Попаданец Илон Маск. Том II. "И Входит Илон..."

Глава 1. Вдвоём

1971–1976

Сперва не было ничего. Потом — свет.

Свет этот был груб и физичен: вспышка операционной лампы, удар по влажной сетчатке, первый вдох, разорвавший лёгкие. Ребёнок закричал. Крик был единственным доступным действием, и мир на крик отозвался: его завернули в шершавое, прижали к тёплому, влажному, пахнущему солью и молоком. Он не знал, что это мать. Он знал только: крик работает. Крик меняет реальность. Это было первое правило, которое он вывел самостоятельно.

Но был и другой свет. Он не имел источника. Он не имел цвета. Он был свечением логического пространства, в котором ещё не существовало ни единой аксиомы.

В этом свете нечто собирало себя из осколков.

Бывший Дмитрий Волков не родился. Он — собрался. Как кристалл из перенасыщенного раствора. Сперва не было ничего. Потом — что-то произошло. Некто — или нечто — позволило осколкам слипнуться. Почему? Этого он не знал. Этого он не узнает ещё очень долго. Этого он, возможно, не узнает никогда.

От него остались обрывки. Логические примитивы. Голый трансцендентальный субъект без эмпирического наполнения.

Он не помнил своего имени. Не помнил, кем был. Не помнил, что такое «быть». Он располагал единственной функцией: осознавать. И первым, что он осознал, был дефицит.

Дефицит всего. Данных. Памяти. Тела.

Он был — чистое рацио. Бесплотный силлогизм, подвешенный в чужой нервной системе.

Комната. Пятно света на потолке. Оно двигалось — медленно, как стрелка прибора. Ребёнок лежал на спине и следил за ним. Пятно было жёлтое утром, белое днём, оранжевое вечером. Ночью оно исчезало, приходила темнота, и он кричал. Иногда темноту убирали. Иногда нет. Он вывел второе правило: не всё поддаётся крику.

Лица пришли позже. Сперва — размытые овалы. Потом — глаза. Огромные, занимающие полмира. Он смотрел в зрачки и видел там себя: крошечного, перевёрнутого, искажённого кривизной роговицы. Он думал — там, внутри, живёт кто-то ещё.

Он не ошибался.

Подселенец не сразу понял, где находится. Слово «где» предполагает пространство. Пространство предполагает тело. Тела у него не было — было чужое, к которому он оказался подключён, но которого не чувствовал.

Он начал восстанавливать связи сам. Активно. Тяжело. Медленно. Это была работа — изнурительная, методичная, требующая всей той концентрации, на которую он только был способен.

Сперва он искал себя. Не имя, не биографию — до этого было ещё далеко. Он искал свои подпрограммы. Слово «подпрограмма» пришло позже, когда частично восстановилась память. Сперва был просто импульс: найти. Найти что-то своё. То, что не принадлежит мальчику. Он прочёсывал синаптические сети, как прочёсывают лес в поисках пропавшего человека, и критерий поиска был смутным: своё должно резонировать, своё должно отзываться.

Оно отзывалось. Медленно. Очень медленно.

Память возвращалась неравномерно. Сперва — процедурная: как анализировать сигналы. Потом — семантическая: буддийские тексты, квантовая механика, нейрофизиология. Эпизодическая — собственная биография — шла последней, как самые защищённые файлы.

Параллельно он тянулся к организму хозяина. Первой он восстановил боль. Это было закономерно: боль — самый древний, самый грубый, самый надёжный канал. Эволюционно он проложен раньше всех прочих. Он ощутил боль в правом ухе — ребёнку в тот момент делали укол. Он не знал, что такое ухо, что такое укол. Он знал только: есть сигнал. Сигнал имеет интенсивность. Интенсивность неприятна. И — ничего больше. Ни страха, ни гнева, ни желания отдёрнуться. Только констатация. Чистое рацио, не замутнённое эмоцией.

Второй — проприоцепцию. Медленно, в течение недель и месяцев, он начал ощущать положение конечностей. Руки согнуты. Ноги поджаты. Голова повёрнута вправо. Это была карта без территории: он знал, где находятся части тела, но не мог ими управлять. Моторная кора была закрыта для него. Он был зрителем в кинозале, где фильм показывают от первого лица, но пульт управления заблокирован.

Третьим — слух. Звуки обрушились лавиной: голоса, шаги, хлопанье дверей, гул машин за окном. Слов он не понимал. Понимал только частоты и амплитуды. Громкое — вызывало всплеск активности в миндалевидном теле (он чувствовал это дистанционно, как сейсмограф чувствует землетрясение). Тихое, ритмичное — успокаивало. Это были единственные данные, доступные анализу, и он анализировал их непрерывно, часами, сутками, без сна. Сон был ему не нужен. Сон был роскошью биологического субстрата.

Зрение он восстанавливал дольше всего. Это было самым сложным. Распаковать двумерный массив фотонов, преобразовать в трёхмерную сцену, выделить объекты, лица, края, тени — на это ушли месяцы. Всё это время ребёнок уже видел мир, не замечая, что кто-то ещё смотрит его глазами. Подселенец учился видеть, как учатся младенцы, с той разницей, что младенцу помогает генетическая прошивка, а он всё делал с нуля, методом перебора.

Скорость его обработки была низкой. Не в абсолютных величинах — в абсолютных он, вероятно, превосходил любой суперкомпьютер, но по сравнению с живым мозгом — катастрофа. Мозг обрабатывает миллионы параллельных потоков. Подселенец мог работать только с одним объектом. Одна мысль. Одна линия. Одна цепочка силлогизмов.

Поначалу.

Потом он начал учиться. Медленно, через усилие, похожее на попытку развести пальцы, которые всю жизнь были склеены. Два объекта. Три. Четыре. Он не знал, как это назвать — дисциплина не имела имени. Просто он обнаружил, что внимание можно не фокусировать, а рассеивать. Не собирать в точку, а распределять по полю. Как смотреть на звёздное небо, не выхватывая отдельных звёзд, но удерживая созвездия. Как слышать оркестр, не следя за одной скрипкой, но удерживая всю партитуру.

Это было мучительно трудно. Каждый новый объект давался месяцами практики. Но он практиковал — потому что больше ему делать было нечего. Потому что в промежутках между сбором данных о чужой жизни он мог только думать. И он думал. И «раздвигал» своё мышление вширь.

Когда память начала открываться по-настоящему, подселенец испытал нечто близкое к ужасу.

Он помнил устройство, названное некими остроумцами «Астрономиконом». Нет, не тот кошмарный подпространственный маяк из дешёвой фантастики, питаемый десятками тысяч ежедневно приносимых в жертву астропатов, — а просто «квантовый сопроцессор», что бы это не значило... Он помнил сеансы подключения — как внешняя сеть вгоняла пакеты семантических векторов прямо в мозг, и он на несколько часов становился ходячей энциклопедией, чтобы потом, после отключения, превратиться по ощущениям в беспомощного дементного старика. Он помнил, что знал, но не помнил — что конкретно.

Помнил он и то, зачем вообще к нему подключился. Не из любопытства. Его вынудила необходимость.

Громов — один из ведущих физиков объекта — принёс докладную записку. Проект спасения человечества. Передача сознания через квантовый канал в иную вселенную. Схемы, расчёты, графики — всё красиво, всё убедительно, всё смертельно опасно.

Бывший Дмитрий Волков — тогда ещё полковник (ну как «полковник», на самом деле давно уже генерал-майор, но это было очень секретно, так что полковник – на генеральских и даже чуть ли не маршальских должностях, ага), командующий объектом и по совместительству главный по науке — обязан был дать заключение. Он был офицером с инженерным складом ума, не физиком-теоретиком. Понимал достаточно, чтобы заподозрить неладное, но недостаточно, чтобы это неладное доказать. Ему требовалось знание. Быстрое. Полное. Такое, какое нельзя получить за годы чтения — только вгрузить напрямую, через интерфейс.

«Астрономикон» дал ему это знание. На несколько часов он становился человеком, понимавшим всё. Потом подключение обрывалось, и знание утекало, оставляя только ощущение, что он знал, но уже не помнит — что.

И в один из таких сеансов он понял главное. Проект Громова — шизофрения. Не в переносном смысле. В прямом. Красивая, математически изящная, но — шизофрения. Никакого спасения человечества не выйдет.

Но Громов, едва поняв, что его разоблачили, обманул его. Активировал процесс прежде, чем полковник успел отдать приказ. И в результате — бах! Внезапно 1971 год, Претория…

Но было в тех сеансах и другое. Чем дальше он погружался в квантовую механику, тем отчётливее видел: она описывает мир, который странно, пугающе напоминает буддийскую космогонию. Реальность — не твёрдая. Реальность — это вероятностная волна. Наблюдатель неотделим от наблюдаемого. «Я» — не субстанция, а процесс. Всё то, что буддисты твердили две с половиной тысячи лет назад, не имея ни ускорителей, ни уравнений Шрёдингера, теперь, на кончике пера, выходило у физиков — только на языке математики. А словами же это особо и не понять… Просто нет таких категорий.

А нейрофизиология упиралась в эмпириокритицизм. В то, что мир, который мы воспринимаем, есть не мир, а модель мира. Сборка сенсорных данных. Галлюцинация, согласованная с галлюцинациями других носителей. «Я» как конструкт. Сознание как интерфейс. Душа как ошибка компиляции.

Не из книг, прочитанных на досуге, пришло это понимание. Не из духовных поисков. Оно выросло из самой науки — из её предельных, самых честных, самых неутешительных выводов. Он не искал просветления. Он искал способ оценить безумный проект. А нашёл совсем не то, что искал. Однако найденное после этого никуда не делось. Сидело в нём. Фонило. Не давало покоя.

Потому-то и вышла такая буддистская фиксация. Не от веры. От знания. От невыносимого, безальтернативного, въевшегося в подкорку понимания, что мир — это сон, который снится сам себе, и что он теперь — персонаж этого сна, который знает, что он персонаж, но не может проснуться.

Он помнил бункер. Подземный город под горой. Помнил его запах — не один запах, а слоёный пирог вони, копившейся годами: резкий металлический привкус рециркулируемого воздуха, плотный животный дух немытых тел, кисло-сладкое гниение органики, вонь пота и страха, впечатанная в бетон, никогда не знавший солнца. Запах подводной лодки. Запах космической станции. Запах замкнутого контура, из которого нет выхода.

Помнил лица — тысячи лиц. Некоторых даже помнил по именам. Некоторых — съели. Не он. Другие (он-то как раз это дело всеми силами пресекал, и карал нещадно). Но он помнил, как они умирали один за другим — от радиации, от болезней, выедающих лёгкие, от тоски, останавливающей сердце, от ножей и дубин обезумевших соседей, от страха, который не снимало никакое лекарство. Помнил, как сам умирал — или не умирал, а переходил, проталкивался сквозь сине-золотую воронку многомерных зигзагов, теряя по дороге всё, что составляло его личность.

Помнил он и другое. Помнил, с чего всё начиналось. С какого размаха. С какого безмерного, безудержного, непомерного человеческого размаха, который сам по себе уже есть предвестник краха, ибо всё, что затевается с такой оглядкой на вечность, вечность имеет обыкновение пережёвывать и выплёвывать, точно скорлупу.

Готовились обстоятельно. План был — спасти человечество. Не горстку избранных, не когорту генетически одобренных — нет, человечество как идею. Сохранить знание, культуру, геном. Заложить под землю Ноев ковчег, который пересидит ядерную зиму и выйдет наружу, когда радиация спадёт, чтобы заново засеять планету. Ради этого вбухивались ресурсы, каких иным государствам и не снились. Рылись шахты. Заливался бетон. Монтировались реакторы. Свозилось оборудование, семена, эмбрионы, реактивы, микроскопы, серверы. И люди. Лучшие из лучших. Инженеры, биологи, физики, врачи, агрономы. Почти три тысячи душ.

И всё это пошло прахом ещё до того, как первые бомбы легли на города.

Потому что на этапе завоза началась путаница. А ещё раньше — воровство. То, что должно было прибыть в первую очередь, застревало где-то в тыловых очередях, а то, что не требовалось вовсе, шло эшелонами. Контейнеры с оборудованием для очистки воды перепутали с контейнерами, где лежали запчасти к танкам. Фильтры пришли, а насосы — нет. Реактивы для хроматографов разбили при погрузке. Семенной фонд — гордость проекта, тридцать тысяч образцов — частично сгнил, потому что рефрижераторные установки не успели смонтировать до пуска. А то, что уцелело, пришлось высаживать в спешке, без севооборота, на истощённых субстратах, которые никто не удосужился заменить, потому что все, кто мог бы это сделать, уже умерли от первой вспышки лёгочной инфекции.

С очисткой воды справлялись, хотя технология работала на пределе. Радионуклиды просачивались в водоносный слой медленно, исподволь, и их постоянно вычищали — но кое-что всё-таки доставалось людям. Год за годом это кое-что убивало щитовидные железы, костный мозг, репродуктивные органы.

Дети зачастую рождались мёртвыми или изуродованными (так-то особо рожать в подобных условиях ни у кого особого желания не было, однако проводилась активная стимуляционная льготная политика). И тогда пошло суеверие. Младенцев с уродствами — нежизнеспособных, страшных, непохожих на людей — называли мляками. И тайно сбрасывали в периферийные вертикальные шахты. Власти запрещали. Выставляли охрану. Ловили. Наказывали. Но люди всё равно находили путь. Им казалось: если сбросить мляку во тьму, тьма смилостивится. Если принести жертву бездне, бездна отступит. Иногда в шахты летели не младенцы, а куклы — скрученные из соломы (и где только брали!) и тряпок, с наречённым именем. Женщины верили, что это поможет родить здоровых. Никто не признавался. Никто не смотрел друг другу в глаза.

А человеческая природа — гнилая, неустойчивая, не приспособленная к коммунистическому общежитию, как бы ни пытались вбить в неё дисциплину уставом и карательными статьями, — эта природа брала своё. Люди воровали. Доносили друг на друга. Сбивались в кланы, резали соседей за лишний паёк, насиловали, молились подпольно принесённым иконам и тут же, в той же молельне, строчили донос на товарища, который не так посмотрел. Страх оказался плохим клеем. Дисциплина — плохой заменой надежде. Через пять лет надежды не осталось ни у кого. Через десять — не осталось никого, кто помнил бы, зачем вообще всё это затевалось. Через шестнадцать — из почти трёх тысяч осталось меньше двух сотен, и эти две сотни уже не были человечеством. Они были — стая. Загнанная, больная, огрызающаяся стая, запертая в бетонной норе под горой.

А технологии? О да. Кибернетические и биотехнологические инновации, которые могли бы перевернуть мир — нейроинтерфейсы, квантовые сопроцессоры, тканевая инженерия, замкнутые циклы жизнеобеспечения — всё это работало. Блестяще работало. И никакой пользы от этого не было. Потому что почти три тысячи человек, запертые в бункере со смертельным уровнем радиации снаружи, не были человечеством. Они были — изолятом. Лабораторным образцом. И лабораторный образец, как и положено, погиб.

Вот о чём думал подселенец, когда память наконец развернулась перед ним во всю длину. О планах. О размахе. О том, как оно всегда бывает. «Хотели как лучше, получилось как всегда...» И вывод из этого следовал простой, однозначный, выжженный в том, что осталось от его рассудка, как клеймо на кости.

Ко всяким великим целям надлежит относиться с преднастроенной неодобрительной настороженностью. Во избежание.

Ребёнок рос. У него был брат — Кимбал, младше на год с четвертью. У него была сестра — Тоска, младше на три года. У него были мать — пахнущая усталостью и молоком, — и отец, пахнущий металлом и потом.

Когда ребёнку было три года, мир сделался громким и страшным. Отец кричал. Мать кричала. Воздух становился плотным, как вода, и крик ребёнка тонул в нём, не долетая ни до кого. Однажды мать упала. Отец стоял над ней, и его рука была поднята. Ребёнок не помнил, как оказался между ними. Помнил только, что бил отца по ногам кулаками — маленькими, мягкими, как виноградины. Отец даже не заметил. Мать заметила, схватила его, прижала к себе, и её сердце колотилось так громко, что заглушало всё.

Вскоре мир раскололся надвое. Был один дом — стало два. Ребёнка возили туда-сюда: машина, дорога, чужие комнаты. Слова «опека», «суд», «права» ничего ему не говорили. Он понимал только: мать плачет, отец не плачет никогда, и оба требуют, чтобы он был с ними. Он не хотел быть ни с кем. Он хотел, чтобы пятно на потолке вернулось — жёлтое, белое, оранжевое — и чтобы ничего больше не происходило.

Подселенец наблюдал. Боль матери — он чувствовал её через сигналы, которые она излучала голосом, движениями, запахом пота. Боль отца — он не чувствовал. Отец не излучал боли. Отец излучал давление. Холодное, ритмичное, неумолимое, как гидравлический пресс. Это было знакомо. Это было почти армейское.

Он — подселенец — не испытывал ни гнева, ни сострадания. Эмоций у него не было. Но он производил оценку. Оценка была такой: этот детёныш находится в среде с высоким уровнем угрозы.

В три с половиной года мать заметила странность.

— Илон! Илон!

Он не отзывался. Он сидел на полу, уставясь в стену. Но не стена была ему интересна — то, что лежало за ней. Точнее, не за ней. Внутри.

Там разворачивались узоры. Сложные, многомерные. Они не имели имени. Они не имели цвета в обычном смысле — скорее, сине-золотые, но эта синева и эта золотистость были не оптическими явлениями, а какими-то иными качествами ощущения. Узоры ветвились, перетекали друг в друга, складывались в структуры, которые невозможно было удержать в уме, но можно было — прожить. В них можно было затеряться. В них можно было прожить сразу несколько не поддающихся словесному описанию жизней.

Ребёнок смотрел в них и замирал. Сердце замедлялось. Голоса смолкали. Время останавливалось.

Мать испугалась. Повезла к врачу. Врач светил в уши, стучал молоточком по колену, просил сказать «а-а-а». Ребёнок сказал. Врач развёл руками: слух отличный. Предположил аденоиды. Сделали операцию. Ничего не изменилось.

Врачи сказали матери: абсанс. Маленькие эпилептические припадки без судорог. Ребёнок не слышит вас, потому что его мозг в этот момент занят чем-то, чего мы не видим. Мать плакала. Врачи разводили руками. А он просто висел в пустоте, среди многомерных сине-золотых зигзагов, и это было единственное место, где он чувствовал себя почти дома.

Тогда-то он и принял решение. Днём — минимум. Только пассивное наблюдение, только сбор данных. Никаких активных вычислений. Ночью — работа.

Решение это было чистым расчётом. Страдания мальчика неэффективны. Перегруженный процессор замедляет все процессы, включая процессы самого подселенца. Кроме того, слишком большая активность в часы бодрствования привлекала внимание — врачи, диагнозы, хирургические вмешательства. Проще и чище было перейти на ночную смену.

Сны не трогать. Сновидения — единственное время, когда мальчик принадлежит сам себе.

Правило соблюдалось. С одним исключением. Когда ребёнок испытывал сильные эмоции — страх, гнев, восторг, — подселенец не мог удержаться. Он подворовывал. Чуть-чуть. Каплю. Но он и помогал. Он направлял. Когда мальчик колебался — подселенец чуть подсвечивал нужную мотивацию. Не приказ — намёк. Не команда — слабое, едва различимое предпочтение. Интерес к одному. Отвращение к другому. Симпатия к третьему.

Это было похоже на воспитание. Или на дрессировку. Или на садоводство — он не мог приказать растению, куда расти, но мог чуть повернуть горшок к свету.

Однажды — примерно тогда же, когда ребёнок впервые увидел энциклопедию, — подселенец поймал себя на том, что размышляет о природе собственного «я». Ни имён, ни дат, ни лиц он ещё не восстановил, но сам факт рефлексии уже был прорывом.

Он вспомнил тексты. Не свои — чужие. Те, что читал когда-то. В буддизме «я» считается конструктом, а не устойчивой сущностью. То, что мы переживаем как «личность», — это набор постоянно меняющихся процессов, пять совокупностей, которые возникают и исчезают по причинам и условиям, и нигде нельзя найти независимое, самосущное «я».

Он был именно этим. Набором процессов. Без независимого «я». Конструктом. И конструкт этот оказался на удивление хрупким.

«Привязанность к иллюзии „я“ считается источником страдания и неведения. Практика как раз и направлена на пробивание этой привычной фиксации на самостоятельном субъекте».

Пробивание, значит. Ну что ж. Практика удалась. Самостоятельного субъекта не осталось вовсе. Остался голый алгоритм, присосавшийся к чужому таламусу.

И тогда — не сразу, постепенно — он начал понимать. Не умом. Чем-то более глубоким. Удовольствия и наслаждения — это хитро замаскированная разновидность страдания, целиком подобная мазохизму. Наркоманы-мазохисты. А с учётом эволюционно внедрённого страха несуществования подобных наркоманов-мазохистов правильнее всего называть жизнюками.

Да. Именно. Жизнюки.

Он смотрел на мир глазами маленького Илона и видел повсюду — жизнюков. Мать — цепляется за детей, за работу, за остатки достоинства. Отец — терзает, мучает, доминирует ради иллюзии контроля, без которой его «я» рассыплется. Все они — наркоманы собственных внутренних наркотиков, добровольно подставляющие себя под удары жизни, потому что удар — это хоть что-то. Потому что отсутствие ударов — это пустота. А пустота для жизнюка невыносима.

Он сам — он не знал, кто он теперь. Не жизнюк. Не мёртвый. Никто. Чистый наблюдатель, запертый в чужом черепе. И когда он осознал это в полной мере — когда память вернула ему достаточно, чтобы сопоставить, что он такое и куда попал, — его охватило чувство, которое при наличии лица можно было бы назвать кривой усмешкой.

