риски, губы у него затряслись. Он глянул на моё белое лицо, на длинный нож на поясе и без единого слова выгреб из кассы четыре серебряные монеты. Такой инструмент здесь не умел делать никто. Качество закалки говорило за меня громче любых уличных басен. С четырьмя гривнами в кошеле наш суточный калорийный бюджет выровнялся на отметке двух тысяч восьмисот килокалорий. Это был стабильный восстановительный уровень, обеспечивавший полную компенсацию тканей после мышечных микроразрывов и поддержание мышечного тонуса. На эти деньги я закупил у независимых кожевников и литейщиков новые материалы: пять метров гибкого медного провода, пару кусков сыромятной кожи и четыре глиняных кувшина с узкими горловинами.

Медь для проводки я забрал в соляных рядах — литейщик гнал жилу из старой утвари, так что металл вышел мягкий, без шлака. Свинец на дробь наплавил сам из пломб, которые Мирон притащил с развалин. А кожевник за кусок сыромяти взял честную цену, хоть и косился на нож у меня на поясе.

У гончаров я выкупил четыре толстостенных кувшина. Хромой дед с чёрными от глины пальцами покусал серебряную гривну, кивнул и сгрузил посуду в корзину.

От горшков пахло сырой землёй. Я втащил корзину на черепичный двор, где Селиван уже раскладывал на сосновом щите свежие ведомости с причалов.

— В городе паника, Эшер, — проговорил Селиван, раскладывая лист на сосновом щите. — Про бой на мосту у выжигательных ям рассказывают уже на всех постоялых дворах.

Он показал мне донесение из нижней канцелярии Оболенских. История о том, как безымянный чужак не просто пережил удар прямого магического поля, а за десять секунд расстрелял штурмовую группу и раздавил сапогом кровный артефакт мастера Макара, разлетелась по штабам Великих Родов за несколько часов.

Оценка нашей опасности в глазах империума изменилась кардинально. Вяземские окончательно свернули попытки отправлять малые зачистные отряды из трущобных костоломов. Их приказчики поняли, что против человека, игнорирующего магию и сбивающего людей с ног за доли секунды, обычная уличная сила бесполезна. Управляющие Рода Кочетовых, прочитав отчёт о бое на мосту, пересчитали свои риски и осознали, почему я отказался от их пятисот золотых гривен. В их канцелярии поняли: чужак не искал их защиты, потому что сам обладал силой, превосходящей возможности их дворовых полков. Но сильнее всего реагировал Совет Оболенских. В их лечебном департаменте осознали, что первая атака ядом дала мне биологический иммунитет, а вторая атака магией заставила каким-то образом противостоять их сильнейшей магии и спровоцировала появление нового стального оружия. Илия Оболенский отдал приказ о подготовке масштабной военной операции. Они перестали посылать следопытов-одиночек. В наш сектор готовили к отправке сводный отряд в двадцать человек — с тяжелыми ловчими сетями, стационарными метателями, глухими анестетиками и тремя боевыми магами одновременно, рассчитывавшими накрыть весь черепичный двор сплошным полем.

— Двадцать человек… — прошептал Селиван, ковыряя пальцем сухую глину на столе. — С магами и сетями. Они же наш подвал с костями выжгут.

— Двадцать человек — это просто большее количество биологической массы, — ответил я, раскладывая на столе глиняные кувшины. — Масса требует плотного построения. А плотное построение уязвимо для объемного подрыва.

Встречать штурмовую группу из двадцати бойцов с одним ножом и двухствольным метателем на предплечье было нерационально. Мне требовалось закрыть подступы к черепичному двору с помощью сплошной системы инженерных заграждений. Я принялся за сборку первых фугасных мин на основе чёрного пороха. В качестве корпусов я использовал глубокие глиняные кувшины для масел с толстыми обожжёнными стенками. На дно каждого кувшина засыпалось по двести граммов гранулированного порошка селитры, серы и угля. Сверху укладывался сухой войлочный пыж, а остальной объём забивался поражающими элементами — рубленым свинцом, крупной кварцевой галькой и железными сапожными гвоздями. Главной инженерной задачей оставалось создание надёжного механического натяжного взрывателя. Фитили я выбросил сразу — в речной мороси шнур отсыревает за десять минут и даёт осечку. Взамен я соорудил тёрочные капсюли из медных трубок с серной обмазкой, стальной иглой и чекой на бечёвке. Натянул нить — чека вылетает, игла бьёт по обмазке, а искра брызжет прямо в порох.

На четыре взрывателя ушёл день. Каждый прогнал на сухую: натянул, дёрнул — пружина щёлкает чётко, сноп искр чистый. Все четыре сработали без единого сбоя.

К сумеркам мы с Мироном пошли ставить заслон. Проходы выбрал узкие, между глиняными отвалами и кучами битого кирпича — в таких местах большой отряд сбавит шаг и сгрудится сам. Мирон подсекал лопатой суглинок, опускал кувшин в яму и присыпал корпус мелким известняком. Я растягивал тонкую пеньковую нить к вбитому колышку, забивая бечёвку сухой полынью.

Мирон подминал носком сапога мокрый мох над третьей закладкой и тихо спросил:

— Если кто наступит… Всю группу накроет?

— Зона сплошного поражения рубленым свинцом — десять метров, — ответил я, проверяя ход чеки. — Пехотный строй в узком проходе теряет первую шеренгу моментально.

Мы заминировали все четыре захода в сектор за два часа. Пока Мирон засыпал последний кувшин известняком, я обошёл периметр и проверил каждую растяжку на свободный ход. Три нити пришлось подтянуть — глина за ночь разбухла и потянула колышки вниз. Я вбил их глубже, утопив головки в суглинок по самую шляпку. Мирон тем временем собрал лопаты и остатки пеньковой бечёвки, отнёс к подвалу и бросил у дверей. Вернулся, постоял

Когда стемнело, я поднялся на верхний ярус заброшенной выжигательной печи, чтобы провести сканирование дальнего периметра. Сверху открывался отличный обзор на весь южный тракт, речной канал и дальние причалы. Степной ветер выгнал туман из оврагов, и над городом встала чистая холодная ночь. Кирпич под ладонями остыл, пальцы собрали меловую крошку из швов. Я прижался спиной к притолоке и повёл взглядом по секторам. На севере, у перекрёстка речных улиц, дежурили две пары конных гвардейцев Вяземских. Они не пытались заходить в проулок, но дерзко перекрывали выходы к порту. На западе, у тракта, под тесовым навесом заброшенной мельницы стояла тёмно-синяя повозка Кочетовых. Их наблюдатели вежливо вели учёт всех, кто приближался к глиняным карьерам. А на востоке и юге, на высоких точках — колокольне старой часовни и верхушке водонапорной башни — горели едва заметные тусклые огоньки. Там затаились серые ищейки Оболенских. Они вели непрерывное оптическое наблюдение за нашим двором через свои латунные трубы. Три Рода, три стороны света, три контура. Замкнуто.

Я погладил прохладную медь пружинного метателя на предплечье и проверил ход стальной рессоры на мини-арбалете. За ними стояли деньги, магия, сотни воинов и законы Империи. За мной стояли четыре глиняных фугаса с чёрным порохом, два десятка гранёных стальных игл, трое обученных людей и полное отсутствие страха перед их порядком.

Я спустился с печи и пошёл к подвалу. По дороге подобрал с земли обломок кирпича и с силой швырнул его в тёмный проём старой сушильни. Кирпич ударился о стену, рассыпался сухой крошкой. Никто не выскочил. Периметр чист.

Я опустился в подвал и прижал тяжелую дубовую дверь засовом. Пусть штурмуют.

Глава 30. Охота

Шум большого конфликта накрыл город к полудню.

Селиван притащил из портового посада свежие ведомости: на заставах у западного тракта стягивались полки Великого Рода Долгоруких. Военные специалисты Империи перекрыли речной маршрут, отжав у Вяземских два соляных причала и пять барж с житом. В купеческих кварталах вспыхнула грызня — Долгорукие обвинили Вяземских в завышении проездных пошлин и выставили у мостов конные патрули.

Гул уличных споров, топот сапог и передислокация стражи создали колоссальный информационный шум. Вся городская канцелярия отвлеклась на конфликт двух гигантов.

Этот шум был нам на руку. Повышенная суета на тракте перекрывала наши маневры вокруг глиняных карьеров, сбивая ищейкам ориентиры.

Мой физиологический аудит зафиксировал базовый расход в три тысячи килокалорий в сутки. Высокая подвижность при активных перемещениях забирала восемьсот килокалорий в час. Калорийный запас организма в таком режиме оставлял оперативный лимит в четыре часа непрерывного маневрирования до возникновения мышечной гипоксии.

Наш подвал превратился в отлаженный боевой узел.

Мирон дежурил у верхнего лучевого зазора, удерживая наготове собранный мини-арбалет со стальной рессорой. Селиван раскладывал по деревянным ящикам бумажные патроны с чёрным порохом и проверял затяжку капсюлей. Дашка раздала каждому по угольному наморднику из простёганного конского волоса.

Охота за нашей группой началась около двух часов дня.

Вражеские силы заходили в сектор глиняных карьеров одновременно с трёх сторон, хотя единого командования между ними не было.

Первой шла специальная захватная группа Оболенских — двадцать человек в серых плащах. Они двигались цепочкой через восточный овраг, неся пружинные сети, бамбуковые духовые трубки и две тяжелые рессорные повозки с паралитическими распылителями. В центре строя шагали двое боевых адептов с фонящими кровными артефактами.

Второй группой вышагивал конный отряд Вяземских — десяток зачистных костоломов, поверивших в указ магистрата про награду в сто золотых гривен. Они пёрли прямо по центральному оврагу, громко ругаясь и выбивая сапогами известковую пыль.

Третья группа — наблюдатели Кочетовых — сидела на крыше старой выжигательной мельницы, не вмешиваясь в движение, но фиксируя расклад через свои оптические трубы.

Враги сходились в узких глиняных проходах, не подозревая о заложенных фугасах.

Я стоял за кирпичной притолокой верхнего яруса печи, держа в правой руке мини-арбалет, а левой контролируя пусковой корд пружинного метателя.

Первый фугас сработал в восточном овраге, где шла цепочка Оболенских.

Головной следопыт с духовой трубкой зацепил сапогом тонкую пеньковую растяжку. Взрыватель щёлкнул, игла ударила по серной обмазке, и через две десятых секунды глиняный кувшин на дне ямы разорвало изнутри.

Грохот ударил по ушам плотным сухим стоном! Пф-ф-бум!

Сноп жёлтого огня и туча серого порохового дыма рванули из ямы вверх. Две сотни рубленых свинцовых пулек и железных гвоздей ударили по цепочке Оболенских на высоте колен и пояса.

Первые пятеро следопытов снопом повалились в размокшую глину. Шёлковые сети вывалились из рук, духовые трубки переломились, а в узком овраге встал сплошной заслон из серого едкого дыма.

Второй фугас сработал через пять секунд на центральном заезде.

Конные костоломы Вяземских, испугавшись грохота на востоке, рванули коней в галоп, пытаясь выскочить из оврага. Ведущий зацепил вторую нить.

Второй кувшин сработал прямо под копытами передней пары лошадей.

Взрыв выбросил тучу битого известняка и свинцового лома. Кони взвились на дыбы, рухнув боком в грязь и увлекая за собой остальных Всадников. В узком кирпичном коридоре началась дикая свалка: сброшенные костоломы барахтались в глине, давя друг друга тяжелыми сапогами и вопя от страха.

И тут сработал фактор хаоса.

Зачистная группа Вяземских, оглушённая взрывами и ослеплённая серным дымом, решила, что на них из тумана напали ищейки Оболенских. Конные выхватили тесаки и наотмашь ударили по серым плащам следопытов, выбегавших из соседнего оврага. В густом дыму завязалась беспорядочная резня между двумя группами преследователей.

Наша команда включилась в бой без раскачки.

Мирон на верхнем ярусе прижал приклад мини-арбалета к плечу.

Пальцы у Мирона не дрогнули. Выцепив десятника Вяземских сквозь щель в кирпичах, он спустил зацеп.

Стальная рессора щёлкнула сухо и коротко. Гранёный болт со свинчаткой пролетел тридцать метров и впился десятнику в плечо, приколов его к дощатому забору.

— Есть! — сдавленно прохрипел Мирон, перехватывая взводную рейку.

Селиван сходу сунул ему в ладонь новый болт из ящика — без суеты, сноровисто.

Дашка стояла у печи, подправляя намордники с углём и держа

Из пролома в стене я выскочил на обрыв.

Трёхсекундное ускорение — и ноги сами снесли меня по глиняному отвалу вниз. В дыму выросла фигура мага Оболенских: тот судорожно давил перстень на левой руке, пытаясь выбросить поле против костоломов.

Спуск пускового корда на левом предплечье. Сухой щелчок!

Две стальные иглы из двухствольного метателя вошли ему в правую кисть и предплечье, раздробив кости и сорвав активацию артефакта. Маг заорал, выронив кольцо в известковую грязь.

Выход из пикового режима. Пауза две секунды за отвалом битого кирпича.

Второй импульс ускорения — три секунды.

