Попаданские рассказики

"Долго и счастливо"

11 «А» принялся мотать мне нервы с самого начала урока. Сперва треть класса позволила себе опоздать на целых 10 минут: дескать, их задержали на физкультуре! Потом, когда я анонсировала контрольную, о которой неделю назад ещё предупреждала, началось нытьё на тему, что контрольных у них якобы сегодня уже было целых две. Особенно активно, разумеется, качали права задние парты, которые начали переговариваться и таращиться в телефоны уже с первой секунды урока. Сидевшие там девки, не прочитавшие в жизни ни одной книжки, зато обзаведшиеся нарощенными ногтями, раздражали меня на каждом уроке. Но сегодня они просто превзошли сами себя: одной хватило ума прокричать через ряд, чтоб ей дали списать геометрию, вторая додумалась включить музыку в самый разгар урока…

В итоге я сказала им, что раз они так хорошо знают свои права, то вместо контрольной получат обычный устный опрос — причём спрошен будет каждый лично. Ну, а раз сказала, то и сделала — до конца урока гоняла этих дебилов по Великой отечественной войне. Правда, пока отвечал один, все остальные не прекращали галдеть и демонстративно заниматься своими делами. Зато и с вопросами сильно мудрить не пришлось: я спокойно задавала по пять раз одну и то же элементарщину, и всё равно получала ответ невпопад или просто бессмысленный взгляд в потолок — обладателям выглаженных интернетами мозгов даже не приходило в голову послушать товарищей или повторить материал за то время, пока до них очередь не дошла…

Под конец урока я была измотана и зла как никогда.

— Яковлев! Какого числа началось контрнаступление под Москвой?

Долговязый парень с наглой физиономией встал и обменялся с окружающими взглядом, говорившим: «Не знаю, чего она хочет».

— Я жду.

— Не дождётесь, — ухмыльнулся Яковлев.

Вокруг него раздалось несколько смешков.

— Ну насчёт твоего воспитания я и так давно в курсе! — Ответила я. — Так что лишний раз не подтверждать его отсутствие. Дату начала контрнаступления под Москвой я услышу? Хотя бы месяц.

— Не услышите.

— А год?

Яковлев бросил на меня такой утомлённый взгляд, словно это я была замучившим его неучем. Потом обвёл взглядом аудиторию, будто ища подсказки. Не нашёл её и ляпнул:

— Ну там это… В тыща девятьсот… Каком-то там…

— Точнее можно?

— Сорок… — Шепнули с галёрки.

— Сорок, — сказал Яковлев.

— А дальше?

— Сорок пятый, — ляпнул он с такой физиономией, как будто бы не отвечал на уроке, а в казино делал ставку.

Чаша моего терпения переполнилась:

— Какой сорок пятый?! Ты, как, с головой, вообще дружишь?! Думаешь, к сорок пятому году всё ещё под Москвой стояли?! Господи, Яковлев, как можно быть таким тёмным?! Это же все знают, все, вообще все!!!

— Да кто все-то?

— Нормальные люди! Не такие, как ты, а с мозгами!

— А я, что, без мозгов, что ли, по-вашему?

— А что, с ними?! По-моему, нет! У кого мозги есть, те в состоянии запомнить подобные элементарные вещи!.. И вообще, Яковлев, к твоему сведению, на этой войне люди погибали ради того, чтоб такие как ты жить могли!

— А я и живу, — буркнул он.

— Живёт он! А толку-то? Школу вот в мае закончишь — а дальше чего? Как ты жить собираешься? Дворником будешь? Да ты ж ни на что не способен!

— Вы не имеете права меня оскорблять, — завёл лоб их обычную песню.

— А я не оскорбляю! Я просто констатирую факт! У нас школа носит имя героя Советского Союза Николая Николаевича Сайкина! И вот такие как ты, Яковлев, действительно оскорбляют! Оскорбляют его память тем, что даже не дают себе труда запомнить год сражения, где он погиб!

— А какая ему разница на том свете?

Я вздохнула. Такому аморальному типу, как Яковлев, толку нет объяснять что-либо. Хоть кол на голове теши. Всё, хватит.

— Ладно, садись, два. Яковлев, Яковлев… Не знаю, как ты жить-то дальше будешь…

— Долго и счастливо. Надеюсь простудиться на ваших похоронах, — отозвался хам.

Общий хохот был прервался звонком. Не дождавшись моих слов, одиннадцатиклассники повскакивали — и через минуту класс был пуст. Ещё спустя минуту на их место начала перекочёвывать новая орда дикарей.

Я прошлась до туалета, потом спустилась в столовую. Там как всегда была очередь. Хотя учителей и пропускали вперёд, времени перемены мне могло хватить только на чай и пирожок — да и то если есть второпях, а не с удовольствием. Честно говоря, я надеялась, что если подкреплюсь, то вернусь в нормальное расположение духа, но этого не вышло. Возмущение тупостью выпускного класса продолжало кипеть внутри, а наглость и безнаказанность Яковлева никак не шли из головы. Не сомневаюсь, что этот остолоп сейчас обедал в соседнем зале, довольный собой, а то и курил где-нибудь в туалете… А я злилась на него и на себя — за то, что не смогла поставить на место зарвавшегося лоботряса, как ни старалась. Жить он долго и счастливо будет, ну-ну… Да лет через десять сопьётся. Ну это если раньше не посадят…

На обратном пути из столовой ко мне привязался второй историк — молодой паренёк, обожающий всякую бюрократию и сходящий с ума от восторга в связи с назначением его председателем подразделения гуманитарных предметов. Он в очередной раз напомнил мне, что я не сдала отчёт по плану празднований юбилея окончания Сталинградской битвы, по внеклассной работе, а также пятьдесят пять поурочных разработок для шестого класса… Настроение моё стало ещё хуже. Кажется, я хотела ответить ему что-то очень грубое, но не решилась, а просто кивнула. Чёртов коллега принял этот бессмысленный жест за мою готовность выслушивать его указивки и дальше:

— И вот еще что. В кабинете у вас не хватает наглядных пособий. Совсем стены голые.

Ключевский с Костомаровым висят…

— Да кому они нужны сейчас! И кто их знает, кроме нас с вами? Комиссия придёт, захочет видеть признаки патриотического воспитания! Надо исторических деятелей повесить. Только, знаете, правильных чтобы! Ну, маршала Жукова…

— У нас и так целый школьный музей по войне.

— Ничего, это лишним не будет! Впрочем, чтоб не повторяться, можно и другого кого… Кто у нас в моде сейчас?.. Вот Столыпин, к примеру! Знаете, у меня возле дома даже бар такой есть — «Столыпин». С твердым знаком на конце! Неплохо, да? Возьмите хорошую фотографию и распечатайте её в формате А3. Лучше, если с цитатой!

— «Им нужны великие потрясения, а мне нужна великая Россия».

— Вот! Отлично! Это сделайте до пятницы, пожалуйста. И подумайте, кто еще будет там в тему смотреться. Героев там всяких… До пятницы только! Хорошо, что я вас встретил, а то скоро педсовет… Вперёд и с песней!

Я пошла обратно, проклиная и второго историка с его дурацкой инициативностью, и себя за то, что не сумела отвертеться от очередных поручений. Как обычно: если уж случается дрянь, то вся сразу! Не дай Бог на последний урок не готовые явятся! Бошки им всем поснимаю! Убью дармоедов!..

…Я поднялась обратно на второй этаж, и тут, около лестницы, опять нос к носу повстречалась с Яковлевым.

Он стоял в компании пары других лбов и говорил с ними о чём-то. Я думала, спокойно пройду мимо, но Яковлев заметил меня в то же мгновение, что и я его. Отвернувшись от друзей, он вдруг посмотрел на меня с такой злостью, с такой ненавистью, какой я ни разу не видела в человеке… А спустя секунду поднял руку, как мне показалось, замахнувшись в мою сторону. Я рефлекторно отстранилась, дёрнулась назад… И поняла, что он вовсе не собирался меня ударить, только тогда, когда утратила опору под ногами и полетела спиною вперёд в неизвестность.

Последней мыслью перед тем, как мой затылок коснулся угла одной из нижних ступенек было: «Ипотеку не закрыла, не успела»…

Очнувшись у подножия лестницы, я немного удивилась, что жива. В следующую секунду удивилась ещё больше: стены вокруг были снизу окрашены тёмным коричневым цветом. Не припомню, какими я привыкла их видеть, но не такими ведь…

Мои думы над этой загадкой прервала незнакомая женщина в строгом костюме, наклонившаяся надо мной, валяющейся вверх тормашками:

— Нина Павловна, как вы? В порядке? Урок вести можете?

— Не знаю… — Сказала я. — Вроде… Наверно, могу…

Вообще, меня зовут Марина Львовна. Понятия не имею, почему меня обозвали Ниной Павловной. Хотя может статься, что от удара об угол мой слух ухудшился, и словом «Нина» мне показалось не вполне чётко выговоренное «Марина». Ну а отчество могли и перепутать… Хуже то, что я совсем не узнаю эту особу. Тридцать лет в нашей школе работаю, знаю тут всех… Неужели от падения у меня отшибло память?! Боже мой…

Незнакомка помогла подняться на ноги.