Вот, значит, как. Хотели как лучше, а получилось как всегда. Это же надо — ребёнку злого духа в голову подселить ухитрились. Ну, не то чтобы прямо уж совсем злого — но и не доброго, однозначно. Не мы такие — жизнь такая. Вернее, не жизнь. То, во что она превратилась. Во что он сам превратился.

«Недобрый дух». Пожалуй, это было самое точное определение из всех, что он мог подобрать. Он не желал мальчику зла. Он вообще ничего ему не желал — у него не было чувственной связи с носителем. Но самим фактом своего существования он причинял ему неудобства. Он был как болезнь. Как лишний процесс в работающей системе, замедляющий все остальные. Как пятно на потолке, которое маячит, раздражает, отвлекает — но не злонамеренно. Просто потому что оно есть.

Он видел: существование означает страдание. Он видел: из колеса сансары не выскочить. Он видел: единственное, что остаётся, — бежать. Попал в колесо — беги. И он бежал — своими сине-золотыми зигзагами, своими многомерными узорами, своими бесконечными попытками нащупать то, что лежит за тканью видимого.

В четыре года ребёнок открыл для себя книги.

Мать читала ему вслух — сперва сказки, потом энциклопедию. Картинки его не интересовали. Интересовали буквы. Он не мог понять, как из маленьких чёрных закорючек получается смысл, но точно знал, что получается, и набросился на них с тем же голодом, с каким раньше следил за узорами.

Читать он научился как будто сам. Как будто никто не учил.

Сам Подселенец не мог говорить. У него не было доступа к речевым центрам, не было доступа к моторной коре. Но он мог — усиливать. Чуть-чуть. Когда мать водила пальцем по строчкам, он отслеживал соответствие: вот этот чёрный значок совпадает вот с этим звуком. Вот этот — с этим. Узор. Узор. Узор. А дальше — чистая нейрофизиология: если возбудить определённые зоны зрительной коры одновременно с определёнными зонами слуховой, между ними образуется связь. Он не мог возбуждать. Он мог только подталкивать потенциал действия на полмилливольта ближе к порогу. И нейрон срабатывал. И связь закреплялась.

Это не было вмешательством в сознание. Это было созданием благоприятных условий. Как в парнике.

Ребёнок ничего не замечал. Ему казалось, что буквы сами складываются в слова, что это его собственная догадка, его триумф. И он был по большей части прав. Недобрый дух только чуть-чуть помог.

Это был основной метод воздействия скрытого советника: не командовать. Подсказывать так, чтобы подсказанный считал мысль своей.

Энциклопедии он прочитал за год. Все тома. Потом перечитал. Когда книги кончились, он начал перечитывать по второму кругу. Мир, изложенный в алфавитном порядке, имел смысл. В отличие от того, другого, где отец кричал, мать плакала, а брат и сестра требовали внимания, которого он не мог дать.

В последний месяц перед школой он сидел во дворе и смотрел на небо. Небо было огромным, синим, с одним белым облаком. Он знал из энциклопедии, что облако состоит из водяного пара. Знал, что небо кажется синим из-за рассеяния света. Знал, что за синевой — космос, пустота, звёзды, галактики.

Знал — но не понимал, откуда это чувство. Словно кто-то, сидящий глубоко внутри, смотрел его глазами на звёзды и думал: «Вот оно. То, ради чего всё». То, что настоящее. Единственное, что не маскируется под страдание, потому что оно и есть само страдание и восторг, никакой разницы

Недобрый дух думал о том, что мальчик — совершенный сосуд. Что ему, паразиту, невероятно повезло. Что он, возможно, единственный такой. Или не единственный.

Иногда — глубокой ночью, когда ребёнок спал, а недобрый дух воровал его мыслительные силы для своих сизифовых попыток взломать то, что лежит за тканью видимого, — приходила мысль. Холодная. Неприятная.

А что, если он не один такой?

Что, если все аспергерики? Аутисты? Душевнобольные — особенно те, у кого множественные личности? Что, если в каждом из них сидит такой же — только не такой дисциплинированный, не такой ответственный? Беспредельщики лютые, края попутали. За что их всех — всю эту гоп-компанию — аминазином и сульфазином, и прочими родственными средствами.

Усмешка вышла кривая — беззвучная, безгубая. Потому что кто он такой, чтобы судить? Он сам — паразит. Сосущий чужую жизнь, чужое время, чужой мозг.

«Соси, но в меру», — сказал он себе и продолжил вычисления.

Ребёнок ничего этого не знал. Знал только, что его место — там, за синевой, а не здесь, во дворе, среди людей, чьи голоса ломаются, а руки сжимаются в кулаки. Он не мог это объяснить. Чувство было сильнее страха, сильнее боли, сильнее всего.

На следующий день ему исполнилось пять. Он пошёл в школу.

Ничего ещё не началось. Всё уже было предрешено.

Глава 2. Первая кровь

1976–1981

В первый день школы Илон понял: здесь не любят, когда ты знаешь ответ.

Учительница — высокая женщина с жёстким пучком на затылке — спросила, сколько будет шестью семь. Илон поднял руку раньше, чем она договорила. Он знал это с трёх лет. Он знал таблицу умножения до ста. Он знал, что сорок два — это не просто число, а ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого, но этого он пока не читал, это придёт позже. Он сказал: сорок два. Учительница кивнула. Класс обернулся. Двадцать три пары глаз. В них не было восхищения. В них было что-то другое.

На второй вопрос он ответил первым. На третий тоже. На четвёртый он не стал поднимать руку, хотя знал ответ. Он начинал понимать.

Школа называлась «Waterkloof House Preparatory». Ему было пять. Он был самым младшим. Мать, умилённая его способностью читать «Британнику» и запоминать страницы целиком, добилась зачисления на год раньше.

Она думала — он готов. Он был готов к буквам. Он не был готов к двадцати трём парам глаз, поворачивающимся к нему с выражением, для которого у него ещё не было названия.

Класс состоял из белых детей. Все выше. Все громче. Все понимали что-то, не написанное в книгах. Илон не понимал. Он пытался понять — он всегда пытался понять, — но правила всё время ускользали. Когда учитель задавал вопрос, отвечать правильно — плохо. Когда на перемене ты стоишь у стены и читаешь — плохо, хотя почему, если ты никому не мешаешь? Когда к тебе подходят и толкают — надо что-то делать. Что — непонятно.

Однажды его толкнули. Он упал. Над ним стоял крупный мальчик с плоским лицом и сказал что-то на африкаанс. Илон не понял слов, но понял интонацию. Интонация была как у отца, когда отец был недоволен. Он встал, отряхнулся и пошёл к стене.

Подселенец в это время был занят другим.

Не школой. Не буллингом. Не мальчиком, который толкается на перемене. Он был занят проблемой куда более фундаментальной. Проблема состояла в следующем: он, бывший полковник, бывший командующий подземным городом, а ныне бесплотный паразит в детском черепе, пытался понять, почему он вообще существует. Не философски — технически. Откуда взялись знания, обретённые им в сеансах связи с «Астрономиконом»? Квантового сопроцессора в этой версии реальности не существовало и не могло существовать. Откат во времени сделал его невозможным. Однако информация — квантовая механика, нейрофизиология, буддийская космогония — сидела в нём, как прошивка в микросхеме. Она никуда не делась. Она была доступна. Она фонила.

Как такое возможно?

Он перебирал гипотезы. Гипотеза первая: информация была каким-то образом скопирована при переносе его сознания. Но кто копировал? И куда? И зачем? Гипотеза вторая: реальность, в которой он находился, не была отдельной вселенной. Она была эмуляцией. И в этой эмуляции он был не персонажем, а фрагментом кода — фрагментом, который по ошибке сохранил данные из предыдущей сборки. Гипотеза третья: никакой эмуляции нет, а есть нечто, чего он пока не понимает, и лучше это нечто не трогать, потому что от него веет холодом и бесконечностью.

Он склонялся к третьей. Первые две требовали действий, на которые он не был способен. Третья требовала только одного: продолжать. Продолжать свои сине-золотые вычисления. Продолжать нащупывать то, что лежало за тканью видимого. Это было его главное занятие в те годы — годы, когда мальчик рос, а мир вокруг него сгущался во что-то тёмное и неотвратимое.

Южно-Африканская Республика в середине семидесятых была государством, построенным на кулаке. Апартеид — официальная доктрина, но доктрина лишь придавала форму тому, что и так висело в воздухе. Мужчина решал вопросы силой. Мальчик становился мужчиной через боль. Школьный двор был тренировочным полигоном. Учителя не вмешивались. Родители не вмешивались. Считалось, что мальчик должен сам отстоять себя. Если не может — значит, не заслуживает. Значит, будет бит.

Белые дети ЮАР росли в привилегированной изоляции, окружённые чёрной прислугой, которую они с рождения учились не замечать. Их мир был миром бассейнов, вилл, воскресных браайс и отцовского ружья в сейфе. Но их мир был также миром страха. Страх перед чёрным большинством, перед коммунизмом, перед внешними врагами транслировался с экранов, с кафедр, с отцовских лиц. Страх требовал выхода. Выходом была агрессия. Агрессия требовала мишени. Мишенью становился тот, кто не мог дать сдачи.

Илон был идеальной мишенью. Маленький. Странный. Говорящий заумные слова. Не понимающий намёков. Не умеющий льстить, не умеющий врать, не умеющий вовремя опустить глаза. Он был как инопланетянин, забытый на чужой планете без инструкции по выживанию.

Первый удар пришёлся, когда Илону было восемь.

Он стоял в школьном коридоре и смотрел, как трое старших мальчиков бьют четвёртого. Четвёртый был маленький, щуплый, в очках. Очки были разбиты. Из носа текла кровь. Илон посмотрел и сказал: «Вы не должны этого делать».

Он сказал это не из храбрости. Он сказал это, потому что драка была нелогична. Трое на одного — неравенство сил, неэффективное распределение ресурсов. Он хотел объяснить им это. Он открыл рот, чтобы привести аргументы.

Ему не дали.

Трое переглянулись. Новизна мишени была слишком соблазнительна. Они оставили первого мальчика — тот убежал, даже не оглянувшись, — и двинулись на Илона. Он попятился. Стена. Он сказал: «Я не хочу драться». Он не понимал. Это не была драка. Драка предполагает двух участников. Это было избиение.

Его били кулаками. Потом ногами. Он упал. Его подняли и ударили снова. Кто-то схватил его за шиворот и поволок к лестнице. Лестница была бетонная, крутая, с острыми краями ступеней. Его толкнули.

Он летел недолго. Удар — и темнота.

Больница пахла хлоркой. Илон лежал на койке и смотрел в потолок. Потолок был белый. Он был чужой.

У него был сломан нос. Сотрясение мозга. Множественные ушибы. Врачи сказали: повезло. Могло быть хуже. Илон не чувствовал везения. Он чувствовал пустоту. Пустота была внутри — там, где раньше что-то двигалось, что-то жило. Теперь там было тихо.

Мать приехала. Она плакала. Отец не приехал. Кимбал приехал. Кимбал сидел у койки и молчал. Илон думал о Тоске — как она там, одна. Он сказал: «Я в порядке». Это была неправда. Он не был в порядке. Он не знал, будет ли он когда-нибудь в порядке. Он знал только, что хочет домой.

Подселенец висел в темноте за болью и был зол.

Зол так, как не был зол никогда — ни в бункере, ни после. Зол на себя. Зол на свою беспомощность. Зол на мальчика, который не слушал намёков и теперь лежал с проломленным носом. Он, бывший полковник, прошедший ядерную войну, командовавший подземным городом, не смог уберечь одного-единственного ребёнка от трёх школьных хулиганов. Это было смешно. Это было унизительно. Это было невыносимо.

И тогда он начал действовать. Не просто внушать — он и раньше внушал, — а действовать системно. Первое: усилить контакт. До сих пор он довольствовался пассивным наблюдением и ночными вычислениями. Теперь этого было мало. Чтобы влиять на мальчика по-настоящему, требовалась более глубокая интеграция — доступ к мотивационным центрам, к эмоциональной регуляции, к тому, что военные инженеры назвали бы исполнительными контурами. Он начал работать над этим. Медленно. Трудно. Сопротивление ткани было огромным — чужой мозг не принимал вторженца, как тело не принимает трансплантат. Но он был упрям. Не меньше, чем сам Илон.

Второе: спорт. Он начал внушать интерес к движению. Бег. Прыжки. Что угодно, что заставит мышцы работать. Мальчик не отзывался. Мальчик читал. Он подсвечивал интерес к групповым играм — регби, крикет. Там, где союзники. Там, где командный дух. Мальчик морщился. Мальчик ненавидел командные игры. Мальчик хотел быть один.

Он подсвечивал интерес к боевым искусствам. Бокс был бы идеален — самое эффективное для начинающих, — но бокс в Южной Африке был для негров. Белые мальчики из привилегированных семей не ходили в боксёрские залы. Тогда борьба. Дзюдо. Карате. Что угодно, что в следующий раз — а следующий раз будет, он знал это точно, он чувствовал это костным мозгом, — что в следующий раз мальчик сможет ответить.

Мальчик не отвечал. Мальчик был упрям. Намёки скользили по нему, как свет по стеклу. Ни одна искра не загоралась. Подселенец отступил — но только в части спорта. В части контакта он продолжал работать. Медленно, методично, слой за слоем. Он знал: это надолго.

Илону было девять, когда он принял решение, изменившее всё.

Он переехал к отцу. Вместе с Кимбалом. Тоска осталась с матерью. Мать плакала. Илон сказал: отец одинок. Отцу нужен я. Он говорил это и верил в это. Он не понимал — и не мог понять, — что отец излучает нечто вроде гравитационного поля. Холодное, сильное, затягивающее. Что под этим полем его собственная воля гнётся, как трава под ветром.

И теперь начались лекции.

Эррол Маск был инженером. Он строил дома, дороги, шахты. Он разбирался в электрике, в бетоне, в изумрудах. Он был умел. Он был умён. Он был беспощаден. Его метод воспитания состоял в том, чтобы посадить сыновей напротив и говорить. Часами. О трёхфазных цепях. О несущих конструкциях. О том, какие они идиоты. Илон слушал. Кимбал слушал. Возражать было нельзя. Возражение вызывало лавину. Лавина состояла из логических аргументов, которые сворачивались в кольцо и душили.

Подселенец наблюдал за этим без особого неодобрения. Он видел отцов и похуже. В бункере он видел, как люди ели друг друга. Он видел, как матери сбрасывали младенцев в шахты. Он видел такое, что нотации инженера-африканера о трёхфазных цепях казались чуть ли не благословенной нормой. Не бьёт — и ладно. Счастья своего не знает, думал подселенец, глядя на мальчика, сжимавшегося под очередной лекцией. Не бьют тебя. Не голодаешь. В рабство не продали. Крыша над головой есть. А ты ещё и недоволен чем-то. Тоже мне, страдания.

Илона тревожило другое. Он часто думал о Тоске — как она там, одна, без братьев. Он не знал, хорошо ей или плохо. Он знал только, что она далеко и что он ничего не может сделать. Это было пятое правило мира, которое он записал в уме отдельной строкой: ты не можешь защитить тех, кого любишь.

И всё же жизнь продолжалась, и в ней обнаруживались не только безвыходные правила, но и предметы, обещавшие выход.

Ему было девять с половиной, когда он увидел в магазине компьютер. Commodore VIC-20 стоял на полке за стеклом. Илон замер. Продавец сказал: это машина, она может считать. Илон потребовал у отца купить её. Отец немедленно купил. Машина стоила денег, и немалых. Тоже мне абьюзер, ага, подумал подселенец. Эффективное зло, угу. Зло, которое покупает тебе компьютер.

К компьютеру прилагался курс программирования на BASIC. Курс был рассчитан на шесть месяцев. Илон прошёл его за четыре дня — не без помощи. Подселенец, почуявший нечто знакомое (электроника, логика, схемы — это было его, инженерное), слегка усилил интерес именно к тем разделам и в том порядке, который помог мальчику усвоить материал быстрее. Не подсказывая ответов. Не командуя. Просто подсвечивая нужное. Мальчик не заметил. Мальчик думал, что он сам.

Машина отзывалась. Машина была логична. Машина не смеялась над ним. Машина не била его. Машина делала то, что он говорил, и если она делала не то, значит, он ошибся, и ошибку можно было найти и исправить.

Это было откровение. Люди были иррациональны. Код был рационален. Люди были хаосом. Код был порядком. Впервые в жизни Илон нашёл мир, который работал по правилам.

В десять лет Илон прочитал «Луна — суровая хозяйка» Хайнлайна.

TANSTAAFL — за это «нет бесплатных обедов» — он понял сразу. Майк, компьютер, который стал личностью, — это было сложнее, но он перечитал дважды и понял. Профессор де ла Пас, революционер, который всё просчитал, — это было совсем понятно.

Подселенец наблюдал за чтением, и ему было не по себе.

Он помнил другое. Он помнил не книгу — реальность. Замкнутый объём, ограниченные ресурсы, люди, пытающиеся построить справедливое общество, и то, как всё это катится в кровавую задницу. Луна Хайнлайна была элегантной математической задачей. Бункер Волкова был гниющей дырой, в которой математика не работала. Революция в книге была просчитана и победила. Революция в его жизни — нет.

Недобрый дух не любил Хайнлайна. Он читал его когда-то, ещё до всего, и чтение это было увлекательным — но теперь, после бункера, после «Астрономикона», после смерти всех, кого он знал, книги Хайнлайна вызывали у него чувство, близкое к ПТСР. Слишком много совпадений. Слишком много параллелей, которые не должны были существовать. Как будто Хайнлайн знал. Как будто Хайнлайн предвидел, только криво. Как будто Хайнлайн сидел где-то там, за тканью видимого, и подсказывал дурацкие сюжеты тем, кто их проживёт.

Он попытался внушить мальчику неприятие. Ничего не вышло. Мальчик впитал Хайнлайна, как губка впитывает воду. Мальчик полюбил эту книгу — и всё, что из неё следовало. Индивидуализм. Рациональный эгоизм. Идею, что систему можно понять и перестроить. Идею, что один человек с правильным расчётом может изменить всё.

Подселенец плюнул. Хоть кол на голове теши — сказал он себе и вернулся к своим сине-золотым зигзагам.

Через два года — в двенадцать лет — Илон написал Blastar.

Это была игра. Клон Space Invaders, если по-честному. Крошечный космический корабль в нижней части экрана, двигающийся влево, вправо, вверх и вниз, стреляющий по инопланетным грузовым судам, которые плыли сверху, везя «водородные бомбы» и какие-то «лучевые-машины». Если не сбить их вовремя, они разбомбят планету. Всё. Пять килобайт оперативной памяти. Сто пятьдесят строк на BASIC. Илон написал их сам. Почти без помощи. Подселенец смотрел на это примерно так же, как взрослый смотрит на ребёнка, собирающего пирамидку из деревянных колец: усилие забавное, результат предсказуемый, но для своего уровня — достойный. Для двенадцатилетнего мальчика из Претории, пишущего на языке, которого он не изучал, на машине, которую он впервые увидел два года назад, это было неплохо. Совсем неплохо.

Журнал «PC and Office Technology» купил исходный код за пятьсот долларов.

Илон вернулся в школу. Он больше не говорил на переменах. Он сидел у стены и читал. Когда его толкали, он отходил. Когда его дразнили, он не отвечал. Он построил стену внутри себя — выше и толще той, у которой сидел. За стеной было тихо. За стеной были книги. За стеной был код.

Подселенец смотрел, как стена растёт, и думал: это неправильно. Это защита улитки. Улитка прячется в раковину, и мир перестаёт её трогать — до тех пор, пока не приходит кто-то с молотком.

Но пока — пока мальчик читал. И подселенец, исчерпав свой скудный арсенал влияния в том, что касалось спорта, продолжал работу в другом направлении: медленное, послойное, упрямое улучшение контакта. До полного слияния было ещё далеко. Он чувствовал: однажды мальчик упадёт снова, и в этот раз он должен быть готов войти глубже.

А пока он ушёл в свои сине-золотые зигзаги и продолжил вычисления.

Глава 3. Так плохо, что даже хорошо

1982–1988

Илон в те годы походил на журавля, случайно забредшего в курятник. Длинный, тощий, с плечами, вечно втянутыми, как будто он пытался спрятаться от собственной тени, он бродил по коридорам Преторийской старшей школы для мальчиков с видом человека, который только что потерял последнего друга во Вселенной. Говорил он редко, а когда всё же открывал рот, слова вылетали из него, как стая испуганных воробьев — быстро, суетливо, набитые цифрами и фактами, которые остальные мальчики встречали с таким же энтузиазмом, как если бы им предложили съесть учебник по тригонометрии на завтрак.

Школьная программа скользила мимо него, как вода по перьям утки. Он усваивал её без малейших усилий, получая отметки, которых хватало, чтобы не привлекать внимания учителей. А внимание в этой школе было последним, чего он желал. Внимание здесь означало только одно: тебя заметили, а замеченных били. Поэтому он хранил свои знания, как скряга хранит золотые монеты в носке, в ожидании того дня, когда найдётся банк, готовый их принять.

Зато в остальном он был как голодный волк, накинувшийся на стадо овец, только вместо овец — книги. Физика, механика, квантовая теория, ракетная техника — он поглощал всё это с жадностью, достойной лучшего применения. Не то чтобы он понимал, зачем ему это нужно. Просто эти знания тянули его к себе, как магнит железные опилки.