Я скользнул за спину второму адепту, выхватил из-за пояса свой нож из высокоуглеродистой стали и коротким косым ударом перебил плечевое сплетение на его правой руке. Медно-латунный амулет выпал из его ослабевших пальцев.

Третий импульс — четыре секунды.

Два точечных выпада ножом по ногам оставшихся старших ловцов. Сталь вошла в икроножные мышцы, лишив их возможности стоять. Резать сухожилия я не стал.

Полный выход из ускорения.

Суммарное время работы на пике за весь маневр составило десять секунд, разбитых на три дробных отрезка. Суммарный расход энергии — четыреста двадцать килокалорий.

Благодаря дробной структуре движения коллапса удалось пока избежать. Мои руки чуть подрагивали, но сознание оставалось абсолютно чётким, а пульс не превышал восьмидесяти пяти ударов. Я стоял на колене за кирпичным валом, удерживая нож в правой руке.

В оврагах у черепичного двора была полная катастрофа.

Из двадцати человек захватного отряда Оболенских и десятка конных Вяземских на ногах оставалось едва ли четверо. Остальные либо лежали в глине после подрыва фугасов, либо барахтались с пробитыми конечностями. Сверху из кирпичной щели Мирон методично посылал стальные болты, не давая врагам собраться в строй.

Уцелевшие ловцы и костоломы бросили своё тяжелое снаряжение — сети, духовые трубки и арбалеты — и в диком ужасе побежали прочь по каналу, спотыкаясь на скользком суглинке.

Даже наблюдатели Кочетовых на крыше мельницы спешно свернули свои оптические трубы и дали дёру в сторону города.

Бой был завершён за три минуты.

Наш узел не потерял ни одного человека и не потратил ни единой лишней килокалории.

Я поднялся во весь рост, вытер запятнанный клинок о сукно кафтана и поднялся на верхний гребень глиняного вала.

Внизу в оврагах висел дым от чёрного пороха, пахло серой, сырой известью и запекшейся кровью. В дыму стонали раненые, а уцелевшие лошади бестолково блуждали у завалов.

Я посмотрел вслед убегавшим ищейкам, а затем перевёл взгляд на дальние городские башни, где за оврагами гудел конфликт Вяземских и Долгоруких.

До этого дня мы только оборонялись. Прятались в подвалах, бегали по подземным коллекторам и ждали, когда очередная группа зачистки придет за нашими головами.

Эта тактика себя исчерпала.

Пассивная защита лишь привлекала новые силы Великих Родов. Пора было ломать саму схему их загонной охоты.

Мирон спустился ко мне с верхнего яруса печи, сжимая в руках перезаряженный мини-арбалет. Его лицо было испачкано сажей, но в глазах стояла твёрдая, спокойная уверенность воина.

— Эшер… Они ушли, — проговорил Мирон, глядя на дымящиеся овраги. — Они теперь в этот сектор ни за какие деньги не сунутся.

— Они вернутся с армией Долгоруких или новыми магами, — ответил я, проверяя защёлки на сумочке с патронами. — Сидеть здесь дальше — ошибка. Соберите все, что нам может пригодиться. Конина тоже отличный источник белка. Трубки, сети, хороший металл, оружие — забирайте все. Что не унесем, спрячем здесь.

Я посмотрел в сторону южного тракта, где в тумане скрывались дальние лечебные заставы Оболенских и склады Вяземских.

— Они принесли охоту в наш дом, — ровно произнёс я, перевешивая ножны на ремне. — Теперь охота пойдёт в обратную сторону. Теперь уже мы навестим их.

Глава 31. Ложный след

Осмотр поля боя после разгрома штурмовых отрядов занял у нас не больше двадцати минут.

Мы забрали всё, что имело практическую ценность для автономного узла. Мирон срезал со срубленных поддоспешников ловцов три слоя плотного стёганого конского волоса и утащил две неповреждённые шёлковые сети со свинцовыми грузилами. Селиван собрал с земли четыре латунные духовые трубки, три десятка дротиков и срезал с туш павших лошадей Вяземских тридцать килограммов свежей конины.

Конина являлась плотным источником чистого белка и липидов. Засолка этого мяса закрывала наш калорийный пай ещё на месяц вперёд.

Дашка бережно срезала с пояса старшего следопыта два кожаных подсумка с сухими растительными вытяжками — беленой, болиголовом и концентрированным ядом степной гадюки. Для неё это было ценнейшее сырьё, из которого можно было варить как яды, так и обезболивающие отвары.

Спрятав часть густо пересыпанную солью конины и тяжелое снаряжение в глухом подвале третьей печи, мы покинули выжигательные ямы до того, как к месту взрывов подошли первые разъезды городничего. Позже мы вернемся за оставленными припасами.

Сидеть на старом месте было бессмысленно и опасно. Требовалось сместить точку базирования на заброшенные лесопилки за западным речным каналом.

Селиван, пока мы шли по скрытым оврагам, непрерывно выдавал свежие аналитические данные по обстановке в городе:

— Долгорукие окончательно зажали Вяземских на реке, — негромко докладывал писарь, прижимая к груди ларец с приказными ведомостями. — Военные коменданты Долгоруких выставили пикеты у верхних шлюзов и объявляют любую баржу с зерном контрабандой. Вяземские подтягивают из дальних поместий сотню конных гвардейцев, чтобы сорвать этот заслон. Оболенские в панике — их лечебный департамент потерял два отряда и требует от магистрата ввести в городе военное положение.

Я принял эти данные к сведению. Внутренняя грызня между Великими Родами достигла той фазы, когда любой случайный инцидент мог спровоцировать прямые боевые столкновения между их полками.

Прямое силовое противостояние с тремя Родами одновременно забирало бы слишком много моих ресурсов. Гораздо рациональнее было использовать их собственную политическую паранойю, направив их агрессию друг на друга.

Для этого требовалось запустить в их информационные каналы дезинформационный шум.

Я решил собрать и разместить три ложных сигнальных маркера в разных секторах города.

На сборку маркеров не ушло ни единой пиковой килокалории. Я использовал подручные материалы, трофейные вещи и простые физические законы.

Первый маркер я спроектировал специально для ищеек Оболенских.

Я взял пустую аптекарскую склянку, налил туда немного речной воды, добавил сок болотного подорожника и выжал пару капель сукровицы со своей старой повязки. Эту смесь я смешал с крупицей серой ядовитой пыльцы от духовой трубки и заткнул пробкой из сухого мха.

Склянку я подбросил в дымоход заброшенной караулки у западных шлюзов — аккурат на территории, которую вчера захватили патрули Долгоруких.

Второй маркер предназначался для костоломов Вяземских.

Я взял кожаный планшет, снятый со старшего ликвидатора Вяземских во флигеле, и вложил туда два фальшивых черновика, накропанных Селиваном. В записках говорилось, что беглый писарь Селиван и чужак Эшер продали приказную тетрадь с контрабандой руды интендантам Долгоруких за триста золотых гривен, и сейчас оригиналы книг лежат на главном соляном складе Долгоруких у верхнего моста.

Этот планшет я бросил прямо в грязь у пивной будки на центральном рынке, где каждый час дежурили уличные стукачи Вяземских.

Вяземские, прочитав записки, неизбежно посчитают, что их главный компромат уже перехвачен их заклятыми врагами — Долгорукими, и могут пойти на штурм соляного склада.

Третий маркер делался для финансистов Кочетовых.

В проулке у верхнего забора я сбросил пустой кошелёк, в который вложил два бронзовых жетона с гербом Оболенских и записку с указанием времени встреч между лекарями и военными чиновниками Долгоруких.

Кочетовы, найдя кошелёк, убедятся, что Оболенские и Долгорукие готовят заговор с целью передела банковских кредитов магистрата.

Информационная ловушка была полностью собрана и заряжена. По крайней мере, насколько это было возможно за столь короткое время.

Каждый маркер представлял собой точечный информационный фантом. Он не требовал поддержания, но при попадании в перегретую политическую среду Родов вызывал цепную реакцию неизбежной взаимной подозрительности.

Дополнительный импульс шуму придал Селиван.

Он прошёл по портовым чайным лавкам и под видом пьяного писаря «по секрету» слил мелким торговцам историю о том, что гвардейцы Долгоруких ночью зарезали двух ищеек Оболенских у западного канала, замяв дело и сбросив трупы в сточную яму.

К сумеркам информационный шум охватил весь купеческий посад.

Цены на проездные грамоты подскочили втрое. На всех мостах через канал встали усиленные караулы. Стражники разных Родов косились друг на друга с открытой ненавистью, держа пальцы на спусках арбалетов.

Мы тем временем спокойно перевели наш узел в новое укрытие.

Это был сухой бревенчатый бункер под заброшенной лесопилкой за речным каналом. Помещение располагалось под настилом для сушки бруса, имело два скрытых выхода к воде и толстые дубовые стены, не пробиваемые даже легким тараном.

Дашка разложила на сухих сосновых плахах свои лекарственные короба и сразу принялась за засолку конины в глиняных бочонках. Мирон почистил наш мини-арбалет и разложил готовые патроны с порохом по сумкам.

Наш калорийный бюджет и запасы снаряжения обеспечивали полную автономию на два месяца вперёд. Следовало продумать маскировку для безопасных походов в город.

Около десяти часов вечера я поднялся на крышу лесопилки, чтобы проконтролировать действенность первых информационных маркеров.

Ночь стояла тёмная, прохладная. Над каналом висела редкая дымка, а на западных шлюзах горели яркие смоляные факелы заставы Долгоруких.

Я залег за бревенчатым штабелем на краю крыши, держа в руках латунную оптическую трубу, забранную у следопытов Оболенских.

Первый маркер сработал точно тогда, когда я и ожидал.

Около десяти тридцати к западным шлюзам из тумана бесшумно подошла специальная группа Оболенских — пятнадцать человек в серых плащах, ведомые двумя следопытами с реагентами. Они шли строго по биологическому следу моей крови, который я оставил у заброшенной караулки Долгоруких.

В это же время у ворот караулки показался тяжелый патруль Долгоруких — двадцать бронированных пехотинцев с алебардами и самострелами.

Командир Долгоруких, прочитав донесенную до него через уличный слух новость о диверсантах Вяземских и Оболенских, увидел приближающихся в темноте людей в серых плащах и принял их за нападающих.

— К бою! — донёсся с моста глухой, раскатистый окрик офицера Долгоруких. — Застава, на изготовку! Диверсанты на шлюзах!

Арбалетчики Долгоруких сходу дали залп из десяти тяжелых самострелов по туману.

Стальные болты со свистом ударили по цепочке Оболенских. Трое следопытов снопом повалились на доски настила.

Специальная группа Оболенских, не ожидавшая прямого нападения от империума, запаниковала. Их боевой маг, шедший в центре строя, решил, что это спланированная засада Долгоруких, и вслепую разрядил свой кровный артефакт прямо по бревенчатой караулке.

Синевато-фиолетовое магическое поле высокой плотности с гулом накрыло настил шлюза.

Трое пехотинцев Долгоруких упали на колени, харкать кровью от мгновенного теплового резонанса митохондрий.

— Магическое нападение! — взревел офицер Долгоруких, выхватывая тяжелый двуручный меч. — Уничтожить тварей! В ножи!

Две тяжелые, хорошо вооружённые группы Великих Родов сцепились на узком мосту в жестокой, беспощадной свалке. С обеих сторон в ход пошли алебарды, боевые заклятия, тяжелые самострелы и короткие тесаки.

Вопль раненых, грохот железа и вспышки кровной магии заполнили весь западный сектор канала.

В это же время с юга к шлюзам уже летела на конях сотня зачистных гвардейцев Вяземских, прочитавших оброненные мной в грязь фальшивые черновики и шедших «отбивать свою приказную тетрадь».

Я лежал на сухих сосновых досках крыши лесопилки и спокойно наблюдал за происходящим через оптическую трубу.

Мой пиковый расход ресурсов составлял ноль килокалорий. Я не потратил ни единого грамма пороха, не сделал ни одного выстрела и не вытащил нож из ножен.

Три Великих Рода империи, располагавшие тысячами воинов и миллионами золотых монет, яростно уничтожали силы друг друга на узком речном мосту из-за трёх мусорных маркеров, собранных мной из дерьма и ржавой меди за один час.

Конечно, впоследствии Великие Рода разберутся в ситуации и подобные фокусы уже не будут столь эффективны. Но пока все сработало на ура.

Моя репутация невидимого хищника и дезинформационный шум сработали как идеальное асимметричное оружие.

Я опустил оптическую трубу, проверил затяжку ремня на ножнах и скользнул вниз по крыше к нашей лесопилке. Пусть они выжгут друг друга дотла. Мы выходим на следующую фазу.

Глава 32. Наказание

След на сыром суглинке у лаза остался свежий — получасовой давности. Лазутчик ждал у заброшенных пристаней, пока я ходил к мосту, крался от сваи к свае, но у стены зацепил натянутую бечёвку. Чугунное кольцо с грохотом сорвалось с костыля, и Мирон отработал без задержки.

В подвале Мирон встречал меня с мини-арбалетом в руках. На его левом рукаве по сукну шёл срез от кинжального лезвия — подшитый внутри конский волос принял удар и уберёг кожу. На плитах у стены валялись выбитый роговой зацеп от самострела и сбитый картуз.