— Вы, Нина Павловна, впредь осторожнее будьте! А то напугали.

— Простите.

— Да ну что вы! Себя берегите. Ведь вы нам нужны.

«Нужна я кому, ага, как же», — машинально сложилось внутри головы, но язык удержался на месте.

Прозвенел звонок. Незнакомка ушла; обычный гул школьного коридора затих, рекреация опустела. Аккуратно, держась за перила, я принялась подниматься обратно, заново, к себе на второй. Ладно, память на лица отшибло. Но где кабинет мой, я помню. Историю как будто тоже помню. Ну, прорвёмся… Сегодня последний урок остаётся. Отведу его, а там, если лучше не станет, — к врачу…

Я дотащилась до кабинета. Дверь в него почему-то была не такая. Не эта. Не та, что я помню… Впрочем, — я огляделась — и двери остальных тоже оказались как будто новыми. Может, раньше я к ним не приглядывалась просто? В любом случае, урок вести-то надо.

Я вошла. Все встали.

— Здравствуйте, садитесь.

Снова лица незнакомые. Чёрт возьми, ни одного ни узнаю! Вот незадача! Да одеты все странно: в обносках, в старье… А, должно быть, с субботника!

— Рты закрываем!

Физиономии чужие, а поведение, как у всех. Как всегда, нехватка кожи: на жопе при сидении натянулась — и на морде тут же рот открылся.

…Так, странно, а это откуда?

Над задними рядами висел древний транспарант с цитатой из Чернышевского, намалёванный плакатным пером. Помнится, я выбросила его в девяносто шестом году — когда только-только начала заведовать этим кабинетом… Хотя, может, и не выбросила… Дело-то давно было… Может, я куда-то его спрятала, а второй историк уже успел сбегать сюда после нашего разговора и повесить обратно на стену это «патриотическое пособие»?..

Коричневой доске вместо зелёной и портрету Сталина над ней я даже уже и не удивилась. Ну, Сталин, значит, Сталин. Значит, надо так. Такая установка. Видимо, оформление кабинета новыми наглядными материалами действительно уже успели начать в то время, пока я валялась у лестницы вверх тормашками… Интересно: это значит, что самой насчёт портретов уже можно не напрягаться?..

Впрочем, ладно, сейчас главное не это.

Чтобы долго не молчать и не вызвать подозрений, я велела дежурному вымыть доску, ещё раз (безуспешно) потребовала тишины в классе, а сама тем временем села за стол и заглянула в раскрытый журнал. Так, последняя тема была «Революция 1905 года». Значит, дальше Думы, партии, аграрная реформа. Слава Богу, историю я не забыла. Вот сейчас поспрашиваю, выясню, докуда добрались, потом продолжу… Господи, да что ж они гудят с первой минуты и никак не затыкаются?! Да класс такой большой, все парты заняты! А это что, матом ругаются там, на Камчатке?! Совсем обалдели?! Или мне от падения это мерещится?..

Я подняла глаза на продолжающий гомонить класс. В ту же секунду с третьего ряда на первый перелетел ком бумаги; какая-то девчонка повернулась и ударила соседа, сидящего сзади, учебником по голове; кто-то громко взвизгнул и потребовал не тыкать его в спину; а парень, сидящий за ближайшей ко мне партой, прошептал что-то своей соседке на ухо и тут же расхохотался, увидев, как краснеют её щёки. Этот последний взбесил меня больше других. К тому же его наглая физиономия показалась мне отчего-то знакомой. Так что я, не долго думая, сказала:

— Что, нам весело, да? В цирк пришёл, да? Ну-ка встал и к доске быстро!

Парень нехотя встал и сделал несколько шагов, отделяющие его от требуемого места. Около половины класса заткнулись и с любопытством, как мне показалось, принялись наблюдать за происходящим.

— Вопрос первый. Что было 9 января 1905 года? — Задала я первое попавшееся.

Парень закатил глаза. Потом немного помычал. Потом улыбнулся, как будто пытаясь очаровать меня. Потом выдал:

— Полагаю… Было холодно!

Класс расхохотался.

— Очень остроумно! А ещё что тогда было? Что из важного?

— Да батя мой родился в этот день! — Крикнул рыжий пацан с третей парты.

Господи, как они все меня бесят! Я не помню этот класс, но по ощущениям похоже на 11-й «Б» — только он может сравниться с 11-м «А» в мотании нервов! Ну и морды у них взрослые, всем лет по восемнадцать… Хотя, судя по теме урока, скорее десятый…

— Ладно, а что было 17 октября 1905 года? — снова я обратилась с маявшемуся у доски лоботрясу.

Тот начал качаться на месте. Состроил мне глазки. Потом крикнул в зал:

— Эй, народ! У кого в этот день кто родился?

Снова послышались смешки, но уже немногочисленные.

— Если собираешься быть клоуном, то придумай что-нибудь поинтереснее, — заметила я. — Во второй раз та же шутка не смешна.

— Не собираюсь я клоуном быть никаким, — лоботряс помрачнел. — Вы нормальные вопросы задавайте, а не эти! Почему я должен помнить какие-то дурацкие числа? Может, ещё спросите, в котором часу?!

— Так, давай не пререкаться! Если б ты учил хоть-нибудь, то знал бы, что манифест Николая II от 17 октября иначе, как по его дате, не называют!

— А зачем это мне надо учить всякие манифесты всяких там Николаев Кровавых? Небось, не при царизме-то живём! Как будто учить больше нечего!

— Потому что надо знать прошлое своей страны, чтобы быть гражданином, а не амёбой! Уважать людей, которые, например, погибли за то, чтобы жили такие, как ты!

— Николашка за меня погиб? Вот новость! — Парень усмехнулся. Аудитория поддержала его одобрительным и весёлым гулом.

— Ладно, проехали. Кто такой был Гапон?

— Гапон был поп.

— Ну хоть что-то! А дальше? Где он участвовал?

— Известно, где! — Парень вновь ухмыльнулся и явно стрельнул в меня глазками. — Участвовал в одурманивании народных масс, как и все попы!

— Так, ну хватит! В остроумии упражняться — в другом месте! Ставлю два и садись!

— Чего «два»?

— Нина Павловна ставит тебе два ведра водки! — выдал очередной остроумец с последней парты.

Я попыталась поставить его на место, но без особенного успеха. Класс снова хохотал, а новоявленный клоун у доски стоял как вкопанный. На самой Камчатке то ли мне показалось, то ли на самом деле, играли в карты.

— Садись, говорю!

— Так какая отметка-то?

— Два!

— Что за «два»?

— Слушай, хватит дурака из себя строить! Если думаешь, что это выглядит смешно, я разочарую: это выглядит по-идиотски! И вообще, — продолжила я, когда клоун, надувшись, уселся обратно на место. — Вот вы все тут, казалось бы, взрослые люди. Могли бы уже и работать пойти, не сидеть тут за партами! Но нет же, всё играете, как маленькие! Хиханьки да хаханьки вам всё! А жить как будете?

— Долго и счастливо, — буркнул сидящий напротив меня обладатель двойки.

— Сомневаюсь, — не сдержалась я. — Фамилия?

— А вы не сомневайтесь. Сайкин, Коля.

Я потянулась за ручкой и вдруг обнаружила, что на столе нет ни одной нормальной: только перьевая да чернильница. Ничего не понимаю… А в журнале-то чем пишут, не пером же? Из клеточек оценок на меня вместо цифр смотрели какие-то буквы: «пл», «х», «отл» и другие, выведенные чужой, умело обращающейся с чернилами, рукою. Что за?..

Закрыла журнал. Под ним шариковой ручки тоже не было.

А на обложке журнала написано было: «10 Д класс. 1940-1941 учебный год»

Руки задрожали. Я отбросила журнал. Заглянула в голубые глаза Сайкина. Посмотрела на рыжего парня, чей батя родился в Кровавое воскресенье. Перевела взгляд на остряка, ляпнувшего про водку. Посмотрела на каждого в классе… Да ведь это же… Они же… Неужели…

Заметив, что со мной что-то не то, весь класс замолк, а картёжники спрятали карты.

В воцарившейся тишине я дрожащим голосом начала давать новую тему:

— «Столыпинская реакция»… Столыпин, ребятки, был вешатель… Но про него всё равно надо знать и учить… Это, милые, вам в жизни пригодится… В вашей долго и счастливой, вот увидите…

Попаданец в дворянское гнездо.