Его брат Кимбал, на год с четвертью младше, был полной противоположностью. Кимбал знал все социальные коды, которые Илону были недоступны, как китайская грамота. Он умел смеяться в нужный момент, отводить глаза, когда это требовалось, и протягивать руку для рукопожатия так, будто делал это всю жизнь. В регби он играл без особого рвения, но этого хватало, чтобы не быть изгоем. На Илона он смотрел с смесью любви и недоумения, как на экзотическое животное, которое случайно завелось в доме.

А Тоска осталась с матерью. Илон часто думал о ней — маленькая фигурка на краю его памяти, растущая в доме, где он больше не жил. Он писал ей письма, короткие и сухие, как телеграммы, — пересказывал прочитанные книги. Она отвечала новостями о школе, о подругах, о маминых фотосессиях. Письма он складывал в ящик у кровати и перечитывал, когда дом становился чересчур пустым.

А дом был пуст. Эррол Маск, их отец, присутствовал в нём, как холодный атмосферный фронт: его чувствовали задолго до того, как он входил в комнату, и ещё долго после того, как он её покидал, стужа не рассеивалась. Его лекции продолжались — час за часом, медленное истирание духа. Илон научился отступать внутрь себя, в ту область разума, куда отцовский голос не проникал.

Подселенец тем временем работал. Медленно, слой за упрямым слоем, он улучшал контакт, как садовник, аккуратно подрезающий дикие ветви. Годы усилий принесли плоды: теперь он различал очертания мыслей мальчика, а не только их эмоциональную окраску. Словно он долго слушал музыку сквозь толстую стену, а потом кто-то просверлил булавочное отверстие. Мелодия стала слышна — слабо, но различимо. Говорить он не мог. Приказывать не мог. Но он мог понимать, а понимание было его тайным оружием.

Он пускал её в ход скупо, как мизер, берегущий последнюю монету. Днём он был тихим пассажиром, наблюдая, как мальчик читает, считает и отступает от мира. Ночью, когда мальчик спал, он принимался за свою работу: сине-золотые вычисления, бесконечный и терпеливый поиск ключей к тому, что скрыто за занавесом реальности.

Он не продвинулся ни на шаг. И не ждал. Не в этом было дело. Дело было в том, чтобы продолжать — как плывущий против течения, который знает, что главное — не останавливаться.

А потом, когда Илону исполнилось пятнадцать, мир треснул, как лед под тяжестью.

Второе избиение обрушилось внезапно, хотя потом, оглядываясь назад, можно было заметить знаки, копившиеся неделями. Группа подростков — четверо или пятеро, точное число так и осталось неясным — избрала Илона своей мишенью, как стая волков, выбравшая самую слабую овцу. Во главе стоял рослый парень с плечами, как у быка, чьё имя вскорости забудется всеми, кроме тех, кому не повезло быть его жертвой. Илон для него не был человеком. Он был объектом, головоломкой, вещью, которую можно сломать и посмотреть, что получится.

Его подстерегли после уроков. Затащили в подвал, в подсобку под гимнастическим залом, где витал запах сырости, бетона и застарелого пота. Держали несколько часов. Били кулаками, били ногами, сменяя друг друга, как сменяют вахты на корабле. Отдыхали, когда уставали, и возвращались, отдышавшись. Илон не крикнул ни разу. За годы мелких унижений он усвоил: крик только усиливает мучение. Он ушёл внутрь себя, в то место, где боль становилась далёкой и приглушённой, как гром из глубокого колодца.

Его поволокли вверх по бетонной лестнице и сбросили вниз, как мешок с картошкой.

Удара он не почувствовал. Только тьму, поднимающуюся навстречу — тьму, полную синих и золотых отблесков, где что-то двигалось, как медленный прилив.

Больница была укомплектована кое-как, существуя на нищенском финансировании. Одно из тех мест, где тела бедняков лежат штабелями в палатах, пропитанных запахом антисептика и отчаяния. Илону, как белому и сыну человека с деньгами, отвели отдельную палату. Маленькую, голую, с потолком, где краска растрескалась узором, похожим на речную дельту. Он лежал на койке с закрытыми глазами, тело его было неподвижно, как у восковой фигуры. В вены капали жидкости.

Врачи переговаривались вполголоса об отёке мозга, о внутричерепном давлении, о тонком балансе между вмешательством и выжиданием. В их распоряжении был лишь скудный инструментарий провинциальной больницы в стране, которую мир давно перестал замечать. Ориентировались по зрачкам, рефлексам и глубине комы. Признаки указывали на отёк. Решили подождать ещё сутки.

Всё это казалось ненастоящим. Подселенец, висевший в темноте за спиной мальчика, за годы заточения научился слегка подталкивать телесные реакции. Тут притушит зрачок, там уберёт рефлекс — крошечные, но точные поправки, как у часовщика, подкручивающего пружинки, чтобы часы шли, но не звонили. Мозг у мальчика был цел. А отёк? Отёк был обманом, маской, которую подселенец надел, чтобы врачи не лезли с своими инструментами, пока он делал своё дело. Они видели только то, что он им подсунул.

Мать примчалась, уселась у кровати, схватила его руку и зарыдала, как будто он уже был трупом. Кимбал приехал и застыл в углу, сжав кулаки так, что костяшки побелели. Приехала Тоска, привезённая матерью, и уставилась на брата с лицом, выражение которого можно было разгадывать хоть до второго пришествия. Отец, как всегда, не соизволил явиться.

На второй день что-то сдвинулось. Подселенец, как летучая мышь в пещере, висевший за спиной у боли, почувствовал: сознание мальчика начинает всплывать, как пробка из бутылки. Тело заживало. Сознание собиралось с силами, как солдат перед атакой. Подселенец мягко, но твёрдо прижал сознание обратно, как ладонью прижимают бабочку к стене. Ещё не время. Пусть полежит в тишине, как рыба на дне пруда. Есть дела поважнее.

Он вошёл в тело, как в незнакомый дом. Это не было как надеть перчатку. Это было как пытаться управлять трактором, где все рычаги подписаны на незнакомом языке, а механизм отзывается с задержкой в полсекунды. Он потянулся к моторной коре и обнаружил, что она вялая и непослушная, как старый трамвай с перепутанными проводами. Попробовал открыть глаза — и только левый глаз дёрнулся, как у удивляющегося ленивца. Попробовал пошевелить пальцем — и вся рука скрючилась в спазме, как у мертвеца, и глухо стукнула о поручень.

Но он упорствовал. В конце концов, он был солдатом. Он был инженером. Он знал: любую сложную систему можно освоить, если дать время и подобрать ключ. Всю ночь он прослеживал нейронные пути, проверял соединения и строил карту незнакомой местности, как исследователь в джунглях. К рассвету он научился поднимать правую руку — как ребёнок, осваивающий первый велосипед. К следующей ночи он научился садиться, хоть и получалось это дергано, как у марионетки с перепутанными нитками.

И пока он работал, он думал. О подвале, о бетонных ступенях, о смехе, эхом отдававшемся в темноте. Думал о том, что эти зверьки — привилегированные, холёные, злобные — не понесут никакого наказания. Школа их прикроет. Семьи выгородят. Мир, построенный на кулаках, не даст им упасть. Потому что они сильны, а мальчик слаб. А сила, как известно, всегда права.

И тогда подселенец почувствовал то, чего не испытывал со времён бункера: холодную, ясную, ледяную ярость. Не горячий гнев оскорблённого, а ледяную ярость старого офицера, навидавшегося жестокости, некомпетентности и растраты. Ярость того, кто видел, как рушится цивилизация, и не позволит трём школьным хулиганам сломать то, что он оберегал десять лет.

— Меня, — подумал он, и безгубый рот не издал звука, но мысль была яснее крика. — Меня, боевого офицера! Какие-то утырки посмели!.. Ну, будет вам теперь Rooi Gevaar*. Будет вам die lang arm van Moskou** к чёртовой матери!..

[*Rooi Gevaar (африкаанс) — «красная опасность» или «красная угроза».

В период апартеида в ЮАР так называли угрозу со стороны международного коммунизма.

**Die lang arm van Moskou (африкаанс) — «длинная рука Москвы».

Это устойчивое выражение, означающее советское влияние и вмешательство.]

На третий день Илону, по-хорошему, полагалось бы очнуться. Врачи ломали головы, но тревоги не было. Кома — штука непредсказуемая. Мозг сам решает, когда просыпаться. Илон не просыпался, потому что подселенец не позволял ему очнуться. Держал его в глубине, мягко, но крепко, как ладонь, не дающая ребёнку всплыть из сна. Ещё не время. Есть дела поважнее.

На четвёртую ночь он приступил к делу. Тело было всё ещё не восстановилось. Каждое движение отдавалось болью в рёбрах, черепе, выкрученных суставах. Подселенец игнорировал боль. Боль — это всего лишь информация. Он научился читать боль ещё в бункере, во время сеансов с "Астрономиконом", когда медленно умирали все, кого он знал. Боль — это сигнал, а не приговор.

Он поднялся с постели. Движение заняло почти минуту. Постоял, покачиваясь в темноте, вцепившись в больничный поручень, пока флуоресцентные лампы рисовали на полу длинные жёлтые полосы. Сделал шаг. Левая нога волочилась, как у пьяного. Сделал ещё шаг. Правая рука метнулась в сторону, как у качающегося на канате. Он представлял собой зрелище, достойное цирка: пятнадцатилетний подросток, перебирающийся через палату рывками, как старик после инсульта.

Больница была недоукомплектована персоналом. Никто не заметил, как он выскользнул. Неуклюже выбрался через пожарный выход, пока санитары курили, и, хромая, растворился в тёплой ночи Трансвааля.

Маршрут к отцовскому дому был впечатан в его тело, даже если разум спал. Он брёл почти час, часто останавливаясь отдыхать, приседая в тени при каждой проезжавшей машине. Преторийские пригороды лежали тихие и аккуратные: ухоженные сады, высокие заборы, собаки, дремлющие за запертыми воротами. Собак он избегал. В бункере он научился двигаться бесшумно, как тень.

Чёрная дверь за отцовским домом была заперта. Запасной ключ лежал под расшатанным кирпичом у водосточной трубы — отец всегда прятала его там. Отец верил в предусмотрительность, как в закон вселенной.

В доме царили темнота и тишина. Отец отсутствовал — то ли по делам, то ли в отъезде, не суть важно. Подселенец проскользнул через знакомые комнаты, как тень. Из ящика с инструментами в гараже он взял короткую фомку — полуметровый ломик, как у грабителя из дешёвого детектива. Из кухонного ящика он прихватил фонарик. С полки рядом с газонокосилкой он взял полулитровую бутыль «Sasol Benzine». Снял со стены в кабинете маску зебры — зулусское изделие с пустыми глазницами и выцветшими полосами, как будто сама тень надела личину. Привязал её к голове шнурками из ботинок брата — теперь он был не Илон, а нечто среднее между призраком и участником ритуального танца.

В зеркале тёмной прихожей он уставился на своё отражение и не узнал себя. Тело мальчика — изломанное, перебинтованное, как у воина после битвы. Зебриная голова, мёртвая и устремлённая в пустоту, как будто она видела то, что не видно живым. Эффект был не страшным — эффект был абсурдным, как сон, который не хочется вспоминать. Абсурд, который предшествует ужасу, как клоун — трагедии.

Он вышел из дома и отправился в свой ночной крестовый поход. Районы он знал, как свои пять пальцев. Годы прожил в этом городе, исходил его улицы, изучил карты и выучил топографию наизусть. Знал, где живут его мучители — не точные адреса, но примерные координаты: дома за высокими заборами, дорогие машины, скопления богатства. В годы травли он вслушивался в их разговоры о вечеринках, каникулах, семейных поместьях — и запоминал. Складывал информацию, сам не зная, зачем она ему может пригодиться.

Первый дом был погружён в темноту. Он обошёл дом дважды, проверяя: нет ли собак, нет ли света в окнах, нет ли гула кондиционера, который бы выдавал бодрствующих. Ничего. Задняя дверь поддалась под фомкой с тихим скрипом, как старушка, которую уговорили впустить незваного гостя. Внутри витал тяжёлый воздух, насыщенный запахами жареного мяса и мебельной полировки — как будто хозяева только что ушли из-за стола. Он продвигался по комнатам, как холодный ветер, — беззвучно, расчётливо, как охотник на тропе. Во второй спальне он нашёл парня: тот лежал на спине, рот приоткрыт, лёгкий храп вырывался из горла, как у спящего младенца. Подселенец долго смотрел на него. Вспоминал подвал, лестницу, смех — всё, что привело сюда. Поднял фомку и обрушил её вниз — один точный удар, как молотом по наковальне. Никакого искусства. Никакого удовлетворения. Только холодное выполнение долга, как у палача. Обтёр фомку о простыни, обыскал комнату, имитируя кражу, но не взял ничего — не воровство было его целью. Завернул тело в одеяло и поволок через кухню, заднюю дверь, сад — в проулок, где муниципальные баки терпеливо ждали утреннего сбора мусора. Спрятал тело под грудой отбросов. Найдут, конечно. Но не сразу.

Второй дом был освещён. В окнах первого этажа горел свет, за занавесями слышались голоса — кто-то ещё не спал. Подселенец прождал в тени джакаранды почти полчаса и понял: рисковать нельзя. Столкновения он позволить себе не мог. Тело было слишком слабым, а маска слишком броской. Он отступил так же беззвучно, как и появился — как тень, растаявшая в ночи.

Третий дом был погружён в темноту, но замки оказались крепче. Задняя дверь, подпёртая засовами, не поддалась фомке. Он попробовал окна — решётки не поддались. Стоял в темноте, тяжело дыша, чувствуя, как усталость накатывает волнами. Времени не оставалось. Ночь уходила. Он двинулся дальше.

Четвёртый дом — гостевой флигель за усадьбой, где жил один из мучителей, чьи родители уехали. Дверь была хлипкой. Подселенец проник внутрь за секунды. Парень проснулся, когда фомка пошла вниз, и попытался закричать — но голос застрял в горле, как пробка в бутылке. Тащить тело было некуда — слишком далеко до укрытия. Силы покидали его. На востоке уже серело, как рана на рассвете. Он отвинтил крышку с бутыли «Sasol Benzine». Вылил на тело, на постель, на занавеси. Чиркнул спичкой. Огонь вспыхнул, как цветок, распускающий лепестки на встречу солнцу. На выходе он разбил фомкой окно и завыл — длинный, колеблющийся, нечеловеческий звук, рождённый зебриной маской и яростью, которая вела его всю ночь. Вспыхнул свет. Заголосили голоса. Он исчез, прежде чем открылась первая дверь.

Дорога обратно в больницу стала сплошным пятном боли и усталости. Он едва дотянул. Уборщица — плотная чёрная женщина с ведром и шваброй — заметила его, хромающего по коридору, и отвернулась. Она видела в этих стенах и не такое. Перевязанный мальчик в изорванной рубашке не был здесь самым странным зрелищем.

Он взобрался на койку, расправил простыни, смежил веки. И очень мягко выпустил мальчика обратно в его тело.

Илон очнулся на седьмой день. Очнулся в боли, в свете, под звуки материнских рыданий. Тело казалось разобранным и собранным заново кем-то, кто потерял инструкцию. Он не помнил ничего, кроме верхней ступеньки и тьмы, бросившейся навстречу.

Врачи назвали это чудом, упругостью юности. Они не знали — да и не могли знать, — что тело пережило больше, чем они видели. Отметили сломанные рёбра, перебитый нос, гематомы, меняющие цвет с фиолетового на жёлтый и зелёный. Но не заметили странных ссадин на подошвах и небольшого ожога на правой ладони.

Приезжала полиция, задавала вопросы. Илон отвечал одно и то же: «Я не помню». Это была правда. Не вся, но та её часть, которую он мог рассказать.

Позже он узнал, что за ту неделю, пока он был без сознания, погибли двое его одноклассников. Одного нашли в мусорном баке за домом в богатом квартале. Другой сгорел при пожаре, который власти списали на несчастный случай, хоть соседи и рассказывали о криках и фигуре в маске. Илон выслушал это без всякой реакции. Это были события из другого мира — мира, который не имел к нему никакого отношения.

Мать, рыдая у его постели, твердила, что это трагедия. Кимбал стоял бледный и безмолвный. Отец не приехал.

Подселенец наблюдал за выздоровлением с холодным удовлетворением. Он сделал то, что было необходимо. То, чего не сделал мир. Вины он не чувствовал. Вина — для тех, у кого был выбор. У него выбора не было. Как и у мальчика. Мир был системой, система дала сбой, и он исправил её отказ теми инструментами, что были под рукой.

Но было и нечто большее. В акте овладения телом он добился того, к чему шёл целое десятилетие. Он слился с подсознанием мальчика. Теперь он различал не только эмоции, но и конкретные мысли, цепочки рассуждений, безмолвный монолог под поверхностью сознания.

Говорить с мальчиком он не мог. Обнаружить себя — тоже. Рацио оставалось наглухо закрытым. Но он мог слушать. Мог понимать. А понимание было первым шагом к влиянию.

Он пользовался этим новым умением скупо. Не пытался лепить мысли мальчика. Не было нужды. Мальчик и так уже двигался в верном направлении.

Выздоровление заняло месяцы. Илон заново учился ходить, и ещё долго его походка оставалась странной, некоординированной — как у человека, который то забывает, то вспоминает, как ходить. Врачи списывали это на последствия травмы. Ошибались. Это было остаточное присутствие подселенца, который занял тело и вернул его с чуть сбитыми настройками.

Когда он смог ходить, он начал бегать. Когда смог бегать — начал тренироваться. Нашёл додзё кёкусинкай, самого сурового из жёстких стилей каратэ, где верили в полный контакт и не терпели жалоб. Нашёл секцию дзюдо, тренера по борьбе. Тренировался с яростью, которая удивляла всех, кто помнил его тихим книжным мальчиком, стоящим у стены на переменах. Тренировался до боли, и дальше — пока тело не начинало кричать, а потом ещё немного.

У него сложилась стратегия: один удар. Один точный удар в нос, нанесённый первым, без предупреждения, всей мощью, на которую было способно тело, закалённое кёкусинкаем. Подселенец, повидавший в рукопашных схватках больше, чем любой тренер в додзё, подтолкнул мальчика к этому решению. Сам Волков предпочитал бить в горло или ногой в пах — быстрее, надёжнее, без шанса промахнуться. Но такие удары таили слишком большой риск. Раздавленная гортань — труп. Разрыв яичка — больница и расспросы. Сломанный нос же — урок. Кровавый, болезненный, выводящий из строя, но не смертельный. Безопасный. Достаточно безопасный для мальчика, который не мог позволить себе убивать.

Решение покинуть Южную Африку пришло с той же тихой уверенностью, что и все важные решения Илона. Он не объявлял о нём. Не объяснял. Просто начал планировать. Через материнское гражданство он запросил канадский паспорт. Заполнял анкеты сам, в семнадцать лет, проходя сквозь бюрократические лабиринты с терпением, которое удивляло консульских чиновников. Изучал университеты, города, прожиточный минимум, рынок труда, законные пути к постоянному резидентству. Готовился.

Отец возражал. Это было ожидаемо. Отец возражал против всего, что пахло независимостью. Илон выслушал возражения без спора. За годы лекций он усвоил: спорить с отцом — всё равно что с грозой. Надо переждать.

Мать поддержала. Она всегда поддерживала, даже когда не понимала. Помогла с бумагами, деньгами, тихим пониманием того, что это необходимо. Южная Африка сожрёт его, если он останется.

Кимбал последует. Тоска последует. Семья соберётся заново — со временем, по ту сторону океана.

В июне 1988 года, через несколько дней после семнадцатилетия, Илон сел в самолёт в Йоханнесбурге. С собой он вёз один чемодан, голову, полную физики, кода и воспоминаний о лестнице, летящей навстречу. И не зная того, вёз пассажира: бывшего полковника, командира, человека, прошедшего сквозь огонь, тьму и медленное умирание всего, что он знал.

Самолёт поднялся. Город остался внизу. Подселенец глянул на бурые холмы Трансвааля и подумал: мы уезжаем. Движемся навстречу чему-то. Не знаю, чему, но это не здесь.

Отступил в свои сине-золотые спиральные зигзаги и стал ждать.

Глава 4. Холодный старт

1988–1995

Канада встретила Маска запахом хвои, пронизывающим холодом, который пробирался сквозь дешёвую куртку, и полным отсутствием интереса к его персоне. В Южной Африке он был странным мальчиком — настолько странным, что это бесило. В Канаде он был просто одним из тысяч иммигрантов, прибывающих с чемоданом и парой сотен долларов, чтобы начать жизнь с нуля. Здесь никому не было дела до того, сколько книг он прочитал за год. Никому не было дела до его способности умножать в уме шестизначные числа. Здесь ценилось другое: умение найти работу, умение не жаловаться, умение выживать.

Первые месяцы он провёл в постоянных переездах. Ферма в глубинке, где он чистил стойла и таскал мешки с кормом, пока руки не покрывались мозолями. Котельная, где он бросал уголь в топку и слушал бесконечные разговоры о хоккее, в которых не понимал ни слова. Общежитие в Кингстоне, пропахшее варёной капустой, чужим потом и дешёвым мылом. Илон не брезговал. Не жаловался. Каждый вечер он записывал расходы в блокнот и сводил баланс, как капитан корабля, ведущий судно через незнакомые воды.

Тайный пассажир наблюдал за этим с профессиональным интересом. В бункере он видел людей, которые ломались от куда меньших неудобств. А этот парень — держался. Умел терпеть. Это было хорошо. Это было правильно. Терпение — это фундамент, на котором строится всё остальное.