Мирон выставил арбалет в щель между досками и всадил стальной болт лазутчику прямо в плечо. Тот выронил оружие и драпанул по речному бечевнику, оставляя бурые капли на суглинке.

— Один был, — коротко доложил Мирон, вытирая пот

Дашка уже промывала царапину на его предплечье спиртовым отваром козьей ивы. Порез был поверхностным, капиллярным, не требовавшим белка на регенерацию.

Я осмотрел место стычки у сваи. Следы в грязи, капли венозной крови, сбитый картуз — картина сложилась без зазоров. Нападавший был не из ищеек Оболенских и не из разведки Долгоруких. Скорее всего, кто-то из людей Вяземских — уличный костолом, решивший в одиночку отработать указ магистрата и забрать сто золотых гривен за наши головы.

Он посчитал, что пока Великие Рода сцеплены на шлюзах, у него выйдет тихо прибрать Мирона и через его тело получить рычаг давления на меня.

Это нарушало установленный порядок. Удар по отдельному узлу группы ставил под угрозу всю систему выживания. Оставь я выпад без ответа — и любой наёмник в городе посчитает, что на моих людей можно охотиться поодиночке.

Ответ не мог быть тихим. Нужен был наглядный физический стандарт — публичная демонстрация цены за любую попытку тронуть моих людей.

Я пошёл по кровавому следу Луки прямо через речной бечевник.

След уходил к нижним портовым кварталам — в кабак «Тухлая Коша», где собирались беглые холопы, мелкие скупщики краденого и оставшиеся без дела костоломы Вяземских.

Меня постоянно удивляла креативность местных, дающая такие позитивные названия публичным заведениям.

Я подошел к кабаку через двадцать минут. Помещение располагалось в полуподвале дубового пакгауза. Из-за дверных щелей воняло кислым пивным суслом, застоявшимся бараньим жиром и дешевым табачным дымом. Внутри гудели голоса — в кабаке пили и спорили не менее двух десятков человек.

Я замер у деревянного прилавка у входа, не вытаскивая ножа. Через щель в рассохшейся двери я разглядел внутренний зал. За центральным дубовым столом сидел сам Лука. Его левое плечо было туго перетянуто грязной холстиной, сквозь которую проступало бурое пятно от арбалетного болта Мирона. Он жадно пил мутное пиво из глиняной кружки и во весь голос хвастался перед собутыльниками:

— Я этого мальчишку почти зажал у лесопилки! Еще бы шаг — и башку ему снес. Ничего, подлечу плечо, соберу десяток парней с арбалетами и выжгу их конуру до основания, этой швали не выжить. Сто золотых гривен от Вяземских будут нашими!

Собутыльники орали, стучали кружками по столу и поддакивали. У дверей кабака дежурили двое рослых вышибал с чугунными дубинами.

Я проверил расстановку сил и оценил свой метаболический баланс. В караульном зале находились трое причастных к нападению и сам Лука. Остальные посетители кабака являлись сторонними наблюдателями.

На этот раз я принял решение отказаться от дробленых микропауз ускорения. В помещении находился один ключевой объект наказания и трое его подручных. Периметр снаружи был чист, повторных групп Вяземских вокруг не просматривалось. Мой суточный калорийный запас находился на нормальной отметке в две тысячи восемьсот килокалорий.

Я мог позволить себе единовременный четырнадцатисекундный пик непрерывной работы с гарантированным выжиганием пятисот килокалорий и последующим сорокапятисекундным откатом. Четырнадцать секунд полной, абсолютной скорости давали чудовищный физиологический эффект демонстрации, который запомнится всему порту.

Я толкнул ногой дубовую дверь кабака. Тяжелая дверь с треском влепилась в стену, выбив кованый засов.

Включение непрерывного пикового режима — ровно четырнадцать секунд.

Секунда первая-третья: я сорвался с места, не давая вышибалам у дверей даже осознать мое появление. Левая рука перехватила чугунную дубину первого, короткий обратный поворот сустава сломал ему лучевую кость, и его же оружие с хрустом вогнало челюсть второго вышибалы внутрь. Оба шмякнулись на пол без единого звука.

Секунда четвертая-восьмая: я покрыл десятиметровую дистанцию до центрального стола за полсекунды. Собутыльники Луки только начали поворачивать головы на шум воришек у дверей. Моя правая ладонь сходу обхватила шею первого наемника, долбанув его головой о дубовый стол, а левый локоть ломающим ударом вошел в переносицу второго.

Секунда девятая-четырнадцатая: я смял личную защиту Луки, которой, по сути, и не было. Он успел лишь выронить глиняную кружку и судорожно потянуться к тесаку на поясе. Я не стал всаживать нож ему в сердце или пробивать сонную артерию.

Быстрая смерть не давала нужного системного эффекта. Мой нож за три секунды сделал четыре точных, глубоких анатомических прореза. Я полностью перерезал сухожилия на обоих его запястьях и обоих коленных суставах, навсегда лишив его возможности сжимать пальцы и ходить на собственных ногах.

Следом я перехватил с его стола железное клеймо для маркировки пивных бочек, накалил его в висящей над столом масляной лампе и с треском впечатал горячее железо ему в левую щеку, выжигая темный сухой ожог.

Лука истошно, нечеловечески заорал от дикой боли, валясь боком на заваленный кружками стол.

Четырнадцать секунд непрерывной работы на предельном пике завершились. Расход ресурсов — ровно пятьсот килокалорий.

И сразу же накрыл метаболический коллапс. Мои ноги мгновенно онемели, мышечный тонус упал, а зрение на секунду затянулось темной туннельной дымкой. Меня качнуло, но я удерживал вертикальный баланс, заставив себя остаться на ногах и опираясь спиной о массивный дубовый столб в центре зала.

Сорок пять секунд полной мышечной вялости.

Я стоял у столба абсолютно неподвижно, ровно дыша через нос — четыре счета на вдох, четыре на выдох. Мое лицо оставалось белым, бескровным и абсолютно спокойным, а правая рука все так же сжимала окропленный клинок.

А вокруг, в прокуренном зале кабака, воцарился дикий, суеверный, могильный ужас. Два десятка пьяных мужиков, воров и костоломов застыли у своих столов, боясь сделать даже мелкий вдох. Они своими глазами увидели, как безымянный чужак без Родового жетона влетел в забитый людьми кабак, за четырнадцать секунд размазанный силуэт раскидал четырех вооруженных бойцов, превратил их старшего в пожизненного калеку и остался стоять посреди зала, не проронив ни единого слова и не запыхавшись.

Ни один из двух десятков человек в кабаке не попытался вытащить нож, подняться с лавки или сделать шаг к двери. Они смотрели на мое спокойное лицо как на явление древнего мора или неотвратимого рока.

На сорок шестой секунде коллапс отпустил. Чувствительность вернулась в пальцы, мышечный тонус выровнялся.

— Этот отброс был первый, кто поднял руку на моих людей. Он же должен стать последним.

Лезвие я обтёр о кафтан стонущего Луки, развернулся и шагнул сквозь выбитую дверь в туманный проулок.

Молва из кабака накрыла нижние причалы еще до темноты. Разговоры про гром-магию у глиняных ям сплелись с историями про клеймёную щёку Луки. Так что у чайных будок мужики шептались с опаской и

Долетели эти вести и до застав Виктора Долгорукого: офицеры сопоставили вывороченный суглинок с резнёй у пакгауза и сходу свернули мелкие патрули, готовясь к серьезной работе.

Селиван, вернувшись с причалов, полотняным платком вытер пот со лба и пересказал мне трёп из бараков. Если кто заденет Эшера, костоломы теперь сулили смерть, но за попытку тронуть его людей превратят в клейменный кусок мяса. На улицах заучивали одно правило: не трогай людей Последнего.

Глава 33. Долгорукие

После акции в кабаке мы не стали задерживаться на лесопилке больше получаса. Мешки с заготовленной кониной, сухие коробки Дашкиных трав и металлургический инструмент мы переправили через южный канал на двух сцепленных бревнах. Наша новая глухая дислокация располагалась в двух километрах ниже по течению в сухом земляном бункере под рассохшимся тесовым навесом заброшенного кирпичного склада.

Физиологический резерв моего организма находился на отметке выраженного дефицита. Прошедшие сутки с подрывом фугасов у ям, четырнадцатисекундным пиком в кабаке и последующим переходом выжгли мышечный гликоген почти до нуля. Для поддержания базового обмена в три тысячи килокалорий в сутки мне требовался непрерывный приток углеводов и белков. Жирный бульон из конины с ячменной крупой, который Дашка варила на печурке, лишь частично перекрывал этот провал.

Селиван вернулся с разведки у южного моста ближе к трем часам дня. Его лицо было бледным, а движения предельными по аккуратности. Он сбросил в углу намокший от туманной мороси кафтан и выложил на сосновый щит две свежие вырезки из ведомостей штаба Долгоруких.

— На южном тракте встала регулярная армия, — негромко доложил Селиван, вытирая пальцы о передник.

Это не ополчение Вяземских и не ищейки Оболенских. Генерал Виктор Долгорукий подтянул к шлюзам два батальона тяжелой пехоты и специальную роту ведомственной безопасности. Я наклонился над картой. Долгорукие военный столп империи, державший под собой армию, фортификацию и ведомственную безопасность начали закрывать наш сектор по правилам классической войсковой операции.

Они не расклеивали указов о награде в сто золотых гривен, не вели уличных споров в чайных лавках и не засылали одиноких следопытов с духовыми трубками. Их штаб оценил меня не как беглого холопа или уникальный био-образчик, а как прорвавшийся автономный боевой модуль высшей категории опасности. Их цель заключалась не в мести или торговле. Армия Долгоруких пришла проводить точечную спецоперацию по изъятию и изолированию критически важного био-артефакта. Они перекрыли рогаткам все три моста, продолжал Селиван. На каждом посту стоят по дюжине бронированных воинов с ростовыми щитами и тяжелыми самострелами.

Сидят на рубежах и без лишней суеты сжимают кольцо — на уставе да войсковом порядке.

Я перетянул ремни кафтана. Медные бляхи под сукном сидели плотно, двухствольный метатель на левом предплечье встал на зацеп, а под плащом лежал мини-арбалет. Заслон у моста требовалось проверить боем: замкни Долгорукие кольцо — и нас выжгут метателями с дистанции, где порох не даст ни грамма преимущества.

На разведку я пошёл один, оставив Мирона с Селиваном в береговых зарослях и снабдив заготовленными патронами.

Морось над рекой перешла в ледяной дождь, в воздухе несло мокрой дубовой корой, железом и салом. Каменный мост перекрывали три дубовых ежа в полосовой стали. За ними стояли двенадцать бойцов Долгоруких в тёмных бригантинах с воронеными наплечниками.

За каменным устоем водокачки в сорока метрах от моста я залег на суглинке.

Воины Долгоруких не орали и не косились по сторонам. Четверо держали ростовые щиты из дуба в стальной оковке, образуя сплошную стену. За ними замерли четверо арбалетчиков с тяжелыми самострелами на сошках, а в третьей линии стояли четверо копейщиков с рогатинами и захватными клещами. Седой командир со шрамом у рта сжимал короткий железный жезл. За дубовыми ежами воины стояли намертво — щит к щиту, без единого движения.

Едва я выскочил из-за устоя, сработал их устав. Под взмах жезла шеренги сменялись каждые восемь секунд. Щиты чуть расходились, арбалетчики били сквозь зазор, а копейщики выставляли рогатины. На девятой секунде щиты с хрустом смыкались назад, пока задний ряд крутил вороты. Я вновь спрятался за устой.

Срезать этот строй сходу не получалось — четыре арбалетных болта с трёх шагов расшибли бы кафтан. Пришлось ломать их расчёт и менять свои заходы каждые шесть секунд. На пустой желудок предельный рывок держался от силы секунд пятнадцать-семнадцать, а дальше ноги просто отказывали.

Выход заключался только в жестком дробление этого семнадцатисекундного лимита на три коротких, максимальных по силе импульса с микропаузами для сброса молочной кислоты.

Я взвел стальную рессору мини-арбалета и вновь вышел из-за каменного устоя. Командир Долгоруких среагировал мгновенно. Короткий взмах жезла и щитоносцы со скрежетом сомкнули дубовые стенки, перекрывая проезжую часть моста. Первый импульс ускорения ровно пять секунд. Я сорвался с места под углом в сорок пять градусов к линии моста, уходя с прицельной линии арбалетчиков. На третьей секунде я прыгнул на гранитный парапет моста, взбежал по наклонной дуге и с трех метров всадил тяжелый стальной болт из мини-арбалета прямо в щель между первым и вторым ростовыми щитами.

Стальной болт со скоростью пятидесяти метров в секунду пробил стальную оковку, раздробил левое плечо первого щитоносца и заставил его выронить край щита. Строгая стена Долгоруких дала трещину. Выход из пикового режима. Пауза ровно две секунды на краю парапета. Демпферы сработали на пределе: сердце сделало три разрывных удара, сбрасывая нагрузку. Серый дым и дождевая морось заливали глаза, но я удержал равновесие.

