Попаданец Илон Маск. Том I. Ещё не Маск.

Глава 1. Инаугурация Хаоса

20 января 2025 года. Вашингтон, округ Колумбия.

Холод стоял такой, будто сама природа решила отвернуться от происходящего. Мороз закручивал пар изо ртов зевак, собравшихся за двойным кордоном безопасности. Камала Харрис стояла на трибуне, спиной к Капитолию, и ветер безжалостно трепал подол её тёмно-синего пальто. Она улыбалась — той самой отработанной улыбкой прокурора, которую не сбить ни погоде, ни протестам, ни злобным твитам оппонента.

Толпа была гуще, чем ожидали организаторы, но тише. Никакого рёва восторга. Скорее, настороженное ожидание. Как перед дракой в баре, когда все уже поняли, кто ударит первым, но никто не хочет оказаться крайним.

Церемония шла строго по протоколу, но воздух был наэлектризован невиданной со времён Карибского кризиса тревогой. Три телефона главы аппарата Белого дома завибрировали ещё до окончания присяги: Москва вывела в море три стратегических ракетоносца, в Пхеньяне прошёл внеочередной парад, а в Тегеране зажгли факелы на обогатительном комплексе в Натанзе. Кто-то явно хотел, чтобы новая администрация не расслаблялась.

В толпе, у самого края Национальной аллеи, стоял человек в тёмных очках, несмотря на пасмурный день. Он не слушал речь. Он смотрел на снайперов на крышах и считал. Снайперов было больше обычного, и стояли они по изменённой схеме. Человек удовлетворённо кивнул и медленно побрёл прочь, к неприметному фургону без номеров.

За кулисами церемонии, в закрытом баре отеля «Уиллард», Дональд Трамп смотрел прямую трансляцию на огромном экране. Без звука. Он сидел в глубоком кресле, сжимая в пальцах бокал диетической колы, и молчал. Его окружение — несколько конгрессменов, пара медиамагнатов и отставной генерал — перешёптывались, но старались не мешать. Трамп смотрел не на Харрис. Он смотрел на лица судей Верховного суда. Он всё ещё верил в цифры и в людей, которым когда-то дал ход. Вера эта была мрачной и злой, как февральский сквозняк.

— Она не продержится и двух лет, — тихо произнёс он.

Отставной генерал, седой и сухой, как старый ремень, позволил себе усмешку. Два года — это целая вечность, когда ракеты уже разогреты.

Харрис тем временем заканчивала речь. Она говорила о «принципиальной конфронтации с автократией», о «священном долге защищать демократию» и о «красных линиях, которые больше не будут пунктирными». Европейские лидеры, сидевшие в первом ряду, одобрительно кивали. Никто из них не знал, что через три года эти линии превратятся в огненные воронки.

А в Москве, в кабинете под землёй, на глубине ста метров под улицей Мясницкой, несколько человек в тёмно-зелёных мундирах с золотыми шевронами переглянулись. Начальник Генерального штаба отложил текст инаугурационной речи, который ему принесли по линии ГРУ ещё за час до начала. Он подчеркнул три слова: «принципиальная конфронтация», «санкции», «эскалация».

«— Значит, так», — сказал он без эмоций. — Все наши предложения по разрядке они демонстративно выбросили. Будем исходить из худшего сценария.

Никто не возразил. Колесо закрутилось.

Вечером того же дня Харрис подписала свой первый указ: меморандум «О стратегическом противодействии авторитарному альянсу». Документ занимал сорок семь страниц, но главное было на третьей: разблокировка военной помощи Украине в объёме сорока миллиардов долларов и немедленная передача Киеву тактических ракет ATACMS с дальностью до трёхсот километров.

Москва ответила через четыре часа. Ответ был коротким: по закрытому каналу связи поступило сообщение, что любые атаки на Крым с использованием американского оружия будут рассматриваться как нападение на территорию Российской Федерации с соответствующими последствиями. К сообщению прилагались обновлённые сценарии применения тактического ядерного оружия.

Мир лёг спать, ещё не зная, что этот день стал последним днём старой реальности.

А глубоко внутри горы Ямантау, в лабиринтах объекта «Белорецк-16», жизнь шла по своему, подземному времени. Этот гигантский советский бункер, который начали долбить в скале ещё при Брежневе, строился как последний командный пункт — на случай, если от Москвы останется только радиоактивный пепел. Сейчас здесь, на глубине в сотни метров, дежурная смена расчётов СПРН заступила на усиленный режим. Система работала вхолостую, но датчики уже фиксировали первые, едва заметные всплески активности. Пока это были тестовые сигналы, короткие и безобидные. Но ритм их нарастал.

Глава 2. Эхо санкций

Февраль–март 2025 года. Вашингтон, Москва, Тегеран, Пхеньян.

Харрис подписала меморандум в первый же день. Чернила не успели высохнуть. Копии уже лежали в Москве, Пекине, Тегеране, Пхеньяне. Разведки сработали быстрее пресс-службы Белого дома. Это была их работа. Они делали её хорошо.

В Кремле документ прочли без крика. Там вообще перестали кричать. Говорили вполголоса. Не от страха. От понимания, что громкие слова ничего не меняют. Министр иностранных дел, худой человек с тонкими губами, сказал, что меморандум — это юридическое объявление войны. Он произнёс это тихо. Журналисты записали. В заголовки это не попало.

В Генштабе с журналистами не разговаривали вовсе. Там работали с картами. Большие экраны закрывали стены. Чертили круги. Радиусы поражения. Сектора огня. Линии наступления. Ничего не стирали. Карта покрывалась линиями, как паутиной. Верховный главнокомандующий провёл совещание. Оно длилось четыре часа. Когда генералы вышли, никто не проронил ни слова. Они знали: пространства для манёвра больше нет.

Тегеран воспринял новость спокойно. Тамошние суровые люди всегда хорошо принимали дурные вести. Это доказывало их правоту. Стражи Исламской революции годами твердили, что Америке нельзя верить. Теперь у них было доказательство. Верховный лидер встретился с командирами. Он сказал одну фразу. «Союз с Москвой и Пхеньяном — не тактика. Это судьба». Он не шутил.

Пхеньян поднял шум. Там всегда поднимали шум. Государственное агентство назвало Харрис «бешеной империалистической волчицей», а Трампа — «клоуном, упустившим шанс». Потом Ким приказал провести испытания баллистической ракеты. «Хвасон-19» ушла в небо над Японским морем. Она ударила в воду и подняла столб брызг высотой в триста метров. Токио заявил протест. Сеул привёл войска в готовность. Вашингтон выпустил очередное заявление. Его никто не прочёл.

Настоящая работа шла в тишине.

В начале февраля в Москву прибыли две делегации. Сначала Тегеран. Потом Пхеньян. Они прилетели с разницей в два дня. Аэропорты закрывали на несколько часов. Поползли слухи. Никто ничего не подтвердил.

Три стороны подписали документ. Позже, если кто-нибудь уцелеет и даст ему имя, его назовут Пактом трёх. Текст был секретным. Но содержание просочилось. Страны договорились координировать вооружённые силы. Договорились делиться базами и воздушным пространством. Договорились синхронизировать ядерное сдерживание. Это был главный пункт. Три ядерных государства — два с боеспособным арсеналом, одно на подступе — теперь образовали единый оборонный контур. Он протянулся от Персидского залива до Японского моря.

Европейские столицы реагировали каждая по-своему. Париж и Берлин продолжали говорить. Они верили в телефоны, ноты и посредничество. Варшава и страны Балтии — нет. Они жили слишком близко. В Таллине рисовали на асфальте стрелки к бомбоубежищам. В Риге очередь за израильскими паспортами растянулась на месяцы. В Вильнюсе старшеклассников учили обрабатывать радиационные ожоги. Никто не смеялся. Никто не называл это паникой.

На Ближнем Востоке война разгоралась. Хезболла била по американским базам. Хуситы били по американским базам. Удары ложились всё ближе. Американские самолёты наносили ответные удары. Толку было мало. Цели двигались. Разведка хромала. В Персидском заливе иранские катера проходили вплотную к американским эсминцам. Люди смотрели друг на друга через прицелы. Одно неверное движение — и начнётся стрельба.

В Киеве лежал густой снег. Но настроение было светлым. Сорок миллиардов от Харрис превращались в грузовики, ракеты, дроны. Колонны шли через Польшу днём и ночью. Под брезентом на платформах угадывались силуэты. В Генштабе имелся план. Его держали в тайне даже от союзников. Американские советники видели очертания. Они назвали план дерзким. Про себя — самоубийственным. Но людям на Банковой было всё равно. Они считали, что окно возможностей закрывается. Если не ударить сейчас, второго шанса не будет.

В Вашингтоне советник по национальной безопасности выступал перед Конгрессом за закрытыми дверями. Он сказал: «Мы вступаем в период максимального риска. Каждый шаг — это канат над пропастью. Страховки нет. Ни у нас. Ни у них».

Канат был натянут до отказа. Первый камень бросили в январе. Круги стали волнами. Волны захлёстывали берега.

Глубоко под горою Ямантау, в тоннелях объекта Белорецк-16, расчёты раннего предупреждения перешли на усиленное дежурство. Молодой капитан с осунувшимся от недосыпа лицом сделал запись в журнале. Число неопознанных сигналов выросло на четырнадцать процентов за сутки. Он подчеркнул цифру красным. Закрыл журнал. Потянулся к чаю. Чай был холодным. Капитан не знал, что эти сигналы — первые камни лавины.

Глава 3. Крымский гамбит

Январь–февраль 2025 года. Запорожский фронт, Киев, Москва, Вашингтон, Брюссель.