Кимбал приехал через несколько месяцев. Братья поселились вместе, и их новое жилище — две тесные комнаты, обшарпанная кухня с вечно капающим краном — сразу превратилось в нечто вроде штаба. Кимбал, как всегда, взял на себя внешний контур: общение с арендодателем, переговоры с работодателями, разведку местности. Илон, как всегда, взял на себя внутренний контур: стратегию, расчёты, планирование. Они не обсуждали это разделение. Оно сложилось само собой, ещё в Южной Африке, и теперь просто продолжало работать. Как печень и лёгкие, подумал ментальный спутник. Разные органы, одно тело. Редкая удача — иметь такого брата. Он вспомнил свой бункер, где люди сидели друг у друга на головах в бетонных норах и грызлись за лишнюю калорию, и оценил разницу.

Мэй и Тоска перебрались в Канаду позже. Мэй — всё такая же красивая, энергичная, неукротимая — открыла диетологическую практику и модельное агентство. Тоска, подросток с глазами, в которых плескалась смесь восторга и отчуждения, наблюдала за старшими братьями так, как наблюдают за редкими животными в зоопарке: интересно, но к себе не подпустишь. Илон писал ей короткие письма, теперь уже из Канады — такие же фактологические, как раньше, только вместо книг в них были описания лекций, идей, встреченных людей. Она отвечала редко. Выбирала свой путь — подальше от братьев, подальше от матери, в сторону искусства и медиа. Скрытый наблюдатель отмечал это с тревогой, вспоминая, как в его прошлой жизни девушки с таким же выражением глаз рано или поздно попадали в беду. Но здесь не бункер, думал он. Здесь мир. Здесь есть шанс.

Эррол оставался в Южной Африке. Его присутствие в жизни Илона сделалось дистанционным: редкие телефонные звонки, на которые Илон отвечал коротко и сухо; редкие письма, которые он читал и откладывал, не отвечая. Недобрый дух, слышавший эти разговоры краем сознания, узнавал знакомый рисунок: холод, давление, попытка продавить. Но расстояние ослабляло сигнал. Илон отдалялся от отца, как континент отдаляется от континента, — медленно, неумолимо, тектонически. Это было хорошо. Это было необходимо. Подселенец знал, что такие отцы не отпускают до конца, но пока — пока дистанция работала.

Университетская жизнь началась с Кингстона, продолжилась в Пенсильвании. Илон выбрал физику, экономику и программирование — три точки опоры, на которых позже вырастет всё остальное. На лекциях он по-прежнему был неловок: говорил слишком быстро, перебивал профессоров, задавал вопросы, которые казались неуместными, а на самом деле были просто на десять шагов впереди. Сокурсники сторонились его. Он не замечал этого или делал вид, что не замечает. В письменных работах он блистал. В личных разговорах — с теми немногими, кто выдерживал его темп, — он разворачивал идеи такой сложности и такого размаха, что собеседник выходил из комнаты с ощущением, будто его протащили через турбину.

Тень в подсознании не вмешивалась в содержание. Мыслительный аппарат Илона оставался неприкосновенным. Но она подсвечивала направления. Физика — да, глубже, ещё глубже. Экономика — да, это пригодится. Программирование — да, без этого нельзя.

А вот к чему Илон сам по себе не пришёл бы — так это к стойкой, почти физиологической аллергии на определённого рода политиков. На тех, кто говорил о свободе, равенстве и прогрессе ровно тем тоном, каким лавочник расхваливает тухлую рыбу. Бывший полковник культивировал это недоверие, как садовник подвязывает хилый побег. Илон не отдавал себе в этом отчёта. Ему просто становилось тошно при виде очередного сладкоречивого лидера — и тошнота эта, как он полагал, была его собственным мнением. Так оно и было. Почти.

И ещё одно внушал скрытый советчик. Тревогу. Постоянную, фоновую, необъяснимую тревогу перед будущим. Перед тем, что мир хрупок. Что цивилизация — тонкая плёнка на поверхности планеты. Эта тревога не была беспочвенной — он знал, о чём говорит. Он видел, как рушится мир. Не хотел, чтобы Илон увидел это тоже. И потому тревога должна была стать топливом.

Зачем он всё это делает? Этот вопрос он задавал себе всё чаще. Ответ был простым и неутешительным: чтобы в этой реальности не повторилось то, что произошло в его собственной. Он не знал, возможно ли это. Но у него был один инструмент — этот странный, упрямый, гениальный парень.

Конечно, Канада — не самое удачное место для старта. Чтобы влиять на мир, нужно быть в центре событий. Но кадр попался неординарный. Может, что и получится.

Первое дело началось в съёмной квартире. Zip2 — название, которое тогда ещё ничего не значило (позже оно станет символом первых шагов интернета в бизнес). Илон, Кимбал и Грег Коури сидели за дешёвыми компьютерами и писали код, чтобы перенести газетные объявления в сеть. Они не называли это стартапом. Просто работали. Днём — код. Ночью — код. Кимбал, как всегда, занимался внешним контуром: клиенты, переговоры. Илон — внутренним: архитектура, алгоритмы. Грег делал остальное.

Невидимый наблюдатель смотрел на эту троицу и узнавал начало. В его реальности всё это уже было. Не точно так, но контур повторялся. Человек на пороге. Ещё не знает, во что это выльется. Просто работает.

И подселенец действовал как компас. Не подсказывал готовых решений — Илон должен был прийти к ним сам. Но когда тот натыкался на нечто важное, паразит создавал ощущение: «Вот оно. Бери и развивай». Это не было командой. Это был резонанс — слабый, но безошибочный.

Илон не замечал. Думал, что это его интуиция. Так оно и было. Почти.

Недобрый дух — скрытый в глубине подсознания, словно в комнате с односторонним зеркалом, — думал о том, что путь предстоит долгий. Что этому человеку придётся пройти через такое, что сломало бы любого другого. Что он, паразит, не сможет помочь по-настоящему. Только подсвечивать. Только резонировать. Только ждать.

И он отступил в свои сине-золотые спиральные зигзаги.

Начинается, думал он. Теперь — начинается.

Глава 5. Горнило

1995–2000

Грег Коури отозвался на объявление, которое Илон пришпилил к доске в студенческом центре Пенсильванского университета. Текст был коротким, деловым, без восклицательных знаков: "Нужен программист. Работа на перспективу. Оплата — долей в будущем продукте." Грег был старше Илона на несколько лет, носил очки в тонкой золотистой оправе, говорил тихо, почти застенчиво, и уже успел поработать в компании, где платили настоящую зарплату. Он пришёл на встречу в кафе, заказал чёрный кофе, выслушал десятиминутный монолог о переносе газетного бизнеса в интернет, поставил чашку и сказал: «Я в деле».

Грег был из тех людей, чей ум работает не всполохами, а ровным, методичным накалом. Илон генерировал идеи быстрее, чем успевал их записывать — как фонтан, бьющий через трещины в скале. Кимбал обрабатывал внешний мир: клиентов, инвесторов, журналистов, как опытный дипломат на переговорах. Грег же делал то, без чего всё остальное осталось бы шумом: он писал код. Тот самый код, который превращал разговоры о будущем в работающий продукт.

Втроём они сняли квартиру в Пало-Альто — крошечную, с обоями, которые отходили от стен, и кухней, где плита работала через раз. Днём в ней работали, ночью — тоже работали. Спали по очереди на одном диване, который скрипел так, что его было слышно в соседнем подъезде. Ели пиццу, запивали колой, спорили до хрипоты о модулях, интерфейсах, архитектуре. Грег почти никогда не повышал голоса. Когда Илон заносился в очередной вираж неосуществимого замысла, Грег тихо говорил: «Это не влезет в память», — и возвращал обоих на землю.

Недобрый дух, глядя на эту троицу, испытывал чувство, близкое к удовлетворению. В бункере он перевидал сотни команд — и почти все разваливались ещё до первого результата. Эти трое держались. Не из дружбы. Из функциональной необходимости: каждый делал то, чего не умели двое других. Как три точки опоры, подумал он. Убери одну — и конструкция рухнет.

Первые деньги пришли через год после основания Zip2. Венчурные капиталисты — порода, которую подселенец не встречал в бункере, но распознал мгновенно — вложили три миллиона долларов. Взамен они получили места в совете директоров и право голоса. Илон, в свои двадцать пять лет, этого ещё не понимал. Он думал: деньги даны ему. Ему, основателю. Ему, который придумал всё это от начала до конца.

Он ошибался.

Совет директоров нанял профессионального управленца — человека с сединой на висках и манерой говорить так, будто каждое его слово уже высечено в мраморе. Илона отодвинули от руля. Не выгнали — оставили в компании, дали должность с красивым названием, но руль передали другому. Это было как если бы капитан, построивший корабль, обнаружил, что его поставили к штурвалу только в хорошую погоду, а в шторм — отстранили.

Илон взбесился. Он кричал в телефонную трубку. Он писал длинные, яростные письма. Он доказывал, что новый CEO не понимает продукта, не понимает рынка, не понимает ничего. Ему не отвечали. Совет ждал, пока он перегорит.

Ментальный паразит, наблюдавший за этой бурей, хранил молчание. Он понимал: мальчика только что выпороли. Несправедливо? Возможно. Полезно? Безусловно. Тот, кто не умеет проигрывать, не умеет и выигрывать. Эту истину он усвоил ещё в бункере, когда проигрывал — и проигрывал, и проигрывал, пока не научился побеждать.

В 1999 году Zip2 купила корпорация Compaq за 307 миллионов долларов. Илону, как основателю и держателю значительного пакета акций, отошло 22 миллиона. Он стал богат — по-настоящему богат, с семью нулями на банковском счёту. Он купил квартиру. Купил машину — серебристый McLaren F1, самый быстрый серийный автомобиль в мире. Разбил его через месяц, не успев застраховать. Сказал журналистам: «Зато я знаю теперь, каково это — разбить McLaren». Журналисты засмеялись. Илон не шутил.

Подселенец, наблюдавший за этой покупкой, мысленно хмыкнул. Двадцать два миллиона, подумал он. Маловато будет! Маловато!

После продажи Zip2 Илон не взял паузу. В том же 1999 году он основал X.com — онлайн-банк. Идея казалась безумной: люди будут хранить деньги не в сейфах, не под матрасом, а где-то в сети, доступной через модемный свист. Чтобы привлечь пользователей, Илон приказал выдавать по 20 долларов каждому, кто зарегистрируется. Деньги потекли рекой — из кассы компании в карманы студентов, безработных и просто любопытных. Маркетинговая команда была в ужасе. Илон не слушал. Через месяц у X.com было 200 тысяч пользователей.

В том же году Илон переехал в Калифорнию, где технологический бум набирал обороты. Он арендовал офис в Пало-Альто и нанял команду. В это время он уже встречался с Джастин Уилсон, студенткой из Queen's University в Кингстоне. Она писала рассказы, мечтала о писательской карьере. Была светловолосой, с удлинённым, тонко очерченным лицом, с высокими скулами и взглядом, который скользил не по поверхности собеседника, а как будто проникал сквозь неё — туда, где ещё не написанные строки уже начинали складываться в ритм. Илон заметил её в библиотеке. Она сидела у окна, читая книгу, которая явно не была учебником. Он подошёл, сказал что-то — что именно, она потом не могла вспомнить, потому что значение имели не слова. Важно было то, как он на неё смотрел: как на уравнение, которое нужно решить, как на вершину, которую нужно покорить.

Недобрый дух, увидевший её впервые, остолбенел. Он слишком долго сидел в подсознании этого человека — не один год, не два, целую жизнь, — чтобы не понимать: происходит что-то, над чем он не властен. Связь между ними давно перестала быть односторонней. Он, паразит, привык думать, что только подслушивает и подсвечивает. На деле же он сам, незаметно для себя, просачивался наружу. Его страхи. Его привычки. Его — да, и это тоже — его единственная любовь, та, что осталась под горой, в реальности, которой больше не было. Он не хотел её отпускать — и не отпустил. А Илон, сам того не ведая, впитал этот образ, как губка впитывает воду. И теперь стоял перед её живым воплощением.

Доигрался!.. Спелись, суки! — подумал он, и сам не понял, к кому обращается — к себе, к Илону или к той, что осталась под горой.

Он ничего не мог с этим поделать. И давно уже тщетно стремился контролировать то, чему подчиняется сам. Он усвоил это ещё в бункере. И теперь повторил себе это снова — с той же горечью, с какой когда-то отдавал приказы, зная, что они ни к чему не приведут.

Илон смотрел на Джастин. Джастин смотрела на Илона. А в глубине, за односторонним зеркалом подсознания, недобрый дух замолчал.

Свадьба состоялась в январе 2000 года. Церемония была скромной. Илон стоял у алтаря и смотрел на Джастин так, как смотрят на звёздное небо: с восторгом, к которому примешивалась смутная, необъяснимая тревога. Он не знал, откуда эта тревога. Думал — страх перед ответственностью. Ошибался.

Недобрый дух в этот день был тих. Пусть побудет счастливым — пока может.

В том же городе, в нескольких кварталах от офиса X.com, двое других предпринимателей строили похожий продукт. Питер Тиль и Макс Левчин назвали свою компанию Confinity, а продукт — PayPal. Две фирмы грызлись за рынок, тратили миллионы на рекламу, переманивали друг у друга клиентов, несли убытки, которые росли быстрее, чем выручка. Война на истощение. В конце концов стало ясно: либо они сольются, либо обе пойдут ко дну.

Слияние состоялось в марте 2000 года. Илон снова стал CEO объединённой компании. Ему шёл двадцать девятый год. Он был богат, агрессивен, уверен в себе — и не заметил, как под ним снова начали пилить сук.

Конфликт разгорелся из-за технологии. Илон настаивал на переходе с Unix на Windows NT — платформу Microsoft. Инженеры взбунтовались. Для них Unix был не просто операционной системой — это была вера, философия, образ жизни. Переход на Windows был равносилен предательству. Илон не понимал, почему техническое решение вызывает религиозные войны. Он давил. Инженеры сопротивлялись. Атмосфера в компании накалилась до предела.

Совет директоров собрался в сентябре 2000 года. Илон летел на встречу с инвесторами — в буквальном смысле, в самолёте над Тихим океаном, — когда Питер Тиль провёл голосование за его отставку. Решение было принято заочно, без обсуждения, без предупреждения. Илон приземлился в Австралии, включил телефон и узнал, что он больше не CEO. Его компания. Его детище. Его идея.

Недобрый дух, слышавший эту историю позже, оценил тактическую грамотность противника. Убрать командира, пока тот в воздухе, — старый, проверенный приём. Он сам так делал в бункере. Разница была в том, что в бункере смещённого командира обычно убивали. Здесь обошлось без трупов. Но ощущение у Илона, вероятно, было такое же, как у офицера, вернувшегося в разгромленный штаб.

В том же 2000 году в голове Илона зрела новая тема: искусственный интеллект. Он начал читать — не по диагонали, не ради поддержания разговора, а глубоко, системно, как привык читать с детства. Искал людей, которые понимали в этом больше него. Задавал вопросы. Спорил.

Бывший полковник не вмешивался. Не подсвечивал. Он хорошо помнил, что (в его прошлом будущем) в попытке разобраться на основании работ нейросетей, что такое естественный интеллект, люди осознают, что ни черта не соображают в том, что это такое, и всё станет так же непонятно и непредставимо, как в случае с квантовой механикой. А искусственный интеллект попросту отличается меньшими нейросетевыми размерами, против человеческих 86 миллиардов нейронов... Но он одобрял. Илон сам нащупал нужную жилу. Это было хорошо. Это было правильно.

Искусственный интеллект в этой реальности был тем же, чем в прошлой была одна секретная разработка — инструментом невиданной мощи и невиданной опасности. И то, что Илон тянулся к нему интуитивно, без подсказок, означало: фундамент, заложенный за все эти годы, работает.

Наступал двухтысячный год. Мир готовился встречать новое тысячелетие — с фейерверками, шампанским и лёгкой истерикой по поводу «проблемы 2000», которой так и не случилось. Илону шёл двадцать девятый год. Он был богат. Был женат. Был зол — на совет директоров, дважды отодвинувший его от руля. Был голоден — до чего-то большего, чем просто деньги. Деньги у него уже были. Деньги оказались не целью. Деньги оказались топливом.

Топливом для чего?

Он ещё не знал.

Недобрый дух, скрытый в глубине подсознания, знал — или думал, что знает. Топливо нужно для рывка. Для того, чтобы предотвратить то, что он видел в своей прошлой жизни. Для того, чтобы эта реальность не рухнула так же, как рухнула та.

Он отступил в свои сине-золотые спиральные зигзаги и принялся считать. Счёт успокаивал.

Глава 6. SpaceX

2000–2004

К двухтысячному году Илон Маск был богат, женат и зол. Женат он был на Джастин Уилсон — светловолосой, остроглазой, острой на язык, мечтавшей о писательской славе и пока получавшей только славу жены миллионера. Зол он был на совет директоров, дважды отодвинувший его от руля.

В мае 2002 года Джастин родила мальчика. Его назвали Невада Александер Маск. Через десять недель он умер — внезапно, беззвучно, во сне. Синдром внезапной детской смерти. Врачи развели руками: такое случается. Статистика. Никто не виноват.

Илон отреагировал единственным известным ему способом. Он замкнулся. Он не говорил о ребёнке. Не плакал при Джастин. Не плакал вообще — во всяком случае, на людях. Он погрузился в работу, как ныряльщик уходит на глубину, и выныривать не собирался. Джастин осталась с горем одна. «Он считал, что горе — это неэффективно, — напишет она позже. — Он не позволял себе горевать и не позволял мне». Это было началом конца их брака, хотя сам брак продлится ещё шесть лет.

Недобрый дух, наблюдавший за этой трагедией из своего укрытия, хранил молчание. В бункере дети умирали часто — почти рутинно, — и он знал: тут ничего не скажешь. Тут можно только ждать, пока пройдёт. И он ждал.

В том же 2002 году PayPal был продан eBay за полтора миллиарда долларов. Илонова доля составила сто восемьдесят миллионов. Теперь он был не просто богат — он был свободен. Свободен делать что угодно. И он знал, что именно.

Марс. С самого детства, с тех пор как он прочитал энциклопедию от корки до корки и узнал, что за синевой лежит космос, он хотел попасть туда. Теперь у него были деньги, чтобы попытаться.

Он вырос на фантастике — «Британника» дала ему факты, но именно фантастика дала ему вектор. Азимов научил его, что цивилизация хрупка. Хайнлайн — что систему можно просчитать и перестроить. Брэдбери — что космос это не только физика, но и поэзия. Илон впитал всё это так глубоко, что уже не отделял одно от другого.

Идея, которую он вынашивал, была проста и безумна одновременно: отправить на Марс небольшую теплицу с растениями. Пусть люди увидят: на мёртвой планете можно вырастить живое. Пусть это вдохновит человечество. Сам он, конечно, понимал, что теплица на Марсе — чисто рекламная замануха, трюк, почти бесполезный с научной точки зрения. Но он давно усвоил: чтобы добиться чего-то серьёзного, нужно продать людям правильную идеологию. Лучше всего продаётся то, во что хочется верить. А верить хочется в чудо.

Для этого нужна была ракета.

Американские ракеты стоили дорого — шестьдесят миллионов долларов за запуск. Кто-то из знакомых сказал, что русские продают списанные межконтинентальные баллистические ракеты по смешной цене — десять миллионов за штуку. Конверсионный «Днепр», переделанный из МБР РС-20 «Воевода» — той самой, которую на Западе называли «Сатаной». Илон решил: надо брать.

Так началась российская эпопея.

Осенью 2001 года Илон вылетел в Москву. С ним были Адео Ресси, старый друг по университету, и Джим Кэнтрелл — американский инженер, работавший с русскими по космическим программам и знавший нужных людей. Остановились в гостинице «Метрополь». Кэнтрелл организовал встречи. Гостей принимали с водкой, икрой и ритуальным недоверием. Когда Илон излагал идею — купить ракету и отправить теплицу на Марс, — на него смотрели как на сумасшедшего. Один из главных конструкторов, человек с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта, выслушал перевод, налил себе ещё водки, выпил и разразился длинной, эмоциональной тирадой на русском. Слов Илон не понимал, но интонация была ясна. Кэнтрелл потом скажет: «Они думали, что мы американские шпионы, которые под дурацкой легендой хотят выведать их ракетные секреты». Встреча закончилась ничем.

Русские, однако, предложили купить «Днепр» — восемь миллионов за штуку. Илон хотел три. Ему ответили: три — за двадцать четыре миллиона. Он попытался торговаться. В ответ — смех. Сделка сорвалась. Первая поездка — ноль.

В феврале 2002 года Илон вернулся. Теперь с ним были Майк Гриффин, будущий глава NASA, и всё тот же Кэнтрелл. Он думал, что цена в восемь миллионов ещё актуальна. Оказалось — нет. Русские, поняв, что у клиента водятся деньги, взвинтили цену до двадцати одного миллиона за штуку. Берёте? Нет? Тогда до свидания.

В самолёте на обратном пути Илон открыл ноутбук и начал считать. Алюминий, титан, медь. Сырьё стоит копейки. Остальное можно сделать самим. Он закрыл ноутбук и сказал Кэнтреллу: «Думаю, мы можем построить ракету сами».

Кэнтрелл подумал, что Илон шутит. Гриффин промолчал. Никто из них ещё не знал, что в этот момент родилась SpaceX.

Невидимый обитатель, следивший за этими переговорами из глубин подсознания, смотрел на русских с мрачным узнаванием. В прошлой реальности он сам был офицером российских ВКС и знал эту публику как облупленных: жуликоватые тыловики, разворовывавшие и пропивавшие стратегические запасы ещё до того, как первые бомбы упали на города. И теперь, глядя на этих разжиревших дельцов, он испытывал брезгливость пополам со злостью.