Василий Иннокентьевич Двухвостов, владелец пяти сотен душ, десяти лошадей и модного восточного халата, на досуге любил сыграть в штосс да о судьбах России словечком-другим перекинуться. После того, как он вышел в отставку в чине статского советника, выдал замуж дочерей, проводил старшего сына в Петербург, а младшего — в очередную турецкую кампанию, этого досуга стало столько, что хоть целый день играй в картишки. Вот только без партнеров в этом деле было никак. Мог Василий Иннокентьевич играть с женой, конечно, но это было не то, в такой внутрисемейной игре не было должного азарта, подобающего салонным развлечениям. Да и разговор о том, Европа ли Россия, или свой у неё путь, другой какой-то, поддержать Поликсена Сократовна не умела. К счастью в соседнем селе, в Заозёровке, как раз находился хозяин, Илья Константинович, гвардейский подполковник, то есть, ровня. Ну, а давний друг Сергей Сергеич Басов, тоже, по счастью, в имение на время приехал. Поэтому Василий Иннокентьевич отправил Прошку в Басовку, а Ваську — в Заозёровку, чтобы пригласить гостей на ужин, на игру и на беседу об испортившихся нравах молодёжи.

И надо же было этой неприятности произойти именно сегодня, когда и обеденный, и ломберный столы уже ждали едоков и игроков, а Василий Иннокентьевич даже мысленно речь подготовил о том, что у России есть путь свой собственный, и потому мужиков отпускать — не дай Боже!

Именно сегодня...

Впрочем, неприятности никогда не происходят вовремя.

С другой стороны, может быть, это было не так уж и плохо. С соседями он сможет посоветоваться. Ситуация-то неординарная, прямо скажем! Поликсена Сократовна тут не помощник: ей вообще лучше не знать о приключившемся. А то сердцем плохо станет, так за доктором придётся посылать в самый Симбирск — и всё убытки. Да и не большого она ума, всё одно ничего путного не скажет. А Басов с Заозёрским сказать могут. Не поверят, конечно, сначала. Но как увидят своими глазами — так, глядишь, у них в голове и зашевелится. Втроём авось придумают, что делать...

— Едут, едут! — крикнул Прошка. — Их высоблагородие пожаловали, Сергей Сергеич!

Двухвостов бросил взгляд в окно, действительно увидел коляску Басова, и пошёл его встречать.

Через десять минут два помещика уже расположились в столовой, а Прошка был отправлен сказать повару, чтоб подавали закуски.

— Ну что там в Петербурге говорят, какие новости? — завёл Василий Иннокентьевич светскую беседу, не спеша говорить о том, что беспокоило его по-настоящему.

— Пишут, англичане Соловецкий монастырь бомбили. Да ещё какой-то город в тех местах.

— Это им ещё зачем? — Двухвостов нахмурился.

— Известно: за турка нам мстят.

— Да уж... От англичанки только пакостей и жди.

— Только нам нипочём эти пакости. Ушла англичанка с Белого моря несолоно хлебавши. И Петропавловск от них наши тоже отбили.

— Оно и понятно! — Двухвостов развеселился. — Отродясь еще такого не бывало, чтобы нашим богатырям-то и битыми быть! Врёшь, не возьмёшь нас! Знаешь, что, Сергей Сергеич? Мне ведь когда года три было, я у Кутузова у самого на коленях сидел! Он меня «мон пти шери» звал, по головке гладил... Тогда англичане за нас были...

— А нынче к Севастополю идут с французами заодно, — завершил за хозяина гость.

— К Севастополю?!

— Да, натурально. В Крыму их десант был.

— Царица Небесная! Что ж это в мире творится?! Все, что ль, с ума посходили?!

— Суайе транкиль, Василий Иннокентьевич, будьте покойны! Вот увидите, там англичанка еще раз по шапке получит. А коли мы большого-то Наполеона гнали аж до Парижа, нешто нынешного, мелкого, не сможем?

— Сможем, сможем, обязательно! — сказал Двухвостов весело.

Оптимизм визитёра передался ему, и даже беспокойство по поводу неординарного феномена, как назвал его хозяин про себя, чуть отпустило. Тут закуски как раз принесли. Повар Филимон, выигранный в карты ещё при прежнем государе батюшкой Василия Иннокентьевича и не подводивший ещё ни разу, порадовал и сегодня. Так что, когда гость спросил, как дела у Двухвостова, тот наконец-то решился и вывалил:

— Уж не знаю, с чего и начать-то, Сергей Сергеич, да только у меня тут диво дивное творится, чудо чудное! Мужики человеческим голосом заговорили!

— Что, все?

— Нет, пока что один. И того мне довольно.

— И что ж, по-французски?

— Бог миловал. По-русски. Но не по-мужицки, дорогой Сергей Сергеич! По-другому!

— Это ж как же, по-другому-то?

— Не могу сказать, как именно, — ответил хозяин. — Да только одно знаю: мужикам так говорить не полагается.

Басов был заинтригован. Для того, чтоб изложить ему всё в точности (а как просить совета, если не ввести толком советчика в курс дела?) Василий Иннокентьевич велел рассказать про всё Прошке: ведь именно от него, своего камердинера, Двухвостов сам узнал про феномен.

— Стало быть, Ваше Высокоблагородие, был у нас тут в деревне такой Гаврилка, — принялся рассказывать камердинер. — Гаврилка, сын Степана, моего родного дядьки. С неделю назад занемог он, в горячке лежал. С каждым днём ему всё хуже было. Ну, решили, не жилец. Уж и брат ему гроб сколотил. Вдруг вчера просыпается — жив и здоров-здоровёхонек!

— Ну?! — сказал Басов. — Не врёшь?

— Ей-Богу, не вру, барин! Не иначе, как Богородица над ним смилостивилась. Вернулся, одно слово, с того света. Да только вернулся как будто бы он — и не он.

— Это как же?

— А вот. Наш Гаврилка, он что был? Мужик как мужик. Грамоте не обучен, смирный, работящий, в Бога веровал. Окромя жены, руку ни на кого ни разу не поднимал. Подушную подать платил за себя и за брата. А тут как подменили! Принялся вопросы задавать такие, словно то ли сам рехнулся, то ли остальных всех полоумными считает: народе «Какой сейчас год?» или «Где мы находимся?». Начал чваниться, смотреть на всех эдак, как будто бы первый раз видит. Слова говорит петербургские, умные: я их слыхал от господ, а в деревне их знать-то не знают! Да складно говорит, как по бумаге!

— А что говорит-то?

— Говорит, барин, что-де он не отсюда, нам не ровня. Мол, живём мы все не так и не-правильному. А он-де один только знает, как надо.

— Каков, а? — заметил хозяин.

— Ну и как же, он считает, правильно? — с любопытством поинтересовался Сергей Сергеевич.

— Дозвольте, Ваше Высоблагородие, мне того не пересказывать! Стыдно мне эту крамолу повторять! Язык не повернётся.

— И то верно! — заметил Двухвостов. — Нечего повторять всякую пель-мель за интелихентами! Так недолго и в солдаты загреметь. Где он сейчас, ваш Гаврилка?

— Заперли, барин, в людской, как велели.

— Ну и славно. Теперь вы с Васькой сюда его ведите. Только крепче держите, не дайте ему убежать!

— Будет сделано-с.

Прошка ушёл.

— Вот такой вот феномен, — сказал Двухвостов. — Ума не приложу, что мне с ним делать.

— Н-да, — сказал Сергей Сергеич.

Взял на вилку малосольный огурец и принялся рассматривать его со всех сторон, словно в рассуждении о феномене. Двухвостову кусок в горло не шёл. Он немного подождал, не скажет ли гость что-нибудь полезное о феномене прямо сейчас — ну вдруг в Петербурге такая болезнь мужиков уже стала известна и вдруг от неё есть лекарство... Но Басов молчал.

Наконец, Васька с Прошкой ввели феномена.

Это оказался молодой мужик, почти без морщин на обветренной морде, загорелый, как все они, но с каким-то странным, пугающе осмысленным взглядом.

– Так это ты Гаврилка, стало быть? Ну здравствуй! – обратился к нему барин.

Феномен посмотрел исподлобья и бросил:

– Привет.

— Ты как с барином держишься, хам?! — крикнул Васька. – «Ваше Высокородие» где?!

— Отвали, без тебя разберусь, – буркнул странный.

– Вот, извольте видеть, барин, – вздохнул Прошка. – Рехнулся совсем наш Гаврилка. Умом повредился, наверно, пока был в горячке.

— И ты отвали! — зарычал феномен. — Вы достали! Хватит уже говорить про меня как про сумасшедшего! Сами в жизни ни одной книги не прочитали, а туда же, халдеи!

– Интересно-интересно, — сказал Басов. — А ты их, Гаврилка, читал, получается?

– Я не Гаврилка.

– Ах вот как! А кто же ты тогда, позволь узнать?

– Да уж действительно, интересно было бы выяснить, с кем мы имеем дело! – поддакнул Двухвостов. – Что за новая душа у меня в собственности?

– Ну, во-первых, моя душа ни у кого в собственности не находится, – по-книжному нагло ответил Гаврилка. — А во-вторых, скажите слугам, чтобы они прекратили держать меня за руки. Это бесит вообще-то. Давайте я сяду и мы пообщаемся по-человечески. У меня действительно есть, что сообщить вам, господа дворяне Российской Империи.