Второй импульс ускорения ровно шесть секунд. На восьмой секунде цикла Долгоруких их арбалетчики, согласно уставу, открыли порт для залпа. Но я уже находился не впереди, а над их флангом. Я соскочил с парапета прямо за щитовую стену. Спуск пускового корда на левом предплечье сухой металлический щелчок! Две стальные иглы из двухствольного метателя вошли в незащищенные сочленения бригантин у двоих арбалетчиков. Иглы пробили ткани, выбив из рук самострелы. В ту же секунду мой нож сделал три точных подреза по локтевым сгибам копейщиков, разрушив монолитность третьей шеренги с длинным оружием.

Пауза в две секунды за спиной упавшего щитоносца.

Два импульса выжгли девятьсот килокалорий. Температура под сукном поползла к тридцати восьми градусам, мышцы спины забились в мелком спазме.

Третий импульс — шесть секунд.

На шестнадцатой секунде Долгорукие сориентировались. Командир со шрамом не растерялся, выхватил короткий меч и гаркнул приказ об охвате. Двое копейщиков бросились на меня с флангов, выставив стальные клещи.

Я чиркнул капсюлем о сталь бригантины командира и бросил вспыхнувшую бумагу под ноги копейщикам. Яркая вспышка — пф-бум! Сноп пламени и серный дым ударили воинам в забрала.

Копейщики шарахнулись назад, заслоняя глаза рукавицами, и их строй окончательно рухнул. Прыгнув сквозь дым, я сбил командира с ног ударом плеча и выскочил за мостовые ежи.

Семнадцать секунд работы на пределе — мой физиологический максимум. Расход за бой вырос до тысячи пятисот килокалорий, опустошив запасы гликогена до нуля.

Едва я перевалил через каменный вал за мостом и заскочил в камыши, как накрыл коллапс. Перебрал полсекунды в ускорении.

Девяносто секунд полного мышечного паралича.

Ноги подкосились на суглинке, мышцы остыли ледяным пластом, а зрение сузилось в чёрную точку. Я рухнул лицом в мокрую осоку у самой воды, не в силах сжать пальцы на рукояти ножа.

Сердце отбивало редкие, судорожные удары, температура тела рухнула до тридцати трех градусов, а по коже катился ледяной пот. Девяносто секунд абсолютной беспомощности. Если бы командир Долгоруких или хотя бы один из его арбалетчиков преодолел дымовую завесу и прошел за мной двадцать метров в камыши, он мог бы заковать меня в бронзовые кандалы без малейшего сопротивления с моей стороны. Но Долгорукие не пошли в камыши. Их командир, поднявшись с земли и вытерев сажу с лица, оценил потерю шестерых воинов за семнадцать секунд, взвесил неизвестный характер пороховых вспышек и отдал сухой, дисциплинированный приказ к отступлению за речной рубеж для перегруппировки. Мирон с Селиваном, дежурившие в камышах с резервным арбалетом, подхватили мое обмякшее тело под мышки и волоком утащили в глубину заброшенной лесопилки. На девяносто первой секунде коллапс отпустил. Чувствительность медленно вернулась в пальцы рук, дыхание со свистом пробило заблокированную грудную клетку, а сердце встало на ровные семьдесят ударов.

Я сидел в камышах, опершись спиной о сырую дубовую сваю, и мелкими глотками пил горячий, жирный навар из конины, который Мирон вливал мне из деревянной кружки. Каждая ложка растопленного жира возвращала клеткам сырье для восстановления.

Но в моем мозге не было радости от успешного прорыва заставы. Это даже нельзя было назвать прорывом — так, взаимная демонстрация возможностей.

Впервые с момента пребывания в этом мире я почувствовал настоящую, глубокую системную тревогу. Я выжил и пробил заслон на мосту не потому, что был сильнее или умнее. Я выжил только потому, что выжал свой организм на сто десять процентов, сжег весь калорийный запас и вышел из боя на грани полной физиологической смерти.

Армия Долгоруких продемонстрировала мне совершенно иной уровень угрозы. Их воинов нельзя было напугать подрезанием жил, как костоломов Вяземских, или ослепить пороховой вспышкой, как ищеек Оболенских. Увидев аномальную скорость и невидимое оружие, Долгорукие не паниковали и не бежали. Они просто отступили на дистанцию, пересчитали параметры моих атак, выявили временной лимит моих вспышек и пошли перестраивать свою дисциплинированную войсковую машину под мои возможности.

Меня нельзя было победить в сухом одиночном бою отдельным воином или магом. Но меня можно было легко победить, запереть и уничтожить холодной, системной, непрерывной войсковой машиной, которая не берет паузы на эмоциональный страх и располагает бесконечными людскими ресурсами.

Я допил жирный бульон, вытер губы рукавом намокшего кафтана и проверил ход стальной рессоры на арбалете. Одиночное выживание исчерпало себя полностью. Если мы не построим свою собственную дисциплинированную и обученную систему, армия Долгоруких сотрет нас в порошок при следующем сжатии кольца.

Глава 34. Система против человека

Ночные угли в печи едва тлели, нагоняя сухой тяжёлый жар. В подвале стоял въедливый дух серы, дегтярного масла и толчёного угля.

Стычка у Южного моста показала всё без прикрас: одиночные рывки против регулярной пехоты Долгоруких — верная смерть. Офицеры Империи не поддавались панике и не шли на уличный шум. Они вбивали в грунт ростовые павезы, смыкали строй и перекрывали выходы весом брони.

Требовалось новое оружие, чтобы сбивать их монолит на дистанции, и привычка парней действовать слаженно, не теряя своих секторов.

Технологию производства чёрного пороха я держал в строжайшей тайне.

Я принципиально не делился с парнями рецептурой. Пропорции селитры, серы и угля, тончайшие нюансы многократной промывки ингредиентов и спиртовое гранулирование знал только я один. Для Мирона и Селивана процесс оставался сухой механической заготовкой: они обтёсывали сосновые пробки, отливали в изложницах свинцовую дробь и набивали внешние глиняные корпуса. Но сам состав я замешивал и взвешивал в отдельной нише подвала при плотно закрытой дубовой двери.

Для этого мира химический взрыв являлся абсолютной, немыслимой аномалией. Здесь знали лишь силу стальной рессоры да кровную магию аристократов. Появление переносного разрывного оружия ломало весь привычный баланс сил.

Я переоборудовал заготовленные пороховые заряды в первые осколочные гранаты.

В качестве корпусов использовались толстостенные глиняные горшки для обжига и обрезки чугунных муфт. Внутрь засыпалось по двести пятьдесят граммов гранулированного пороха, прослоенного рубленым свинцом, железными сапожными гвоздями с широкими шляпками и микрокварцитовой галькой.

Замедлитель я сделал на основе тёрочной серной головки и двухсекундного фитиля из плотного суконного шнура, пропитанного селитрой. Чека выдёргивалась кольцом — через две секунды после рывка происходил мгновенный детонационный подрыв.

К четырем часам дня Селиван принёс свежие вести от водовозов: тяжелая рота Долгоруких — порядка тридцати бронированных пехотинцев с двумя опытными капитанами — заходила в наш глиняный сектор, намереваясь полностью блокировать гончарную мастерскую и очистить подвалы.

Они шли шеренгами, выставив вперёд сплошную стену ростовых щитов и плотно прикрывая фланги длинными пиками.

Мы встретили их у входа в глиняный карьер.

Команда работала без сбоев и лишних слов, как элементы отлаженного механизма. Дашка заранее раздала каждому по угольному наморднику из простёганного конского волоса, исключив риски отравления пороховым дымом. Селиван засел в глубокой нише у входа, держа под рукой запасные блоки с иглами для метателя и снаряжённые арбалеты. Мирон занял позицию у пролома кирпичной стены, перекрывая правый фланг с помощью нашего пружинного мини-арбалета.

Одиночка во мне умер. Теперь я двигался с постоянной оглядкой: шаг вправо — и я перекрываю сектор Мирону, шаг влево — мешаю Селивану. Пришлось переучиваться на ходу, вписывая свои рывки в общую работу.

Из-за поворота заброшенного тракта вывалились Долгорукие.

Их было тридцать. Взрослые, тяжелые мужики в подбитых железом бригантинах и стальных шапках-саладах. Впереди шли ростовые павезы. Щиты сошлись оковка к оковке, со злым железным скрежетом, не оставляя ни щелочки для прямого выстрела. За

Я сидел за кирпичным валом и не отсвечивал. Нам нужно было, чтобы эта железобетонная махина поглубже зашла в узкую теснину между отвалами.

Первый импульс ускорения — ровно пять секунд.

Мир мгновенно увяз в густом, тягучем киселе. Звуки ухнули в глухой низкий гул, а сухая пыль замерла в воздухе. Выскочив из-за развалин, я на ходу выдернул чеку за стальное кольцо. Серная головка сухо щелкнула. Короткий замах — и тяжелый глиняный горшок полетел по крутой дуге прямо за щиты, в самую кучу второй шеренги.

Двухсекундный фитиль отгорел прямо в воздухе.

Глиняный корпус разорвало аккурат над головами второй шеренги! Оглушительный грохот сокрушил тишину карьера, превратив воздух в плотный ударный монолит.

Грохот взрыва ударил по оврагу с чудовищной, сокрушительной силой! Пф-ф-БУМ!

Ослепительный сноп огненного пламени, плотный клубок серного дыма и туча рубленого свинца, гвоздей и чугунной крошки со страшной кинетической скоростью ударили по строю Долгоруких сверху и сзади. Тяжелые бригантины не спасали от разлёта свинцовой дроби в открытые затылки, шеи и плечи. Ударная волна сминала сталь и сшибала бойцов с ног.

Первая шеренга павез рухнула вперед, подмятая собственной искалеченной второй линией. Восемь воинов были выведены из строя мгновенно — кто-то замер на глине, кто-то бился в судорогах. Щитовая стена с грохотом разорвалась на куски, превратившись в груду мятого железа и щеп.

Второй импульс ускорения — ровно пять секунд.

Я выдернул чеку и бросил вторую гранату во фланг наступавших копейщиков.

Второй подрыв разметал правое крыло наступающих копейщиков Долгоруких, превращая стройные ряды в хаос. Осколки чугунной муфты в сок перебивали деревянные черенки рогатин, сбивали каски и пробивали доспехи пехотинцев. В узком овраге встала сплошная, непроглядная завеса из чёрного порохового дыма, пыли и гари.

Суммарное время работы на пике за два импульса составило десять секунд.

Расход ресурсов — ровно одна тысяча килокалорий.

Внутренняя температура тела резко подскочила к тридцати девяти градусам, дыхание раскалилось, а по затылку скатился ледяной пот.

И тут с левого фланга хлёстко щёлкнул выстрел нашего мини-арбалета.

Мирон с противоположной стены дал точнейший залп по офицеру Долгоруких, пытаясь перестроить остатки первой шеренги. Стальной болт с коротким свистом пробил бронированный наплечник капитана, вошёл в тело и сбил его с ног.

Селиван за полторы секунды подал Мирону новый арбалет, и второй выстрел прижал к земле двух оставшихся арбалетчиков врага, пытавшихся развернуть свои вороты в дыму.

Команда сработала как единый, идеально отлаженный боевой механизм, выигрывая мне драгоценное время для манёвра и восстановления сил.

Но во время броска второй гранаты тяжелый осколок битого кирпича от подрыва чиркнул Мирона по голени. Парень охнул и завалился боком за бревенчатую загородку на дне карьера, потеряв возможность самостоятельно переставлять ноги.

Мне требовалось немедленно эвакуировать Мирона с открытого сектора до того, как рассеется пороховой дым.

Мирон весил шестьдесят пять килограммов. В моём текущем физическом состоянии, после потери тысячи килокалорий, тащить его на плечах или рывком нести на руках означало сжечь последние резервы гликогена и сорваться в трёхчасовой метаболический коллапс прямо под ногами у врага.

Я применил технику изометрического скольжения.

Вместо прямых мышечных сокращений на подъем массы я задействовал простую механику рычага и силы трения.

Я заскочил за загородку, быстро захлестнул прочный пеньковый канат вокруг кожаного пояса Мирона, упёрся стопами в нижний сосновый брус забора под углом в сорок пять градусов и зафиксировал локтевые суставы.

Используя собственный вес и инерцию уклона, я плавно потянул канат на себя.

Тело Мирона массой шестьдесят пять килограммов легко и бесшумно скользнуло по мокрой глине карьера прямо к лазу подземного подвала. Мои мышцы работали в режиме статического напряжения, забирая минимум килокалорий — на всё перемещение ушло не больше сорока килокалорий вместо трёхсот при обычном переносе.

Я втащил Мирона в подвал за десять секунд до того, как накрыл обязательный двухминутный откат.

Метаболический коллапс длился ровно две минуты.

Я лежал у входа в подземный коллектор, чувствуя, как ноги теряют чувствительность, а зрение сужается в тёмную точку. Но эти две минуты я провел в полной безопасности за дубовыми дверями укрытия, пока Селиван и Дашка закрывали засов и накладывали тугую повязку на голень Мирона.

В самом карьере стоял чистый разгром. Дым ещё толком не осел, а строй Долгоруких уже перестал существовать. Капитан Родион подбирал под себя ноги, вжимаясь пальцами в мокрую глину и держась за перебитое плечо. Вокруг — выбитые павезы, дымящиеся воронки и рваное железо. Он просто смотрел на этот хаос и не мог уложить в голове увиденное. Никакой магии. Никакой привычной поножовщины.