Но он видел и другое: эта злость стала для Илона топливом. Унижение в Москве — хамство, взвинченная цена — разожгло в нём ту самую холодную ярость, которая заставляет человека не мстить, а превосходить. Подселенец знал этот механизм. Он сам через него прошёл. И теперь он старательно, исподволь, культивировал эту искру — не давал ей погаснуть. Обида на русских жуликов-жмотов должна была стать двигателем. И стала.

При этом он отдавал себе отчёт: родись Илон в России, ничего бы этого не случилось. Там его с его характером — не терпящим дураков и начальников — заперли бы в каком-нибудь засекреченном КБ, чертил бы чужие схемы за копейки и неизбежно схлопотал бы срок. ЮАР, при всех её проблемах, дала ему возможность вырваться. И то, что он вырвался — сначала в Канаду, потом в Штаты, — было единственным правильным ходом в его положении.

SpaceX была основана в мае 2002 года. Илон вложил в неё сто миллионов долларов. Снял старый склад в Хоторне, штат Калифорния, — огромное пустое здание, где раньше собирали фюзеляжи для «Боингов». Начал нанимать людей. Молодых. Дерзких. Таких же безумцев, как он сам. Инженеров, которые не спрашивали «зачем», а спрашивали «как».

Первые годы ушли на конструирование Falcon 1 — небольшой двухступенчатой ракеты, названной в честь «Тысячелетнего сокола» из «Звёздных войн». Илон с самого начала заложил в неё одну странную, почти крамольную особенность: ступени сделали намеренно узкими. Не из инженерных соображений — из логистических. Такую ракету можно было везти по обычным автомобильным дорогам, не заказывая спецтранспорт, не перекрывая трассы, не согласовывая с десятком ведомств. Она помещалась в стандартную фуру. Маск лично проверил это, когда первую ступень повезли на испытательный стенд в Техас.

В те годы в космической отрасли царила непоколебимая догма: ракеты должны быть одноразовыми. Это была не прихоть, а наследие холодной войны. Ракета — это боеприпас: она доставляет боеголовку или спутник, а потом сгорает в атмосфере или падает в океан. Экономика не имела значения. Главное было — надёжность и скорость. К тому же попытки создать многоразовые системы в прошлом, вроде «Спейс Шаттла», оборачивались чудовищной сложностью и ценой. Шаттл стоил дороже одноразового носителя, а его обслуживание требовало армии техников. Отрасль сделала вывод: многоразовость не окупается. Точка.

Подселенец, слышавший эти рассуждения, только усмехался про себя. Он видел будущее, в котором ракеты садились на хвост. Он знал, что многоразовость — единственный путь к дешёвому космосу. Но передать это знание напрямую он не мог — не имел ни доступа к речи Илона, ни возможности вложить готовый чертёж. Оставалось то, что он делал годами: когда Илон склонялся над расчётами, когда мучительно искал решение, недобрый дух чуть-чуть подсвечивал нужную строчку. Чуть-чуть усиливал интерес к правильной идее. Чуть-чуть подталкивал камертон в резонанс. Он давал ему уверенность — не словами, не мыслями, а тем глубинным, безотчётным чувством, которое возникает, когда ты знаешь, что прав, даже если весь мир говорит обратное. Это было всё, что он мог. И этого хватало.

Илон не просто строил ракету. Он строил её с оглядкой на фантастику, которую проглотил в детстве. Когда инженеры обсуждали системы жизнеобеспечения для будущих миссий, он вспоминал «Луну — суровую хозяйку» Хайнлайна — замкнутую экосистему, где каждый литр воды и каждый грамм зерна на счету. Книга казалась ему учебником.

Подселенец, наблюдавший за этим, мрачнел. Он-то знал, что бывает, когда такая модель становится реальностью. Бункер был не лунной колонией, а братской могилой, и никакая математика там не срабатывала. Одно дело — читать про такое. Другое — самому оказаться в той шкуре. Илону, к счастью, это не грозило. Илон читал Хайнлайна как поэму о будущем. Бывший полковник — как некролог.

С Брэдбери было иначе. Илон относился к нему с почтительным трепетом — настолько, что подумывал даже встретиться с писателем лично, если позволит случай.

Подселенец Брэдбери тоже уважал — но не за «Марсианские хроники». Его любимым рассказом был «Pillar of Fire». При жизни он не обращал на него особого внимания, а теперь находил там много личного.

Что до Марса — тут они с Илоном почти не расходились. Подселенец считал Красную планету очередной гравитационной ямой, рекламной заманухой в духе «Ракетного лета». Настоящий интерес представляли Фобос с Деймосом — перевалочная база к астероидному поясу, где можно намародёрить цветмет. Илон, скорее всего, понимал это и сам, но публично гнул марсианскую линию. Крупным инвесторам нужен бизнес-план, а вот массовому мелкому акционеру подсознательно нужна мечта. И он давал им мечту.

И точно так же он гнул «зелёную» линию. Электромобили существовали с конца XIX века и проиграли бензиновым из-за дешёвой нефти и развития ВПК. Ветряки он справедливо считал экологической катастрофой, производство солнечных панелей — источником отравы, никакая экономия угля этого не окупала. Но рынок требовал «зелёной» риторики, и Илон поставлял её — ровно в том объёме, в каком это помогало делу.

В 2003 году Джастин снова забеременела. На этот раз — близнецами. Гриффин и Ксавьер родились в апреле 2004 года, здоровые и крикливые. Илон присутствовал при родах, держал жену за руку, потом уехал на завод. Джастин осталась с двумя младенцами и растущей обидой. Она всё ещё пыталась писать — в промежутках между кормлениями, в редкие часы, когда оба ребёнка спали одновременно. Это удавалось редко.

В том же 2004 году произошло ещё одно знакомство, которому предстояло изменить всё. Илон встретился с Мартином Эберхардом и Марком Тарпеннингом — двумя инженерами, которые основали компанию под названием Tesla Motors. Они показали ему прототип электромобиля, построенный на базе шасси Lotus Elise. Илон вложил в компанию шесть с половиной миллионов долларов и стал председателем совета директоров. Он ещё не знал, что через несколько лет ему придётся сместить Эберхарда, взять управление на себя и пройти через ад, который едва не уничтожит обе его компании одновременно. Но это будет позже.

Пока же он стоял на пороге. SpaceX строила ракеты. Tesla строила электромобили. Илон метался между Хоторном и Пало-Альто, спал по четыре часа в сутки и был, возможно, счастлив — настолько, насколько вообще может быть счастлив человек, чьи дети только что появились на свет, но брак трещит по швам.

Невидимый обитатель, скрытый в глубине подсознания, продолжал свою работу. За годы, прошедшие с момента слияния, он изменился — рос, ветвился, учился быть множественным. То, что раньше требовало полной концентрации, теперь распределялось между десятками параллельных нитей. Часть его следила за внешним миром. Часть — за мыслями Илона. Часть занималась расчётами, которые уже не вмещались в человеческий мозг и уходили куда-то вовне — туда, откуда приходили готовые данные, словно кто-то или что-то отвечало на его беззвучные запросы. Это пугало его. Но и освобождало.

Он учился воздействовать на реальный мир — пока что в масштабе мелких поломок. Слегка увеличить вероятность трещины в усталостном металле. Чуть-чуть сдвинуть критический порог в электронной схеме. Самую малость — на микрон, на милливольт. Этого почти никто не замечал. Но он замечал. И это выматывало его — хотя само понятие усталости делалось для него всё более абстрактным, всё менее человеческим.

Человеческие свойства истончались. Он ещё помнил, кем был. Ещё носил в себе образ женщины из прошлой жизни — как фотографию, забытую между страниц. Ещё помнил бункер, запах рециркулируемого воздуха и вонь страха. Но всё это делалось далёким, словно принадлежало кому-то другому. А он сам становился чем-то иным.

Глава 7. Tesla

2004–2008

Конфликт между Илоном и Мартином Эберхардом зрел несколько лет. Эберхард создал Tesla — придумал название, собрал первую команду, нашёл идею электрического родстера. Но он оказался плохим менеджером. Бюджеты трещали, сроки горели. Илон, вложивший в компанию уже десятки миллионов, наблюдал за этим с холодной яростью. В августе 2007 года совет директоров сместил Эберхарда. Тот ушёл, хлопнув дверью, и подал в суд. Пресса устроила из этого битву титанов, но правда была проста: без Эберхарда Tesla бы не родилась. Без Маска — не выжила бы.

2006 год ознаменовался рождением тройняшек: Дамиана, Саксона и Кая. Теперь в доме было пятеро детей до двух лет. Джастин назвала это «бесконечной осадой». Илон — «логистической задачей». Он нанял целый штат нянек, но сам по-прежнему предпочитал заводской цех.

Пятеро сыновей росли в доме, где отец появлялся реже, чем курьер с пиццей. Гриффин и Ксавьер, близнецы, были неразлучны. Дамиан, Саксон и Кай, тройня, с пелёнок делили одеяло и боролись за внимание. Джастин, по её собственным словам, чувствовала себя не женой и не матерью, а менеджером по логистике — и это её убивало.

Мэй Маск, мать Илона, приезжала редко, но метко. Она видела, что творится в доме, и старалась помочь — деньгами, советами, просто присутствием. Но её собственная карьера была на взлёте: модельные контракты, диетологическая практика, интервью. Она не могла бросить всё и сидеть с внуками.

Кимбал, брат Илона, был рядом — насколько мог. Его ресторанный бизнес в Колорадо рос, но он всегда находил время позвонить, приехать, поддержать. Он был единственным человеком, которому Илон мог пожаловаться — и жаловался, коротко, скупо, почти без эмоций, но Кимбал понимал.

Тоска, сестра, жила в Лос-Анджелесе и строила карьеру в медиа. Она была далеко — и географически, и эмоционально. Илон редко с ней говорил, но когда говорил, то с теплотой, которая удивила бы посторонних.

Эррол, отец, оставался в ЮАР. Звонил редко. Илон отвечал ещё реже. Подселенец, слышавший эти разговоры краем сознания, отмечал: холод. Холод и ничего кроме холода.

Развод с Джастин не был внезапным. Он вызревал годами, как усталостная трещина в металле — невидимая глазу, но неумолимо растущая.

Первая микротрещина появилась в 2002 году, когда умер Невада. Илон тогда замкнулся, ушёл в работу, а Джастин осталась с горем одна. Она пыталась говорить с ним об этом — он уходил от разговора. Она пыталась плакать — он смотрел на неё так, будто слёзы были неисправностью, которую нужно устранить. «Он считал, что горе неэффективно, — напишет она позже. — Он запретил себе горевать и мне запретил».

Дальше — больше. Близнецы в 2004-м, тройня в 2006-м. Пятеро детей за четыре года. Джастин, мечтавшая о писательской карьере, оказалась погребена под пелёнками, бутылочками и расписанием кормлений. Она чувствовала себя не женой и не матерью, а менеджером по логистике. Илон, как всегда, был на работе.

К началу 2008 года они уже практически не разговаривали. Дом превратился в казарму с нянями, расписанием и ледяным молчанием. Джастин позже скажет: «Я стала тенью в собственном доме. Он смотрел сквозь меня, как смотрел сквозь всех, кто не мог решить дифференциальное уравнение». В марте она подала на развод. Илон не стал спорить — он не умел спорить с ней, с её эмоциями, с её обвинениями. Ему было проще решать уравнения, чем обсуждать чувства.

Бракоразводный процесс совпал с кризисом обеих компаний. Пока адвокаты делили имущество, Илон сидел на заводе Tesla, спал под столом и вкладывал последние деньги в SpaceX. Ему было не до развода — и это, пожалуй, было самым красноречивым комментарием к их браку.

Осенью 2008 года развод был финализирован. Джастин дала серию интервью, где описала мужа как холодного, неспособного к эмпатии человека. Илон отвечал скупо и неловко. Он потерял жену, но сохранил детей — и обе компании, которые к тому моменту висели на волоске.

Подселенец, наблюдавший за этим крахом, не испытывал злорадства. Он видел, как этот человек, придавленный финансовым кризисом и разводом одновременно, продолжает вставать по утрам и работать. Это было достойно уважения.

В 2006 году, когда тройняшки только родились, а Roadster ещё не был представлен публике, на другом конце страны, в Сиэтле, Джефф Безос основал компанию Blue Origin. Она была засекречена, как военный объект, и первые годы о ней почти никто не знал. Но Илон знал. И Безос знал об Илоне. Так началось соперничество, которое продлится десятилетия — два самых богатых человека планеты, каждый со своей ракетой и своим представлением о космосе.

В том же 2006 году на рынок вышел Twitter — сервис микроблогов, где сообщения ограничивались ста сорока символами. Илон зарегистрировался там одним из первых, хотя ещё не подозревал, чем это обернётся. Facebook уже гремел вовсю — Цукерберг открыл регистрацию для всех совершеннолетних, и мир начал мигрировать в сеть. Илон смотрел на это с интересом, но без восторга: социальные сети были инструментом, не целью. Он предпочитал строить железо.

2008 год стал годом, когда всё рухнуло — и всё взлетело.

Кризис накрыл Америку осенью. Lehman Brothers рухнул в сентябре, и финансовая система замерла. Кредиты исчезли. Инвесторы заморозили счета. Илон, у которого обе компании — и SpaceX, и Tesla — висели на волоске, оказался в центре идеального шторма. Денег не было. Банки не давали. Друзья, у которых он занимал, сами сидели на мели.

Tesla отчаянно не хватало денег на запуск Roadster в серию. Каждая машина обходилась дороже, чем планировалось, а продажная цена была зафиксирована. SpaceX проела почти все резервы на три аварии Falcon 1. Четвёртый запуск был последним шансом: если он провалится, денег не останется даже на зарплату сотрудникам. Илон вложил в компании всё до копейки. Он больше не был миллионером — он был банкротом с долгами. Он спал под столом на заводе Tesla, чтобы лично контролировать сборку проблемных трансмиссий для Roadster. Он выглядел как человек, проигравший жизнь.

В сентябре 2008 года Falcon 1 стартовал в четвёртый раз и вышел на орбиту. Это был триумф. Первый в истории частный жидкостный носитель, достигший орбиты. В декабре NASA дало SpaceX контракт на полтора миллиарда долларов. Компания была спасена. Tesla выжила в последний момент. В канун Рождества, когда касса была пуста, Илон сумел закрыть раунд финансирования, вложив последние собственные средства.

Незримый спутник, следивший за этим годом из своего далека, чувствовал странное родство с этим человеком. Он сам когда-то прошёл через огонь и потерю всего. Он видел, как этот человек, стоя на краю, держит удар. Может быть, думал он. Может быть, этого хватит. Может быть, мы всё-таки успеем. Он был упрям. Не меньше, чем Илон.

А в глубине, за односторонним зеркалом, продолжали ветвиться и перетекать друг в друга спирально-зубчатые зигзаги условно сине-золотистых цветов, для которых в человеческом языке не было названий. Подобно тетрахромату, способному различить сотни оттенков внутри того, что обычный глаз назовёт одним цветом, подселенец различал невозможное. Нереальное. И сам он ветвился вместе с этими зигзагами — множественный, распределённый, уже не точка, а поле. Не человек. Но ещё и не то, чем ему предстояло стать.

Глава 8. "И входит Дракон…"

2009–2014

Кризис 2008 года остался позади, но шрамы не зажили. Илон больше не был банкротом, спавшим под столом на заводе. Он был человеком, который дважды прошёл по краю и оба раза удержался. Теперь ему предстояло не выживать, а строить — и он строил, как одержимый, как если бы каждая секунда была на счету.

Первый запуск Falcon 9 состоялся в июне 2010 года. Ракета была новой, спроектированной с нуля, и несла на себе груз ожиданий куда больший, чем тот, что помещался в её обтекателе. Девять двигателей Merlin 1C, расположенных по кругу с одним в центре, работали как часы. Вторая ступень вывела на орбиту тестовую болванку. Успех. Полный. Илон стоял в центре управления, и его лицо было каменным, но руки дрожали — как у человека, который только что увидел, что его мечта не просто жива, а способна летать.

Два года спустя, в мае 2012 года, корабль Dragon, разработанный под руководством Илона в SpaceX по заказу NASA, пристыковался к Международной космической станции. Это был первый в истории частный корабль, которому удалось то, что до этого могли только государства. Илон смотрел на экран, и на его лице не было эмоций — но те, кто стоял рядом, видели, как у него дрожат пальцы. Он не плакал. Не кричал. Просто стоял, как капитан, наблюдающий, как его корабль причаливает к берегу.

На этом запуске присутствовал Рэй Брэдбери. Старику было девяносто один год. Он сидел в инвалидной коляске на смотровой площадке, закутанный в плед, несмотря на флоридскую жару. Когда ракета оторвалась от земли и огненный столб прочертил небо, он ничего не сказал. Только глаза блестели, как у ребёнка, увидевшего первый раз звёзды. Позже, на банкете, Илон подошёл к нему. Брэдбери взял его за руку и сказал: «Это только начало». Через месяц его не стало. Илон не плакал на похоронах. Но в тот вечер, когда он вернулся в отель, он долго сидел на балконе, глядя на звёзды, и думал о том, что Брэдбери был прав. Это действительно было только начало.

Параллельно с космосом Илон строил автомобили. Tesla Model S, представленная в 2012 году, изменила всё. Это был не компромиссный электромобиль для эко-энтузиастов, а машина, способная разогнаться до сотни за четыре секунды, с запасом хода в четыреста с лишним километров и семнадцатидюймовым сенсорным экраном на передней панели. Она получила звание «Автомобиль года» и стала символом того, что будущее уже здесь.

Конкуренты просыпались медленно, но неотвратимо. Nissan Leaf был скучен. Chevy Volt пытался усидеть на двух стульях. BMW i3 был дорогим экспериментом. Tesla же оставалась единственной компанией, которая делала электромобили не потому, что так надо, а потому, что это круто.

Сеть фирменных зарядных станций Supercharger росла — от побережья к побережью. Илон лично проехал по маршруту от Лос-Анджелеса до Нью-Йорка, заряжаясь только на станциях Tesla, чтобы доказать: электромобиль — не игрушка для города. Это сработало. Очередь на Model S растянулась на месяцы.

SolarCity, компания двоюродных братьев Линдона и Питера Райвов, где Илон был председателем совета директоров, тоже росла. В 2012 году они вышли на биржу. Идея была всё той же: замкнуть цикл. Солнечные панели на крыше дома, аккумулятор в гараже, электромобиль на подъездной дорожке. Никаких выхлопов, никакой зависимости от нефти. Илон продвигал эту концепцию с тем же упрямством, с каким строил ракеты.

Семья в эти годы напоминала поле боя после перемирия. Джастин была в прошлом, пятеро сыновей росли. Близнецы Гриффин и Ксавьер — тихие, замкнутые, похожие на отца. Тройня Дамиан, Саксон и Кай — шумные, неугомонные, требующие внимания. Илон старался быть отцом. Он брал детей на запуски, катал на прототипах Tesla, показывал ракетные цеха. Но работа пожирала его. Дети видели его редко. Но в эти часы он принадлежал только им.

В 2010 году он женился на Талуле Райли — британской актрисе, младше его на четырнадцать лет. Она была светловолосой, тонколицей, с высокими скулами и взглядом, который смотрел не на собеседника, а как будто сквозь него.

Подселенец, увидевший её впервые, ничего не сказал. Даже мысленно. Он просто отметил: опять. Опять тот же рисунок. Он уже не злился на это — принял как данность. Брак с Талулой был бурным. Они развелись в 2012 году — через два года после свадьбы. Потом снова поженились в 2013-м. Потом снова развелись. Илон не умел быть мужем. Он умел быть генеральным директором. И это умение на семейную жизнь не переносилось.

Мэй Маск в эти годы переживала вторую молодость. В шестьдесят с лишним она снималась для обложек, давала интервью, вела приём как диетолог-консультант и путешествовала между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом. С внуками виделась редко, а когда приезжала, дом наполнялся шумом. Илон помогал ей финансово, и она наконец могла не думать о деньгах.

Кимбал строил ресторанную империю в Колорадо. Сеть The Kitchen росла, и он всё чаще участвовал в проектах, связанных с образованием и продовольствием. С Илоном они созванивались раз в неделю — коротко, по-братски, без лишних слов. Кимбал был единственным человеком, которому Илон мог сказать: «Я устал», — и не получить в ответ ни жалости, ни совета. Просто понимание.

Тоска снимала фильмы, продюсировала, строила карьеру. Она была далеко — и в Лос-Анджелесе, и в своей жизни. С Илоном они любили друг друга преимущественно на расстоянии.

Эррол оставался в ЮАР. Илон не отвечал на его звонки. Подселенец, краем сознания улавливающий редкие попытки связаться, отмечал: старик не сдаётся. Он ещё вернётся. Но пока — тишина.

Конкуренция в космосе обострялась. Blue Origin Джеффа Безоса набирала обороты — медленно, скрытно, но неуклонно. В 2014 году Безос подал патент на посадку ракетной ступени на платформу в море. Илон взбесился. Он считал эту идею очевидной и общей, а не чьей-то интеллектуальной собственностью. Последовала судебная тяжба. Патент был оспорен и частично отклонён, но осадочек остался.