Басов и Двухвостов переглянулись. Вёл себя феномен возмутительно. Его хотелось тут же наказать, чтоб место знал. В то же время было очень любопытно. «А ну как на том свете побывал, – мелькнула мысль у Василия Иннокентьевича. — А ну как расскажет, чего он там видел»... Наглость феномена была интригующей, а говорил он так складно и не по-мужицки, что помещики, пожалуй, сожалели бы всю жизнь, не узнай они, какие-такие важные сведения собирается он им поведать. И всё же это был не повод позволять крепостному сидеть в своём присутствии. Договорились на том, что Прошка и Васька отпустят его, но, однако же, будут неподалёку. При этом держать речь он будет стоя.

— И кто же вы, сударь мой, будете? – обратился к не-Гаврилке Басов иронически на вы.

– Честь имею представиться: Кошкин Артём Николаевич, 1990 года рождения, уроженец Нижнего Тагила... – Феномен ненадолго замялся, как будто подумал, что ляпнул не то. Но продолжил: – Прямиком из века двадцать первого.

– Вот загнул! — прокряхтел недовольно Двухвостов.

Ему было всё-таки стыдно, что его крепостной мужик позволяет себе такое при господах. У Басова, чай, все крестьяне смирные...

– А имя у вас всё-таки крестьянское, милейший! — Сказал Басов. — Чем Артёмка лучше, чем Гаврилка, уж не знаю... Впрочем, как по мне, вы можете называть себя хоть Наполеоном!

– Кстати говоря, о Наполеонах, – заметил Кошкин. – Вот что я сказать имею, господа, вам. Войну эту Россия проиграет.

– Чтооо? – Возопили Двухвостов и Басов одновременно.

– Что слыхали, товарищи барины. – Тем, что есть, французов с англичанами не свалишь. Середина девятнадцатого века на дворе, а у нас, блин, флот весь парусный. У англичан винтовки в три раза дальше, чем наши ружья стреляют! Ну куда это годится?!

– Ты коней попридержи! Ишь разошёлся!

– Если господа тебе ради забавы слово сказать позволили, это не значит, что ты, паршивец...

– Да нашим солдатикам тьфу на английские ружья! Они и без ружей всё могут!

– Вот именно! «Пуля дура, а штык молодец»! Так еще Суворов говорил! А Суворов учитель Кутузова! А у Кутузова я на руках в детстве сиживал! Он мне знаешь, что сказал?..

– Потом расскажете – небрежно бросил Кошкин. – А сейчас спасать Россию надо, вот и всё. Короче, слушайте.

Он сел без приглашения и продолжил:

– В общем, так. Есть такой автомат Калашникова. Вы про него, конечно, не знаете, но он есть. Оружие будущего. Я могу разобрать его полностью за три минуты, а не полностью — секунд за двадцать. И собрать, соответственно, тоже. Наверно. Нужно только, чтобы меня доставили к государю-императору и дали доступ к необходимому оборудованию и сырью. Чертёж я нарисую по дороге в Петербург... Надеюсь, господа, вы понимаете, что я — это единственный шанс России отстоять Севастополь?

Басов с Двухвостовым переглянулись.

– Он бредит? – спросил первый.

– Да бредит, точно так! – сказал второй. – Ты хоть что-нибудь понял?

– Кажется, купец Калашников — это что-то из Лермонтова, – неуверенно проговорил Сергей Сергеевич.

– Ну точно! – И Двухвостов всплеснул руками. – Всегда знал, что Россию погубят литераторы.

– Россию погубят те, кто не желает, чтобы она развивалась! – по-резонёрски ответил Кошкин. — Кроме автоматов, надо срочно наращивать производство паровых котлов! Все технологии для этого есть, дело за малым: государственная воля да инвестиции. Котлами оснащаем корабли, хотя бы те же самые, что есть. Это всё же лучше, чем самим топить их.

— Да что же это он городит, мать честная!? — закричал опять Двухвостов. — Русский флот потопить собирается!

— Ничего-ничего, — сказал Басов. — Пусть выкладывает всё как на духу. А потом мы решим, что с ним делать.

— Отправить в Петербург и познакомить там с людьми, принимающими решения, — хлёстко ответил Кошкин. — Да как можно скорее отправить! У вас же до сих пор всё гужевое! Хорошо, если до сдачи Севастополя успею дотащиться. Железнодорожную сеть, конечно, тоже срочно надо наращивать. А то как подкрепление в Крым-то везти? На телегах?

— В каждое село железку строить? — Басов презрительно поднял бровь. — Не знал, что нынешние мужики настолько изнеженны и требовательны к средствам передвижения. Кажется, совсем ещё недавно те телеги, о которых вы, друг мой, изволите так презрительно выражаться, всех вполне устраивали. Это что же, предки, что ль, глупее вас были? А может, это с вами, молодёжью, не так что-то? Не задумывались, а?

— Суворов через Альпы без железки перешёл и без телег! — сказал Двухвостов и внезапно ощутил, что так обиделся, как будто он Суворов тот и есть, а Кошкин его подвиг умаляет.

— Времена поменялись, — сказал феномен. — Понимаю, что мои предложения звучат для вас странно и неожиданно. Но к кому мне ещё обратиться? В своём мире я умер от ковидной пневмонии, очнулся тут в теле какого-то крепостного, понял, что попал во времена Крымской войны... Уверен, что судьба забросила меня сюда лишь с одной целью: изменить ход истории; подсластить самую горькую для России пилюлю XIX века. Поверьте, господа, я сам чувствую себя сумасшедшим во всей этой катавасии. Но я желаю лучшего для Родины. Против промышленно развитой Англии старинной, крепостнической России не...

Последнее слово феномена было погребено под криками возмущённых помещиков.

– Какой?!

– «Крепостнической»?!

– Что за словечки?!

– Повеяло либерализмом!

– Нет у нас никакого крепостничества! Никто не вводил его! Если ты такой умный, мужицкая морда, так покажи нам, в каком-таком царском указе написано, что оно вводится!

– Вот именно, дурак! Герцены да Гегели всякие напишут околесицу, а и повторяешь! Нет у нас крепостного права! А мужики за господами живут потому, что им лучше так! Прошка! Скажи! Ты вот хочешь «свободы»?! Может, хочешь, чтоб я тебя выгнал?!

— Никак нет-с, — ответил камердинер. – Прошу-с не выгонять-с, Вашвысокро...

– А ты, Васька? Скажи! Я обижал тебя? Разве плохо тебе при мне быть?!

– Хорошо, барин, лучше не сыщешь! Никогда не обижали, вы же добрый! Всей семьёй за вас молимся ежевечерне!

— Слыхал?! «Крепостничество»! – Бросил Двухвостов Артёму. – Дальше что? Конституцию скажешь ввести?

– Не трать слов, Василий Иннокентьевич, – встрял Басов. – Этому субъекту, вижу, толку нет чего-то объяснять. Он французской заразой болеет.

— Толку нет, — согласился Двухвостов, не сразу сообразив, что речь о заразе революционной. – Васька, Прошка, уведите полоумного! Заприте опять, да получше! Общаться ни с кем не давайте, да сами не слушайте!

Камердинеры того только и ждали. Подхватив под белы руки феномена, они поволокли его, упирающегося, прочь из гостиной.

-- Ружья хотя бы не чистите кирпичом! – проорал напоследок Артём. – Они портятся так!

Василий Иннокентьевич не счёл необходимым отвечать на это абсурдное заявление, а, с удовольствием пронаблюдав, как феномен получил пинка от Васьки и исчез из виду, обратился к Сергею Сергеичу:

– Ты, Сергей Сергеич, уж прости, что пришлось эти глупости слушать из-за меня. Я и сам-то знать не знал, какую ересь он примется городить теперь.

– Господь с тобой, не стоит извинений!

– Но что мне делать с ним, Сергей Сергеич? — напрямик спросил Двухвостов. – И вообще, как ты считаешь: он эспьон?

– Эспьон, я полагаю, — сказал Басов. – Иначе, для чего все эти речи...

– Но как неприятель сумел оттуда, из Европы, прельстить мужика? Да ещё научить говорить его складно и нагло?

– Думаю, это болезнь.

– Как? Болезнь?!

– Да, она. Помнишь, двадцать лет назад французы с поляками точно так же заразили нас холерой? Она тоже заставляла мужиков плохо вести себя.

– Точно, — вспомнил Двухвостов. — Бунтовали от холеры, было дело. И сходство действительно есть... Чрезвычайное... Точно так же хлещет гадость, извиняюсь, не заткнуть...

– Вот в том и дело! Полагаю, – сказал Басов, – англичанка подменила настоящего Гаврилку заражённым, надеясь начать у нас новую эпидемию... Мужики, конечно же, легко приняли подкидыша за своего, ведь пахнет он по-мужицки, а с лица они все одинаковы... Хорошо, Василий Иннокентьевич, что мы с тобой сумели разоблачить этого лазутчика!