На них свалилась непонятная, дикая дрянь. Летающая штука, которая гремит, напрочь игнорирует сталь и за пару мгновений превращает плотный строй в кровавый фарш. Из тридцати отборных бойцов дюжина осталась на дне карьера насовсем. Ещё шестерых тяжело искромсало осколками. Всё произошло буквально за несколько секунд.

Родион воевал долго и считать умел: пытаться дальше штурмовать подвал теми, кто уцелел — значит просто добить роту. Но паршивее всего было другое. Грохот взрывов уже пошёл гулять по центральным улицам.

Бойня с непонятным взрывным оружием на окраинах города — это гарантированный визит Императорского Совета. А там и сам Император подключится. Если Император узнает, что Долгорукие ведут настоящую артиллерийскую войну на улицах из-за беглого холопа, со всего руководства Рода сдерут шкуру.

Капитан Родион поднял руку и отдал сухой, категоричный приказ:

— Отставить штурм. Раненых в телеги. Отходим за реку!

Оцепление Долгоруких снималось без суеты, по уставу. На девяносто первой секунде мышцы снова стали слушать команды, и я поднялся с известняковых плит.

Сквозь щель в кладочных кирпичах видно было, как подводы увозят солдат к городскому тракту. В этот овраг они больше не сунутся.

Я обернулся. Мирон сидел на лавке, пока Дашка стягивала бинтом его голень, а Селиван укладывал сухие патроны по коробам. Ни страха, ни дрожи в руках. Они выдержали бой против регулярной пехоты и выстояли.

Одиночка против Империи долго не протянет — какой бы высокой ни оставалась скорость, одиночные вылазки упёрлись в предел. Чтобы удержать территорию и уберечь людей, требовалась своя, обученная и снабжённая команда.

Я подошёл к столу, проверил затяжку ремня на метателе и приказал собирать ящики.

Глава 35. Вяземские отступают

Сборку первого ствола я закончил к полудню.

Над запальным отверстием казенника я смонтировал терочно-рычажный механизм. Внутрь устанавливался медный капсюль с серной обмазкой, к которому крепился стальной натяжной корд. При резком рывке за корд проволока с трением проходила сквозь серную головку, и сноп искр через запал бил прямо в пороховую камеру. Ствол я закрепил двумя коваными хомутами на ложе из плотной мореной сосны. Заряд состоял из тридцати граммов гранулированного пороха, войлочного пыжа и полутора десятков крупных рубликов свинца, перемешанных с железными сапожными гвоздями.

Для испытания я зажал ложе в стальных тисках у входа в подвал, навел ствол на сосновый брус толщиной в четыре пальца и дернул за натяжной корд из-за кирпичного укрытия. Грохот выстрела разорвал тишину подвала! БУМ-М! Густой клубок серного дыма заполнил бытовку, а сноп свинцового лома с расстояния в десять шагов превратил сосновый брус в мочало из щепок, пробив дерево насквозь. Оружие получилось тяжелым, неточным на дальних дистанциях, но обладавшим чудовищной, сокрушительной силой на близких.

Я почистил канал ствола ветошью, заново снарядил казенник и уложил дробовой ствол в глубокий внутренний карман плаща. К трем часам дня Селиван принес ведомость от заставы. Борис Вяземский прислал к границе глиняных карьеров официального геральд-вестника под белым флагом. Управляющий Рода предлагал провести прямые переговоры о прекращении конфликта на нейтральной территории в зале купеческой Гильдии Сборщиков у старого моста. Причины отступления Вяземских просматривались с полной четкостью. Конфликт с нашей группой стал для них экономически и политически разорительным. Борис потерял зачистную группу, регистрационную контору, приказную тетрадь с контрабандой руды и четверых старших костоломов. Их положение осложнилось давлением Долгоруких на реке и растущим интересом Оболенских к нашему сектору. Продолжение войны против автономного узла, использующего неизвестные разрывные технологии, приносило Вяземским только убытки и позор. Прямой расчет показывал: заключение официального перемирия являлось рациональным шагом для обеих сторон.

Я согласился на встречу, поставив условием присутствие гильдейских старшин в качестве нейтральных свидетелей. Встреча состоялась в пять часов вечера. Зал Гильдии Сборщиков располагался на втором этаже каменного дома у моста. В помещении пахло старой кожей, сальными свечами и сухим дубом. За длинным столом сидели трое нейтральных гильдейских старшин в серых кафтанах, а напротив них расположился сам Борис Вяземский.

Борис выглядел постаревшим и уставшим. На его синем суконном кафтане больше не было пышного золотого шитья, а пальцы с тяжелым перстнем лениво поглаживали дубовую столешницу. За его спиной стояли двое личных охранников с мечами, но их руки оставались на виду, подальше от рукоятей. Я вошел в зал один. На мне был суконный кафтан с медным экранирующим контурном под подкладкой, на предплечье висел двухствольный метатель, а под полами плаща покоился заряженный дробовой ствол. Мой расход энергии составлял ноль килокалорий пика я шел на переговоры, а не на бой. Я опустился на дубовую лавку напротив Бориса.

Трое гильдейских старшин в серых кафтанах сидели по центру стола. Перед ними лежала раскрытая актовая книга в свиной коже и тяжелый бронзовый рожок с чернилами. Старшины молчали, держа руки на столе: их роль сводилась к фиксации сделки и занесению условий в городские реестры.

— Один пришел, Эшер, — негромко обронил Борис. — Без охраны и жетона.

— Охрана мои параметры не меняет, — ответил я. — К делу.

Борис чуть кивнул, а я сдвинул старшинам пергамент с условиями. Торговаться я не намеревался. Требования стояли сухие и непредметные для уступок: полностью списать кабальные иски и судейские бумаги на Мирона Краева, выдать магистратский иммунитетный лист с личной печатью Бориса с запретом его людям подходить к нам ближе двух километров, и вернуть Мирону бумаги на семейный надел. Борис прочел лист до конца, не поднимая головы. Ему требовалось несколько секунд, чтобы проглотить этот текст. В его системе координат безродный уличный чужак диктовал условия Главе Великого Рода в присутствии гильдейских свидетелей.

Но выбор Борис сделал ещё до входа в зал.

— Много просишь за весовщика, — Борис достал тяжелую бронзовую печать с колосом под двойной лентой. — Но эта война обходится мне дороже. Согласен.

Он поднёс штамп к сальной свече, капнул багровым сургучом на пергамент и с треском вдавил печать. Сургуч схватился тёмным оттиском. Борис сдвинул лист ко мне, я забрал пергамент и убрал его под плащ.

Старшины оттиснули свои знаки в роговые книги, поднялись и вышли. Охранники Бориса отступили за дверь, оставив нас вдвоём.

Борис поднялся, поправил перстень и поглядел на меня без былой спеси.

— Выиграл ты, Эшер, — тихо вымолвил он. — Парня вытащил, контору сжёг, Род отступить заставил. Думаешь, вырвал свободу?

Он опёрся сухими пальцами о край дубового стола и продолжал:

— Ты не хочешь принадлежать.

— Я понимаю. Но ты не понимаешь главного, чужак. Без принадлежности в этом мире ты уже мертв. Просто еще не упал.

Я молчал.

По его разумению человек без Рода оставался дичью, которую раньше или позже раздавит любой, у кого есть сила. По-своему он был прав для этого мира. Но он не ведал ни про мой дробовой ствол под плащом, ни про печень, сожравшую яд за ночь, ни про то, что мы строим свою систему.

— Расчёт закрыт, — ровно произнёс я и поднялся с лавки.

Борис наклонил голову, развернулся и вышел в коридор к своей страже.

На черепичный двор я вернулся под сумерки. В подвале чадила печь, пахло солёной кониной и сушёной полынью. Я сгрузил на стол перед Мироном пергамент с сургучным колосом Вяземских.

Мирон взял бумагу, пробежал глазами по чернильным строчкам и обомлел. Кабала, давившая его отца и загнавшая его самого в подвал, отменялась подчистую.

— Всё… — прошептал он, и пальцы его затряслись, а по щекам потекли слёзы. — Всё, Эшер… Мы больше не беглые…

— Никакой стражник теперь

Дашка глянула на бумагу и молча вернулась к отвару.

Войну с Вяземскими мы закрыли: глава Рода поставил печать на документе. Но мира это не давало. Полки Долгоруких стояли за рекой, а ищейки Оболенских караулили тракт.

Я достал из плаща дробовой ствол, проверил тёрочный зацеп на казённике и подкинул дров в печь.

Глава 36. После победы

Под настилом заброшенной лесопилки воздух застоялся, пропитавшись запахом прелых сосновых опилок, речной тины и тяжелой смазки заклинивших чугунных шестерен.

Потолочные балки из мореной лиственницы покрылись глубокими продольными трещинами от вековой сырости, но верхний тесовый щит держал настил прочно, не пропуская холодную морось внутрь нашего бункера.

Базовый метаболизм полностью стабилизировался на отметке в две тысячи шестьсот килокалорий в сутки.

Мой внутренний аудит физического состояния больше не фиксировал скачков температуры или следов воспалительных процессов в мышечных тканях. Ожог от магического амулета на левом плече окончательно затянулся плотным безволосым румянцем, а надорванные волокна левых ребер стянулись без образования спаек.

Сухой паек из соленой конины и разваренного ячменя, который Дашка распределяла дважды в сутки, полностью перекрывал энергетические потери организма в состоянии покоя. Нам требовалось экономить ресурсы, поскольку внешняя блокада Оболенских временно отсекала нас от легальных источников белка.

Я сидел на пустом ящике у печи и правил лезвие ножа. Мелкий серый шлам отслаивался от режущей кромки темными нитями, оседая на пальцах засаленной пудрой. Каждый проход клинка давал сухой шелест — угол заточки я держал на глаз, чтобы сталь уверенно шила плотную кожу.

Рядом на плахе лежал пергамент с багровым сургучом Вяземских. Печать остыла и превратилась в хрупкую корку. Савелий больше не имел права соваться сюда, но реальной безопасности этот лист не добавлял.

Вяземские временно убрали посты, но в общем городском реестре моя строка оставалась пустой. Без родового клейма ты просто лишний сор. Пустое место, которое выметают из кварталов при первой же облаве.

Я перевел взгляд на Мирона. Тот сидел на сосновой стружке, бережно вытянув раненую голень. Повязка из болотного подорожника под его кафтаном подсохла, пахла смолой и горьким болотным торфом.

Регенерация его тканей шла в пределах нормы для местных людей, хотя скорость деления клеток уступала моим показателям в три-четыре раза. Мирон приподнялся на локте, сосновая стружка с сухим шорохом посыпалась с его коленей на земляной пол. Его лицо все еще сохраняло бледность, но в глазах больше не было того дикого, лихорадочного блеска, который я фиксировал в первые дни после ранения. Он аккуратно потрогал пальцами суконную ткань кафтана в районе ребер. Травмированная плевра срослась, легкое работало на полную мощность, обеспечивая нормальный газообмен без признаков гипоксии. Ты этот пергамент Бориса береги, Эшер, негромко проговорил Мирон, кивнув на плаху у печи. Для наших людей в порту сургучная печать Рода это как щит. Савелий теперь и близко к нашему подвалу не сунется, закон не велит. Но на улицах все равно неспокойно. Капралы Долгоруких шлюзы заперли, все баржи с зерном под арест взяли. Еды в городе нет. Мужики на причалах говорят, что к зиме начнется настоящий мор. Цена растет из-за перекрытых шлюзов, ответил я.

— Кланы делят транзит. Вяземские попробуют прорвать заслоны, но у армии позиция выгоднее.

— Да плевать им на наше тягло, — Мирон вздохнул и сплюнул щепку. — Кланы делят причалы, а у безродных дети голодают. Савелий вчера у соседей двух пацанов забрал на работы. Мать выла у ворот, да кто ее станет слушать. Нет приписки — ты просто сухой суглинок под сапогами.

Я спрятал брусок и застегнул кафтан. Сукно с набивкой держало тепло, а медь гасила зуд в затылке.

Я выбрался наружу через дренажный лаз на берег канала. Туман стоял серой стеной. Под ногами чавкала глина. Я шел вдоль бревенчатых заборов кожевенных складов, занизив центр тяжести. Река совсем опустела из-за пикетов Долгоруких. На том берегу, под соляным навесом, затаился следопыт Оболенских: латунная труба смотрела в мою сторону. Стрелять они больше не пробовали, но вели учет каждой моей вылазки. У верхнего моста застыла карета Кочетовых. Их люди в синих кафтанах с серебряным шитьем о чем-то спорили с извозчиками, но взгляды держали на мне. Агентам Кочетовых была нужна добыча, и их карета у моста не двигалась — они выжидали, когда голод вынудит меня взять золото.

На их взгляды я не отвечал. Шел ровно. Окраинная грязь уступила место известняковым плитам. Дома из красного кирпича давно обросли печной копоти. По желобам вдоль стен текла помойная жижа. Воняло тяжело и душно — прокисшим тестом и мокрой кожей.

На площади у ратуши всё замерло. Ни привычного гвалта зазывал, ни шума — глушь и молчание. Народ в серых кафтанах сбился в полукруг, засунув руки по самые локти в карманы.