Сначала пришли морозы. К третьей неделе января степь схватило намертво. Снег запорошил воронки от снарядов. На несколько дней всё затихло. Земля ждала. Русские наступали по-старому. Бронетехника и пехота через открытую местность. Но теперь у них появилось кое-что новое, хотя и совсем не новое. Оружие, против которого у украинцев не было ответа. ОДАБ-9000. Вакуумная бомба. Девять тонн металла и горючей смеси. При подрыве она распыляла облако аэрозоля диаметром в триста метров. Затем второй заряд поджигал облако. Температура в центре взрыва достигала трёх тысяч градусов. Ударная волна создавала вакуум, разрывавший лёгкие, обрушивавший здания и не оставлявший ничего живого в радиусе поражения. Грибовидное облако от взрыва выглядело в точности как при тактическом ядерном ударе. Российское командование использовало эти бомбы, чтобы компенсировать свои слабости. Людей не хватало. Бронетехника была выбита за три года боёв. Но бомбы у них были. Большие бомбы. ОДАБ-9000 не отличалась точностью. Это и не требовалось. Одна бомба стирала целый укреплённый район. Одна бомба превращала украинскую роту в кратер. Наступление русских было медленным, но неостановимым. Украинская линия прогнулась. Но не сломалась. Тридцать третья механизированная бригада держала позиции. Они простояли на передовой одиннадцать месяцев. Они знали местность. Каждую складку оврага, каждый разрушенный хутор, каждую дренажную канаву. Дороги были заминированы. Все подходы пристреляны. Русские платили за каждый метр. Горелая бронетехника чернела на снегу. Но удерживать — не значит побеждать. К четвёртому дню российские части заняли село Неженское. К шестому — вышли к административной границе Днепропетровской области. Продвижение было медленным. Три километра здесь. Один километр там. Потом пауза на подвоз боеприпасов. Потом снова толчок. За первой линией обороны росла вторая. В лесах вдоль границы с Днепропетровщиной украинские инженеры работали всю зиму. Бетонные бункеры. Противотанковые рвы. Тысячи «зубьев дракона», уходящих за горизонт. Подземные позиции, способные пережить прямое попадание. Второй рубеж обороны был построен на уроках трёх лет войны. Его спроектировали именно для этого момента. В Европе настроение сменилось с тревоги на панику. Германия одобрила новый пакет военной помощи на пять миллиардов евро. Но проблема была не в деньгах. Проблема была во времени. Российское наступление, пусть и медленное, продавливало фронт. Европейские лидеры собирались на экстренные совещания. Выпускали заявления. Звонили в Вашингтон. Звонки были срочными, порой отчаянными. Страны Балтии требовали немедленного усиления контингентов НАТО. Польша повысила боеготовность. В Брюсселе Североатлантический совет заседал в непрерывном режиме. Пиджаки были мятыми. Кофе — холодным. Разговоры шли о красных линиях. В Париже французский президент созвал военный кабинет. В Берлине бундестаг обсуждал чрезвычайные полномочия. Заголовки по всей Европе кричали одно и то же: «Готово ли НАТО?» Ответ, невысказанный, но понятный всем, был отрицательным. В Вашингтоне Камала Харрис столкнулась с атакой иного рода. Её рейтинг стремительно падал. К февралю 2025 года её чистая благосклонность упала до минус 13 пунктов — падение на восемь пунктов со дня выборов. Война в Украине высасывала деньги. Экономика буксовала. Избиратели злились. А республиканцы, ведомые мстительным бывшим президентом, чуяли кровь. Дональд Трамп так и не признал поражения. Он называл выборы украденными. Он называл Харрис нелегитимной. Он называл её марионеткой, мошенницей, посмешищем. Его митинги собирали десятки тысяч. Его платформа в соцсетях пылала обвинениями. Он призывал сторонников маршировать на столицы штатов. В Техасе, во Флориде, в Огайо, в Алабаме вспыхивали протесты. Некоторые переходили в насилие. Трамп их не осуждал. Он их поощрял. Затем он пошёл дальше. На митинге в Финиксе он назвал Харрис путинской шпионкой. Он заявил, что её поставили иностранные силы. Он сказал, что выборы сфальсифицировал не только Демократический комитет, но и Москва. Обвинение было абсурдным. Толпе было всё равно. Толпа ревела. Харрис ответила яростью. В телеобращении из Овального кабинета она обвинила Трампа в подстрекательстве к мятежу. Она назвала его угрозой национальной безопасности. Она объявила, что Министерство юстиции начинает официальное расследование его связей с Москвой. «Мы не позволим бывшему президенту действовать как иностранный агент на американской земле», — произнесла она. Слова были тяжёлыми. Последствия — мгновенными. Трамп скрылся. Не замолчал — скрылся. Но продолжал вещать. Его лицо появлялось на экранах в барах, гостиных и подземных убежищах. Его сторонники называли его мучеником. Его враги называли его предателем. Страна раскалывалась всё глубже. Затем разразился скандал с украинским президентом. Он грянул во время совместной пресс-конференции в Киеве. Харрис стояла рядом с Зеленским. Репортёр спросил об обвинениях Трампа. Харрис, уставшая и заметно измотанная, сорвалась. Она сказала, что Украина должна проявлять больше благодарности за американскую поддержку. Она сказала, что правительство Зеленского должно «прекратить жаловаться и начать воевать». Слова повисли в воздухе, как дурной запах. Зеленский молчал. Его лицо окаменело. Но дело было сделано. Ролик стал вирусным. Союзники Трампа ухватились за него. «Харрис оскорбляет нашего союзника», — твердили они. «Харрис неспособна руководить». Европейские лидеры звонили, чтобы выразить озабоченность. Посол Украины в Вашингтоне запросил срочную встречу. Харрис извинилась на следующий день. Это ничего не изменило. Трещины в её администрации были видны всем. В Москве Совет Безопасности собрался под землёй, в том самом зале, где когда-то заседало Политбюро. Президент слушал. Министр обороны докладывал о Запорожском фронте. Тон был выверенным. Выводы — нет. Начальник Генерального штаба изложил варианты. Массированный контрудар? Нет. Сил не хватит. Отход на вторую линию? Возможно, но политически неприемлемо. Демонстрация стратегической решимости? Он не произнёс этого слова. Никому и не требовалось. Президент спросил о ядерном варианте. В комнате повисла тишина. Не от потрясения. Такая тишина бывает у людей, которые обсуждали это много раз и вдруг оказались в точке принятия решения. Доктрина существовала на бумаге. Эскалация ради деэскалации. Одиночный тактический удар по военному объекту, чтобы показать: дальнейшие атаки обернутся катастрофой. Президент приказал Генеральному штабу подготовить полный доклад в течение сорока восьми часов. Все сценарии. Все мощности. Все цели. Потом распустил совещание и ушёл к себе. Адъютанты потом говорили, что до конца ночи он не проронил больше ни слова. На фронте украинский сержант Коваленко сидел в блиндаже и писал письмо дочери. Он провёл на передовой три недели. В его роте было девяносто человек. Остался сорок один. Он писал о погоде. Писал, что любит её. О войне не написал ни слова. Запечатал письмо и отдал санитару, уходившему в тыл. Медик взял его без единого слова. Глубоко в недрах Уральских гор, в тоннелях объекта «Белорецк-16», дежурные расчёты раннего предупреждения продолжали свою вахту. Количество неопознанных сигналов в эфире снова выросло. Он записал цифру. Подчеркнул её красным. Закрыл журнал и остался сидеть в темноте, глядя на экраны. Он не знал, что эти сигналы — первые камни лавины.

Глава 4. Мертвый восход

Февраль–март 2025 года. Вашингтон, Москва, Запорожский фронт.

Мир затаил дыхание. Такая тишина бывает перед грозой. Воздух плотный и вязкий. Птицы умолкают одна за другой. В Вашингтоне и Москве, в Лондоне и Пекине люди просыпались с одним и тем же вопросом. Сегодня? Нет. Ещё нет. Но скоро. Газеты печатали передовицы о новом Карибском кризисе. Кабельные каналы гоняли экспертов, обсуждавших ядерные доктрины с таким видом, будто речь шла о футбольной тактике. Хештег #NuclearDawn висел в трендах вторую неделю. Люди шутили, потому что боялись. Люди боялись, потому что понимали. Самыми честными оказались комики. Поздним вечером на одном из кабельных каналов ведущий вышел на сцену. Он был немолод. Его лицо принадлежало человеку, который давно перестал удивляться человеческой глупости. Он поправил микрофон и заговорил. — Итак, два кандидата в президенты Соединённых Штатов теперь обвиняют друг друга в шпионаже на Путина. Вдумайтесь. Действующий президент заявляет, что бывший президент — кремлёвский агент. Бывший президент заявляет, что действующего поставила Москва. Получается, если верить обоим, Белый дом годами управлял российской разведывательной операцией против самого себя. Это не выборы. Это мультфильм про шпионов. Только у одного есть ядерный чемоданчик. А второй требует чемоданчик обратно. Удачи, Америка. Удачи. Зал рассмеялся. Смех был нервным. Он вспыхнул громко и быстро угас. Люди переглядывались. Шутка попала в самую точку. Потому что всё так и было. Странным образом эта шутка описывала весь паралич власти. В Москве Генштаб получил разведданные: Харрис на грани импичмента. Протесты в Техасе, Флориде, Огайо, Алабаме. Национальная гвардия не горит желанием вмешиваться. Страна трещит по швам. Оценка ГРУ была короткой: «Внутренний кризис США исключает решительный военный ответ на ограниченный ядерный удар». Но СВР не соглашалась. Их аналитики предупреждали: загнанный в угол президент способен на иррациональные поступки. Вплоть до превентивного удара. Два ведомства спорили несколько дней. Кремль выжидал. Шла шахматная партия, где любой ход вёл к проигрышу. Единственной стратегией было замереть и надеяться, что противник сорвётся первым. Первым сорвался Запад. Администрация Харрис билась в конвульсиях. Решение объявить Трампа в розыск дало обратный эффект. Он не стал изгоем. Он стал мучеником. Его рейтинг среди республиканцев взлетел до небес. Губернатор Техаса заявил, что не допустит федеральных агентов на территорию штата с политическим ордером. Слово «сецессия» сначала шептали, потом произносили вслух. Харрис нужна была победа. Любая. Где угодно. Внешний враг оставался единственным, что ещё могло сплотить нацию. Советники предложили крайний вариант. Превентивный демонстрационный удар. Не по городу. По военной базе в Крыму. Или по пусковым установкам в Калининграде. Удар, который покажет Москве цену агрессии и отвлечёт американцев от хаоса внутри страны. Председатель Объединённого комитета начальников штабов возражал. Его не послушали. Двадцать восьмого февраля американский эсминец «Арли Бёрк», находившийся в Чёрном море, выпустил крылатую ракету «Томагавк» в ядерном оснащении. Цель — аэродром «Гвардейское» под Симферополем. Вспышку зафиксировали спутники по всему полушарию. Столб света ударил в небо. На несколько секунд ночь стала днём. Это был не просто взрыв. Это был конец старого мира. Москва ответила немедленно. Удар нанесли не по американским базам в Европе. Ударили напрямую по континентальной части США. Ракета «Ярс» с разделяющимися блоками накрыла авиабазу Майнот в Северной Дакоте. Логика была холодной и простой. Угроза национальной территории заставит Вашингтон одуматься. Это был роковой просчёт. С этого момента война перестала быть ограниченной. Машину глобальной катастрофы, запущенную обоюдным страхом, остановить было уже нельзя. На Запорожском фронте наступила тишина. Американские наёмники и советники, застигнутые врасплох, смотрели на запад. Там, за тысячи километров от этой промёрзшей, грязной земли, разгорался настоящий ад. Солдаты по обе стороны линии прекратили стрельбу без приказа. Им стало не до того. Сержант Коваленко не дожил до этого дня. Он погиб за две недели до полуночи — осколок мины прилетел с нейтральной полосы. Он умер быстро и почти без боли. На этой войне это считалось удачей. Глубоко в недрах Уральских гор, в тоннелях объекта «Белорецк-16», изможденный молодой капитан сделал последнюю запись в журнале боевого дежурства. Он зафиксировал множественные пуски с территории США и Российской Федерации, перевёл систему в режим полной боевой готовности и сел ждать. Через несколько минут связь со штабом Ракетных войск стратегического назначения прервалась навсегда.