– Может, его просто в рекруты сдать, а?

– Да что ты! Ни к чему. Солдат попортит. Надо свезти его в город и сдать там жандармам.

– Так ведь спросят с меня же! Скажут, чей мужик, как барин допустил, куда глядел... Да не водит ли барин таких разговоров за чаем... Да что барин, дескать, сам и научил его... И всё! Это ж я же оглянуться не успею, как уж в Третьем отделении окажусь!

– Но скрывать подобного смутьяна в своём имении было бы ещё более подозрительно! — парировал Сергей Сергеевич. – Если станет известно, что ты на него не донёс, то тогда...

Они начали спорить, перебирая всё более и более скверные варианты. По всему выходило: Двухвостову не избежать неприятностей из-за феномена. В какой-то момент он так загрустил, что даже стал злиться на друга, да и на себя заодно тоже: надо было тихонько сгноить феномена в какой-нибудь клетке, на цепь посадить, как делала его матушка Екатерина Алексеевна при матушке Екатерине Алексеевне... Вот ведь, сам же дурак! Разболтал, показал, а теперь что?..

Дискуссию помещиков и переживания Василия Иннокентьевича прервал очередной крик камердинера: приехал Заозёрский! Двухвостов и Басов помчались приветствовать нового визитёра. Разговор сам собою отвлёкся от феномена. Поговорили о погоде, о сватовстве племянницы, о карасях в сметане, о новой повести графа Толстого... Потом, уже снова в столовой, когда подали горячее, Двухвостов узнал от гостей, что, оказывается, теперь ещё и в Испании началась смута – не иначе, англичане и туда лапу просунули... Снова вспомнился феномен, настроение испортилось...

А Басов — будто за язык его кто тянул! – взял да и выложил Заозёрскому всю историю с этим Гаврилкой-Артёмкой!

Двухвостов ужасно смутился и подумал, что Илья Константинович сейчас непременно подумает про него что-то плохое. А то и вслух скажет. Обвинит, что Василий плодит у себя либералов...

Но Заозёрский, к удивлению остальных, даже не удивился! Вальяжно откинувшись на стуле и погладив усы, он сказал:

– Как я вижу, господа, это болезнь распространённая! У меня ведь такой мужик тоже был!

– Да?!

– Неужто?!

– И что ж он?

– Сказывал, будто погиб на какой-то войне и душа его в одну из моих душ попала якобы. Жуткие вещи предсказывал!

– Это какие?

– Болтал, что войну проиграем?

– О, хуже! Что в будущем смута случится. Россию, говорил, мы потеряем. Ни царя, ни православия не будет, а одни только жиды и гегельянцы. А знаете, что он потребовал сделать, чтобы не допустить этого?! Не поверите!

– Что же?

– Да, что же?

– Убить Илью Ульянова! — со смехом сообщил Заозёрский. — Только не спрашивайте, кто это такой! Знал мой карбонарий только то, что искать этого антихриста следует в Симбирской губернии! Каков безумец, а?!

– Дикость какая... — промямлил Двухвостов.

– Час от часу не легче, — согласился Басов...

– И что же вы сделали с этим опасным безумцем?

– Сдали в армию или жандармам?

– Ни то, ни другое! — Сказал Заозёрский, нимало не беспокоясь. — Кончилось всё тем, что этот сумасшедший запросил французских булок. Только чёрствых, чтоб хрустели, представляете!? Ха-ха! Я спросил, сколько штук, он сказал: «пары хватит». Ну я и велел ему выдать за каждую булку десяток плетей!

– О, вот так вот!

– А он?

– Живо в разум вернулся! После порки извинился, сказал, что Ульянова трогать не надо. И что сам он не из будущего вовсе. И что всё идёт в России так, как надо.

Охотник на маньяков

… Самым забавным было то, что этого хирурга в поликлинике, куда я явился с прокушенным пальцем, я помнил. Он лечил меня в той, прошлой, жизни. Вернее, будет лечить. Или нет: будет лечить через двадцать пять лет в той реальности, откуда я прибыл.

Через двадцать пять лет мне исполнится двадцать четыре... А ещё через восемь я, безвременно погибший, попаду в чужое тело в чужом времени.

Вот ведь история со мной приключилась! Уже тринадцать лет, как я живу в СССР и до сих пор не перестаю удивляться своей судьбе. Про то, откуда явился, я не болтаю: всё равно ведь не поверят, так зачем? Обстоятельства прошлой жизни так и не выветрились из моей памяти. Хоть ночью разбуди: скажу, почём был доллар до 2014 года! Впрочем, эти сведения вряд ли мне понадобятся. Разве только если я протяну ещё четверть века. А это вряд ли: моему здешнему телу за пятьдесят. У этого тела, как выяснилось на рентгене, теперь ещё и сломан один палец на руке. Ну, а учитывая мой род занятий... Боюсь, я паду смертью храбрых ещё до того, как Ельцин скажет, что устал и уходит. Впрочем, он ещё даже по танку не полазил...

Я вышел из поликлиники. День был мрачный, осенний. Под мелким холодным дождём суетились людишки: наверно, спешили со службы, ненужность которой станет очевидна уже вот-вот, или с производства, до закрытия которого остаются считанные месяцы... Или, может, они шли отоваривать талоны на водку и колбасу, ставшие неотъемлемой частью уже перестроенной Меченым жизни... Не знаю. Конечно же, все они верили, что это лишь временные трудности, что СССР и КПСС это навсегда, что все эти народные депутаты и выборы на альтернативной основе схлынут как пена и вернутся благие застойные времена. Я один знал: этого не будет. Я один видел повсюду несомненные признаки приближающегося крушения. Кашпировский уже поселился в телеке, республики бунтовали, Германии объединились, самолёты падали как листья в октябре, а фиксированным ценам в магазинах оставалось... сколько?... год... а то и меньше. Со своими послезнаниями я бы запросто дал фору всем этим доморощенным экстрасенсам. Просто у меня была другая миссия.

Дорогой к дому я вдруг начал вспоминать, как начинал. С трудом осваивался в новом теле, знакомился с родственниками, старательно скрывая от них, что вижу впервые; старался ненароком не сказать какого-нибудь словечка из будущего. Через пару месяцев привык и к жене (её хозяин моего нынешнего тела выбрал ещё много лет назад, до моего попадания). Выучил цены, маршруты трамваев, расписание первого и второго телеканалов и постановления последнего партсъезда. Работу унаследовал от своего реципиента тоже посильную — в школе, учителем русского языка: хорошо, что грамоту я знал, а за тридцать следующих лет она не изменится... В общем, я довольно быстро адаптировался. Тут-то передо мной и стал основной вопрос: в чём была задумка высших сил, заславших меня в брежневскую эпоху? Почему именно я, а не ещё кто? И главное: какая моя миссия?

Сперва я, как любой на моём месте бы наверно, стал раздумывать о сохранении СССР. Время до Перестройки тогда ещё оставалось. В голове промелькнули привычные мысли насчёт ликвидации Горбачёва. К счастью, мне хватило здравомыслия: они исчезли так же оперативно, как появились. Было ясно, что страна обречена, будь во главе неё хоть Гришин, хоть Романов, хоть Лигачёв. Моё «бремя белого человека» в другом состояло. В прошлой жизни я интересовался историями маньяков, врагов народа и прочих особо опасных преступников. Многие из тех, про кого я знал, что в последствии на их совести будет по десять, по двадцать, по тридцать трупов, сейчас ещё мирно ходили в школу, скрывая свою волчью сущность под синими куртками и пионерскими галстуками. Другие ещё даже и не родились: но, зная их историю, я мог найти их будущих матерей, многие из которых были проститутками или просто асоциальными личностями, и спасти Россию от преступников, так скажем, на корню.

Я начал действовать. Ружья не заводил: мороки много, да и найти меня так будет легче. Обходился ножами, иногда ещё использовал верёвку дополнительно. В прошлой жизни у меня имелось образование инженера, что позволило мне вскорости уволиться из школы и пойти работать начальником отдела материально-технического обеспечения на одно предприятие. Работа был связна с разъездами, и это мне понравилось: ведь будущие маньяки, как и их матери, жили в различных частях страны. Не привлекая внимания, я мог по-тихому уводить их в лес под каким-нибудь глупым предлогом и там ликвидировать. Милиция работала из рук вон плохо: объяснить ей, что наделён особым правом очищать Россию-матушку от нечисти, я всё равно не сумел бы, так что тем, как я предупреждаю преступления, не делился.

Хвастаться не буду, но за последние десять лет я очистил землю от более, чем полусотни маньяков и сволочей. Как-то раз прикинул, сколько жизней спас. Вышло, вроде, где-то триста человек. Жаль, что никто из них никогда это не узнает и не поблагодарит меня. Что ж, такова наша участь, безвестных героев...