Я прижался спиной к сырой кирпичной стене лабаза. Пульс у этих мужиков читался прямо по сонной артерии без всяких приборов. Обычный, въевшийся в кости страх перед Родом. Толпа просто мокла под дождем и не шевелилась.

На еловом помосте сильно пахло свежей смолой. Приказчик Вяземских лениво крутил на пальце золотой перстень, прижимая локтем пергамент. Возле него застыл палач — здоровый детина в засаленном кожаном переднике. В руках качался тяжелый топор из грубого кричного железа. Обух весь в раковинах, но само лезвие кузнецы вывели остро, как бритву.

Перед плахой на коленях держали парня. Холщовая рубаха на спине лопнула, голяком выставив кривой от рахита позвоночник и острые ребра. Звали Филиппом. Парень судорожно скреб ногтями по мокрым доскам, оставляя глубокие белые борозды. Клейма на запястье не было — так, обычная портовая грязь, без имени и без прав. Савелий монотонно, глотая слова, читал приговор за воровство зерна. В толпе никто не вздохнул. Филипп не кричал, лишь судорожно ловил ртом ледяную морось, а челюсть его ходила ходуном. Заступаться за него было некому, выкупить тело — нечем. Такие в этих кварталах исчезали молча. Палач наступил тяжелым сапогом на его левое плечо, прижимая парня к доскам, перехватил его правую руку за запястье и уложил ладонь на железную оковку колоды. Короткий замах. Железное лезвие тяжелого топора со свистом рассекло сырой воздух площади. Сухой, тупой удар металла о дерево и кисть парня отлетела в сторону, шмякнувшись в грязную лужу у подножия помоста. Парень на секунду выгнулся дугой, его рот широко раскрылся, но из горла вырвался лишь жалкий, захлебывающийся сиплый хрип.

Темная венозная кровь толчками пошла из обрубка, заливая

Палач лениво спихнул Филиппа с помоста прямо в серую мокрую грязь и принялся не торопясь тереть топор ветошью. Я постоял еще немного у лабаза, слушая, как затихает шарканье сотен ног — толпа расходилась молча, убирая глаза. Савелий уже садился в карету, даже не глянув на тело. У их порядка не было сбоев, спорить-то никто и не думал. Нет клейма на руке — значит, ты просто сор. Лишний сор, который выметают при первой уборке.

Я сунул ладони поглубже в карманы кафтана. Кожа на запястьях чистая, без чужих меток, но радоваться тут было нечему. Быстрые ноги давали лишь временный зазор. Да и весь этот расчет держался на сытом брюхе — сырость под курткой уже заставляла мелко дрожать, сжигая силы. Я глянул вслед уходящей толпе и прикинул наши запасы в погребе. Конины хватит на неделю, соли — чуть больше. Но если Долгорукие шлюзы не откроют, Дашка не принесет свежих болотных трав, а Мирон со сломанной ногой еще долго не сможет толком ходить. Караулить по ночам в одиночку я просто не протяну, глаза закроются.

Мне требовалось не отсиживаться по подвалам, а учить парней караулить подходы. Нужна была своя группа. Стабильная ячейка. Если останусь один, меня зажмут в тупик, где моих секунд ускорения не хватит против сотни щитов. Рано или поздно закончится порох.

В ледяной камере планетоида одиночество считалось нормой. Раньше вокруг были только датчики да кабели — ни единой живой души. А тут всё иначе. Одному нору против целого города не удержать: свалишься от усталости, сомкнешь веки — и накроют.

Самая морока — не в том, чтобы выжить самому. Куда сложнее заставить выживать остальных. Нам нужен был крепкий костяк, способный держать удар и без того, чтобы я встревал в каждый замес. Своя группа.

Я развернулся и пошел по известняковым плитам к каналу. Ветер сгонял серый печной дым с крыш купеческого посада, на лицо садилась мелкая морось. Пальцы в кармане привычно сжались на рукояти ножа. Отсиживаться под настилом хватит — пора собирать своих.

Глава 37. Человек без людей

Под навесом заброшенной лесопилки за ночь выдуло всё тепло. Пахло смолой и речным илом. Я сидел у печки и лениво стругал дубовый колышек. Тело грелось: еды хватало, да и вчерашний ожог на плече подсох и больше не мешал двигать рукой.

Мирон аккуратно протирал ветошью стальную дугу арбалета. Селиван раскладывал по мешкам сухие патроны, а Дашка у печи растирала в каменной ступке корни полыни. Пестик ходил по кругу со знакомым скрежетом.

Эти трое оставались моим единственным заслоном в городе — других людей за этим порогом я не знал. Моя сила, что спасала от облав и помогала выбивать посты Вяземских, одновременно отваживала от нас любых чужаков. Вокруг застыла глухая пустота.

Местные видели во мне опасного зверя — бледного чужака, который не боится капралов и за секунду ломает пальцы. Обычные безродные обходили забор лесопилки по широкой дуге, стоило им только разглядеть мой кафтан в тумане. Безопасность оборачивалась одиночеством.

Дашка со стуком бросила пестик на плиту. Утерла лоб рукавом и косо глянула на парней у огня.

— Слышь, Эшер, — сказала негромко. — Давай начистоту. Мирон твой хромучий еще недели три пластом пролежит, толку от него ноль. А Селиван — писарь комнатный, руки тонкие, ведро воды до порога не допрет.

Она коротко смерила взглядом сырые стены подвала:

— У меня изба на окраине, за южным обрывом. Стены крепкие, крышу по весне дранкой перекрыла, да одной тяжело. Надо и больных ходить, и солод варить, и на болота за травой бегать. Перебирайся ко мне. Будешь воду таскать да дрова колоть. В сарае сухо, соломы свежей подстелю. Ты мужик здоровый, а мне лишние руки позарез как нужны.

Ни жалости, ни двойного дна. Обычный размен: сырая крыша и печь за рабочие руки. Мне такой вариант подходил. Изба знахарки — нормальное укрытие в жилом районе, где на чужака в сером сукне караул сразу коситься не станет. — Ладно, — ответил я. — Перенесем вещи до темноты.

Но прежде чем устраиваться на новом месте, требовалось выгрести запасы из ям у выжигательных печей. Оставлять там соль, сухую конину и кованое железо было глупо — каждый мешок еды и металла теперь ценился на вес серебра. Мы с Селиваном вышли к оврагам за час до заката, когда над каналом поднялся туман.

Дорога через овраги была скользкой, под ногами чавкала белая известковая каша. Руины печей в сумерках казались призрачными. Дождь давно смыл следы крови с камней, но воронки от взрывов наших глиняных фугасов все еще чернели на дне котлована, заваленные мутной дождевой водой. Тайник под просевшим настилом третьей печи оказался нетронутым. Ищейки Оболенских торопливо покинули овраги после разгрома и не стали прочесывать битые кирпичные завалы.

Мы вытащили из ямы два тяжелых холщовых мешка. В первом лежали завернутые в промасленную ветошь куски круто соленой конины отличный калорийный резерв, способный храниться в сырости несколько месяцев. Во втором мешке звенели кованые скобы, обрезки стальных рессор от сломанной повозки и три рулона шелковой сети со свинчатками. Селиван взвалил мешок с железом на плечи, согнувшись под весом металла, но упрямо потащил его по склону. Я закинул мешок с кониной на плечо, распределив вес по оси лопатки при такой схеме мышцы спины не испытывали лишнего напряжения, сберегая энергию.

К темноте вещи перетащили. Изба знахарки стояла на самом краю южного обрыва, закрытая от дороги ракитовым кустом. Известковый раствор в пазах толстых

Серебро в кошельке понемногу кончалось, а сидеть без дела на чужой муке я не собирался. Нам требовался заработок, но соваться в порт или на склады под надзор капралов было глупо.

Я решил взяться за кузнечное дело. Местные ремесленники работали примитивным инструментом: плотники прожигали отверстия в плахах каленым железом, обугливая края, а бондари стягивали обручи клиньями, которые быстро рассыхались от сырости.

Из остатков такелажного лома и рессорных пластин можно было получить отличные заготовки. В углу дровяника мы сложили горн из глины и кирпича. Вместо мехов я приспособил дырявую бочку с кожаной перегородкой и рычагом — Селиван помогал качать воздух, пока я раздувал уголь.

Я начал со сборки ручных коловоротов со сменными сверлами. Прутья гнул вручную на наковальне, насаживая сверху поворотную головку из дубового комля. Дерево пропитал горячим жиром, чтобы шарнир ходил мягче.

Сложнее всего вышли сами перьевые сверла. Я рубил рессорную сталь на пластины, вытягивал их на углях и выводил режущую кромку. Чтобы железо не гнулось при работе, я засыпал готовые перья в коробку с березовым углем, замазал стыки сырой глиной и держал в раскаленном устье печи три часа.

После прокалки я резко опускал раскаленные сверла в бадью с конопляным маслом. Закалка вышла идеальной: напильник лишь скользил по серой поверхности стали, не оставляя даже мелкой риски. Режущая кромка перьевого сверла без труда резала сухое дубовое дерево, не тупясь и не крошась. Помимо коловоротов, я отковал три пары пружинных ножниц для стрижки овец и резки кожи. Конструкцию подсмотрел в архивных картах памяти: две каленые пластины соединялись дугообразной витой пружиной из такелажного стального корда. Ножницы резали плотную чепрачную кожу будто сухую лучину — каленая сталь сама отжимала лезвия назад.

На всю работу ушло дня три. Утром я завернул готовые вещицы в чистую рогожу и пошел на ремесленный рынок, к соляным амбарам. В тесном проулке между бондарными да плотницкими лавками, как обычно, толпился народ. Я остановился у верстака старого Еремея. Бондарь как раз мучился — пытался прожечь дыру под шкант в дубовой клепке раскаленным железным прутом. От горелого дерева валил едкий дым, а дыра выходила кривая, вся в черной гари.

— На, дед. Попробуй-ка вот это, — я протянул ему коловорот.

Старик оглядел гнутый прут с деревянной ручкой, хмыкнул, но инструмент взял. Приставил сверло к плахе и крутанул раза три. Острая сталь с тихим хрустом вошла в сухое дерево, из-под лезвия пошла крупная светлая стружка. И пяти секунд не прошло, как перо вышло с той стороны, оставив чистую круглую дыру без всякой гари.

Старик бондарь так и замер. Провел пальцем по сухому краю, примерил дубовый шкант — тот вошел как надо, вплотную.

— Батюшки… — прошептал старик, вертя коловорот в руках. — Это ж сколько времени экономится. И доска сухая остается. Откуда у тебя такое железо, мастер? Чьих будешь?

— Я сам по себе, — ответил я. — Зови Эшером. Инструмент продается.

За коловорот и три сменных пера бондарь выложил три серебряные гривны — тяжелые, грязные монеты. Еще две гривны мне отдал шорник в соседнем ряду за ножницы. Тот проверил рез на жестком чепраке, крякнул и сразу убрал инструмент в сундук, боясь, что я передумаю.

Пять серебряных монет за полдня. Этого запаса хватало, чтобы покупать овес, пшено и соль три месяца подряд, не нанимаясь на причалы и не светясь перед Савелием. У нашего бункера появился надежный зазор.

К сумеркам я возвращался к южному обрыву. Холодный ветер гнал по оврагам серую влажную морось, пахло мокрым известняком и печным дымом из верхнего посада. Я шел ровно, не торопясь.

У самого поворота к избе из тени ракитового куста бесшумно вышагнул человек.

Я замер на месте, опустив плечи и положив ладонь на рукоять ножа. Я был готов к рывку, но сталью в кустах не пахло, да и гул в затылке молчал — ни амулетов, ни патрульных Долгоруких рядом не просматривалось.

У забора терся малец в драном сером армяке без всяких блях. Плечистый, но горбился по-зимнему, как гнут спину все портовые работяги. Руки пустые. Он вытянул вперед раскрытые ладони, и пальцы у него мелко дрожали то ли от речной сырости, то ли от паники. Парень мазнул глазами по моему лицу, скосился на рукоять ножа и судорожно сглотнул. Зубы у него мелко постукивали.

— Мастер Эшер… — выдавил он шепотом. — Я Филиппов брат. Митькой звать. Тот, которому вчера руку… на площади… Филипп — брат он мне.

Митька качнулся вперед, запнулся оборванным сапогом и прямо так, с ходу, рухнул на колени в дорожную жижу.

— Возьми к себе, мастер! — он ткнул в мою сторону грязными ладонями. — Брата в шахты угнали, мать умом тронулась, а меня Савелий завтра на лесопилку запрет за долги. Мне деваться некуда. Научи выживать. Буду воду таскать, мехи у горна качать, любую грязную работу делать. Не бросай меня тут.

Я молча смотрел на него сверху вниз. В затылке дернуло тупой фантомной болью — привет от старых демпферов с планетоида, но я просто мотнул головой, стряхивая спазм. Мальцу действительно было некуда идти. Износ его тела на лесопилке Вяземских занял бы от силы полгода, а мне в бункере как раз требовался человек для черной работы.

Я медленно снял пальцы с рукояти ножа и убрал руку в карман.