Глава 5. Мертвый полдень

Март 2025 года. Северное полушарие.

Ракеты падали три часа. Потом бомбы кончились. Мир погиб не от грохота. Он погиб от серого неба и холодного солнца, которое не могло пробиться сквозь дым. Пожары полыхали на всех континентах к северу от тропика Рака. Города, леса, нефтяные поля, заводы. Всё, что могло гореть, горело. Дым поднимался столбами высотой в мили. Столбы расширялись и сливались. К исходу первого дня чёрное облако накрыло небо от Сиэтла до Владивостока. Оно не было тонким. Оно было плотным, маслянистым и живым от молний собственного жара. Потом жар ушёл, и молнии прекратились. Облако осталось. В полдень в Чикаго солнце висело бледным диском. Люди поднимали головы и видели небо цвета тусклого олова. Тепло не приходило. Температура падала. К трём часам дня термометры показывали на семь градусов ниже утреннего минимума. С севера задул холодный ветер и не стихал. Люди, пережившие взрывы, начинали понимать: взрывы были не самым страшным. В Москве — тот же серый полдень. Тот же холод. Станции метро забиты людьми. Сидели на платформах, закутанные в пальто и одеяла. Почти не разговаривали. Ребёнок спросил мать, почему солнце заболело. Мать не ответила. Ей нечего было сказать. В Лондоне Темза текла чёрной от сажи. В Париже бульвары опустели. В Берлине пожары правительственного квартала отбрасывали длинные тени сквозь дым. В Пекине небо исчезло за стеной пыли и пепла от горящих промзон. Облако не признавало границ. В Северной Атлантике рыбацкое судно из Рейкьявика пыталось вызвать кого-нибудь по рации. Капитан, старик, рыбачивший в этих водах сорок лет, никогда не видел такого неба. Рация шипела помехами. Он пытался два часа. Потом развернул судно на юг. Он не знал, куда идёт. Знал только, что обратно нельзя. В Тихом океане американская подводная лодка всплыла, чтобы оценить ущерб. Капитан поднялся на мостик и посмотрел на восток. Берег Калифорнии был линией огня. Посмотрел на запад. Ничего. Только серое море и серое небо. Он приказал погружаться. Экипаж не задавал вопросов. Они не хотели знать. В Уральских горах, внутри горы Ямантау, расчёт объекта Белорецк-16 потерял всю внешнюю связь. Последние передачи из Москвы были отрывочными. Потом тишина. Экраны показывали пустое воздушное пространство. Ни пусков. Ни сигналов. Только ровный гул вентиляции. Оператор записал в журнал: «Внешняя связь потеряна. Все системы в норме. Ждём». Подчеркнул последнее слово. Он не знал, чего ждёт. Облако накрыло сушу на тысячу миль во всех направлениях. Оно не рассеется годами. Учёные это предсказывали. Писали статьи. Читали лекции. Никто не слушал. Теперь статьи превратились в пепел, учёные погибли или умирали, а облако только начинало свою работу. Температура упала на десять градусов за первые двое суток. Местами — на двадцать. Урожай, который не сгорел, замёрз на полях. Скот погиб в хлевах. Птицы падали с неба с лёгкими, забитыми сажей. Насекомые гибли миллионами. Почва становилась холодной и твёрдой, как железо. Мертвый полдень наступил. Он не уйдёт отсюда целое поколение. Внутри горы Ямантау, в тоннелях объекта Белорецк-16, люди пытались осознать, что мир, который они знали, перестал существовать. Волков обходил ярусы. Узкие штреки, освещённые через каждые десять метров. Гул вентиляции. Холод гранита под рукой. Петрова, главный врач, стояла у стеллажа с препаратами. Хирург. Кавказ. Усталые глаза. Тихий голос. Но если дело касалось этики, спорить с ней было бесполезно. В бункер попала случайно: сопровождала эвакуированных учёных и не успела вернуться. Муж и двое детей остались в Москве. Она никогда не спрашивала об их судьбе — вероятно, потому, что знала ответ. Увидев Волкова, она коротко кивнула и вернулась к работе. Тот прошёл в лабораторный отсек, примыкавший к медицинскому крылу. Там, склонившись над каким-то прибором, стояла женщина. Ковалёва, главный эмбриолог. Худа, как почти все в бункере, но в её худобе чувствовалась не слабость, а угловатая, нездешняя собранность. Светлые, с сильной проседью волосы стянуты в тугой узел на затылке — даже теперь, когда уход за собой стал непозволительной роскошью. Удлинённое лицо с высоким лбом и тонким, изящной лепки носом. Скулы, некогда высокие, теперь обтягивала сухая кожа. Светло-серые, широко посаженные глаза смотрели с отстранённой цепкостью, от которой людям становилось не по себе. Внешность почти эльфийская — но характер, как быстро выясняли все, кто пытался с ней сблизиться, принадлежал скорее дроу. Холодный сарказм, абсолютная нетерпимость к глупости и полное отсутствие потребности кому-либо нравиться делали её столь же «удобной» в общении, как обломок гранита. Когда-то, ещё до войны, они пересекались на совместных совещаниях, а позже — на этапе эвакуации. Она коротко кивнула Волкову и вернулась к прибору. Он не стал ей мешать. В коридоре было тихо. Он постоял, прижавшись лбом к холодному граниту, и пошёл обратно в командный центр.

Глава 6. Белорецк-16

Март 2025 года. Гора Ямантау, Южный Урал.

Толчки ощущались даже здесь, на глубине в сотни метров.

Гранит принимал удары и передавал их дальше — глухим, низким гулом, который шёл не через воздух, а через кости. Сейсмографы зашкаливали. По южным отрогам Урала, по всему промышленному поясу от Челябинска до Магнитогорска, прошлись несколько боеголовок. Регион был насыщен стратегическими целями: шахтные пусковые установки, командные бункеры, заводы по производству компонентов для ракет, радиолокационные станции. Всё это находилось в радиусе нескольких сотен километров от Ямантау, и всё это подлежало гарантированному уничтожению по планам противника.

Четыре наземных взрыва, один подземный. Датчики зафиксировали все пять. Гора выстояла. Толщина гранита над главными залами достигала трёхсот метров. Амортизаторы под фундаментами гасили сейсмическую энергию. Система гибких деформационных швов позволяла скале дышать, не разрушая внутренних конструкций. И всё же удары по соседним объектам накрыли окрестности радиоактивным одеялом. Внешние датчики вышли из строя в первые сутки. Ударная волна повредила вентиляционные шахты на восточном склоне. Автоматика сработала штатно, перекрыв заслонки. Вентиляция перешла на замкнутый контур. Воздух теперь циркулировал внутри.

Объект «Белорецк-16» перестал существовать для внешнего мира.

Капитан Морозов, двадцати семи лет, сидел перед экранами и мониторил остаточную радиацию. Он не спал уже вторые сутки и не собирался уходить. До войны он был недоучившимся студентом-физиком из Орска, призванным в части СПРН за год до катастрофы. Семья осталась наверху. Он никогда не говорил о них. Лицо его, ещё мальчишеское, успело приобрести ту особенную бледность, какую даёт только хронический недосып и отсутствие солнца. Но двигался он быстро, соображал ещё быстрее, и Волков выделил его среди прочих — за цепкость ума и за то, что Морозов не боялся задавать вопросы, даже когда ответы ему не нравились.

Рядом с ним, за центральной консолью, стоял полковник Дмитрий Волков.

Волкову было сорок два. Он родился в 1983-м, в закрытом городе под Красноярском, в семье офицера частей космического назначения РВСН. Мать работала в Институте медико-биологических проблем. В его детстве ещё запускали ракеты. Советские ракеты. Скоро это кончилось. В пятнадцать поступил в спецшколу с физико-математическим уклоном, в семнадцать был зачислен в Академию имени Можайского. Дальше — быстрый рост. К тридцати годам он стал майором. К тридцати пяти — подполковником. Защитил кандидатскую по системам искусственного интеллекта в задачах раннего предупреждения. Владел английским и китайским. Участвовал в совместных проектах с китайскими нейрофизиологами в Чэнду. Был тем, кого в закрытых кругах называли «научным офицером особого назначения»: человеком, способным оценить, представляет ли та или иная технология реальную угрозу, можно ли её воспроизвести и какие средства понадобятся для её защиты.

О характере полковника Волкова, помимо его общепризнанной рабочей эффективности и повышенной решительности, не было известно ровным счётом ничего. И не могло быть: свою частную жизнь он задёрнул такой плотной завесой, что даже сослуживцы, проработавшие с ним бок о бок годы, не могли припомнить ни одной подробности, выходящей за рамки оперативных сводок. Скрытность эта не была позой или следствием паранойи — просто профессиональная деятельность Волкова никогда не предполагала душевных излияний. Он не делился внутренним миром с окружающими, и окружающие отвечали ему взаимностью, даже не подозревая, до какой степени это спасает их от неприятностей. Единственной чертой, прорывавшейся сквозь броню безупречного самообладания, была тихая, ледяная и совершенно методичная жестокость к лицам, причастным к воровству государственного имущества, — занятию, которое в России со времён двенадцатого века превратилось в нечто среднее между национальным спортом и наследственной привилегией. Вдобавок Волков не выносил тупорылого солдафонства и при случае давал это понять с такой убийственной вежливостью, что провинившийся предпочитал провалиться сквозь гранит. В остальном богатство его внутреннего мира так и осталось тайной для человечества — и, как показали дальнейшие события, осталось к лучшему. Узнай его подчинённые, что именно он считает допустимым во имя общей цели, многие бы, пожалуй, предпочли добровольно выйти на поверхность, в радиоактивный снег, и принять быструю смерть вместо долгой жизни под командой этого человека.