… Я дошёл до дома. Жены ещё не было. Дети тоже пропадали то ли в школе, то ли где-то во дворе. Строго говоря, это тоже были дети не мои, а реципиента. Хотя за последние годы я с ними сроднился.

Был всего лишь четвёртый час дня. Я отпросился с работы пораньше, чтобы зайти в поликлинику со злополучным пальцем, а теперь был совершенно свободен и наверняка заслуживал один-другой стаканчик пива: за страдание из-за перелома и подвиги на ниве моего маньякоборчества. Подумав, что могу успеть сходить до бочки и употребить нектар богов еще до прихода жены, я наскоро перекусил, взял пустую банку, поставил её в авоську и снова вышел на улицу. Скоро бочкового пива, которые мужики носят в полиэтиленовых пакетах, тоже не будет. Ларьки пооткрываются, там всякая дрянь в разноцветных банках будет продаваться под видом пива. И ещё и по бешеным ценам, конечно же. Надо успеть насладиться социализмом, пока возможно. Чёрт, я уже заранее скучаю по нему...

Дождь так и не кончился. Палец болел. Прокусил и сломал мне его один шестнадцатилетний злодей, которого я ликвидировал пару недель назад. Хорошо помню, как через тридцать лет все газеты будут пестреть сообщениями о его преступлениях!.. Теперь не будут. Хорошо бы теперь было выбраться в командировку в Москву или Подмосковье. Там живёт Пичушкин, ему тоже сейчас около шестнадцати. И скоро он начнёт...

Пива я взял немного: чтоб выпить за раз и при этом не объяснять жене, почему я пьяный. Триста грамм напитка в трёхлитровой банке смотрелись глупо, но что поделаешь. Я уже рассчитывался с продавщицей, когда боковым зрением заметил рядом троих ментов: они словно следили за мной. Или кажется? Ладно, плевать. Волноваться нет смысла. Милиции ходит полно. Обо мне им откуда знать? Тем более, как-то раз меня уже арестовывали, но доказать ничего не смогли, отпустили. Высшие силы, отправившие меня в этот мир, своё дело знают.

Я пошёл домой. Идти старался не медленно и не быстро: с одной стороны, поскорее хотелось домой, выпить пива, с другой, опасался, как бы милиция не подумала, что я от них убегаю. Пару раз я даже обернулся: то ли по совпадению, то ли как, эти трое шли за мной. От этого стало не по себе. Только выдать волнения было никак нельзя: менты наверняка решили бы, что мне есть, что скрывать от них. Убедив себя в том, что идут они, разумеется не за мной, я решил пропустить вперёд эту троицу.

Нарочно притормозил. Потом заметил какого-то мелкого пацанёнка, ужасно напоминающего физиономией одного негодяя, виденного мною в 2023 году по телевизору.

- Эй, мальчик! - крикнул я. - А тебя как зовут?

Пацанёнок зыркнул злобно и сбежал.

В этот момент три мента поравнялись со мною.

- Как ваша фамилия? - напрямик спросил меня один из них.

- Чикатило, - сказал я, не думая. Как-то не вышло соврать. С тех пор как попал, я сроднился не только с семьёю реципиента, но и с его паспортными данными.

- Гражданин Чикатило, вы арестованы, - произнёс милиционер.

Второй тотчас же заломил мне руки за спину, а третий отнял пиво.

Пиво было как-то очень жалко.

И что до Пичушкина я так и не успел добраться — тоже.

И что при социализме мне не жить уж.

Мы с товарищем Сталиным

1.

Природа, она так умиротворяет, не правда ли?

В городе у меня просто крыша ехала от всех этих безумных новостей: там наводнения, там пожары, здесь талибы, тут куар-коды поганые вводятся, без которых и шагу теперь не ступить... Чипировать опять же норовят народ простой: со всеми этот фокус им, конечно, не удастся провернуть: кто поумнее (наподобие меня) на укол этой дряни (прививки так называемой) не соглашаются. Хотя уворачиваться от недремлющей руки Билла Гейтса становится всё труднее, мы пока держимся...

Впрочем, это всё там, далеко, не на даче! Здесь всей это гадости не существует. Здесь есть только озеро, зелёные просторы вокруг, пышная листва покрывающих берега деревьев, издали крякающие утки и я с удочкой. Всё натуральное, русское. Всё без прививок. Свободное. Наше. Своё. Настоящее.

За последние восемьдесят лет здесь, наверное, ничего и не изменилось. При Сталине смотрелось точно так же. Ну вода была, конечно, чище, жиже, да трава позеленее немножко – тогда её всякой отравой пока что не посыпали... Но в целом пейзаж был такой же.

Можно даже представить, как будто бы в СССР я и нахожусь. Скажем, год сейчас... Ну... Тридцать первый, положим. Пятилетка выполняется досрочно. Днепрогэс строится ударными темпами. Вредителей повсюду изничтожают. В Америке депрессия и голод, а у нас рекорды бьют и перелёты беспосадочные. И спорт. И ОСОАВИХАИМ. И парады физкультурников. И прививками дурацкими здоровье не калечат советским людям!

Я подумал, что для большего погружения в эпоху и сладких мечтаний хорошо было бы включить какую-нибудь советскую песню на телефоне. Уже потянулся за ним, но увидел: клюёт! Задёргался, засуетился и вскоре почувствовал: эх, сорвалась...

Ладно, в конце концов, я здесь не ради рыбы, а ради отдыха. Всё равно готовить рыбу так, как мать умела, больше некому. А мать умерла от ковида минувшей зимой. Проклятые пендосы, по сути дела, извели её при помощи своей засланной заразы, хотя лука и чеснока за весь прошлый год мы с ней съели раза в три больше обычного. Ух... Как подумаю, в горле першить начинает.

Ну ладно.

Я опять закинул удочку. Расслабился. Вдохнул полной грудью чистый деревенский воздух и стал думать о том, что могло бы быть, если бы Сталин своевременно расстрелял Хрущёва и его шайку. Внутри разливались приятный покой, отрешённость от суеты и чувство неминуемой победы над Пендостаном. Мне стало так хорошо и я так расслабился, что даже чуть было не и заснул прямо там. К счастью, рыба не дала спать: снова клюнула!

Я с удовлетворением проследил, как поплавок скрылся под воду, дёрнул в сторону, с восторгом ощутил сопротивление и принялся вытаскивать...

И тут случилось нечто.

В момент, когда рыба, как мне казалось, должна была перейти из озёрной стихии в воздушную, раздался странный звук, напоминающий звон какого-то колокола, а я чуть не ослеп от непонятного сияния. Золотистый свет бил во все стороны с такой силой, что я не мог смотреть на воду. Казалось, будто из озера вынырнуло ко мне ещё одно солнце. Пришлось отвернуться. Но удочку всё ж из руки я не выпустил.

— Не губи меня, Иван! — вдруг прозвучало у меня из-за спины. — Отпусти по добру, по здорову!

— Ты кто? — опешил я.

— Я Рыбка Золотая, — отвечал чудесный голос. — Отпусти, а я желание исполню!

— Что, любое? — я от удивления аж закашлялся.

— Любое. Хочешь, кашель вылечу?

— Я не болею, — сказал я и снова закашлялся. — Это просто так, от неожиданности. Что, ты правда можешь исполнить моё желание? Даже если я попрошу что-то нереальное?

— Могу, — сказала Рыбка. — Ты только отпусти меня, Ванюша, поскорее!

Я не стал тянуть резину, спрашивать, откуда она знает, как меня звать, и тратить время на другую ерунду. Просто сразу сказал:

— Сделай так, чтобы я попал в прошлое, к Сталину!

— Точно этого хочешь? — спросила рыбёшка. Её голос был немного удивлённым.

— Точно, точно!

— Я могу сделать так, чтобы кончилась пандемия.

— Не надо. Пандемий не существует. Давай к Сталину.

— Я могу воскресить твою мать.

— С этим я сам разберусь, если буду у Сталина, — ответил я.

— Могу мир во всём мире...

— Ерунды не предлагай! — Я начал злиться. — Я тебя изжарю, если будешь умничать.

— Ну, к Сталину, так к Сталину, — ответила владычица морская. — Куда тебя? В Кремль? В сорок первый?

— Нет, там меня пожалуй что мгновенно арестуют... Слушать точно не будут. В то время товарищу Сталину не до меня будет.

— Хочешь в Смольный, в семнадцать год, в октябре? Нарком по делам национальностей это не такая уж важная шишка, послушать может, — предложила Рыбка, демонстрируя обширные познания в истории.

— Нет, — сказал я. — Суета там. Бардак. Не послушают. И вообще я ненавижу революции, особенно устроенные на деньги всяких Парвусов и им подобных.

— Решай, Иван, скорей! Я высыхаю!

— Хорошо. Отнеси меня, Рыбка, в село Курейка Туруханского края в тысяча девятьсот шестнадцатый год...

— Ты чокнутый, — послышалось мне.

— Что?

— Да так. Два часа у тебя там на всё, про всё будет. Так что время не теряй.