Глава 38. Предложение

Под тесовым навесом Дашкиного дровяника царил привычный запах сырого известняка, недавно колотых сосновых поленьев и въедливой полынной гари, сбиваемой низким ветром прямо из печной трубы. С севера, со стороны дальних речных причалов, полз плотный, пропитанный болотной тиной и речным илом туман. Он медленно оседал на бревнах изгороди мелкими, ледяными каплями росы, превращая выцветшую древесину в скользкий, темный горбыль. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструментарий. В узких отсеках сухой липовой шкатулки занимали свои места трехгранные личные напильники, компактные ручные тиски с винтовым зажимом и тугие мотки тонкой латунной проволоки. Медный провод, перебранный мною полчаса назад, местами позеленел от постоянной сырости и лип к подушечкам пальцев неприятной, слегка кисловатой пленкой. Мой внутренний диагностический протокол подвел суммарный итог работы систем за последние семьдесят два

Ни беготни по скользким крышам, ни быстрых ножевых стычек в портовых заулках, ни резких мышечных вспышек, сжигающих калории. Внешне все казалось спокойным. Но внутри держалась аномалия. Пульс в покое упрямо стоял на семидесяти восьми ударах в минуту. При нормальном раскладе мое сердце отбивало ровные шестьдесят два. Семьдесят восемь — явный знак внутреннего сбоя. Тело работало в режиме ожидания удара, хотя кругом было тихо. Очередной сбой, который не получалось убрать простым расчетом. А причиной был Митька. Парень возился у дубовой колоды посреди двора уже третий час подряд.

Он не произнес ни единого слова жалобы, хотя его биологические ресурсы были практически на исходе. Сначала он в одиночку притащил от дальнего колодца четыре тяжелых дубовых ведра, доверху залив водой Дашкины баки для выварки солода, а теперь без малейшей паузы взялся за колун, намереваясь расправиться с кучей сучковатых сосновых плах. С точки зрения биомеханики его действия выглядели катастрофически неэффективно. Митька заносил тяжелый топор слишком высоко над головой, неоправданно сжигая запасы гликогена в дельтовидных мышцах и плечевом поясе, а затем с хриплым, надрывным уханьем всаживал каленое железо прямо в косой, заплывший густой смолой сук. Лезвие со свистом и глухим треском вязло в упругой древесине. Парень чертыхался, выгибал сутулую спину и обеими руками выдирал расшатавшееся топорище из пня, чтобы через пару секунд повторить ту же самую ошибку. Серый кафтан на его лопатках насквозь потемнел от пота, а с козырька промокшего картуза на взбухший нос капали мутные дождевые струи.

Загнав колун в очередную плаху по самое обушье, Митька наконец остановился. Он тяжело утер лоб засаленным рукавом, судорожно сглотнул вязкую слюну и, слегка приволакивая левую ногу, пошел под навес. Ладони у него были вымазаны в сосновой смоле и черной угольной пыли, а пальцы мелко подрагивали от перегрузки. Мастер Эшер… прохрипел он, останавливаясь в двух шагах от моего верстака и глядя мне прямо в глаза. Воду я принес. Дрова доколю. Парень перевел дыхание, его сутулые, но широкие плечи под серым кафтаном судорожно напряглись:

— Научи меня выживать, мастер. Сделай сильным, как ты. Научи драться, чтобы капралы Савелия больше не могли согнуть меня на причалах. Научи держать удар. И уходить от него научи.

Я молча поднял голову и посмотрел на него сверху вниз. Мой взгляд привычно скользнул по его плечам, оценивая плотность мышечной ткани, осанку и пропорции скелета. Митька обладал абсолютно обычными биологическими параметрами местного человека. У него не было модифицированной ДНК, дававшей непревзойденную скорость нейронных реакций и мгновенную клеточную адаптацию к внешним токсинам.

Его жилы работали со стандартной скоростью обычного человека, а сухожилия не выдержали бы и доли секунды предельного ускорения — мышцы просто лопнули бы вдоль волокон при первом же резком рывке.

— Твои кости не выдержат, — ответил я, складывая напильник в брезентовую сумку. — Моё обучение тебя покалечит. Руки не успеют за мыслями, а в настоящей драке у тебя нет права на задержку. Данные не те.

Митька побледнел. Его губы затряслись, но он промолчал, только кулаки стиснул так, что подсохшая смола на ладонях потрескалась. На его щеках выступили темные пятна от злости и застарелой обиды.

— Я крепкий, мастер… — выдавил он хрипло. — Я мешки по сорок килограммов на причалах с двенадцати лет таскаю. Выдюжу. Любые побои стерплю. Ты только скажи, что делать.

— Дело не в побоях и не в мешках, — я спокойным движением затянул ремень на инструментальном ящике.

— У твоих костей есть жесткий лимит, за который ты не прыгнешь, сколько бы дров ни наколол. Мой ответ — нет. Учить не стану.

Митька застыл. В его глазах отразилась тупая, серая пустота. Он посмотрел на мои ладони — сухие, чистые, без единого следа работы. Спорить дальше он не пытался: в порту скулить перед сильным было не принято. Он медленно развернулся и побрел назад к дубовой колоде — выбивать застрявшее в смоле железо.

Я вернулся к верстаку и разложил на плахе чертежные листы. Семьдесят восемь ударов в минуту. Пульс упрямо продолжал фиксировать ровный стресс. Это мешало работать. Я заставил себя сосредоточиться на схемах. Все наши возможности в этом районе пока держались только на двух вещах — наручном метателе игл и компактном арбалете из рессорной стали.

Оба вида оружия демонстрировали высочайшую эффективность, но они имели один фундаментальный изъян: их использование требовало моей индивидуальной скорости реакции, точности движений и идеального глазомера. Обычный человек из местных, получив в руки такое оружие, в реальной хаотичной свалке просто не успеет взвести механизм или прострелит собственную ногу.

Мирон более — менее научился справляться с арбалетом, несколько раз очень неплохо попадал, но так сможет не каждый.

Чтобы «Стая» могла эффективно удерживать под контролем территорию базы без моего постоянного личного участия, требовалась совершенно иная инженерная концепция. Нужна была простая, дешевая и надежная механика, где масса, площадь поражения и фактор неожиданности полностью компенсируют медленную реакцию человека.

Первое направление — ручные разрывные гранаты для обороны базы. За основу логично взять обычную тонкостенную глиняную крынку или керамический кувшин из-под мази. Сухой обожженный черепок при подрыве изнутри дает идеальную, очень кучную россыпь мелкокалиберных острых осколков. На дно глиняной крынки идет пороховая мякоть — селитра, сера и мелкий уголь, та же засыпка, что я отмерял для фугасов. Сверху — рубленый свинец, гвозди и чугунная стружка. В сырости обычный фитиль тухнет, так что запал ставлю тёрочный. В горловину встаёт медная гильза со спичечным составом, внутрь — каленый зазубренный штырь на кольце. Дёрнул кольцо — металл скребет серу, искра с ходу бьет в порох. Холщовый замедлитель даст пару секунд на бросок. С такой штукой Селиван один удержит в овраге строй тяжелых щитоносцев.

Следом шло пневматическое ружье для тихой работы. Насос собирается из латунной гильзы и кожаного поршня в сале. Воздух идет в медный баллон под стволом. Десяток движений рычагом — и в накопителе встают тридцать-сорок атмосфер.

Подпружиненный клапан ударного типа при сбросе выталкивает латунный дротик из латунного ствола на двадцать-двадцать пять метров абсолютно без хлопка, вспышки и дыма. А если смазать трехгранное острие дротика концентрированным выжимом из болотных травок противнику для летального исхода хватит даже легкой царапины в предплечье.

Третье направление вспомогательное химическое средство: светошумовые и дымовые шашки. Плотно запрессованная смесь селитры, сахара и измельченного угля в берестяной гильзе при сгорании дает густой, удушливый сизый дым, мгновенно перекрывающий видимость в узком дворе или коридоре. Если добавить в

Я всматривался в эскизы, вычерчивая ногтем линии на промасленной бумаге, но глухие, ритмичные удары колуна со двора продолжали сбивать мне настрой. Я снова остановился. Кого я пытался обмануть этим математическим анализом? При чем тут на самом деле скорость нейронных синапсов Митьки? При чем тут его мышечный предел или плотность сухожилий? Чтобы бросить глиняный горшок с терочным запалом под ноги нападающим или дернуть бечевку растяжки в темноте подворотни, не нужны сверхчеловеческие рефлексы. С подобной задачей справится и подросток, и калека — достаточно забить базовый алгоритм до автоматизма.

За этим расчётом стоял промороженный титановый куб планетоида-тюрьмы: сорок герц гула регенератора, нержавейка панелей, сухой стук манипуляторов. Там одиночество являлось рабочей нормой выживания. Никаких чужих сбоев, никакой ответственности за чужой износ — только предсказуемый металл и законы механики. Ни чужих соплей, ни сукровицы на настиле. Но на затопленных дождём улицах эта схема давала сбой. Одиночку здесь пережёвывают быстро — патруль за патрулём, пока не кончится ресурс.

Чтобы удержать этот сектор, чтобы построить полноценную оборону базы, нужна группа. Нужна Стая. А группу невозможно собрать и удержать без принятия ответственности за тех, кого ты в нее берешь. За их ошибки, за их слабости, за их жизнь и смерть. Я отказал Митьке не из-за его суставов, медленных мышц или плохой физики. Я просто струсил. Я испугался, что его возможная смерть или увечье в процессе моих жестких тренировок станут моим личным, неустранимым сбоем в расчетах.

Испугался снова пустить кого-то в свой внутренний периметр и почувствовать боль, когда этот биологический объект прекратит функционировать. Я поднялся с сосновой лавки, одним движением сгреб листы с чертежами в плотный ком и сунул их глубоко под тяжелую плаху. Во дворе секла ледяная водяная морось. Митька все так же торчал у колоды. Его пальцы окончательно посинели от холода, мокрый кафтан лип к лопаткам, но он с глухим, сухим сопением раз за разом вогнал каленое железо в один и тот же вязкий сосновый сук. Я вышел из-под навеса и подошел к нему вплотную.

— Брось топор, сказал я ровным, сухим голосом. Железо искрошишь.

Парень замер, тяжело и прерывисто дыша через нос. С намокшего козырька его картуза прямо на засаленный воротник капала мутная дождевая вода. Глаз он не поднимал, ожидая, что я сейчас просто прогоню его прочь со двора.

— Ты бьешь в самый центр сука, — я без усилия выдрал топорище из его закоченевших, сбитых до мяса пальцев. — Там волокно имеет максимальную плотность. Так ты только сжигаешь энергию и тупишь кромку. Удар надо вести по касательной, в зазор между кольцами — там волокно сдаётся сразу.

Я перехватил мокрую рукоять ближе к комлю, чуть сдал бедром и сбросил железо по короткой дуге. Колун ахнул, и сосновый чурбан с треском развалился надвое.

Я вложил топор обратно в его заскорузлые пальцы.

— На рассвете у дверей. Начнёшь с чурбанов. Пока не научишься не жечь силу впустую, к нормальной работе не подпущу.

Митька мёртвой хваткой впился в топорище, сжав зубы.

— Спасибо, мастер… — сипло выдохнул он.

Я повернулся и ушёл в пристрой. В глубоком кармане кафтана пальцы сами нащупали холодную сталь. Пульс вернулся в норму.

Глава 39. Решение

Рассвет над южным обрывом вставал серый, размытый речным туманом. Холодная водяная пыль летела под тесовый навес Дашкиной избы, оседала на сосновых плахах у порога мелкими скользкими каплями. Медный провод, валявшийся на верстаке у стены, позеленел от постоянной сырости и неприятно лип к пальцам кислой окисью. В воздухе стоял тяжелый, сырой дух мокрого известняка, сосновой щепы и болотного дегтя. Я сидел на сосновой плахе в дальнем углу мастерской, неторопливо раскладывая по ячейкам деревянного ящика свой рабочий инструмент. Мелкие личные напильники, тиски с винтовым зажимом и мотки проволоки занимали свои места в пазах. Я выложил на сухую доску пять серебряных монет, заработанных вчера на рынке за коловороты и пружинные ножницы. Металл был холодным, тускло отсвечивал в полумраке дровяника. Я стал прикидывать цифры. Обучение одного человека требует три тысячи килокалорий в сутки в течение тридцати дней. Девяносто тысяч килокалорий за полный цикл. Чтобы обучаемый перестроил сухожилия, научился держать баланс на скользкой глине и не сдыхал от холода на часах, его тело требовалось регулярно снабжать белком и жирами.

Без еды этот процесс не пошел бы. Каждый новый рот в нашем подвале — это не просто лишний боец, а постоянные расходы. Придется выменивать на рынке больше ячменя и свиного жира, иначе сил у парней на тренировки не хватит.

Я взял обгорелую сосновую лучину и принялся чертить прямо на светлой липовой доске, которую нашел в дровянике. Угольная пыль сыпалась на желтые годовые кольца древесины, забивалась под ногти. Рисунок не походил ни на герб Рода, ни на параграфы воинского устава.

Я не думал создавать новый Великий Род. Их уклад слишком тяжел. Всё держится на одном хозяине — убери его, и вся община валится в грязь, как мокрый тес. Это как заклинившая водяная мельница со слишком тяжелыми дубовыми шестернями: если колесо встало, трение мигом сожжет деревянные зубья дотла. Слишком много тяжести.

С войском тоже связываться глупо. Солдаты жрут мешками, требуют припасов и сразу привлекут внимание воевод Долгоруких.