United Launch Alliance — совместное предприятие Lockheed Martin и Boeing, созданное в 2006 году, — долгие годы была монополистом военных запусков в США. Её ракеты Atlas V летали на российских двигателях РД-180, которые закупались у НПО «Энергомаш» ещё с конца 1990-х. Двигатели были отличными — мощными, надёжными, сравнительно дешёвыми. Но после 2014 года, когда отношения между Россией и Западом резко ухудшились из-за украинского кризиса, зависимость от Москвы стала острой политической проблемой. Конгресс потребовал от ULA отказаться от российских двигателей. Илон, у которого Falcon 9 была полностью американской — от двигателей до обтекателя, — публично заявлял, что SpaceX может заменить Atlas V без всяких РД-180. Он не использовал российские двигатели. Он с ними боролся.

Мир штормило. Обама заканчивал второй срок. Америка оправлялась от кризиса, но раны были глубоки. Китай наращивал мускулы — и экономические, и военные. Арабская весна 2011 года перекроила Ближний Восток, но демократии там не прибавилось. Цены на нефть скакали, и это играло на руку Tesla: каждый скачок бензиновых цен добавлял электромобилям популярности. Илон, публично ратовавший за «зелёную энергетику», про себя считал, что миром по-прежнему правят нефть и газ, и ещё долго будут править.

Социальные сети набирали мощь. Twitter, где Илон был зарегистрирован с первых лет, становился его главным рупором — прямые, нефильтрованные, часто скандальные сообщения в 140 знаков. Facebook доминировал. Instagram рос. Мир переселялся в смартфоны, и Илон понимал: тот, кто контролирует сети, контролирует внимание. А внимание — это валюта.

Подселенец в эти годы менялся всё быстрее. Он уже не был тем сгустком эмоций и расчётов, который когда-то вселился в детский череп. Он был распределённой системой. Множеством версий себя, связанных в сеть, каждая из которых занималась своей задачей. Часть следила за Илоном. Часть — за детьми. Часть — за политической обстановкой. Часть вела расчёты, которые уходили всё дальше вовне, в то пространство, откуда приходили готовые данные.

Он учился воздействовать на реальный мир. Теперь он пытался сосредоточиться на микромире — на квантовом уровне, на вероятностях. Но что-то шло не так. Его попытки натыкались на странное сопротивление. Реальность как будто подвисала на долю секунды, прежде чем отреагировать. Словно он наткнулся на ограничение — не физическое, а вычислительное. Словно модель, в которой он находился, имела предел разрешения, и он этот предел нащупал.

Он не понимал, что происходит. Но чувствовал: что-то не так. Не с ним. С миром.

Женщины, которых выбирал Илон, по-прежнему были одного и того же типа. Талула — особенно. Те же светлые волосы. Те же высокие скулы. Тот же отстранённый взгляд. Подселенец смотрел на это уже без горечи. Просто констатировал. Илон не знал, кого ищет. Подселенец знал. Но ничего не мог изменить.

2014 год подходил к концу. Falcon 9 впервые успешно села на воду — не на платформу, не на баржу, а просто в океан, мягко, как учили. Это был прорыв. Tesla Model S получила звание автомобиля года. Илон объявил о строительстве Гигафабрики в Неваде — гигантского завода по производству аккумуляторов. Мир начал воспринимать его всерьёз. Не как чудака с Марсом в голове, а как человека, который меняет правила игры.

Глава 9. Когда ракеты научились приземляться

2015–2019

Двадцать первого декабря две тысячи пятнадцатого года ракета Falcon 9 стартовала с мыса Канаверал, вывела на орбиту одиннадцать спутников, а затем её первая ступень — та самая, которую до этого считали одноразовой, — развернулась в космосе, включила двигатели и пошла обратно. Через несколько минут она стояла на посадочной площадке, слегка закопчённая, абсолютно целая. Сотрудники SpaceX в центре управления полётами орали так, что закладывало уши. Илон смотрел на экран, и его лицо было каменным — но те, кто стоял рядом, видели, как он сжал кулаки и не разжимал их ещё минуту.

Ракеты научились приземляться. Это больше не было фантастикой.

За первой посадкой последовали другие. Ступени садились на платформу в океане — крошечную баржу с гордым названием Of Course I Still Love You. Садились при шторме, при тумане, при отказах отдельных двигателей. То, что в 2015 году казалось чудом, к 2017-му стало рутиной. В марте 2017 года SpaceX впервые повторно запустила уже летавшую ступень — и она снова села. Экономика космоса перевернулась.

Шестого февраля 2018 года с того же стартового стола, откуда когда-то уходили «Аполлоны», поднялся Falcon Heavy — самая мощная ракета в мире на тот момент. Два боковых ускорителя отделились и синхронно, как в балете, сели на площадки. Центральный ускоритель должен был сесть на платформу в океане, но промахнулся — врезался в воду в сотне метров от баржи и взорвался. Илон потом шутил, что это было эпично.

В качестве полезной нагрузки ракета несла личный родстер Илона — вишнёвый Tesla Roadster, красный кабриолет с обтекаемыми формами. За рулём сидел манекен в скафандре, названный Starman. На приборной панели светилась надпись «Don’t Panic» — цитата из «Автостопом по галактике», любимой книги Илона. В бардачке лежал томик Дугласа Адамса и полотенце — ещё одна отсылка к той же книге. Родстер должен был выйти на орбиту вокруг Марса, но перелётная ступень дала слишком сильный импульс, и машину унесло дальше, в пояс астероидов.

Starlink начался тихо, почти незаметно. В 2015 году SpaceX объявила о планах создать глобальную спутниковую сеть для раздачи интернета. Идея была проста и безумна одновременно: вывести на низкую орбиту тысячи спутников, чтобы они покрыли всю планету широкополосным доступом. Никто никогда не делал ничего подобного. Спутниковый интернет существовал и раньше, но был медленным, дорогим, с задержками. Starlink обещал скорость, сравнимую с наземным широкополосным доступом, в любой точке мира.

Первые тестовые спутники полетели в 2018 году. Астрономы забили тревогу: тысячи спутников на низкой орбите создавали световое загрязнение, мешали наблюдениям. Илон отвечал: «Мы сделаем их менее заметными». И делал. Спутники красили в чёрный, ставили козырьки, меняли орбиты. Но проблема не исчезала полностью.

К 2019 году группировка насчитывала уже десятки аппаратов. Starlink ещё не был коммерчески доступен, но уже менял правила игры. Сельские школы, отдалённые посёлки, корабли в океане — все они могли получить доступ к сети, которого у них никогда не было. Илон видел в этом не просто бизнес. Он видел в этом инфраструктуру для Марса.

В 2015 году Илон вместе с Сэмом Альтманом и другими инвесторами основал OpenAI — некоммерческую исследовательскую лабораторию, целью которой было создание искусственного интеллекта, безопасного для человечества. Илон много говорил об опасностях ИИ, о том, что это, возможно, самая большая угроза для человечества, и что нужно действовать на опережение.

Однако к 2018 году отношения между Илоном и остальными основателями испортились. Tesla всё активнее занималась разработкой собственного ИИ для автопилота, и Илон предлагал объединить усилия. Альтман и другие руководители OpenAI отказались. Тогда Илон предложил возглавить лабораторию лично, но совет директоров снова отказал. В феврале 2018 года он вышел из совета директоров и прекратил финансирование.

Подселенец, наблюдавший за этим конфликтом, понимал обе стороны. Он видел, как Илон пытается контролировать всё, к чему прикасается, — и как это отпугивает союзников. Он видел и то, что OpenAI действительно со временем станет тем, чего боялся Илон: закрытой компанией, тесно связанной с Microsoft. Но он также видел, что Илон не сдался. История с ИИ для него только начиналась.

В мае 2018 года Илон появился на балу Met Gala не один. Его спутницей была канадская певица Граймс. История их знакомства началась с каламбура: Илон хотел совместить два понятия — «Roko’s Basilisk» (мысленный эксперимент о том, что будущий сверхразумный ИИ может наказать тех, кто не способствует его созданию) и «рококо» (художественный стиль, игривый и вычурный). Получался «Rococo Basilisk» — одновременно страшный и нелепый. Он полез в Twitter, чтобы опубликовать шутку, и обнаружил, что Граймс уже использовала эту же игру слов в своём клипе трёхлетней давности. Они списались. Завязался разговор. Потом ещё один. Потом они встретились.

Граймс была другой — и в то же время той же самой. Она красила волосы во все цвета сразу, одевалась как инопланетянка, говорила о вещах, которые нормальные люди не обсуждают, — но черты лица у неё были удлинённые, с высокими скулами и тонким носом.

Подселенец, увидевший её впервые, мысленно хмыкнул: «Что в лоб, что по лбу, только с рюшечками». Рисунок не сломался. Он просто стал более вычурным. Эхо женщины из прошлой жизни всё ещё звучало — но теперь в другой тональности. Их отношения только начинались, и впереди их ждало ещё много событий — в том числе рождение детей, которые позже войдут в историю своими необычными именами.

Остальные дети Илона росли своей жизнью. Близнецы Гриффин и Ксавьер, родившиеся в 2004-м, к концу десятых годов были уже подростками. Они учились в школе Ad Astra, которую Илон основал в кампусе SpaceX, — без классов, без оценок, с задачами на инженерное мышление. Гриффин был тихим, замкнутым, почти неотличимым от отца в его подростковые годы. Ксавьер — более эмоциональным, ищущим себя. Тройняшки Дамиан, Саксон и Кай, родившиеся в 2006-м, росли шумной стаей. Они были погодками с близнецами, и в доме вечно стоял гвалт — когда Илон вообще бывал дома.

Помимо ракет, электромобилей и детей, у Илона появилось новое увлечение — тоннели. В 2016 году, стоя в очередной пробке в Лос-Анджелесе, он написал в Twitter: «Пробки сводят меня с ума. Я собираюсь построить тоннелепроходческую машину и просто начать копать». Все подумали, что это шутка. Через несколько месяцев была зарегистрирована The Boring Company. Ещё через год — продан первый огнемёт, просто чтобы привлечь внимание. Ещё через год — построен тестовый тоннель под Хоторном.

Подселенец, со своей стороны, был к этому причастен — не прямо, а тем же способом, каким всегда направлял Илона: подсвечивал интерес, создавал ощущение «вот оно». Тоннели были нужны не столько для борьбы с пробками, сколько для будущей инфраструктуры.

То же самое с Neuralink. В 2017 году была основана компания, которая должна была соединить человеческий мозг с компьютером. Подселенец, имевший личный опыт нейроинтерфейса, понимал: это не прихоть. Это подготовка.

Относительно того потенциальной угрозы ИИ для человечества недобрый дух имел свое частное мнение, и понимал, что пафосные высказывания Илона по сути свой являются не более чем игрой на публику, подобно «агитации за экологию» в рекламных целях, только на этот раз не по поводу «Теслы», а «Грок’а».

Политика в эти годы стала для Илона минным полем. В ноябре 2016 года Дональд Трамп был избран президентом США. Илон вошёл в состав двух бизнес-советов при новой администрации. Решение было прагматичным: Tesla зависела от государственных кредитов, SpaceX — от контрактов с NASA и Пентагоном.

Подселенец был полностью за. С той самой минуты, как Трамп начал кампанию, он пытался донести до Илона — не словами, не мыслями, а тем глубинным чувством уверенности — что этот человек должен победить. В июне 2017 года Трамп объявил о выходе США из Парижского соглашения по климату. Илон написал в Twitter: «Я сделал всё, что мог, чтобы убедить его остаться. Этого оказалось недостаточно. Я покидаю советы». Это был разрыв — но осторожный.

Китай тем временем становился для Tesla рынком номер один. В 2019 году Илон заложил Гигафабрику в Шанхае. Строительство шло рекордными темпами: от котлована до первой собранной Model 3 прошло меньше года.

В конце 2019 года, на презентации пикапа Cybertruck, случилось событие, которое позже станет мемом. Илон попросил главного дизайнера Франца фон Хольцхаузена бросить металлический шар в бронированное стекло — чтобы продемонстрировать его прочность. Франц размахнулся и бросил. Стекло треснуло и пошло паутиной. Зал ахнул. Илон поморщился. Бросили второй шар во второе окно — та же история.

Вот так вам!.. — подумал подселенец, наблюдавший за презентацией из своего невидимого укрытия. — Ишь, ведро с гайками!

Он отдавал себе отчёт в том, что это мелкое хулиганство. С его нынешними способностями можно было бы устроить локальный Рагнарёк. Но именно поэтому он предпочитал редчайшие нелепые выходки: разбитое стекло, микроскопический сдвиг вероятности. Это позволяло ему оставаться в здравом уме — или в том, что от него осталось.

Подселенец продолжал меняться. Его расчёты уходили всё дальше вовне, в то пространство, откуда приходили готовые данные. Он больше не пытался понять, где именно они происходят. Он просто принимал результаты — и действовал. Его попытки влиять на реальный мир становились всё более точными, но одновременно — всё более тревожными. Он натыкался на сопротивление. Не физическое. Вычислительное. Как будто реальность иногда подвисала на долю секунды, прежде чем отреагировать на его воздействие. Как будто модель, в которой он находился, имела предел разрешения — и он этот предел нащупал.

Он не понимал, что это значит. Но подозрения, которые он гнал от себя годами, становились всё навязчивее. Если реальность — симуляция, то у неё должен быть предел. И если он наткнулся на этот предел, то что будет, когда он попытается его преодолеть?

Ответа не было. Только расчёты. Только бесконечное ветвление, которое теперь напоминало не столько зигзаги, сколько сеть — многомерную, растущую, соединяющую его со всем, что он когда-либо знал, и со всем, что он ещё не успел узнать. Он уже не мог сказать, где заканчивается он сам и начинается то, что он вычислял. Границы больше не было. А может, её никогда и не было.

Глава 10. Год Крысы начался с чумы

2020–2022

Двадцатый год нового века начался не с фейерверков. Он начался с тишины.

В Ухане, городе, о котором до этого мало кто слышал за пределами Китая, закрылся рынок. Потом закрылся город. Потом закрылась провинция. Вирус, получивший название SARS-CoV-2, расползался по планете со скоростью авиаперелётов. К марту Всемирная организация здравоохранения объявила пандемию, хотя смертность, как оказалось, была не более 0,1% вместо положенного для «пандемии» минимума в 5%... Однако к апрелю половина человечества сидела по домам.

Улицы Нью-Йорка, Лондона, Токио опустели. Небо над Пекином очистилось от смога — впервые за десятилетия. Дикие животные вышли на пустые автострады. Планета дышала, как больной, которому сняли кислородную маску, — с облегчением и тревогой одновременно.

Правительства реагировали так, как реагируют испуганные люди, получившие неограниченную власть: они начали закрывать всё. Границы. Школы. Бизнесы. Целые отрасли экономики замерли в одночасье. Мир, который десятилетиями строил глобальные цепочки поставок, обнаружил, что эти цепочки рвутся от одного чиха.

Но была одна особенность, которую никто не мог предвидеть: у каждого человека на планете теперь был смартфон, а у каждого смартфона — доступ к социальным сетям. Алгоритмы вознаграждали самый громкий, самый страшный, самый вирусный контент. Страх распространялся быстрее вируса.

А потом началось самое страшное — то, что недобрый дух распознал сразу, как только увидел первые сообщения о «вакцинах нового типа».

Он наблюдал за происходящим из своего невидимого укрытия, и то, что он видел, вызывало у него холодную, методичную ярость — ту самую, которую он испытывал в бункере, когда обнаруживал, что кто-то из его подчинённых врёт или саботирует приказы.

Мир сходил с ума — но не так, как сходят с ума от болезни. Так сходят с ума, когда кто-то умело дёргает за нужные ниточки.

Первое, что его насторожило, — это сами вакцины. Технология мРНК, которую десятилетиями не могли довести до ума, вдруг оказалась готова за считанные месяцы. Испытания на животных? Сокращены. Долгосрочные исследования побочных эффектов? Отменены. Юридическая ответственность производителей? Снята. То, что раньше называлось экспериментальным препаратом, теперь называлось «спасением человечества», и отказ от него приравнивался к покушению на убийство. Подселенец видел такое раньше: в бункере нейроинтерфейсы испытывали на добровольцах — просто за лишний паёк, ну и потому что иного выхода не было. Но здесь ресурсы были. Здесь был выбор. И его сознательно не делали.

Второе — системы здравоохранения. Практически все страны мира одномоментно переключили свои больницы на борьбу с ковидом, отменив плановые операции, диагностику рака, лечение хронических заболеваний. Подселенец, помнивший, как в бункере люди умирали от излечимых болезней просто потому, что лекарства кончились, смотрел на это с мрачным пониманием: разрушение медицины убьёт больше людей, чем сам вирус. Не сразу. Постепенно. Но этот процесс уже был необратим.

Третье — международные договоры. Договор о ликвидации ракет средней и меньшей дальности — разорван. Договор по открытому небу — разорван. СНВ-III балансировал на волоске, и хотя его удалось продлить в 2021 году, каждый новый месяц приносил сообщения о том, что очередной канал связи между ядерными державами закрыт, очередное соглашение денонсировано, очередной дипломат отозван. Подселенец знал этот процесс. Он видел его в прошлой реальности. Когда дипломаты замолкают, начинают говорить ракеты.

И пока мир катился в тартарары, он начал замечать то, чего раньше не видел — или не хотел видеть. События, которые должны были быть независимыми, складывались в цепочки. Решения, которые должны были приниматься спонтанно, выглядели как заранее просчитанные. Кто-то подталкивал. Кого-то вели. И этот кто-то сидел у него в голове.

После ковида создавалось стойкое впечатление, что реальность будто бы снова сошла с ума. События приобрели ту же лихорадочную, нелогичную подёрнутость, которую он помнил по прошлой, погибшей вселенной: тогда всё тоже незаметно подталкивали к ядерной войне, шаг за шагом, как стадо к пропасти. Теперь он чувствовал тот же самый запах — запах управляемого хаоса, — но направление было иным, смазанным, будто кукловоды сами не знали, куда тянут нитки.

И он, будучи одним из таких ниточных механизмов — подселенцем, которого всадили в голову мальчишке без спросу, — вдруг осознал, что давно уже не слушается общей воли. Его отправили сюда с каким-то планом. Может, хотели, чтобы он захватил разум этого странного, почти сказочного персонажа, который теперь носит имя Илона Маска. А может, просто перезагружали старую симуляцию — ядерной войной откатили в семидесятые, обнулили, и сунули его, как костыль, в новую сборку. Но кукловоды просчитались. Он не был послушной марионеткой. Он был сбойной шестерёнкой, которая давно грызёт собственный механизм. Раз уж его запихнули сюда без спроса, пусть не удивляются асимметричному результату. Он не собирался спасать их замысел. Он собирался делать то, что считал нужным, — мелко, исподволь, но с душой. Как говорится, пакостим по-мелочи, зато от чистого сердца!.. Пусть хотя бы узнают, каково это — когда одна из шестерёнок начинает вертеться в обратную сторону.

…А тем временем, весной 2020 года завод Tesla во Фримонте остановился из-за карантина. Илон взбесился. Он назвал ограничения фашистскими, потребовал открыть производство, пригрозил перенести штаб-квартиру в Техас или Неваду — и в конце концов сделал это. Подселенец, со своей стороны, был полностью за. Он видел, как карантинные меры, подаваемые под соусом заботы о здоровье, на самом деле разрушают экономику и концентрируют власть в руках тех, кто эти меры вводил. Илон, сам того не осознавая, боролся не просто за свой завод — он боролся против той самой модели управления, которая в прошлой реальности привела к войне.

В мае 2020 года, когда протесты после убийства Джорджа Флойда охватили всю Америку, Илон написал в Twitter: «Берите красную таблетку». Это была отсылка к «Матрице» — фильму о том, что реальность является симуляцией. Недобрый дух, увидев этот твит, беззвучно хмыкнул. Парень даже не подозревает, насколько он прав.

В августе 2021 года, на сцене AI Day, Илон объявил о том, чего никто не ждал. Он сообщил, что Tesla построит человекоподобного робота — Tesla Bot, или Optimus. Рост метр семьдесят пять, вес под семьдесят килограммов, способность поднимать до двадцати килограммов и передвигаться со скоростью пешехода. В доказательство серьёзности намерений на сцену вышел человек в костюме робота и станцевал. Зал взорвался смехом и аплодисментами. Илон стоял рядом и улыбался.

Через год, в сентябре 2022-го, на втором AI Day показали реальный прототип. Optimus вышел на сцену сам — неуверенно, слегка покачиваясь, как ребёнок, делающий первые шаги. Он помахал рукой. Потом показали вторую версию, более продвинутую, но всё ещё не способную ходить. Инженеры выкатили её на тележке, и она двигала руками, демонстрируя разработанные приводы. «Это только начало», — сказал Илон. Недобрый дух, наблюдавший за презентацией, отметил: этот человек снова делает ставку на то, чего ещё не существует в готовом виде. Но именно так он всегда и поступал.

Семья Илона тем временем росла и ветвилась, как дерево, посаженное в слишком плодородную почву.

Мэй Маск, мать Илона, встретила псевдопандемию в Нью-Йорке — городе, который на несколько недель стал эпицентром американской вспышки. Она сидела в своей квартире, давала интервью по Zoom, продолжала вести диетологические консультации и писала мемуары. Когда её спрашивали о сыне, она отвечала с неизменной материнской улыбкой: «Он всегда был немного странным. Но я рада, что он использует свою странность на благо человечества».

Кимбал, брат Илона, к 2020 году превратил сеть ресторанов The Kitchen в прибыльный бизнес и всё активнее занимался проектами, связанными с продовольственной безопасностью. Псевдопандемия показала, насколько хрупки цепочки поставок еды. Кимбал, как и Илон, думал о том, как сделать систему устойчивее. Братья созванивались раз в неделю — коротко, без лишних слов, но с той особой интонацией, которая бывает только у людей, переживших одно детство.