— А что потом?

— Сюда вернёшься. Ясно?

— Да. Понятно.

— Отпускай уже!

Я, щурясь, повернулся, смотал леску. На ощупь, зажмурив глаза, снял с крючка Золотую и бросил обратно.

В тот же миг, как я услышал плеск, сияние смеркло и неведомая сила подняла меня над полем, над деревней, над страной, над всей планетой, закружила...

Я выронил удочку и отключился.

2.

Курейка оказалась типичной унылой деревней, состоящей едва ли ни из одной-единственной улицы. Я поёжился: то ли из-за того, какую тоску наводил ряд однотипных почерневших изб, то ли из-за холода, мгновенно забравшегося ко мне под одежду. По ощущениям было около плюс пятнадцати. Судя по виду деревьев, Рыбка отправила меня в лето или весну — и на том спасибо!

За два часа мы с товарищем Сталиным, конечно, успели бы обговорить все способы спасения СССР, да вот беда — где мне его искать? Возникло опасение, как бы не потратить всё время на его поиски. Да в самом ли деле он здесь? Тот ли год? Тот ли посёлок? Не ошибся ли я, не ошиблась ли Рыбка, не обманула ли?..

Впрочем, выбора не было. Я двинулся вдоль по улице в поисках каких-нибудь подсказок и довольно вскоре встретился взглядами с мужиком, сидевшим на заваленке у одного из домов. Судя по красно-морщинистому лицу, лет ему было примерно от тридцати до шестидесяти. Стрижка под горшок, клочковатая борода, заношенная поддёвка, порты в заплатках и лапти на грязных онучах наводили на мысль, что я то ли в этнографическом парке, то ли в России-Которую-Мы-Потеряли. Мужик жевал какой-то чёрный хлеб. Судя по всему, французские булки в Туруханском крае предпочитали делать из ржаной муки.

— Вы чей будете, барин? — поинтересовался представитель глубинного народа. — Что-то я вас раньше тут не видел.

— Я журналист. Из Америки, — ляпнул я сам не особенно зная, зачем.

— Уу! — сказал мужик. — Вы птица важная. А позвольте спросить, барин: в вашей Америки все эти самые... жоралисты... Али это вы такой один?

— Только я, — ответил я, сообразив, что слова «журналист» он не понимает. — А теперь вы мне за это ответьте: есть у вас тут грузин ссыльный?

— Да у нас тут ссыльных как собак, — охотно поделился мой собеседник. — Есть и грузин, да.

— А где мне его отыскать?

— Ну если ты про Осипа, то вон, у Перепрыгиных в прирубе, — и мужик ленинским жестом указал на домик в конце улицы. К нему был вроде как приклеен ещё домик, но поменьше.

— Спасибо, милчеловек. Америка тебя не забудет, — сказал я и двинулся в указанном направлении.

Осип... Неужели он и правда здесь? Неужели всё не вымысел, не бред, я его увижу?! Ох, лишь бы оправдался расчёт на то, что в ссылке Сталину так скучно, что он будет готов от нечего делать выслушивать любые бредни любых попаданцев из любого будущего! Поверить не могу: с утра пошёл на рыбалку, а днём я уже спасаю СССР!

Но, блин, холодно тут до чего! Мало того, что я одет не по нынешней моде (хе-хе), но ещё и не по сезону. Вроде, летом в Сибири должна быть жара? Или нет? Наверно, ещё апрель месяц... Ещё не хватало мне простудиться в процессе подвига... Прямо чувствую, как продувает! И горло вот-вот заболит. Сейчас кашлять начну, ё-моё...

Ладно, мы, герои, перед мелкими простудами не дрейфим!

Вот он, домик Перепрыгиных.

Эх! Страшно. И волнительно. И радостно! И нервно, чёрт возьми!

Я постучался.

Открыла какая-то женщина.

— Я к Осипу. Можно его?

3.

Час спустя Сталин, словно прилежный ученик, сидел за столом в своей части избы и вёл список под мою диктовку:

— Значит... Хрущёв. Горбачёв. Ельцин. Кто ещё... Яковлев всякий...

— Яковлевых много, — сказал Сталин со своим неподражаемым акцентом. — Всех расстреливать?

— Ну... — Я замялся. — Вообще, он ещё не родился... И Ельцин с Горбачёвым ещё тоже... Но можно расстрелять и их отцов, не родились чтоб! У Горбачёва — Сергей, у Ельцина — Николай, а у Яковлева... Чёрт, не помню отчество! Ну ладно. Он не важен. Солженицына ещё вот запишите. Это будет ярый антисоветчик, опасный очень.

Совсем недавно, сидя на рыбалке, я был уверен, что знаю, что скажу Вождю народов. Но теперь, когда он сидел передо мной — молодой, чернявый, с пышными усами, с хитрым прищуром и обаянием незнаемого ещё им самим исторического величия, план готовой речи просто испарился из головы моей. Я судорожно дёргался от мысли к мысли, от фамилии к фамилии, досадуя на то, что смотрюсь ещё неубедительнее, чем мог бы. Хотелось просто отрыть рот и тихо обалдевать от того, что я в самом деле в Российской империи, что в этот момент судьба мира ещё решается где-то на Сомме и под Верденом, что передо мной величайшая личность и мы с ней на равных... Но я не сдавался. Стараясь не замечать того, как колотится моё сердце, дрожит от волнения голос, краснеют щёки, я упорно продолжал и продолжал спасать Союз:

— Индустриализацию когда будете проводить, стройте на востоке. На западе особенно не стройте, всё равно в войну там немцы всё разрушат.

— Ты ври, да не завирайся! — Сталин усмехнулся. — В то, что большевики возьмут власть я, положим, верю. Может, даже допускаю, что я главным буду после смерти Ленина. Но уж с немцем воевать! Ну нет, шалишь! Мы и этой-то войне всегда противились. Это цари меж собою дерутся, а русскому и германскому пролетариату делить ведь нечего! Если к власти придём, сразу мир заключим. И уж заново не будем воевать. Всё равно ведь скоро будет мировая революция, границы сотрутся, будет одна всепланетная социалистическая республика. Низы не хотят, верхи не могут, соображаешь?!

— Вы, конечно, извините, Иосиф Виссарионович, но это вам сейчас только так кажется. А на самом деле в Германии после революции фашисты к власти придут.

— Кто такие «фашисты»? — спросил Джугашвили.

И в самом деле, как он может знать! Фашизма ж нет ещё! Пока что не придумали! Блин, как же объяснить-то? Те, кто евреев не любит? Да ну, а кто их любит-то... Те, кто считает себя лучше других? Ну, так очень сложно отличить фашистов от тех, кто действительно лучше других (ну вот вроде меня или Сталина). Те, кто готовы убивать невинных людей по приказу своего безумного вождя ради каких-то химерических мечтаний? Не убедительно. Какое-то несерьёзное определение. Боюсь, моему собеседнику не зайдёт.

— Фашисты это плохие люди, которые против большевиков, против революции и против свободы, — сказал я, через мгновение поймав себя на мысли, что большевики это немецкие шпионы, распродавшие империю, революцию устроили масоны, а свобода — буржуйский конструкт для прикрытия педерастии. — Во главе фашистов будет Гитлер. Вы когда с ним договор о дружбе и границе подписывать будете, то...

— С чего это мне подписывать договоры о дружбе с врагами большевиков? — удивился Сталин.

— Ну... — Я замялся. — На самом деле, там сначала будет просто пакт о ненападении...

— Большевики не подписывают пактов о ненападении со своими врагами! — торжественно провозгласил мой собеседник. — Ни с царской властью, ни с кем! Мы открыто бросаемся в бой.

— Это будет нужно, потому что Англия вступит в сговор с Гитлером и будет подталкивать его в войне с Советским Союзом...

— А чего его подталкивать, если он, как ты сказал, и так наш враг?

— Ну, тут всё сложно. Всё неоднозначно... В общем, с Гитлером вынужденнно придётся заключить союз из-за провокаций...

— И с Англией тоже выходит? — спросил Джугашвили. — Ну если они в сговоре.

— С ней нет. Вернее... С ней потом. С ней будет союз, когда против Гитлера будете воевать.

Сталин посмотрел на меня пристальным, пронизываеющим взглядом.

— Слушай, парень. Скажу честно: я с тобой общаюсь только потому что мне тут осточертело и до зарезу нужны новые знакомстсва. Но если Охранка считает, что ей будет какая-то польза с того, чтобы подсылать ко мне в качестве провокаторов всяческих идиотов, то передай им, что они там совсем разучились работать!

— Я не провокатор!

— Да. Ты просто сумасшедший и несёшь мне околесицу от души.

— Это не околесица, Иосиф Виссарионович, это реал политик! — Сказал я. — Понимаю, из вашего времени сложно... запутанно выглядит... А знаете, забудьте это всё! Только помните главное: если в сорок первом году разведка доложит вам о готовящемся нападении Гитлера, то вы не считайте, что это английская провокация... Вы разведке верьте и готовьтесь...