Я чертил то, что на моем языке называлось архитектурой автономной группы с распределенной ответственностью. Схема простая: каждое звено живет само по себе, без приказов сверху. Если Долгорукие накроют один подвал, остальные узлы цепи продолжат работу. Одиночное звено должно иметь свой зазор, свои припасы и свои вести.

Для этого требовалось жестко поделить задачи между людьми.

Мирона я планировал сделать начальником безопасности будущего лагеря. Сквозь щель в дверях видно было, как он не торопясь обтирает засаленной тряпкой стальное плечо арбалета. Срез на каленом металле затвора тускло блестел под слоем дегтя. Мирон всю жизнь провел в порту, знал повадки уличных воров, привычки капралов и слепые зоны у соляных складов.

Он знал, где стража берет взятки рыбой, а где прирежут за медный грош. Мирон читал причалы с ходу. Он сможет караулить проулки, ставить растяжки с колокольчиками и держать периметр. Голень

Угольный огрызок оставил на сухом тесе три черты с перекрёстным срезом.

— Имена из книги убрать, Селиван. Вместо них — этот знак, сдвиг на три полосы. Заберут Вяземские тетрадь — найдут никчемную пачкотню.

Он наклонился к доске, суетливо застёгивая засаленный ворот кафтана. Протёртое на локтях сукно трещало, в рукава по самые запястья въелась синяя тушь.

— В управе нас учили шифрам, но от этого знака дьяк чокнется.

— Писцы на портовых весах — тоже твоя часть. Они учитывают руду Оболенских и смены на шлюзах. Вытащишь из них выписки за пару полушек.

Селиван сжал перо, скребанул остриём по ногтю и коротко кивнул. Он уже прикидывал в уме, кого из бывших сослуживцев в портовой управе или у дровяных складов можно прикормить мелким серебром.

С ролью Дашки и Митьки я определюсь позже, когда малец покажет свои физические пределы на тренировках. Дашка уже выполняла роль медика и закупщика трав, ее изба была идеальным прикрытием, в силовую схему ее встраивать не имело смысла. Митька пришел к дровянику на самом рассвете, как и обещал. Тяжёлый колун в его руках был бережно завёрнут в кусок сухой рогожи. Сам Митька стоял у плетня, шмыгая носом от сырости и переминаясь с ноги на ногу в рваных сапогах.

Учить его ножевому бою смысла не было: скорость отклика низкая, любой опытный противник срежет его на первом движении. Я заставил его таскать сырой сосновый кряж по скользкому глиняному склону. Дерево напиталось речной водой, отяжелело и выскальзывало из пальцев из-за болотного ила.

— Перенеси вес на пятки, — я смотрел на него с бровки обрыва. — Зафиксируй таз. Нагрузка должна идти на кости бёдер и колена, а не на поясницу. Согнёшь хребет — спина откажет через двадцать минут. Привыкай держать баланс.

Митька спотыкался, трижды валился лицом в суглинок, но молча поднимался, снова подхватывал скользкий кряж обеими руками и пёр вверх. Сырая глина на сапогах нарастала пластами, утяжеляя ноги с каждым шагом.

На ладонях лопались водянистые мозоли, сукровица мешалась с рыжей грязью, но парень молчал — только в груди свистело при каждом выдохе. До пристроя он дошёл на пределе, подтягивая ноги за счёт бёдер.

В углу его колотил крупный мышечный озноб. Он забился в солому, сжавшись в комок, чтобы унять дрожь в суставах.

Я поставил на кирпичи перед ним глиняную миску — горячая конина, разваренный горох, густой топлёный жир. Парень схватил ложку, давясь паром. Руки ходили ходуном, железо со звоном билось о глину, а жирные капли летели на холщовые штаны. В печурке трещали сосновые лучины, выгоняя сырость из угла. Через десять минут кожа на его скулах потемнела от притока крови.

— Завтра ты можешь уйти, — сказал я. — Савелий занят шлюзами Долгоруких, караулить тебя некому. Но если останешься — твоя воля кончится. Твое тело пойдет в мое дело. И легкой работы не будет, придется терпеть усталость каждый день.

Митька облизал деревянную ложку, опустил пустую миску на солому и поглядел на меня. Рукав кафтана прошёлся по его губам, сдирая с подбородка жир. Парень поднялся с соломы, оперся о бревенчатую стену и выпрямил спину.

— Я останусь, — просипел он, не отводя глаз. — К Вяземским возврата нет. Буду качать мехи, таскать тес. Что скажешь — то и сделаю.

Я кивнул.

Под навесом дровяника пахло мокрой хвоей и сырым печным дымом, который дождь прибивал к самой земле. С края стропил с шумом рушилась вода. Я встал у столба, опустил руку в карман и нащупал там холодную ребристую рукоять ножа.

Глава 40. Первый

Туман с реки за ночь зашёл под самый навес дровяника, пропитал сыростью сосновую стружку и лёг инеем на выступы кирпичной печурки. Взвесь мелких водяных капель висела в воздухе, заставляя угли тлеть тускло и без треска. Я встал на ноги за три минуты до рассвета. Суставы работали гладко, без хруста, но мышечный ресурс требовал заправки. Базовый расход моего организма после двух недель без пиковых перегрузок выровнялся на отметке две тысячи восемьсот килокалорий в сутки. Чтобы удержать скорость реакций и не свалиться в откат, хватало пайки сухого мяса, двух горстей ячменя и куска свиного сала. Теперь этот расчёт был неполным. В углу под рогожей ворочался Митька. Во сне он тяжело сопел, сжимая в кулаке край холщовой подстилки. Его биохимия требовала совсем другого ввода. Чтобы семнадцатилетний парень мог каждый день таскать тяжести по глине, перестраивать мышцы и не сдыхать от ночного холода, ему нужно было не меньше трёх тысяч двухсот килокалорий. И главным из них был белок.

Я вытащил из деревянного ящика огарок угля и вывел на сухой липовой доске две колонки цифр. Шесть тысяч килокалорий в сутки на двоих. В неделю сорок две тысячи. В пересчёте на рынок это означало три круга ячменного хлеба, полпуда свиного жира, ведро гороха и хотя бы два обрезка вяленой конины. Наша касса после покупки инструмента и запаса пороховой серы усыхала. Чтобы прокормить двоих, работая в артели, придётся либо брать двойную норму на погрузке у речного причала, либо менять схему заработка.

Митька зашевелился, сел и потёр глаза засаленным кулаком. Ладони его от вчерашней работы были густо вымазаны дегтярной мазью, которую выдала Дашка, но под слоем смолы всё равно проглядывали лопнувшие водянистые пузыри. Вставай, сказал я, опустив уголь. Жир на столе. Наедайся до отвала. Парень не стал задавать вопросов. Он подполз к кирпичам, взял холодный кусок сала, отрезал волокнистый край и принялся жевать, громко работая челюстями. Желудок у него урчал так, что слышно было в проходе. Из избы вышла Дашка.

Дашка опустила на доску чугунок с остатками ячки. Вытерла ладони о фартук из холста, мазнула взглядом по моим расчетам.

— Ячмень на рынке поднялся на полполушки, — бросила она. — Купцы Кочетовых зажали баржи у верхнего плёса. Зерно дешевле брать через Савелия.

— Возьму через Селивана, у него свои люди на весах.

Спорить она не стала. Кивнула, забрала посуду и ушла к травнику.

В щелях дровяника мелькнул Мирон. Шел тяжело, хромая на левый бок и упираясь в дубовый костыль с железным наконечником. За плечом висел арбалет в сухой мешковине. Он сходил к плетню, проверил сигналки с гильзами, после чего с хрипом

— Дальний перекресток пустой. Вяземские увели людей на нижний перевоз, так что три дня в запасе есть.

— Хватит, — я ткнул пальцем в сторону парня. — Давай к верстаку.

Митька спешно проглотил остатки каши, вытер губы тыльной стороной кисти и поднялся. В походке еще чувствовалась уличная скованность, но сутулиться он перестал. Из-за стропил я вытянул четырехлоктевый сосновый кряж.

Концы окованы кольцами из полосовой стали. Шесть фунтов сухого веса, подогнанные под его хват.

— Держи, — я протянул ему дерево.

Митька взял дрын обеими руками. Пальцы его невольно соскользнули по гладкой древесине, но он тут же перехватил рукоять крепче, уперев нижний стальной набалдашник в землю.

— Скорость у тебя никудышная, — сказал я, подходя ближе и корректируя его стойку. — Если против тебя встанет наемник Вяземских с легким клинком или короткой пикой, он достанет тебя до того, как ты замахнешься. Поэтому махать им ты не будешь.

Я ткнул пальцем в его левый локоть.

— Опусти локоть. Центр тяжести вниз. Твоя задача не победить. Твоя задача согнуть его оружие, перекрыть угол атаки и удержать дистанцию, пока не подойдет Мирон или я.

Митька попытался сделать шаг вперед, как его учили на причалах с замахом от плеча. Нога у него поехала по мокрой стружке, хребет изогнулся дугой.

— Ошибка, — я несильно, но жестко надавил ему доской между лопаток, выпрямляя спину. — Стопа смотрит прямо. Колено полусогнуто. Если ты заваливаешь таз, ты теряешь опорную точку. При ударе вся масса противника уйдет тебе в поясницу. Еще раз.

Он сглотнул, вытер пот со лба и снова встал в стойку. Мы отрабатывали одно и то же движение два часа подряд. Принять вес на дрын. Сдвинуть стопу на три пальца влево. Перенести центр тяжести на заднюю ногу. Не смотреть на руки противника — смотреть на его плечевой пояс. На сороковой минуте у парня задрожали коленные суставы. Мышцы бедер, привыкшие только к прямой тяге при подъеме мешков, не выдерживали статической нагрузки. Пот с него лил ручьями, смывая дегтярную мазь с ладоней, из сорванных мозолей снова потекла прозрачная сукровица. Но Митька не скулил и не просил передышки. Каждые пять минут он просто останавливался на три дыхательных цикла, вытирал лицо рукавом и снова поднимал дрын. Я наблюдал за ним со странным чувством. В моем прошлым мире там, на планетоиде-тюрьме среди бетонных ярусов и выжженных процедурных камер никто никому ничего не объяснял. Там отбор шел через естественный отсев: не успел среагировать на удар гидротолкателя превратился в сухую ветошь, которую смывают из шланга в утилизатор.

Людей там не учили выживать. Их просто проверяли на прочность. Единственным, кто однажды закрыл меня от огня и произнес фразу про последнего, был человек, чье лицо я давно забыл. Он отдал свою жизнь, чтобы я просто сделал следующий шаг. Или это был сон, но я его не могу отличить от яви.

Здесь, на сыром обрыве у чужой реки, передо мной стоял паршиво одетый местный парень, у которого не было ни единого шанса прожить больше года на городском дне. Но сейчас его тело впитывало базовую биомеханику, как сухой тес впитывает олифу.

— Хватит на сегодня, — сказал я, когда его левая нога начала откровенно подгибаться. — Опусти дрын.

Митька с трудом опустил стальной конец дрына на землю, тяжело дыша через открытый рот. Грудная клетка у него ходила ходуном.

— Завтра в это же время, — добавил я. — А сейчас бери лопату и иди к нижнему погребу. Нам нужно углубить водоотводный ров до захода солнца, иначе дожди зальют сухой пороховой запас.

— Сделаю, мастер, — прохрипел он, вытирая лицо.

К вечеру дождь окончательно затих, уступив место густому, липкому туману, который пришел со стороны болота.

С реки долетал глухой стук колотушек — сторожа Кочетовых обходили барки. В пристрое пахло горелым дёгтем, графитом и ячменным отваром.

Мирон на табурете растирал гусиный жир по пеньковой тетиве, вбивая пальцами графитовую пыль. Селиван под лучиной резал костяным шилом знаки на берестяных плашках. За день он сходил к весам и вытащил первые данные: лес Вяземских ушёл вниз по реке, а Долгорукие стягивают посты к кремлю.

Дашка поставила на кирпичи миски с горячими потрохами. Митька у печи с трудом сжимал деревянную ложку — пальцы заскорузли от глины, но кашу он глотал не жуя.

Из полумрака у входа схема виделась насквозь. У этого подвала не было защиты родовых печатей или золота, но четыре элемента стояли в замкнутую цепь. Бывший портняжный капрал, беглый канцелярист, знахарка и портовый чернорабочий. Выбитые из городской иерархии люди образовали структуру с распределёнными издержками. Узел функционировал без центрального приказа.

Я поднялся и отжал плечом замок тесовой створки.

За обрывом речной туман глотал огни кремля. Великие Рода всё так же делили пошлины и перекидывали людей от шлюзов к перевозам, свято веря в свою исключительность. А на самом дне их структуры завязался узел, которого не существовало ни в одном родовом реестре.

Сзади звякнула глиняная миска — Митька опустил её на кирпичи, взял окованный сосновый кряж и положил вдоль своей подстилки.

Я вытащил из кармана кафтана клинок, проверил пальцем сухой срез стали и убрал ножны за пояс.

На планетоиде из меня готовили автономное оружие для выживания в одиночку. Здесь же задача усложнилась. Выжить самому — лишь начальный шаг. Главная сложность — научить выживать других.

Конец Тома 1.