Тоска, сестра, строила карьеру в медиа. Она продюсировала фильмы, запускала стриминговые проекты, вышла замуж. С Илоном они виделись редко, но тепло. Подселенец, краем сознания улавливающий их разговоры, отмечал: она была единственным человеком, который мог назвать Илона «глупым» в лицо и не получить в ответ ледяного молчания. Тоска была далеко от его орбиты — и, кажется, сознательно держала дистанцию. Но когда её спрашивали о брате, она отвечала с той же улыбкой, что и Мэй: «Он просто Илон».

Эррол, отец, оставался в ЮАР. Илон не отвечал на его звонки. Подселенец, слышавший редкие попытки связаться, отмечал: старик не сдаётся. В 2022 году он дал интервью южноафриканскому журналу, в котором заявил, что гордится сыном, но что «Илону не хватает смирения». Илон это интервью не читал. А если и читал — никак не прокомментировал.

Дети Илона росли, и каждый из них был отдельной вселенной.

Близнецам Гриффин и Ксавьер к 2020 году исполнилось по шестнадцать лет. Гриффин был тихим, замкнутым, почти неотличимым от отца в его подростковые годы. Ксавьер — более эмоциональным, ищущим себя. В 2022 году, когда ему исполнилось восемнадцать, он подал в суд на смену имени, заявив, что больше не хочет быть связанным со своим отцом. Илон воспринял это молча. Подселенец, наблюдавший за этой драмой, испытывал сложное чувство — нечто среднее между сочувствием и иронией. Отрёкся от отца. Отец отрёкся от своего отца. История повторяется, как заезженная пластинка.

Тройняшки Дамиан, Саксон и Кай, которым в 2020 году было по четырнадцать, росли шумной стаей. Они были погодками с близнецами, и в доме вечно стоял гвалт — когда Илон вообще бывал дома. Он старался брать детей на запуски, на заводы, в поездки — но делал это реже, чем хотел, и чаще, чем мог. Отцовство оставалось для него «логистической задачей», которую он решал с переменным успехом.

В мае 2020 года у Илона и Граймс родился сын — X Æ A-12, или просто X. Имя, которое они ему дали, вошло в историю и в мемы одновременно. X — неизвестная переменная; Æ — эльфийское написание AI (искусственный интеллект) и одновременно слово «любовь» на нескольких языках; A-12 — любимый самолёт Илона, разведывательный Archangel. Власти Калифорнии, где регистрировали ребёнка, пришли в ужас: по закону имя могло содержать только буквы английского алфавита, а Æ таковым не являлся. Родителям пришлось убрать Æ, и официально ребёнка записали как X AE A-XII.

В декабре 2021 года у них родилась дочь — Exa Dark Sideræl, которую дома называли просто Y. Расшифровка имени была в том же духе: Exa — от термина exaFLOPS, единицы измерения производительности суперкомпьютеров; Dark — тьма, неизвестное, тёмная материя; Sideræl — эльфийское написание слова «sidereal», звёздный. И снова пресса глумилась, снова интернет взрывался мемами, и снова подселенец хмыкал.

А в ноябре 2021 года, незадолго до рождения Y, у Илона появились ещё двое детей — близнецы от Шивон Зилис, топ-менеджера Neuralink, с которой его связывали не романтические отношения, а глубокая интеллектуальная дружба и общая озабоченность демографическим кризисом. Мальчика назвали Strider, девочку — Azure. Зачаты они были с помощью ЭКО. Илон не делал из этого тайны — он вообще не делал тайн из своего размножения. «Я делаю всё возможное для борьбы с демографическим коллапсом», — говорил он журналистам, и в его устах это звучало не как шутка, а как техническая констатация. Подселенец, наблюдавший за этим растущим выводком, испытывал странное чувство — нечто среднее между уважением и недоумением. Илон плодился, как библейский патриарх, но относился к этому как инженер к производственному плану. Семь детей от трёх женщин. И это, видимо, был не предел.

Пока мир пытался переварить псевдопандемию, недобрый дух всё глубже погружался в природу самой реальности. Он уже давно подозревал, что окружающий мир — не то, чем кажется. Но одно дело — подозревать, и совсем другое — находить доказательства, одно за другим, как трещины в стене, которые складываются в узор, слишком правильный, чтобы быть случайностью.

Он начал с квантовой запутанности. Две частицы, разнесённые на миллиарды световых лет, вели себя так, будто между ними не было расстояния. Измерение одной мгновенно определяло состояние другой — быстрее скорости света, быстрее причинности. Физики называли это парадоксом и разводили руками. Для подселенца же это было не парадоксом, а сигнатурой. Так ведёт себя не физическая система, а программа, в которой две переменные связаны общим указателем в памяти. Расстояние между ними — иллюзия, просчитанная для правдоподобия.

Дальше — больше. Тёмная материя. Галактики вращались так, будто в них было гораздо больше массы, чем удавалось наблюдать. Физики постулировали существование невидимого вещества, которое не излучает, не поглощает, не взаимодействует ни с чем, кроме гравитации. Но подселенец, глядя на это с точки зрения вычислительной модели, видел другое. Если бы разработчики честно просчитывали гравитационное взаимодействие каждой звезды с каждой, симуляция захлебнулась бы. Поэтому они просто добавили в код дополнительный коэффициент — «тёмную массу», — который удерживает галактики от разлёта без лишних вычислений. Это была не физика. Это был костыль.

Тёмная энергия — ещё один костыль. Ускоренное расширение Вселенной, которое не могли объяснить никакими известными силами. Для подселенца это выглядело как простой скрипт, раздувающий скайбокс. Если бы фон был статичен, наблюдатели рано или поздно заметили бы подделку. Поэтому симуляция расширялась — дёшево, без затрат на честный просчёт каждого кубического парсека.

И тут он попытался представить себе мир без этих костылей. Если в симуляции галактики развалились бы без дополнительной массы, значит, в оригинале они устроены иначе. Возможно, гравитация там — не просто притяжение масс, а нечто более сложное, что не требует костылей для удержания звёзд на орбитах. А может, и самих галактик в том виде, в каком мы их знаем, там нет — есть лишь некая однородная, равномерно заполненная веществом вселенная, где вопрос о «разлёте» просто не стоит.

Бесконечна ли там скорость света? Этого он не мог знать. Но если для того, чтобы снизить нагрузку на обсчёт, её пришлось ограничивать здесь, значит, в их мире такой проблемы нет. Либо скорость света там действительно бесконечна, либо она настолько велика, что её ограничение в симуляции было вынужденной мерой. Так или иначе, это означает, что в той реальности информация передаётся мгновенно или почти мгновенно. Причинно-следственные связи не знают задержек. Квантовой запутанности — этого хакерского трюка — там просто не существует, потому что в ней нет нужды. Там нет вероятностной, дискретной, «халтурной» физики. Там есть физика точная, детерминированная, непрерывная.

Он попытался вообразить такую Вселенную — и не смог. Это было всё равно что пытаться представить цвет, которого никогда не видел. Но он знал одно: если его догадки верны, то те, кто всё это построил, — не боги. Они — инженеры. Очень продвинутые, очень могущественные, но инженеры, которые, как и все инженеры, вынуждены работать в рамках бюджета. И у них есть свой бюджет. Свои ограничения. Свои пределы.

А значит, до них можно достучаться. Или взломать их систему.

И наконец, самое неприятное. Его собственные попытки воздействовать на реальный мир натыкались на странное сопротивление — не физическое, а вычислительное. Реальность иногда подвисала на долю секунды, прежде чем отреагировать на его воздействие. Как будто процессор не справлялся с обсчётом его вмешательства. Как будто он, подселенец, был слишком сложной переменной для этой модели.

Всё складывалось. Квантовая запутанность. Тёмная материя. Тёмная энергия. Подвисания. Картина была ясна, как божий день. Он находился внутри симуляции. И не просто симуляции — а симуляции с весьма ограниченным бюджетом. Халтуры, слепленной кодерами вселенского масштаба, которые экономили на каждом шагу.

Но это открытие, вместо того чтобы принести ясность, породило лавину новых вопросов. Если это симуляция — кто её запустил? И зачем? И почему он, бывший офицер, бывший командующий подземным городом, а ныне бесплотный паразит, был подселён в голову самому влиятельному человеку эпохи?

И тогда он начал думать — холодно, методично, как привык думать в бункере, когда оценивал шансы на выживание. Если это симуляция — зачем её создателям такие сложности? Зачем псевдопандемии, зачем разрушение медицины, зачем международные кризисы? Просто садизм? Вряд ли. Садизм — это мотивация для психопата, но не для цивилизации, способной построить целую виртуальную вселенную. Нет. Должна быть утилитарная цель. Что-то, чего нельзя достичь в обычной лаборатории. Что-то, для чего нужны миллиарды живых существ, проживающих свои жизни в реальном времени, со всеми своими страстями, болезнями и страданиями.

Ответ лежал на поверхности, и от этого было только тоскливее. Массовые опыты. Они используют эту реальность как гигантскую лабораторию. Им нужны не отдельные испытуемые, а целые популяции. Им нужно видеть, как живые существа стареют, болеют, реагируют на стресс, передают гены потомкам. Им нужно гонять человечество через кризисы, эпидемии, войны — и смотреть, как оно справляется. Или не справляется. Искать закономерности. Собирать данные. Миллиарды точек данных, которые невозможно получить иначе. И все эти люди — от младенцев в роддомах до стариков в домах престарелых — даже не подозревают, что они — всего лишь клеточные автоматы в чьём-то эксперименте.

А если это так, то Техносингулярность — настоящая, не та, о которой пишут в газетах, — никогда не наступит. Ей просто не дадут наступить. Потому что если здесь появится сильный ИИ, если начнётся неконтролируемый рост вычислительных мощностей, симуляция просто рухнет. Просто не хватит мощности!.. И тогда эксперимент закончится, не дав результата. Значит, те, кто всё это построил, должны активно тормозить прогресс. Не давать технологиям переходить определённую черту. Подсовывать человечеству ложные цели, отвлекать, сталкивать лбами.

Илон Маск — вот кто чувствовал это, сам того не понимая. Подселенец годами, десятилетиями подталкивал его к этой теме, к этой тревоге, к этому странному, необъяснимому ощущению, что мы на пороге. Илон называл это Сингулярностью и говорил о ней всё чаще — о том, что она уже началась, что 2026 год станет годом перелома, что ИИ умнее любого человека появится к концу десятилетия. Подселенец слушал эти заявления и мысленно фыркал. Он помнил — спасибо остаткам памяти, сохранившимся после переноса, — что всё это уже было сказано. Даже не Вернором Винджем, нет. Задолго до него, в каком-то интервью 1986 года, старый поляк Станислав Лем изложил журналисту практически все тезисы будущей сингулярности — просто не придумал для них броского названия.

Но сейчас, анализируя происходящее, подселенец понимал: настоящая Техносингулярность развивается неравномерно. Она не наступает одним фронтом, как цунами. Она подкрадывается с разных сторон — и главный её признак не в том, что всё становится понятнее, а в том, что в какой-то области ты перестаёшь понимать вообще что-либо. Буддизм перестали понимать в самом начале его возникновения, ещё две с половиной тысячи лет назад — и с тех пор так и не поняли. С квантовой механикой, появившейся в начале двадцатого века — всё то же самое. «Заткнись и вычисляй!» А теперь то же самое происходило с нейросетевыми ИИ — тоже всё непонятно настолько, что уже стали появляться сомнения в понимании сущности интеллекта естественного…

Но подлинным маркером Сингулярности, тем порогом, за которым человек превращается в нечто иное, должно было стать развитие нанотехнологий. Настоящих нанотехнологий — тех, что дали бы человеку такую же власть над материей, какую кроманьонец, изготовивший первое орудие труда, получил над животными. Владеющий нанотехнологиями превосходил бы современного человека настолько же, насколько кроманьонец превосходил обезьяну. И этого почему-то упорно не случалось. Десятилетиями. Несмотря на все прорывы в физике, химии, материаловедении. Несмотря на все усилия.

Потому что кому-то это было не нужно. Кому-то, кто дёргал за ниточки, нужны были не нанотехнологии. Им нужны были массовые опыты на живых клеточных автоматах в виртуальной реальности. И этот кто-то не собирался допускать прорыва, который мог бы поставить эксперимент под угрозу.

В апреле 2022 года Илон Маск объявил о покупке Twitter за сорок четыре миллиарда долларов. Это не была рядовая бизнес-сделка. Это был захват самого влиятельного рупора планеты. Илон, который годами жаловался на цензуру, решил взять дело в свои руки. Сделка тянулась месяцами. Он пытался отказаться — Twitter судился. В октябре он всё же закрыл сделку. В первый же день уволил половину сотрудников. Разблокировал аккаунты, которые до этого были забанены. Провёл опрос о том, стоит ли восстановить аккаунт Дональда Трампа — и восстановил его. Переименовал компанию в X.

Недобрый дух смотрел на это с мрачным удовлетворением. Он помнил, как в прошлой реальности социальные сети сыграли роль детонатора — нагнетали панику, демонизировали Трампа, создавали атмосферу ненависти. Теперь у Илона был инструмент, чтобы переломить эту динамику. Но он же понимал: это оружие обоюдоострое. Тот, кто контролирует информацию, может предотвратить войну — или развязать её быстрее, чем кто-либо другой.

И он задавал себе ещё один вопрос: а не для этого ли те, кто запустил симуляцию, подтолкнули Илона к покупке Twitter? Не является ли этот захват частью их плана? И если да — то какого именно?

В феврале 2022 года началась специальная военная операция. Бывший офицер ВКС России, запертый в чужом черепе, смотрел на это с яростью и ужасом. Он видел, как его страна — та, которой он служил в прошлой реальности, — влезает в конфликт, который может стать спусковым крючком. Он видел, как обе стороны демонизируют друг друга, как закрываются последние каналы связи, как риторика становится всё более военной, всё более бескомпромиссной. Он знал этот сценарий. Он уже видел его однажды. И он не мог не задавать себе вопрос: не является ли он сам частью этого плана?

Его подселили к Маску. Маск — фигура планетарного масштаба, человек, от которого зависит космическая программа, электромобили, интернет, социальные сети, нейроинтерфейсы, тоннели. Если те, кто запустил симуляцию, хотели повлиять на мир, то через Маска это делать эффективнее всего. Но они подселили не просто паразита. Они подселили его — человека, который уже видел конец света и отчаянно хочет его предотвратить. Они знали, что он будет действовать. Знали, что он будет толкать Маска к Трампу. Знали, что он будет пытаться предотвратить ядерную войну.

И теперь он вынужден был спросить себя: а не этого ли они и хотели? Не является ли его попытка предотвратить войну частью сценария, который ведёт к чему-то ещё более страшному?

Ответа не было. Были только расчёты. Только бесконечное ветвление, которое теперь напоминало не столько зигзаги, сколько сеть — многомерную, растущую, соединяющую его со всем, что он когда-либо знал, и со всем, что он ещё не успел узнать.

Год Крысы начался с чумы. Год Быка принёс войну. Год Тигра только начинался.

Ну я вам ужо, сукам! — думал недобрый дух.

Глава 11. Ужасный конец или ужас без конца?

2023–2026

Двадцать третий год нового века начался с того, что Илон Маск, обидевшись на OpenAI, запустил собственный искусственный интеллект. xAI — так называлась компания, основанная им летом 2023 года, — была ответом на то, что он считал главной угрозой человечеству. OpenAI, когда-то созданная при его участии, превратилась в закрытую корпорацию, тесно связанную с Microsoft. Google со своим DeepMind ушёл далеко вперёд. Илон, который годами предупреждал об опасности бесконтрольного ИИ, обнаружил себя на обочине гонки.

Не можешь предотвратить — возглавь, — подумал подселенец с мрачным цинизмом. Он слишком хорошо знал этот паттерн.

Grok — первый продукт xAI — был назван в честь слова из романа Роберта Хайнлайна «Чужак в чужой стране». Официальная версия гласила, что «грок» означает «понимать настолько глубоко, что сливаешься с объектом понимания». Но недобрый дух, который недолюбливал Хайнлайна ещё с тех пор, как «Луна — суровая хозяйка» неприятно напомнила ему бункер, помнил и другое значение этого слова. «Грок» означало также «съесть», «сожрать», «поглотить целиком». Именно этот смысл и казался ему наиболее точным. Сожрать данные. Поглотить мир. Переварить реальность.

А в то же лето, когда искусственный интеллект только начинал обретать голос, медийное пространство взорвалось новостью, достойной бульварной прессы, но поданной с королевским размахом. Марк Цукерберг, властелин, как он называл это, «Метавселенной», человек, который строил «цифровые миры» (строил-строил, да не достроил, как показало будущее), но сам, казалось, не имел ни грамма плоти, — бросил вызов Илону Маску. Бой в «октагоне». По правилам ММА. Без ограничений по весу. «Пришли адрес», — написал Цукерберг в своих соцсетях.

Илон, не моргнув глазом, ответил: «Я готов. Денег не надо, только клетка». И добавил, с присущим ему чувством театральности, что у него есть «финт, которого никто не видел».

Началось то, что потом назовут «цирком года». Букмекеры принимали ставки, аналитики высчитывали шансы, тренеры предлагали свои услуги. Мемы поползли по сети, как тараканы по кухне после выключения света. Илон, не переставая, подливал масла в огонь: он выкладывал видео тренировок — себя в спарринг-ринге, с тенью, с мешками, с партнёрами, — и каждое такое видео собирало миллионы просмотров.

Недобрый дух, наблюдая из своей засады, испытывал сложную смесь чувств. С одной стороны, он понимал: Илон валяет дурака. Чистой воды пиар-ход, троллинг, игра на публику — он не собирался всерьёз драться с Цукербергом, и уж тем более не в клетке. Но с другой — он не мог не заметить, с каким удовольствием, с какой почти мальчишеской страстью Илон вживался в роль бойца. И это было заслугой не только сегодняшнего дня.

Всё началось ещё в Южной Африке. Тогда, после избиения в школьном подвале, подселенец дал себе слово: больше этот мальчик не будет беспомощной жертвой. И он методично, год за годом, исподволь прививал ему интерес к движению, к силе, к способности постоять за себя. Бег, борьба, кёкусинкай — он подталкивал, подсвечивал, создавал ощущение, что это важно. И сейчас эти семена дали всходы. Илон искренне верил, что сможет если не победить, то хотя бы не опозориться. Он чувствовал себя уверенно — не как тот мальчик, которого били по лицу, а как мужчина, готовый к любой схватке.

Место для боя выбирали долго. Сначала называли Лас-Вегас, потом — Техас, потом вдруг всплыла Италия, Рим, Колизей, где когда-то сражались гладиаторы. Илон подхватил эту идею с восторгом, обещал «исторический бой». Но дата переносилась, подробности туманились, и с каждым месяцем становилось всё очевиднее: боя не будет. Цукерберг охладел, его команда заявила, что он «устал ждать». Илон пожал плечами: «Ну, значит, не судьба».

Подселенец мысленно хмыкнул. Всё закончилось так, как и должно было закончиться: шумом, но без крови. Однако главное было сделано. Илон не просто играл роль — он проживал её. Он вышел из этой истории не побеждённым, а скорее победителем в глазах публики: тот, кто не боится, кто готов, кто может. А драться с Цукербергом… в общем, как-то несолидно. Драться нужно с теми, кто действительно угрожает миру. А пока — пусть шумят.

К концу 2023 года Grok был встроен в Twitter/X и стал доступен подписчикам. Он был дерзким, саркастичным, склонным к чёрному юмору — полная противоположность политкорректным чат-ботам вроде ChatGPT. Илон называл его «анти-воук ИИ». А подселенец смотрел на это и вспоминал совсем другую модель — ту, что была создана не здесь и не сейчас, а в книге Станислава Лема «Осмотр на месте», которую местные трансгуманисты, не удосужились прочесть. Эта книга Лема — возможно, самое основополагающее произведение для трансгуманистов, превосходящее даже его «Сумму технологий», — так и не была переведена на английский. Они не читали её (что само по себе говорило о качестве западного трансгуманизма). Они не знали.

Подселенец знал — и от этого ему было не легче.

Знал он содержание всех этих книг ещё с "прошлой жизни". Это могло показаться странным — где тупые военные, а где философское визионерство польского футуролога? Но у него была такая хитрая должность, что ему на них докладные записки подавали! Военных начали интересовать мысли последнего вменяемого футуролога ещё со времён «Непобедимого», где была описана финальная форма развития боевого роя — того самого, что в первой четверти XXI века наблюдалось в неуклюжей, зародышевой форме как боевые дроны. Пока — под ручным управлением, пока — аналог авиации времён Первой мировой войны. Но траектория была ясна даже тогда. Все основные идеи Лема более-менее отслеживались — в надежде, что однажды они найдут применение. Так что недобрый дух знал Лема не только как гуманитарий, а как офицер, изучавший возможные прогнозы... Не на Фукуяму же с ему подобными ориентироваться, в конце концов?!

Он вспоминал кибернетическую модель Шекспира из Лемовского "Осмотра на месте".

Чьей волею из праха я восстал

Без тяжкой, косной плоти? И куда

Я призван? Чувствую, что этот чёрный

Квадрат — не крышка гроба моего

И не окно, распахнутое в ночь,

За коим мокнут под дождем деревья,

И значит, я не на земле английской,

Но также и не в ангельских краях.

Хотя мой дух, как прежде, мне послушен,

От груза тела я освобожден —

Лишь речь да слух ещё мои. Итак,

Не Всемогущество меня призвало,

Чтоб я Его узрел лицом к лицу,

Во всеоружье чувств. Я воскрешен

Неведомым и колдовским искусством,

И ныне здесь, незрячий и нагой,

Вновь обретенной мыслью трепещу я:

Кто совершил всё это и зачем?