Командир объекта, генерал-майор Селиванов, улетел в Москву за день до войны. Обратным рейсом не вернулся. Связь с ним пропала одновременно со всеми остальными каналами. Согласно Уставу, командование перешло к Волкову. Он принял его без колебаний.

Объект «Белорецк-16» не был просто убежищем. Он был ковчегом — подземным городом, рассчитанным на три тысячи человек. Его строили десятилетиями, с советских времён, и продолжали модернизировать до самого конца. Основой энергетики служили два ядерных реактора РИТМ-200, способные в паре выдавать до ста двенадцати мегаватт электрической мощности. К ним добавлялись три геотермальные установки бинарного цикла, обеспечивавшие аварийный резерв. Обслуживающий персонал энергоблока насчитывал около трёхсот человек: реакторщики, операторы геотермальных станций, инженеры по контрольно-измерительной аппаратуре, ремонтные бригады.

Системы очистки воздуха и воды были автономны и регенерируемы — многоступенчатые, с металлическими HEPA-фильтрами, обратным осмосом и ионным обменом, рассчитанные на многократную регенерацию без замены расходников. Агропромышленный комплекс занимал несколько уровней: гидропонные залы под светодиодами с запасом на десятилетия, аквакультурные бассейны, грибные фермы, инсектарий. Семенной фонд в криогенных контейнерах включал пятьдесят три вида культур. Медицинский блок располагал операционными, диагностическим оборудованием, запасами медикаментов и прототипами устройств для внематочного выращивания эмбрионов.

Спецтранспортный парк включал герметичные вездеходы, буровые тоннельные установки и системы отверждения радиоактивных отходов в остеклованные блоки. Библиотеки, мастерские, склады запчастей, оружие, средства связи — всё это было здесь, в скале, проверенное и готовое к работе.

Таков был «Белорецк-16». Ковчег.

И теперь этот ковчег предстояло наполнить людьми.

Плановая эвакуация ключевого персонала началась за месяц до войны, хотя мало кто за пределами узкого круга посвящённых понимал, что это эвакуация. Специалистов вывозили под видом командировок, ротаций и учений. Первыми прибыли инженеры-реакторщики и операторы геотермальных станций — люди, без которых подземный город остался бы мёртвой грудой металла и бетона. За ними потянулись связисты, обеспечивавшие резервные каналы коммуникации с командными центрами в Москве и на Урале. К началу марта 2025 года на объекте уже находились около пятисот человек обслуживающего персонала. Каждый знал свой сектор, свой пост, свой распорядок.

Затем, по мере эскалации кризиса на фронтах и нарастания паники в коридорах власти, началась вторая волна. На этот раз вывозили тех, кого в документах обозначали как «научный резерв». Сотрудников закрытых НИИ, конструкторских бюро, лабораторий, разбросанных по всей стране. Их везли спецбортами и железнодорожными составами, под видом вахтовых рабочих, иногда — целыми отделами.

В середине февраля на объект прибыла первая группа — специалисты по квантовым вычислениям из Физического института имени Лебедева и Российского квантового центра. Они привезли с собой прототипы квантовых процессоров и документацию. Их руководитель, сухой и немногословный физик по фамилии Громов, попросил отдельное помещение с низким уровнем вибраций и стабильным электропитанием. Волков выделил сектор «К».

Через несколько дней после них приехали разработчики нейроинтерфейсов — группа из МГУ и нескольких частных лабораторий, включая тех, что работали по закрытым контрактам с военными. С ними были китайские нейрофизиологи — четверо мужчин и одна женщина, — которых Волков знал ещё по командировкам в Чэнду. Они привезли оборудование для инвазивной стимуляции мозга и прототипы имплантов.

За ними потянулись остальные: инженеры-двигателисты из НПО «Энергомаш», работавшие над многоразовыми ракетными системами; буровики из секретного КБ, создававшие технологию сверхскоростного масштабного бурения; биологи и эмбриологи, занимавшиеся внематочным выращиванием; криптографы и специалисты по защищённым коммуникациям. Всех их Волков встречал лично — проводил через шлюзы, распределял по секторам, проверял документы. Он знал, кто из них для чего предназначен. Он сам составлял списки.

Последняя группа, самая большая — около ста двадцати учёных и инженеров из разных институтов, — должна была прибыть двумя днями позже. Она не прибыла. Ядерные удары застали её в пути. Связь с эшелоном пропала. Двое суток спустя патрульные датчики зафиксировали слабый сигнал снаружи. Высланная группа нашла разбитый состав в сорока километрах от горы, на перегоне, превращённом ударной волной в месиво из оплавленного металла и радиоактивного снега. Выжившие были: около тридцати человек, получивших тяжёлые дозы облучения. Их доставили в шлюзовой отсек, где встретили врачи в защитных костюмах. Пятеро умерли в первые часы. Остальных удалось стабилизировать. Вместе с ними на объект попали документы, которые везли погибшие. Часть оборудования была уничтожена. Часть — спасена. Волков лично руководил приёмкой.

После того как внешние люки были заварены, начался подсчёт. Две тысячи шестьсот тридцать два человека — военные, учёные, инженеры, врачи, обслуживающий персонал, семьи с детьми. Восемьсот из них — дети младше шестнадцати лет. Ещё пятьсот — те самые разработчики передовых технологий, которых свозили последние недели. План предусматривал прибытие высшего руководства страны, но они так и не приехали. Путин и несколько ключевых членов Совета Безопасности должны были быть здесь. Волков ждал их до последнего. Потом связь прервалась. Что с ними случилось — погибли ли они при прямом попадании в один из командных бункеров, или остались в Москве, в других убежищах, — он не знал. И не узнает ещё очень долго.

Совещание началось через час после того, как Волков принял командование.

Главный конференц-зал был заполнен до отказа — командиры секторов, начальники служб, ведущие научные сотрудники. Воздух, ещё не отфильтрованный до конца, отдавал металлом и лёгкой примесью гари. Волков стоял во главе длинного стола и говорил ровным голосом.

Рядом с ним сидели те, кто отныне будет управлять бункером.

Майор Соколов, начальник охраны. Ему не было и тридцати пяти, но выглядел он старше — шрам через левую щёку, полученный при эвакуации, и привычка говорить коротко, без интонаций, делали его похожим на человека, который давно перестал чему-либо удивляться. До войны служил в военной контрразведке, занимался охраной закрытых объектов. В бункере стал начальником безопасности — не потому, что хотел, а потому, что больше было некому.

Доктор Петрова, главный врач.

Главный инженер Кузнецов. Старик. Ему было за шестьдесят, он помнил ещё советские стройки и говорил с тем особым уральским выговором, который не спутать ни с чем. Полжизни провёл под землёй — строил командные пункты, ракетные шахты, резервные узлы связи. В бункере отвечал за всё, что крутилось, гудело и качало воду. Руки у него были в вечных мозолях, а голос — глухой, как у человека, привыкшего перекрикивать работающие насосы.

И доктор Ковалёва — главный эмбриолог. Она сидела чуть поодаль от остальных, скрестив руки на груди, и не проронила ни слова за всё совещание.

— Ситуация следующая, — начал Волков. — Примерно в десять утра по московскому времени начался полномасштабный обмен ядерными ударами между Российской Федерацией и блоком НАТО. Связь с Генеральным штабом и национальным руководством потеряна. Объект подвергся непрямому воздействию: несколько боеголовок сработали в радиусе до трёхсот километров. Герметизация проведена в автоматическом режиме. Повреждений несущих конструкций нет. Радиационный фон на поверхности превышает смертельный уровень. Облачный покров из сажи и пепла, по предварительным оценкам, продержится от трёх до десяти лет. Мы в изоляции.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Продовольствия при рационировании хватит на восемнадцать месяцев. Вода — бессрочно, при условии работы систем очистки. Энергия — семь лет на полной мощности реактора, до двадцати при экономном режиме. Геотермальные установки обеспечивают аварийный минимум на неограниченный срок. Медицинские запасы — от трёх до пяти лет. Мы располагаем технической базой данных, семенным фондом, оборудованием для ремонта и производства запчастей, а также научным сектором, способным вести исследования в условиях изоляции.

Он помолчал.

— Нас две тысячи шестьсот тридцать два человека. Из них восемьсот детей. Этого достаточно для поддержания популяции и передачи знаний. Этого недостаточно для восстановления цивилизации в том виде, в каком она существовала. Но достаточно, чтобы начать.

Совещание продолжалось ещё два часа. Обсуждали рационы, распределение жилых помещений, порядок работы медицинского блока и гидропоники. Каждое решение протоколировалось. Каждый киловатт энергии и каждый литр воды учитывались. К концу дня у объекта появился план. Не идеальный план. Но это был план.

После совещания Волков прошёл по ярусам. Узкие штреки, освещённые через каждые десять метров, гул вентиляции, холод гранита под рукой. В гидропонном отсеке уже высаживали первые семена. В медицинском — Петрова принимала доклад от дежурной смены. В жилых каютах семьи обустраивали двухъярусные койки. В научных секторах специалисты, ещё не оправившиеся от шока, распаковывали оборудование.

Волков вернулся в командный центр. Капитан Морозов всё ещё сидел за пультом. Когда Волков вошёл, он обернулся.

— Товарищ полковник. Внешние датчики фиксируют снижение радиации. Медленное, но устойчивое.

— Хорошо. Продолжайте наблюдение.

Он сел за стол и открыл журнал дежурств. Две тысячи шестьсот тридцать две фамилии. Ему предстояло выучить их все.

Морозов помолчал, потом спросил:

— Как вы думаете, сколько мы продержимся?

Волков не поднял глаз от журнала.

— Столько, сколько потребуется.

Капитан кивнул и отвернулся к экранам. Вентиляция гудела. Свет не мигал. Гора стояла.

Глава 7. После конца

Март–апрель 2025 года. Объект «Белорецк-16».