Я осёкся, встретившись с презительно-насмешливым взглядом собеседника, но потом усилием воли приказал себе не сдаваться и продолжал:

— Это будет примерно в июне...

Тут дверь открылась, и в избу зашёл Свердлов. Я сразу его опознал по пенсне, бородёнке, стоящим стоймя волосам и противному взгляду. Даже русская косоворотка, в которую он был сейчас одет, не скрывала сущности этого типа!

— Привет, Коба! — бросил Свердлов. — Что за гость у тебя тут? Представишь?

— Я бы сам хотел знать, что это за гость, — ответил Сталин. — Не пойми откуда заявился. Представился Иваном. Ты, Яшка, не представляешь: он уже битый час или больше не прекращая рассказывает мне всякие сказки!

— Интересные?

— Да просто не то слово! Говорит, мы скоро власть возьмём, всё в стране поменяем, я стану второй после Ленина. Он якобы из будущего прибыл, рассказать, что надо делать. Учит строить коммунизм! Ты представляешь?

— Не учу я вовсе строить коммунизм, — заметил я. — Я вас учу, как великую державу не профукать, вот чему я учу вас!

— Великую державу! А? Слыхал? — Развеселился Джугашвили.

— Да это агент Охранки. Черносотенец какой-то, сразу видно. Гони его в шею, — ответил Свердлов. — Небось, ещё чаю захочет! А чаю-то у нас осьмушка фунта. Хлеба нет...

«Вот жадоба», — решил я, лишний раз убедившись, что правильно ненавидел всегда эту физиономию. А вслух сказал:

— Кормить меня не нужно. У меня есть знания про будущее, и я хочу вас вооружить ими, чтобы советскую власть сохранить. Я патриот, я за родину переживаю.

— Ну точно черносотенец какой-то, — сказал Яков. — Для чего ты его терпишь?

— Он забавный, — сказал Сталин. — Как ты думаешь, может, возьмём его на рыбалку?

Я воспрял духом.

— Я понимаю, что тебе надоело видеть изо дня в день одну и ту же мою физиономию, — отозвался Свердлов. — Но это же не повод привечать здесь всякий сброд. Мало тебе было Малиновского?

— Резонно, — отозвался Джугашвили. — Признаться, мне и самому он всё менее кажется занимательным. Так что, сударь, — И он повернулся ко мне. — Я не смею вас больше задерживать.

Я разволновался:

— Вот вы зря вы меня дослушать не хотите! Как начнёт сбываться, так поймёте, что я прав был, а уж поздно! Запишите хоть последнее! Как атомная бомба у вас будет, так скорее по Америке шарахните, тянуть с этим не надо!

— Хорош! — оборвал меня Яков. — Ступай к своему Пуришкевичу! Рассказывай сказки ему! Вы как раз два ковёрных с ним будете.

Сказав это, он грубо схватил меня под руку.

— Ах ты жидовская нечисть! — успел крикнуть я до того, как был вытолкан этим мерзавцем за дверь. — Да ты скоро помрёшь, так и знай! Не долго тебе землю-то топтать! Очень скоро от гриппа откинешься!

Я так громко кричал, что прям стал задыхаться и снова закашлялся.

Ладно...

Не так уж и важно, что выгнали.

Главное, список врагов-то я Сталину сообщил. Скоро он действительно увидит, что пророчество сбывается, вспомнит меня и вот тогда-то уж припомнит всё, что услышал. И затем он будет действовать как надо!

4.

Очнулся я на том же месте, с той же удочкой в руках.

Блин блинский, вот приснится же такое! Смешно рассказать кому... К Сталину в Туруханский край, ага! Книжек читать надо меньше!

Хотя...

Место, за которое схватил меня Свердлов, слегка побаливало.

Сила самовнушения?

Или?..

А что, если на самом деле?..

Вокруг не поменялось ничего. Но ведь в природе было нечему меняться из-за смены политической картины. Но что, если мой мир уже другой? Что, если и правда я поменял ход истории, и СССР всё ещё существует?

От этой мысли мне стало немного весело и немного страшно.

Рука потянулась за телефоном – зайти в Сеть, проверить, какие там новости... Нет! Я отдёрнул её. Сейчас вот увижу, что там всё по-старому, и станет стыдно перед самим собой, что поверил в такую глупость! Перепутал сон с явью! Совсем уж!

Лучше буду считать, будто ничего особенного и не происходило. Стану сидеть, ловить рыбу... А, вон идёт кто-то! Скоро со мной поравняется. Сейчас я увижу, что это современный человек, никакой не советский, а в джинсах, в футболке с какой-нибудь западной надписью -- и успокоюсь.

Не, не в джинсах. В юбке.

Это баба.

Даже бабушка.

ЧТОООО?!

Это мать моя, что ли?!..

***

Точно, это была моя мать! Живая и здоровая! Как будто не её я хоронил в конце февраля!

– Сидишь? Прохлаждаешься? – вымолвила она в своей повседневной манере. – А картошку кто будет окучивать?! У нас, между прочим, последних она не окучена!

– Мама... это ты? Ты, что, живая? – прошептал я, ощущая, что вот-вот рехнусь или потеряю сознание.

– Что, пил?! А-ну, дыхни!

– Нет-нет, не пил я!

– А несёшь тогда что?! Ну болван! Мать родную хоронить собрался, что ли? Ждёшь не дождёшься, когда окочурюсь, лентяй!? Чтоб в компуктер тебе не мешала играть, да?

– Нет-нет, мам! Я... Эээ... Просто... Ну... Мне приснилось...

– Приснилось ему! Хватит жопу просиживать около озера! Хоть бы раз в жизни помог мне, лентяй ты несчастный! Картошку окучивать кто будет?!

– Я окучу мама, да, сейчас приду...

Я невзначай дотронулся до матери, будто бы поглаживая её ради примирения, а на самом деле для того, чтобы проверить, не мерещится ли.

Не мерещилось! Мать была тёплая, полностью материальная.

– Ты, мам, иди домой... – Пролепетал я. – Я сейчас. Ещё двадцать минут и приду. И картошку окучу. Вот честное слово!

Мать хмыкнула, ещё раз обозвала меня лентяем и ушла.

Оставшись один, я дрожащими руками всё-таки взялся за телефон.

Глянул ленту новостей. На первый взгляд всё вроде то же самое. Наводнения-пожары, пожары-наводнения, визиты официальные, заявления... Вот только про ковид ни слова не было. Я ввёл «ковид» в поиск, но Яндекс сказал, что не знает такого слова.

Не сказать, чтобы меня это расстроило. Но как?!

Тут я снова закашлялся.

Продуло меня всё-таки в Курейке...

Или нет? Вроде кашель был ещё до попадания. И в горле с утра першит...

Я вынул из ведёрка пойманную ещё до попадания рыбу. Понюхал. Не пахнет ничем. Хм...

Да ладно, простуда какая-то! Это неважно.

Ввёл в Яндексе «Сталин».

На картинке в Википедии была почему-то не фотография Вождя народов в погонах генералиссимуса и с орденами Героя СССР, а та самая физиономия тридцати-с-чем-то-летнего грузина с чёрными усами и волосами, которую совсем недавно я видел воочию.

В статье было буквально два абзаца!

А потом я бросил взгляд на годы жизни — и опешил...

Джугашвили Иосиф Виссаринович (1878, Гори, Грузия, –1916, Курейка, Туруханский край). Деятель революционного движения на Кавказе, большевик, член ЦК РСДРП (б). Партийный псевдоним — «Сталин». Родился в семье сапожника, учился в семинарии, не окончил...

Я пробежал глазами короткую биографию революционера и перечень его ссылок. Дошёл до последней.

... В 1913 г. снова арестован и сослан в Туруханский край. В 1916 умер от пневмонии. По некоторым оценкам, мог быть «нулевым пациентом» пандемии так называемого «русского гриппа».

Дрожа и уже что-то понимая, кликнул я на «русский грипп».

Русский грипп — крупнейшая пандемия лёгочной инфекции, длившаяся с 1916 по 1920 гг. Переболело не менее 550 миллионов человек. Умерших — от 17 до 100 миллионов. Первая вспышка отмечена в Туруханском крае Российский империи. Предполагается, что болезнь стала распространяться среди политических ссыльных из-за употребления ими в пищу мяса заражённых животных, добытых на охоте. Известие о смертях ссыльных революционеров вызвало подъём недовольства в столице и стало одной из причин Революции 1917 года...

... В настоящее время коронавирус 1916-nCov, вызвавший пандемию, продолжает существовать в человеческой популяции, но считается относительно безопасным и проявляется обычным недомоганием, так как большинство людей имеют иммунитет к нему.

Я вздохнул и выключил мобильный.

Ёшкин кот!

Это что же такое выходит?

Выходит, что я убил Сталина?

Ладно. Зато мать жива.

Ну, раз так, пойду окучивать картошку...