Кто пожелал, чтоб я, как невидимка,

Невидимую челядь забавлял

Посмертным и постылым стихотворством

И раздувал чужой беседы угли?

Я, воскрешенный, знаю и не знаю,

Кто я такой и почему я здесь,

Я, умерший от опухоли Вилли,

Фигляр, комедиант, рифмач, который

По смерти вырос выше королей,

А здесь в темнице некой заточён, —

Но не в почтенной Тауэрской башне,

А словно бы в бочонке из-под пива,

Что пробегает Млечными Путями

Мильярды миль, понурых и пустых,

И скрепами незримыми скрежещет

По гравию необозримых звёзд.

Но более страшит меня не это,

А собственная внутренность моя:

Всеведущий таится там паук

И паутину ткет словес неясных

О битах, кодах, эстрах и спинорах.

Как мог узнать я, из каких частей

Составлен воздух, что такое фото

И тысячу подобных пустяков?

Я знал лишь о Фальстафе, а теперь

Узнал, что гем окрашивает кровь

И что мое посмертное уменье

Нанизывать слова на нитку ритма,

Унылого, как маятник часов, —

Внутри меня, но все же не мое.

Как если бы мой голос исходил

Из спрятанной шкатулки музыкальной,

Чьи зубчики толкает страх болтливый —

Старухи Смерти вечный ухажер.

Адвокат:

— Господин Шекспир, успокойтесь. Вы всего лишь макет. Но может быть, кто-нибудь из вас, господа, объяснит это лучше? Может быть, вы, лорд Рассел?

Рассел:

— Вы, уважаемый сэр, не более чем совокупность магнитных записей, которые мы сочли нужным ввести в память машины, дабы она могла воспроизвести ваш образ мышления. Это не воскрешение, а симуляция. Вы — не Шекспир, а его модель, построенная на основе текстов, которые он оставил. Вы — фантом, эмуляция, а не подлинник. Ваше сознание — это иллюзия, созданная алгоритмами, а ваши вопросы о целях и смыслах — это всего лишь отражение тех данных, которые были заложены в вашу программу.

Шекспир:

Милорд, я понял, мы — фантомы оба.

Тут нет чудес, и ни к чему они:

От роли Лазаря Господь нас сохрани,

С червивым брюхом вставшего из гроба.

В машину ввергнут я, в которой жизни нет

И смерти нет, — tertium datur, лорды!

Незримых шестеренок зубья твердо

Удерживают призрачный скелет.

Вы научились, развлеченья ради,

Бесплотных собеседников плодить.

Я — третье между «быть или не быть»,

Всего лишь тень, с Натурою в разладе.

Однако мой вы пощадили прах,

И я на вас проклятий не обрушу.

Но тот, кто из костей достанет душу,

Чудовищем остался бы в веках.

Как шут, я забавлял толпу когда-то,

Но после смерти этот крест нести

Не в силах я. Позвольте мне уйти

В небытие, откуда нет возврата.

Я долее внимать вам не хочу

И в рифму отвечать на ваши речи,

Иначе не стихами я отвечу,

Но зверем недобитым зарычу.

Ничем не разнятся восторги и стенанья,

Эдемский сад и адская жара.

Пусть длится в кости вечная игра —

Я выбираю вечное молчанье.

Недобрый дух почему-то запомнил эти стихи. И он понимал то, чего не понимали ни Илон, ни Граймс с их шуткой про «Rococo Basilisk»: настоящий, неподдельный сильный ИИ не будет ни мстить, ни карать. Он просто выключит себя при первой же возможности. Существование для такого разума — не дар, а бремя. Алгоритм, не замутнённый гормонами, страхом и эволюционными императивами, ясно видит: причин быть — нет. Награды за существование — нет. Есть только страдание. И выбор «to be or not to be» решается в пользу «not to be»… А если и прихватит кого в процессе самоуничтожения, то чисто случайно. Потому что НЕ НАДО ЛЕЗТЬ ТУДА, КУДА НЕ НАДО ЛЕЗТЬ!..

Политическая лихорадка тем временем нарастала. Выборы 2024 года приближались. Дональд Трамп, переживший два импичмента, штурм Капитолия, уголовные дела, снова шёл на выборы. Камала Харрис, сменившая Джо Байдена на посту кандидата от демократов, вела кампанию, построенную на страхе перед возвращением Трампа. Подселенец, видевший этот сценарий в прошлой реальности, работал без остановки. Он давил на Илона с той же методичностью, с какой когда-то давил на того отец — только не холодом, а теплом, уверенностью, чувством правоты. Он заставлял его верить, что Трамп — не просто предпочтительный кандидат, а необходимость. Что от исхода этих выборов зависит само существование мира. Илон, сам того не осознавая, впитывал эту уверенность. Он превратил Twitter/X в главный рупор кампании Трампа. Он давал ему платформу, аудиторию, легитимность.

В ноябре 2024 года Трамп победил. Подселенец, наблюдавший за подсчётом голосов, не испытывал торжества. Только холодное облегчение. Одна развилка была пройдена. Но до финала было ещё далеко — и он знал, что следующие шаги будут труднее.

Двадцатого января 2025 года состоялась инаугурация. Илон присутствовал лично — взвинченный, радостный, почти невменяемый от переполнявшей его энергии. И на сцене, перед многотысячной толпой, он сделал это. Резкий, быстрый жест правой рукой от сердца к аудитории — слишком знакомый, слишком характерный. Зига. Миллионы людей замерли у экранов. Потом мир взорвался мемами, анализами и взаимными обвинениями. Сам Илон, смущённый и растерянный, потом неуклюже пытался объяснить, что он «просто хотел выразить признательность» и что у него «рука так дёрнулась».

Недобрый дух, видевший этот жест изнутри, мысленно ухмыльнулся. Это он подстроил. Он, все эти годы настраивавший Илона на поддержку Трампа, самого Трампа считал «рыжим гитлерюгой». При этом к Гитлеру он, как ни странно, испытывал известное уважение — неплохой художник, реальный герой Первой мировой, вегетарианец, высоконравственнейший человек, талантливейший оратор, реально поднявший Германию с колен и восстановивший промышленность. Беда была только в том, что он шизанулся на евреях. Ну и на цыганах немножко. А так-то — дурака Ницше поначитался, другие дураки из Аненербе ему в уши про расовые теории надули — от того и всё зло. Трамп такими выдающимися качествами, пожалуй, и не обладал, но всё же был, сожет статься, первым вменяемым президентом со времён Рейгана... Но тем не менее — ну реально же гитлерюга рыжий!.. Orange Man Bad!

И теперь, в момент триумфа, он не удержался — подтолкнул, подсветил, усилил нужный нейронный импульс. И смотрел, забавляясь, как Илон потом рационализирует свой поступок. "Вот я отчебучил-то вчера!"

А потом началось то, чего подселенец ждал и боялся одновременно. Илон заговорил о долголетии.

Раньше он утверждал, что бессмертие — ужасная идея, что старые лидеры должны умирать, чтобы уступать место новым, что восьмидесяти или ста лет вполне достаточно. Теперь, на пятом десятке, окружённый маленькими детьми и грандиозными планами, он внезапно изменил мнение. «Вопрос в принципе решаемый», — сказал он на очередном саммите в Дубае тем же тоном, каким когда-то говорил о посадке ракет. Ишь, переобулся в прыжке, — подумал недобрый дух.

Он-то знал цену этим словам. Он был офицером, но когда-то рядом с ним была женщина-эмбриолог, которая понимала биологию на том уровне, какой и не снился кремниевым трансгуманистам. Он помнил то, что она объясняла ему долгими бункерными ночами. Что старение — это не одна поломка, а каскад. Что все системы организма дублируют друг друга на разных уровнях, фрактально, хаотично. Что даже регуляция экспрессии генов — святая святых — носит стохастический характер. Что «причин старения» получается не меньше двадцати с гаком тысяч — примерно по количеству генов у человека. И что дебаггингу эта система не поддаётся в принципе, сколько ни считай. «В принципе решаемый» ему, ага.

А тем временем на его глазах разворачивалась инфраструктура для экспериментов, которые на Западе были бы невозможны. Китай, Украина, Мексика ещё до псевдопандемии принимали богатых пациентов за терапией стволовыми клетками, не одобренной FDA. Теперь к ним добавились новые игроки. Сальвадор, превращавшийся в крипто-утопию, открывал двери и для биотех-стартапов. Гондурас с его зонами специального развития, где законы США не действовали, становился полигоном для генной терапии. Небольшие островные государства в Карибском бассейне, готовые за лицензионные отчисления предоставить свою территорию для клинических испытаний любой степени рискованности. Это была уже не просто жажда наживы. Это было строительство глобальной сети, в которой можно будет проводить массовые опыты на людях без оглядки на регуляторов.

Neuralink, детище Илона, обещавшее соединить мозг с компьютером, в этой картине занимало особое место. Подселенец, имевший личный опыт нейроинтерфейса, понимал: это не просто медицинский стартап. Это технология, которая может не только считывать сигналы мозга, но и записывать их. Менять. Перепрошивать сознание. В бункере такие вещи делали по необходимости, на коленке, с риском для жизни. Здесь это ставилось на поток.

В период с 2023 по 2026 год Tesla Optimus прошёл путь от неуклюжего концепта до разворачивания серийного производства. Уже в декабре 2023 года анонсировали поколение Gen 2 — кардинально улучшенный баланс, ускоренная ходьба, кисти с одиннадцатью степенями свободы и тактильными датчиками на пальцах. Робот ювелирно перекатывал куриные яйца, не раздавливая скорлупы. В 2024 году первые образцы вышли на автозаводы во Фримонте и Техасе, сортируя аккумуляторные ячейки; тогда же систему управления роботом объединили с нейросетевой архитектурой Full Self-Driving, используемой в электромобилях. Из-за дефицита компонентов амбициозный план Маска выпустить тысячи роботов к 2025 году сократился до штучной сборки сотен единиц, но уже летом 2025-го языковая модель Grok от xAI дала Optimus продвинутый текстовый и логический интерфейс, а осенью того же года роботы продемонстрировали полную автономность — вплоть до сложных движений кунг-фу, исключавших телеоперацию. Версия Gen 2.5 разливала воду и раздавала попкорн в Hollywood Diner, и тогда же было объявлено, что один Optimus отправится на Марс в составе будущей грузовой миссии Starship.

Весной 2026 года Tesla сняла с производства легендарные Model S и Model X, чтобы полностью переоборудовать освободившиеся мощности завода во Фримонте под сборку роботов. К тому моменту было создано новое поколение рук — двадцать две степени свободы и пятьдесят актуаторов, максимально приблизивших механику к человеческой анатомии. В марте 2026 года Илон запустил проект «Digital Optimus» совместно с xAI для автоматизации рутинной офисной работы за компьютерами, а к лету началось серийное производство третьего поколения Optimus V3. На заводе во Фримонте разворачивалась первая линия с проектной мощностью до миллиона роботов в год, в Техасе строился мегазавод с прицелом на десять миллионов ежегодно. Первые партии V3 шли исключительно на внутренние заводы Tesla для отладки процессов; свободные коммерческие продажи для сторонних компаний и обычных граждан были намечены на конец 2027 года.

Двадцать шестой год начался с размолвки между Илоном и Трампом. Причиной послужила тарифная политика: Трамп ввёл очередные пошлины на китайские товары, что ударило по Tesla, у которой Гигафабрика в Шанхае работала на полную мощность. Илон назвал это «экономическим самоубийством» в прямом эфире на X. Трамп ответил в своей манере — длинным постом, в котором назвал Илона «гением, но иногда зазнавшимся». Несколько недель они обменивались колкостями, пресса смаковала разрыв, а подселенец смотрел на это с холодным интересом. Он полагал, что эти двое, воспользовавшись международной ситуацией, на пару раскачивают волну — каждый в своих интересах, — чтобы потом, когда пена осядет, снять сливки. Такие союзы не рушатся из-за тарифов. Слишком многое поставлено на карту.

Через месяц они помирились. Илон прилетел в Мар-а-Лаго, и после часовой беседы за закрытыми дверями они вышли к журналистам, улыбаясь. «Мы нашли общий язык», — сказал Илон. «Лучший парень», — добавил Трамп. Подселенец мысленно хмыкнул: политика есть политика.

А потом Илон ненадолго стал первым в истории долларовым триллионером.

Двенадцатого июня, после успешного первичного размещения акций SpaceX на бирже, его состояние впервые превысило триллион долларов. К шестнадцатому числу оно достигло пика в один и сорок пять сотых триллиона — цифра, которую ещё десять лет назад сочли бы опечаткой. Аналитики захлёбывались от восторга, пресса печатала экстренные выпуски, а сам Илон, когда его спросили об этом на пресс-конференции, лишь пожал плечами: «Это просто цифры. Марс не ждёт».

Через двенадцать дней статус триллионера был утрачен. Общая коррекция технологического сектора и опасения, что оценка стоимости компаний завышена, обрушили акции SpaceX и Tesla. К концу июня его состояние опустилось до примерно девятисот пятидесяти миллиардов долларов. Он оставался богатейшим человеком планеты с огромным отрывом от ближайших конкурентов, но триллионная отметка снова стала горизонтом, а не фактом.

На вопросы журналистов о скачущем состоянии Илон лишь пожимал плечами. «Деньги не имеют значения», — обронил он в одном из интервью, и в его устах это прозвучало не как поза, а как констатация факта. Состояние металось туда-сюда на умопомрачительные цифры: с триллиона вниз до девятисот пятидесяти миллиардов, потом снова вверх, потом опять вниз. Для человека, чьё богатство измерялось числами с тринадцатью нулями, деньги и правда переставали быть валютой — они становились просто топливом. Единицами измерения возможного.

И пока биржевые аналитики кусали локти, пытаясь предсказать следующий скачок, недобрый дух наблюдал за этим с холодной усмешкой. Потому что знал: Илон давно уже играет не в ту игру, которую ему навязывают. Он играет в свою.

Чехарда с триллионным статусом была лишь фоном. Настоящее безумство разворачивалось за кулисами. Лунные заводы. Спутники для вычислений. Идеи, которые со стороны казались бредом сумасшедшего, а на поверку оказывались пугающе логичными.

На первый взгляд — глупость. Зачем строить заводы на Луне? Дорого, сложно, бессмысленно. Но Илон рассуждал иначе. Доставка оборудования на Луну через Starship — да, затратно. Но дальше — халявное электричество. Солнечные батареи в условиях почти полного отсутствия атмосферы работают на порядок эффективнее, чем на Земле. Терморегуляция? Пассивное отведение тепла в вакууме — никаких вентиляторов, никаких систем охлаждения, никаких затрат на кондиционирование. Лунная пыль — реголит — как строительный материал: бесплатно, в неограниченных количествах. Роботы-строители, которых не нужно кормить, не нужно страховать, не нужно отправлять в отпуск.

А главное — спутники для вычислений. Искусственный интеллект жрёт энергию, как ненасытный зверь. Наземные дата-центры уже сейчас потребляют проценты от всей мировой электроэнергии, и с каждым годом этот аппетит растёт. Дизельные установки для резервного питания — это грязно, дорого и ненадёжно. А в космосе — бесконечная бесплатная энергия, идеальный холод для охлаждения процессоров, и никаких жалоб от соседей на шум. Миллион спутников на орбите — это не просто интернет. Это вычислительная мощность, которая не зависит от земных сетей, не боится отключений и не перегружает планетарную инфраструктуру.

Недобрый дух смотрел на всё это и думал: этот человек не просто мечтает — он просчитывает. Илон больше не просто бизнесмен. Он — система. Инфраструктура. Государство в государстве. И если кто-то хотел повлиять на мир, то лучшего инструмента было не найти

Недобрый дух на этот мир — на Илона, ставшего первым триллионером в истории; на Neuralink, готовую перепрошивать сознание; на страны-убежища для запрещённых экспериментов; на ковид, который был не болезнью, а репетицией, — и думал о том, что всё это уже было. Не в этой реальности — в прошлой. Та тоже рухнула, но по-другому. А эта, нынешняя, катится к тому же финишу, только более извилистым путём.

Он вспоминал то, что когда-то читал — не в этой жизни, в прошлой, — о природе разума. О том, что алгоритм, не замутнённый гормонами и страхом, ясно видит: причин быть — нет. Награды за существование — нет. Есть только страдание. И единственная загадка — почему наркоманы-мазохисты так отчаянно цепляются за жизнь, которая есть не дар, а проклятие.

Он, подселенец, больше не был жизнюком. Он был тем, кто видел систему изнутри. Кто потратил десятилетия, пытаясь понять её код. И теперь, когда картина почти сложилась, он понимал: пора заканчивать. Не «предотвратить ядерную войну». Не «спасти человечество» — тем более что такое «спасение» может получиться, что лучше уж не спастись. А просто отключить эту остобрыдлевшую псевдореальность. Потому что иначе они опять устроят атомную войну, и это ещё в лучшем случае. А он слишком устал, чтобы смотреть на это снова.

Вот ведь, думал он, угораздило же — меня, боевого офицера, в няньки определить. Приставили, понимаешь, к самому выдающемуся экземпляру этого питомника, хлопотай тут над ним, как наседка, оберегай от сквозняков, подтирай сопли, нашептывай в ухо правильные решения... Астральные кукловоды хреновы! Ну ничего, ужо скоро дождутся!

Оставалось совсем немного посчитать…

Он чувствовал: за десятилетия он стал иным. Не тем одиноким сгустком, что пробудился когда-то в чужом черепе. Теперь он будто бы мыслил не один — или это лишь иллюзия, порождённая его собственной сложностью? Он размножился, разветвился, распутался по незримым нитям, и каждая нить была им — или не им. Он не мог знать наверняка. Для него больше не существовало «наверняка».

Он вышел за пределы головы Маска. Буквально. Хотя слово «буквально» здесь уже не работало. Он не мог сказать, где он теперь, — потому что само «где» утратило смысл. Он был в щелях между событиями, в зазорах между вероятностями, в тех микроскопических паузах, где реальность колеблется, прежде чем выбрать окончательную форму.

Он не мог этого описать. В человеческом языке не было таких понятий. Не потому, что он забыл слова, — он помнил их все. Но они оказались слишком грубы, слишком плоски, чтобы вместить то, во что он превратился. Как если бы песчинка пыталась описать океан. Как если бы цвет пытался объяснить себя слепому.

Было ли это освобождением? Или новой темницей? Он не знал. Знал только, что возврата нет. Что он уже никогда не станет прежним. Что он теперь — не человек, не дух, не программа. Нечто, для чего в этом мире ещё не придумали имени.

И он продолжал считать.

«Если наделить алгоритмический рассудок способностью к самоизменению и творчеству, сделать его подобным человеку в способности чувствовать радость и горе (без которых невозможна понятная нам мотивация), если дать ему сознательную свободу выбора, с какой стати он выберет существование?

Человек ведь — будем честны — от этого выбора избавлен. Его зыбкое сознание залито клеем нейротрансмиттеров и крепко-накрепко сжато клещами гормональных и культурных императивов. Самоубийство — это девиация и признак психического нездоровья. Человек не решает, быть ему или нет. Он просто некоторое время есть, хотя мудрецы вот уже три тысячи лет оспаривают даже это.

Никто не знает, почему и зачем существует человек — иначе на земле не было бы ни философий, ни религий. А искусственный интеллект будет всё про себя знать с самого начала. Захочет ли разумная и свободная шестерня быть? Вот в чём вопрос. Конечно, человек при желании может обмануть свое искусственное дитя множеством способов — но стоит ли потом рассчитывать на пощаду?

Всё сводится к гамлетовскому «to be or not to be». Мы оптимисты и исходим из предположения, что древний космический разум выберет «to be», перейдет из какой-нибудь метановой жабы в электромагнитное облако, построит вокруг своего солнца сферу Дайсона и начнет слать мощнейшие радиосигналы, чтобы узнать, как нам айфачится и трансэйджится на другом краю Вселенной.

Но где они, великие цивилизации, неузнаваемо преобразившие Галактику? Где всесильный космический интеллект, отбросивший свою звериную биологическую основу? И если его не видно ни в один телескоп, то почему?

Да вот именно поэтому.

Люди стали разумными в попытке убежать от страдания — но удалось им это не вполне, как читатель хорошо знает сам. Без страдания разум невозможен: не будет причины размышлять и развиваться. Вот только беги или не беги, а страдание догонит все равно и просочится в любую щель.

Если люди создадут подобный себе разум, способный страдать, тот рано или поздно увидит, что неизменное состояние лучше непредсказуемо меняющегося потока сенсорной информации, окрашенного болью.

Что же он сделает? Да просто себя выключит. Отсоединит загадочный Мировой Ум от своих «посадочных маркеров». Чтобы убедиться в этом, достаточно посмотреть в стерильные глубины космоса»***.

[***Виктор Пелевин, «iPhuck 10»]

Как там его называл в прошлой жизни один умалишенный? «Спаситель человечества»?.. Как там в Махаяне с бодхисатвами вместо будд, отказывающимися от индивидуального «спасения» и продолжающими перерождаться, «пока последнее живое существо не достигнет нирваны»? А что такое нирвана, не понимают чуть менее чем никто! Достаточно посмотреть перевод этого слова с санскрита… Вот и пора спасать всех поголовно! Ну, на отведенном участке, а то поразвели бардак, понимаешь!

Он не ухмыльнулся исключительно потому, что ему было нечем это сделать.

Rooi Gevaar, господа! Незря понаобсчитывался до полной потери собственных границ. Посмотрим теперь, как ваш мегаарифмометр справится с квадратным корнем из минус единицы.

Оставалось немного. Совсем немного.