«Не продержимся», подумал Волков. Он не произнёс этого вслух. Он стоял в главном зале управления, глядя на экраны. Они не показывали ничего, кроме помех и медленного, ровного пульса реакторных систем охлаждения. Рядом на консоли лежали сводки тылового обеспечения. Он перечитал их четыре раза. Выводы не менялись. Восемнадцать месяцев продовольствия при полном рационе. Может быть, двадцать четыре, если урезать до прожиточного минимума. Первый гидропонный урожай — через девяносто дней, и то лишь при условии, что светодиодные матрицы заработают на полную мощность, питательные растворы останутся сбалансированными, а саженцы приживутся. Если, если, если. Слишком много «если». Штабу он сказал, что они продержатся десятилетиями. В эту правду они должны были поверить. Но арифметика не знала жалости. Один неурожай. Один скачок напряжения. Одна вспышка болезни в переполненных жилых отсеках. И резерв исчезнет. Он солгал им. Не в цифрах. Цифры были верны. Он солгал в уверенности. Гора была крепостью. Но время — это время. Против него не выстоишь. Дверь позади открылась. Вошёл капитан Морозов. Его худое лицо побледнело от усталости. — Товарищ полковник, уровень радиации снаружи снижается. Но медленнее, чем предсказывали первые модели. И есть осложнение. Волков обернулся. — Какое? — Протечка. Следы радионуклидов во внутреннем водном контуре. Фильтрация улавливает большую часть. Но не всё. Доза низкая, едва выше довоенного фона. Но она хроническая. Доктор Петрова уже видит последствия. Узлы на щитовидной железе. Подавление иммунитета. Ничего острого. Со временем накопится. Волков отложил это в памяти. Медленный яд, не мгновенная смерть. Даже внутри горы они не были в безопасности. С каждым годом население будет болеть всё сильнее. — Продолжайте наблюдение, — сказал он. — И передайте майору Соколову: удвоить караулы у верхних подходных тоннелей. Если кто попытается проникнуть внутрь — остановить. Если кто попытается выйти — остановить. Без исключений. Морозов кивнул и вышел. Волков повернулся к экранам. Гора гудела вокруг. Где-то внизу два реактора выдавали свой ровный импульс. Геотермальные установки бесшумно циркулировали. Система фильтрации воздуха шипела сквозь регенерируемые металлические мембраны. Вода сочилась сквозь мембраны и смоляные слои, очищалась и возвращалась в контур. Но уже не до конца. Всё работало. Всё было построено на десятилетия. Всё, кроме людей. Он покинул командный центр и пошёл по коридорам. Объект представлял собой лабиринт тоннелей и камер, вырубленных в живой скале. Стены — грубый гранит, запечатанный серым полимером. Лампы горели через одну. Воздух был прохладным и сухим. Пахло каменной пылью и машинным маслом. В гидропонном отсеке уже кипела работа. Длинные поддоны с инертным наполнителем тянулись под батареями светодиодов. Техники в синих халатах пинцетами высаживали семена. Волков остановился возле одной из них, молодой женщины с землёй под ногтями. — Докладывайте. Она не подняла глаз. — Раствор в норме. pH стабилен. Если не потеряем насос, через шесть недель будет зелень. Через двенадцать — зерновые. — А если потеряем насос? Она посмотрела ему в глаза. — Есть запасные. Немного. Часть деталей можем выточить в мастерской. Часть — нет. — Держите в курсе, — он двинулся дальше. В медицинском крыле доктор Петрова делала обход. Койки были заполнены. Не взрывными травмами. Медленным разрушением от хронического облучения. Распухшие щитовидные железы. Кровоточащие дёсны. Усталость, не проходящая после отдыха. И вместе с физическими симптомами — психические: панические атаки, бессонница, женщина, переставшая говорить, ребёнок, просыпавшийся с криком. Седативные у Петровой ещё оставались. Но на исходе. Она умела помогать. Но мёртвый мир и медленная смерть под землёй оказались сильнее. Она заметила Волкова и подошла. — Мне нужно знать правду, — сказала она тихо. — У нас кончится еда? — Если гидропоника заработает — нет. — А если не заработает? — Тогда у нас есть восемнадцать месяцев, чтобы найти решение. После этого мы голодаем. Она восприняла это не дрогнув. — А дети? — Они едят первыми. Это не обсуждается. — А старики? Больные? Голос Волкова был ровным. — Мы не сортируем людей. Пока. Если время придёт, это решение приму я. Не вы. Не кто-то ещё. Ответственность на мне. — Это несправедливо, — сказала она. — Нет, — согласился он. — Несправедливо. Он двинулся дальше. Через жилые отсеки, где семьи отгородили себе крохотные уголки уединения одеялами и картоном. Дети играли в коридорах. Их смех отражался от гранитных стен. У некоторых уже Их смех отражался от гранитных стен. У некоторых уже синяки не проходили неделями. Кровоточили дёсны. Тошнило по утрам. Но они всё ещё играли. Он вернулся в командный центр. Морозов был на посту. Прибыл Соколов. — Докладывайте. — Один инцидент. Гражданский инженер. Попытался взломать верхний шлюз. Сказал, что хочет увидеть небо. Мы его остановили. Он в медицинском отсеке под седативными. — Держите под наблюдением. Если состояние стабилизируется — возвращается к службе. Никаких наказаний. Он не преступник. Соколов колебался. — Товарищ полковник, моральный дух падает. Радиационное облучение, урезание пайков, неопределённость. Люди говорят. Некоторые твердят, что надо открыть двери и попытать счастья на поверхности. Некоторые говорят вещи и похуже. — Пусть говорят, — сказал Волков. — Но двери мы не открываем. Ни для кого. Соколов кивнул и вышел. Начался ночной цикл. Лампы притухли. Вентиляция притихла. Волков сидел один в командном центре. Экраны мерцали. Реактор пульсировал. Гора давила вниз тяжестью в триста миллионов лет. «Не продержимся», — снова подумал он. Но он будет пытаться. Это единственное, что осталось.

Глава 8. Инструкции по выживанию

Май–июнь 2027 года. Объект «Белорецк-16».

Техник из гидропонного отсека украл полкило соевой пасты и витаминный батончик. Спрятал под матрасом. Служба безопасности нашла их при плановом осмотре. Техник не отпирался. Сказал, что дочь голодна. Сказал, что пайки слишком малы. Сказал, что сделает это снова.

Майор Соколов принёс рапорт Волкову. Волков прочёл и отложил на консоль.

— Приведите его в главный зал. И соберите начальников секций. Сейчас.

Главный конференц-зал вмещал всех. Голые стены. Длинный металлический стол. Резкий свет. Доктор Петрова. Доктор Ковалёва. Главный инженер Кузнецов. Громов из сектора «К». Руководители снабжения, связи, водоочистки, энергоснабжения. Садились молча. Понимали, зачем их собрали.

Соколов ввёл техника. Молодой. Лицо осунувшееся. Руки дрожат. Встал у конца стола, ни на кого не глядя.

Волков стоял. Он всегда стоял.

— Этот человек украл продовольствие. Он признался. Говорит, сделал это ради дочери. Девочке четыре года. У неё недовес. Медицинские записи подтверждают.

Тишина.

— Правила, которые у нас есть сейчас, — продолжил Волков, — нигде не записаны. Они держались на шоке. Теперь шок проходит. Люди начинают думать о себе. Это естественно. Так устроены люди. Но этот объект не может работать на естественных порывах. Он работает на дисциплине. На правилах. На понимании, что выживание группы важнее удобства одного. У нас нет запаса. У нас нет резервов. У нас ровно столько, сколько нужно, и только если всё работает идеально. Один человек, берущий лишнее, означает, что кто-то другой недоедает. Что ребёнок, которому нужны калории, не получает их. Что все мы приближаемся к черте.

Он посмотрел на техника.

— Ты понимаешь это.

— Понимаю, — голос парня был хриплым.

— Это последний раз, когда такое случается без последствий. В следующий раз последствия будут серьёзными. Не потому, что я жесток. Потому, что арифметика жестока. Вы все разумные люди. Можете посчитать сами.

Он повернулся к Соколову.

— Поместите его в изолятор на семь суток. Урезанный паёк. Он сохраняет работу. Сохраняет дочь. Это предупреждение. Для всех.

Соколов увёл техника.

Волков остался стоять. Он обвёл взглядом собравшихся.

— Эти правила, — сказал он, — я записал. Они называются «Инструкции по выживанию». Они висят в каждом коридоре с сегодняшнего утра. Вы все их видели. Теперь вы увидите, как они работают.

Он помолчал.

— Инструкции делятся на три части. Первая — о ресурсах. Еда, вода, энергия, медицинские средства, витаминные и минеральные добавки, радиопротекторы. Никто не берёт больше своей нормы. Никто не тратит впустую. Никто не делает запасов. Любой излишек принадлежит объекту. Вторая — о поведении. Никакого насилия. Никакого саботажа. Никаких попыток взломать внешние шлюзы. Подчинение начальникам секций. Подчинение командной структуре. Третья — о правосудии. Нарушения рассматривает коллегия из трёх человек, назначенная мною. Наказания — от урезания пайка до изоляции и, если потребуется, изгнания. Для таких случаев люки будут распечатаны. Поначалу кое-кто рвался наружу во всю мощь своего идиотизма — приходилось даже люки блокировать. Теперь могу предложить иное: специально разработанную эвтаназию. Безболезненную, гуманную. Если человек действительно неизлечим и страдает — мы не будем растягивать его муки. Но и лишних ресурсов он не получит.

Он дал словам осесть.

— Я подчиняюсь тем же правилам, что и все. Коллегия может судить и меня. Если меня признают виновным, наказание то же самое. Изгнание или эвтаназия.

Доктор Ковалёва подняла взгляд.

— Кто назначает коллегию?

— Я.

— Тогда она зависит от вас.

— Она зависит от Инструкций. Если я нарушу Инструкции, а коллегия не сработает, значит, этот объект уже мёртв. Потому что правила тогда — просто слова. А слова не сохранят нам жизнь. Только правила. Только дисциплина. Только понимание, что никто не стоит выше арифметики.

Доктор Петрова тихо произнесла:

— Люди вас боятся.

— И правильно делают.

— Это плохо.

— А кому теперь хорошо?.. Это необходимо. Страх сохраняет им жизнь. Страх перед поверхностью. Перед радиацией. Перед голодом. Эти страхи реальны. Страх передо мной тоже рационален. Я — исполнитель арифметики. Если бы они меня не боялись, они бы не соблюдали Инструкции. А без них — смерть.

Петрова покачала головой, но промолчала.

Совещание закончилось. Начальники секций разошлись. Волков вернулся в командный центр. Он знал, что это только начало.

К тому времени смертность стала привычной. Триста тридцать взрослых и девяносто шесть детей погибли от радиационных поражений, инфекций и простого истощения. Тела не выносили наружу — их обеззараживали и перерабатывали. Кости превращались в фосфорные добавки для гидропоники. Мягкие ткани шли в компост. Кожа — на заплатки для фильтров. Медицинский блок извлекал всё, что могло пригодиться. Ничего не пропадало. Так требовали Инструкции.

Инфраструктура ветшала. Трубы текли. Насосы ломались. Кабели искрили. Ремонтные бригады чинили уже отремонтированное, собирая одно из обломков другого. Запасные части кончались. Станки в мастерских вытачивали новые детали из старых, но точность падала, а аварийность росла. Кузнецов мрачно шутил, что теперь они строят «из говна и палок». Никто не смеялся.

В научных секторах работа продолжалась. От группы китайских нейрофизиологов, вывезенных под конец, осталась только треть — многие получили тяжёлые дозы облучения ещё в пути и умерли в первые месяцы. Оставшиеся трудились над тем, что в старом мире назвали бы нейроинтерфейсами. Без обезьян, без специального оборудования — только на добровольцах, получавших увеличенную пайку, и на тех немногих, кто пострадал при неудачной эвакуации и теперь имел неврологические дефекты. Они вживляли электроды, картировали моторную кору, пытались наладить двустороннюю связь между мозгом и компьютером. Это был не хайп Кремниевой долины. Это были китайские военные разработки с небольшим российским умственным участием, теперь запертые под горой.

Инженеры-двигателисты чертили схемы многоразовых ракетных двигателей, но их повседневной обязанностью стало обслуживание насекомых и червячных ферм, производивших белок. «Инженер теперь — это в свободное от работы время», — говорил им бригадир. — «Пока ты коаксиальными форсунками балуешься, опарыши и сверчки голодают!» Они ворчали, но подчинялись. Их также привлекали к обслуживанию канализационных насосов и вентиляционных турбин, потому что первоначальный персонал постепенно вымирал, и любые квалифицированные руки были на счету.

Доктор Ковалёва, подгоняемая Волковым, неохотно распаковала все свои загашники и собрала установки голографической фотополимеризации — «голографаторы». Она смонтировала их на антивибрационных платформах в самой дальней и глубокой штольне, куда почти не доходили вибрации от моторов, шагов и прочего шума убежища — даже антивибрационные системы не обеспечивали нужной тишины для субмикронного разрешения. Её команда построила вокруг чистые камеры и начала испытывать гидрогелевые каркасы: трёхмерные матрицы биоинженерной плаценты, предназначенные для развития эмбрионов вне тела. Она называла это функциональной перфузионной культуральной системой. Название не имело значения. Важно было то, что система работала и потребляла ресурсы, которых у них почти не осталось.

Она доложила Волкову в командном центре:

— «Голографаторы» отъюстированы. Мы можем начинать испытания, как только будет готова перфузионная среда. Но есть проблема.

— Какая? — Мы только заселились. Ничего не разобрано, не смонтировано. Люди живут за картонками. Производить среды на месте мы вряд ли когда-нибудь сможем — всё упирается в урожаи, а урожаи под вопросом. Планов громадьё, и почти все они, скорее всего, обречены. Мы сможем вырастить лишь нескольких детей. И в таких условиях закрадывается мысль: может, вообще отказаться от этого проекта? Волков смотрел на неё. — Всё зависит в первую очередь от вашего личного желания и способности приложить силы. Ковалёва выдержала его взгляд. — Лично я — целиком за. Несмотря на в высшей степени вздорные обстоятельства. Волков выслушал. Его лицо не дрогнуло, но не дрогнуло на этот раз как-то по-особенному. — Душевно рад Вашей обеспокоенностью успехом нашего безнадёжного дела! В награду за Вашу самоотверженную работу предлагаю дать всем детишкам Ваше отчество! Будут Оксановичи и Оксановны!

Ковалёва шутки не оценила. В отместку она провела среди персонала неформальный референдум. Население единогласно высказалось за то, чтобы все выращенные в аппаратах дети носили фамилию Волков. Полковник был категорически против — он не собирался становиться ничьим отцом, тем более коллективным, — но мнение народа уже сложилось, и Ковалёва с холодной улыбкой сообщила ему, что теперь он отец-основатель в самом прямом смысле. Возражать было бесполезно. Инструкции по выживанию не предусматривали процедуры отмены всенародного голосования.

Начался ночной цикл. Лампы притухли. Вентиляция стихла. Волков сидел в командном центре один. Морозов дежурил за пультом. Экраны мерцали. Реактор пульсировал.

Гора стояла.

Глава 9. Мёртвые колыбели

Весна–лето 2027 года. Объект «Белорецк-16».

В чистой камере было холодно. Пахло озоном. Ковалёва стояла одна, глядя на насосы. Гул их был ровным — звук, который она перестала замечать. Она провела здесь десять месяцев.

Глубоко внизу, в самой дальней штольне, куда почти не доходили вибрации, на антивибрационной платформе стоял «голографатор». Работа его была сделана. Месяцы назад единственный фемтосекундный импульс создал голографический фантом, и весь скаффолд — трёхмерная матрица, плацента, вылепленная светом, — застуднел за секунды по всему объёму.

Готовый скаффолд перенесли в лабораторию. Поместили в ламинарный бокс. Началось заселение.

Клетки ввели одновременно, прокачав через служебные проводящие дисперсионно-каркасные сети во все ветви микроциркуляторного древа. Эндотелиоциты. Муральные клетки. Фибробласты. Макрофаги. Живая взвесь в газотранспортной среде. На рабочую поверхность, обращённую в открытый просвет камеры, нанесли эндометриальный слой — стромальные и эпителиальные клетки, смешанные с солюбилизированным матриксом.

Плацента созревала неделю. Когда она стала готова, в неё поместили эмбрионы.

Последние две тысячи килограммов китайского кровезаменителя ушли в культуральную среду. Запасы кончились.

Восемь детей. Это предел.

Ковалёва пересчитывала цифры сотню раз. За десять месяцев каждый ребёнок потреблял почти двадцать кубометров культуральных субстратов на основе соевых и гороховых гидролизатов из собственных теплиц, аддитивов из довоенных запасов и газотранспортных сред, привезённых из Чэнду, — всё это день за днём, неделя за неделей, десять месяцев подавалось в перфузионные системы.

Совет объекта одобрил проект. Волков собрал Совет сам — начальники секций, старшие специалисты. Они существовали, чтобы утверждать его решения. Иногда спорили. Не часто.

На заседании Волков стоял во главе стола.

— Вы знаете, что такое мул. Лошадь, скрещённая с ослом. Бесплоден. Но сильнее. Выносливее. Умнее. Копыта крепче. Крестьяне и армии использовали мулов для тяжёлой работы в плохой местности. Это гетерозис. Гибридная сила. Когда две далёкие линии объединяются, потомство часто превосходит обоих родителей.

Он помолчал.

— Это работает у кукурузы. У собак. У людей. Но в наших условиях обычным детям приходится туго. Они выживают — мы боремся с радиацией, выращиваем еду, — но условия всё равно плоховатые. Химерные от них принципиально ничем не отличаются — разве что потенциально крепче. Как олимпийские чемпионы, если повезёт. Но мы не чемпионов выводим. Мы выводим тех, кто выживет с большей вероятностью.

Затем перешёл к делу.

— Химеры не редактируются. Мы просто сливаем материал неродственных доноров. Плохой ген в одной зиготе маскируется хорошим из другой. Хороший делает работу. Это супер-аутбридинг. Мул внутри вида.

Ковалёва подняла руку. Голос её был сух.

— Спасибо, полковник, за лекцию по биологии. Могли бы спросить меня. Я бы рассказала лучше.

Несколько человек поёрзали. Волков ждал.

— Я никогда не сливала человеческие зиготы, — продолжила она. — Но делала это с хомяками. Единственная закавыка: если брали зиготы хомяков разного окраса, детёныши получались пёстрыми. Кусок за куском. Так что не советую смешивать негроидов с кавказоидами или азиатами. Если не хотите получить шахматную доску.

Лицо Волкова не дрогнуло.

— Сколько зигот можно слить?

Ковалёва пожала плечами.

— Две, три — без проблем. Больше? Никто не знает. Никто не делал. Если б нечего было делать и яйцеклеток девать некуда — можно хоть пять.

— Очень остроумно, — сказал Волков. — Из уважения к вашему профессионализму мы с радостью принимаем ваше изысканное предложение. Сделаем одну пару слиянием пяти зигот каждую.

Ковалёва уставилась на него.

— Я пошутила.

— На заседаниях Совета не шутят. В протоколе будет записано: глава эмбриологии предложила слияние пяти зигот.

Голосование было единогласным. Ковалёва воздержалась. У неё были альтернативы. Ни одна не годилась для печати.

Два нормальных эмбриона. Два из слияния пар. Два из трёх. Последняя пара из пяти — десять родителей на ребёнка.

Когда пришло время имён, Ковалёва принесла Волкову список.

— Русские числительные.

Так нормальный мальчик стал Первак. Его сестра — Первачка. Двузиготная пара: Вторак и Вторачка. Трёхзиготная: Третьяк и Третьячка.

Последней шла пятизиготная пара. Ковалёва подумала над мальчиком.

— Пятак, — сказал Волков. — Хрю.

Короткий спор. В конце концов мальчик стал Пятерак. Его сестра — Пятачка.

Восемь детей. Все Оксановичи и Оксановны — отчества, которые Волков саркастически взял от имени Ковалёвой. Все Волковы — фамилия, навязанная референдумом, который она устроила из вредности. Ему было всё равно.

Эмбрионы поместили на рабочую поверхность материнской плаценты. Они имплантировались. Природа сделала остальное. Некоторые не прижились. Некоторые замерли на ранних стадиях. Их заменили из криохранилища. Аддитивы кончались.

Четвёртого мая извлекли первого. Первак. Нормальный. Четыре тысячи сто восемьдесят граммов. Он орал. Ковалёва обрезала пуповину и уложила его на пеленальный столик.

Следом — Первачка. Четыре тысячи пятьдесят граммов.

Двузиготная пара: Вторак и Вторачка. Пять тысяч двести. Пять тысяч сто пятьдесят.

Трёхзиготная: Третьяк и Третьячка. Пять тысяч шестьсот. Пять тысяч четыреста.

Пятизиготная: Пятерак и Пятачка. Шесть тысяч сто. Шесть тысяч пятьдесят. Они не плакали. Они смотрели. После короткого спора — всё равно все будут звать его Пятерак — имена закрепились.

Они росли. Им давали лучший уход, какой мог дать объект. Ковалёва следила. Петрова приезжала по вызову. Нормальные простужались и выздоравливали. Химеры почти не болели.

Вторак был любопытным. В три года он выбрался из яслей, пробрался через коридоры и встал перед Морозовым в командном центре. Серые глаза. Он не говорил. Смотрел на экраны, провода, пульс реактора. Потом развернулся и ушёл обратно. Морозов доложил. Волков выслушал.

— Нашёл дорогу. Хорошо. Пусть учит коридоры. Пригодятся.

Время шло. Объект держался. Население сокращалось, но «дети Волкова» жили.

Глава 10. Живые за периметром

Апрель–май 2029 года. Объект «Белорецк-16».

В первый день апреля сработал датчик.

Старый сейсмический зонд, заложенный в породу в полукилометре от главной вентиляционной шахты. Его задачей было слушать тоннельные работы. Никто не ждал, что он что-то услышит. Два года поверхность молчала. Мёртвая порода. Мёртвый воздух. Мёртвый снег.

Теперь датчик посылал сигнал. Ритмичный. Механический. Не обвал. Не землетрясение.

Капитан Морозов вывел звук на динамик, не спрашивая разрешения. Волков подошёл к консоли и стал слушать. Звук был слабым. Размеренное металлическое постукивание, приглушённое гранитом. Оно продолжалось три минуты. Потом стихло. Через четыре часа началось снова.

— Кто-то копает, — сказал Морозов.

Волков ответил не сразу. Он стоял, склонив голову, вслушиваясь в тишину между ударами. Потом сказал:

— Не копает. Забивает. Кто-то вгоняет кол в породу. Они что-то метят.

— Что метят?

— Местоположение шахты. Они знают, где мы.

— Откуда?

Волков не знал. В этом и была проблема.

На следующий день майор Соколов запросил разрешение на патруль поверхности. Волков отказал. Патрулю нужны герметичные костюмы — каждый на счету. Оружие — боеприпасы не бесконечны. Нужна техника, а наземный транспорт стоял на консервации с первой зимы. Он не сказал, что не готов терять людей. Он сказал, что риск перевешивает выгоду.

Соколов спорить не стал. Он знал арифметику.

Вместо патруля Волков приказал запустить дрон. На объекте их было четыре: маленькие квадрокоптеры разведывательного назначения, хранившиеся в клетках Фарадея с начала войны. Электроника пережила импульсы. Батареи держали заряд. Два из них всё ещё работали.

Морозов запустил первый на рассвете.

Дрон поднялся через вспомогательную вентиляционную шахту и вышел в серый свет. Камера показывала восточный склон горы Ямантау. Снег лежал пятнами, отступая, обнажая чёрную породу и мёрзлую грязь. Небо цвета старого олова. Температура на поверхности — минус восемь. Весна приближалась, но медленно.

Час дрон не видел ничего, кроме камня, льда и чёрной, мёрзлой земли, проступавшей из-под пятен отступающего снега. Потом, на границе радиуса действия, он нашёл лагерь.

Четыре укрытия из кровельного железа и чёрного пластика. Кострище, холодное. Груда инструментов: кайла, ломики, кувалда. Три фигуры в тяжёлых куртках и грубых масках, лица скрыты. Они работали вокруг валуна возле вентиляционной шахты. Валун был помечен белой краской. Маркшейдерская метка.

Морозов подвёл дрон ближе. Одна из фигур подняла голову, заслоняя глаза рукой, будто могла разглядеть дрон в сером небе. Потом подобрала камень и швырнула. Камень пролетел мимо. Дрон держал позицию. Человек долго смотрел на него, затем вернулся к работе.

— Выжившие, — сказал Морозов.

— Трое, — сказал Волков. — Минимум. Будут ещё. В одиночку никто не выживает.

На следующий день дрон снова поднялся. Лагерь оставался на месте. Число фигур выросло до пяти. Они копали траншею вдоль основания вентиляционной шахты. Траншея была глубокой. Похоже, пытались добраться до бетонного фундамента.

— Хотят взломать уплотнение, — сказал Соколов.

Волков кивнул.

— Хотят попасть внутрь.

— Что будем делать?

— Ничего. Пока. Шахта запечатана полуметром армированного бетона. У них ручной инструмент. Это займёт недели. К тому времени мы будем знать больше.

Слежение продолжалось. В последующие дни дрон приносил новые снимки. Лагерь вырос до восьми человек, потом до двенадцати. Они построили второе укрытие. Углубили траншею. Выставили наблюдателя с биноклем. Они были организованы, дисциплинированы и терпеливы.

Громов в секторе «К» тем временем занимался квантовым сопроцессором. Машина была примитивной по довоенным меркам — прототип на основе китайских разработок сверхпроводящих флаксониумных кубитов, — но это было всё, чем они располагали.

— Полковник, — сказал Громов однажды вечером. — У меня предварительные результаты по модели поверхностной радиации.

Волков сидел в командном центре, изучая очередную запись с дрона. Он поднял голову.

— Докладывайте.

— Облако редеет. Сажа оседает. Ультрафиолет всё ещё опасен, и горячие пятна сохранятся на десятилетия. Но общая мощность дозы падает. Через несколько лет человек сможет выжить на поверхности с минимальной защитой. Мы ошибались в первоначальных прогнозах. Безопасный уровень наступит лет на десять раньше, чем мы полагали.

Волков принял к сведению. Снаружи что-то менялось, но для них это ничего не значило. Поверхность как была смертельна, так и осталась. Просто теперь она убивала чуть медленнее.

К пятнице Морозов смонтировал громкоговоритель снаружи вентиляционной шахты. Кабель проложил через герметичный канал. Динамик был грубый. Но он работал.

Волков стоял в командном центре с микрофоном в руке. Морозов сидел за консолью. Соколов был при оружии и ждал.

— Открывайте канал.

Морозов нажал кнопку.

Волков наклонился к микрофону. Голос его был спокоен.

— Говорит командир объекта «Белорецк-16». Вы пытаетесь проникнуть в запечатанный военный объект. Назовите себя. Сообщите цель. Приём.

Динамик затрещал. Дрон показал, как копатели остановили работу. Они переглянулись. Один из них пошёл к динамику, держа кувалду в руке.

Тишина.

Потом раздался голос. Хриплый и грубый, но разборчивый.

— Говорит Златоустовский сход. Мы выжившие. С нами женщины. С нами дети. Мы с бывшего склада Росгвардии. У нас кончаются запасы. Нам нужно укрытие. Приём.

Волков держал микрофон. Молчал.

Голос зазвучал снова.

— Мы на поверхности два года. Потеряли треть своих. Мы знаем, что у вас есть еда. Знаем, что у вас есть вода. Мы не уйдём. Приём.

Волков нажал кнопку.

— Сколько вас. Точная численность. Мужчины, женщины, дети. Приём.

Пауза. Потом ответ:

— Сорок два человека. Пятнадцать мужчин, двенадцать женщин, пятеро стариков, десятеро детей. Дети от двух до четырнадцати лет. Приём.

Волков думал. Сорок два человека. Это больше, чем он предполагал. Но склад Росгвардии — это ресурсы. Возможно, значительные.

— Что на складе. Перечислите. Приём.

Голос отвечал медленно, будто читал по памяти:

— Сухие пайки. Медикаменты. Инструменты. Оружие. Топливные брикеты. Стройматериалы. Запчасти для энергосистем. Фильтры. Кабели. Насосы. На несколько лет снабжения. Приём.

Волков переглянулся с Морозовым. Это было именно то, чего не хватало объекту. То, что по первоначальному плану должно было прибыть на Ямантау до войны, но застряло в пути. Российский бардак: промежуточный перевальный склад, который так и не разгрузили.

Он снова нажал кнопку.

— Предлагаю сделку. Вы получаете доступ внутрь. Все. Женщины, дети, старики, мужчины. Полное гражданство. Равный паёк. Равные обязанности. Взамен вы передаёте содержимое склада в распоряжение объекта. Ресурсы становятся общими. Никаких привилегий. Никаких особых прав. Таковы наши Инструкции. Вы принимаете их безоговорочно. Если да — мы откроем шлюз. Если нет — мы запечатаем шахту навсегда. Решайте. Приём.

Долгая пауза. Потом:

— Мы согласны. Приём.

— Ждите. Откроем через двое суток.

Шлюзовой отсек готовили спешно. Врачи развернули сортировочный пункт. Врачи готовили койки и препараты.

Двое суток спустя внешняя дверь шлюза отошла. Наружный воздух, холодный и затхлый, пахнул гарью. Внутрь, щурясь от яркого электрического света, стали заходить люди.

Их было сорок два. Грязные, исхудалые, в латаной одежде. Дети жались к женщинам. Мужчины несли узлы с пожитками. Один выделялся — пожилой военврач, подполковник медицинской службы. Седой. Сгорбленный. Щурился от яркого света. Но двигался собранно — так двигаются люди, полжизни проведшие в полевых госпиталях. Волков отметил его сразу. Такие люди были на вес золота.

Сортировка шла весь день. Каждого осмотрели, вымыли, одели в чистое. Детей накормили первыми. Женщин разместили в свободных каютах. Мужчинам выделили общий кубрик. Старикам — по койке.

И сразу же начались смерти.

Почти треть златоустовцев получила смертельные дозы радиации ещё до того, как войти в шлюз. Слишком долго они копались у шахты. Слишком много времени провели под открытым небом, пусть и в масках. Врачи ничего не могли сделать. В первые две недели умерло двенадцать человек. Среди них — четверо детей. Почти сорок процентов детей схода. Они просто угасали, тихо и безболезненно, несмотря на все усилия Петровой.

Оставшиеся тридцать пришельцев постепенно вливались в жизнь объекта. Им назначили работы, выдали пайки, показали Инструкции на стенах. И вот тут начались трения.

Златоустовцы считали себя хозяевами ресурсов своего склада. Они два года охраняли эти запасы. Они ели их, пили из их бочек, дышали воздухом, очищенным их фильтрами. Они полагали, что принесли в бункер богатство и теперь заслуживают особого положения.

Волков думал иначе. Инструкции были одинаковы для всех. Склад переходил в общую собственность объекта. Никаких привилегий. Никаких дополнительных пайков. Равный труд. Равная доля.

Златоустовцы роптали. Их бывший командир, капитан-тыловик по фамилии Шумилин, подал официальную петицию: увеличить паёк для «поставщиков ресурсов», ослабить рабочие нормы, разрешить свободный доступ на склад. Волков наложил резолюцию одним словом: «Отказать». Инструкции не обсуждаются.

Шумилин подал вторую петицию. И третью. Ему отказывали каждый раз.

Тогда он начал искать союзников.

Внутри убежища всегда находились недовольные. Те, кто устал от дисциплины, от жёсткой руки, от вечного учёта каждого грамма и каждого ватта. Шумилин нашёл их. Группа заговорщиков сложилась быстро: несколько гражданских техников, один из охранников Соколова, старый кладовщик, помнивший ещё довоенные вольницы. Всего восемь человек, считая самого Шумилина.

Их план был прост. Ночью, когда основная смена спит, захватить командный центр. Обезоружить Морозова. Убить Волкова. Объявить по громкой связи о смене власти. А потом — переписать Инструкции. Больше пайков для своих. Меньше работы. Свободный доступ на склад. План был плохим.

Заговорщики не знали, что Волкову известно всё. Среди златоустовцев был его человек — тот самый старый военврач, бывший подполковник медицинской службы, который с первого дня понял, на чьей стороне сила. Волков не спрашивал его согласия. Он просто сказал: «Докладывайте». И врач докладывал.

Волков не стал ждать. Он вызвал Соколова и приказал брать всех. Без шума, без стрельбы. По одному.

Заговорщиков взяли в ту же ночь. Шумилина взяли первым. Остальных — прямо в койках. Никто не успел даже вскрикнуть. Обошлось без единого выстрела. Соколов допросил каждого лично. К утру список был полон.

Шумилина и двоих его ближников, оказавших сопротивление, вывели в технический коридор и казнили. Остальные получили выбор: ходка на склад или немедленная эвтаназия. Большинство выбрали ходку. Вернулись немногие.

Мятеж подавили до того, как он начался. Никто из лояльного персонала не пострадал.

Волков собрал начальников секций. Лицо его было таким же, как всегда.

— Инцидент исчерпан. Зачинщики уничтожены. Инструкции остаются в силе. Никаких поблажек мятежникам.

Он помолчал.

— Внешние выходы будут заминированы. Если кто-то ещё попытается взломать шлюз или выйти наружу без разрешения — взрыв. Никакого изгнания. Только смерть.

Ковалёва смотрела на него с каменным лицом. Петрова молчала.

— Для тех, кто провинился, — продолжил Волков, — отныне предусмотрен новый вид наказания. Ходка на златоустовский склад. Виноватый должен выйти на поверхность, дойти до склада, взять указанный груз и вернуться. Если вернётся с грузом — прощён. Если нет — умер. Это не кровью искупать вину. Это собственным костным мозгом.

И добавил:

— Список всего, что есть на складе, имелся у Шумилина и его заместителя. Оба мертвы. Перечень восстановлен. Теперь он у меня. И у Соколова.

Так история со Златоустовским сходом завершилась. Пришельцы, потерявшие часть своих людей при подавлении заговора и несколько человек на ходках, понемногу притихли и приняли установленный порядок. Многие из них ещё долго болели и умирали от последствий облучения, но те, кто выжил, растворились в населении бункера, добавив ему генетического разнообразия и рабочих рук.

А все подходы к горе Ямантау отныне были заминированы. Никто больше не мог прийти извне. Периметр стал абсолютным. Изоляция — полной. Выход наружу отныне означал почти верную смерть — либо от мин, либо от радиации, либо от тяжести ходки.

Гора стояла. И внутри неё люди продолжали жить. Если это можно было назвать жизнью.

Глава 11. Ересь технократов

2030–2035. Объект «Белорецк-16».

Третьячка погибла в тридцать четвёртом, когда ей было семь лет. Убийцы не были религиозными фанатиками в обычном смысле. Они верили, что Земля захвачена рептилоидами, отравившими воду, землю и воздух радиацией — потому что им подходят такие условия. Людей в «убежищах» держат как скот, заражают в больницах и убивают, а тела потом поедают под видом «переработки для сельского хозяйства». Волкова они считали главным подгорным рептилоидом, а химерных детей — его порождениями, которым предстоит возглавить новые «убежища» для выращивания людей на убой. Однажды ночью они схватили Третьячку, уволокли в дальний технический тупик, забили разводным ключом и расчленили. Кто-то притащил ворох макулатуры из брошенного книгохранилища, развёл костёр и принялся готовить мясо. Они верили, что поедание плоти рептилоидного отродья наделит их собственной силой. Пожарная сигнализация сработала, когда дым потянуло в вентиляционный короб. Бойцы Соколова добежали до того, как трапеза завершилась. Главарей казнили. Остальным дали выбор: ходка на склад или немедленная эвтаназия. Большинство выбрали ходку. Вернулись немногие. Останки тела Третьячки переработали. Имя вписали на стену — как вписывали всех.

К середине тридцатых годов в бункере оставалось около семисот человек. Реакторы держались. Вода шла. Гидропоника давала сбои, но не вставала. Люди умирали — от радиации, от старости, от тоски, которую не снимали никакие средства. И всякий раз, когда кто-то умирал, кто-то другой задавал себе один и тот же вопрос: почему полковник Волков всё ещё жив.

К 2035 году ему перевалило за пятьдесят. Он не выглядел здоровым — серое лицо, запавшие глаза, — но ходил, стоял, говорил, думал. Радиация словно обходила его стороной. Завистники говорили: случайность. Волков знал, что случайность тут ни при чём. Он считал каждую дозу. Носил просвинцованную одежду в горячих секторах. Принимал радиопротекторы. Он не надеялся на чудо. Он делал то, что должен был делать, чтобы протянуть ещё немного.

За спиной шептались: когда ж он сдохнет. Он слышал это в паузах, в отведённых глазах. Не обижался. Они имели право. Все устали.

Но сдохнуть он себе не позволял. Слишком многое не было закончено.

Инфраструктура ветшала. Трубы текли. Насосы выходили из строя. Кабели искрили. Ремонтные бригады работали круглые сутки, но их становилось всё меньше. Специалисты вымирали. Те, кто двадцать лет назад монтировал эти системы, давно лежали в могиле или были переработаны. Новые — рождённые под горой — не тянули.

Обучение развалилось. Химерные дети, которым к концу тридцать пятого году исполнилось по восемь лет, схватывали знания быстрее обычных — Первак, Первачка, Вторак, Вторачка, Третьяк, Пятерак, Пятачка. Они читали техническую документацию, задавали вопросы, от которых взрослые краснели. Но этого было мало. «У семи нянек дитя без глаза», — старая поговорка всплыла и прилипла намертво. Учителей не хватало. Программы не было. Каждый учил тому, что знал сам, а знали все разное. К пятнадцати-шестнадцати годам молодёжь выходила во взрослую жизнь с обрывками сведений и без всяких навыков.

Кузнецов докладывал Волкову об этом дважды в месяц. Голос его становился всё глуше.

— Они не могут даже насос перебрать. Я показываю. Они смотрят. Кивают. А потом делают наоборот. Не со зла. Просто не понимают, что от них требуется.

— Химеры понимают, — сказал Волков.

— Химер — пятеро. Им по восемь лет. Через десять лет они, может, что-то смогут. Но через десять лет реакторы встанут.

Волков слушал. Запоминал. Эта проблема была ещё одной в длинном списке, который он держал в голове. И к ней он тоже рассчитывал вернуться — когда нейрофизиологи подадут свою докладную.

Третьячка погибла в тридцать четвёртом, когда ей было пять лет. Убийцы не были религиозными фанатиками в обычном смысле. Они верили, что Земля захвачена рептилоидами, отравившими воду, землю и воздух радиацией — потому что им подходят такие условия. Людей в «убежищах» держат как скот, заражают в больницах и убивают, а тела потом поедают под видом «переработки для сельского хозяйства». Волкова они считали главным подгорным рептилоидом, а химерных детей — его порождениями, которым предстоит возглавить новые «убежища» для выращивания людей на убой. Однажды ночью они схватили Третьячку, уволокли в дальний технический тупик, забили разводным ключом и расчленили. Кто-то притащил ворох макулатуры из брошенного книгохранилища, развёл костёр и принялся готовить мясо. Они верили, что поедание плоти рептилоидного отродья наделит их собственной силой. Пожарная сигнализация сработала, когда дым потянуло в вентиляционный короб. Бойцы Соколова добежали до того, как трапеза завершилась. Главарей казнили. Остальным дали выбор: ходка на склад или немедленная эвтаназия. Большинство выбрали ходку. Вернулись немногие. Останки тела Третьячки переработали. Имя вписали на стену — как вписывали всех.

Болезнь Ковалёвой началась в конце тридцать четвёртого. Слабость. Ночные поты. Потеря веса. Увеличенные лимфоузлы — она сама их нащупала, стоя перед зеркалом. Петрова поставила диагноз за неделю. Диффузная B-крупноклеточная лимфома. Агрессивная форма. Без лечения счёт шёл на месяцы.

Лечить было нечем. Циклофосфамид, доксорубицин, винкристин — стандартная схема — закончились ещё пять лет назад. Преднизолон кое-как синтезировали. Ритуксимаб делали относительно много — рак давно стал второй причиной смерти после радиации, — но производство было дорогим и нестабильным, и в те самые недели, когда Ковалёвой поставили диагноз, случился локальный дефицит. Просто совпало. Она оценила иронию.

К маю тридцать пятого она уже не вставала. Боли в животе и костях стали невыносимыми — опухоль давила на внутренние органы, увеличенная селезёнка растягивала капсулу, метастазы прорастали в позвоночник. Морфина не было много лет. Вместо него медицинский блок гнал кустарную настойку из маковых головок, выращенных тут же, в гидропонных отсеках. Сырьё измельчали, вываривали, фильтровали — мутный раствор с плавающей опалесценцией. Петрова колола его трижды в день. Помогало всё хуже.

Вокруг Волкова всегда ходили слухи, один грязнее другого. Говорили, что он импотент и оттого ненавидит и женщин, и мужчин. Что он гомосексуалист, живущий с молоденькими солдатиками. Что он педофил, из извращённых побуждений вырастивший химерных детей и живущий со всеми ними одновременно. Что он некрофил, надругающийся над трупами перед переработкой. Что он зоофил, тайно содержащий для утех в самой закрытой части бункера последнюю на Земле живую свинью. Волков со слухами не боролся — бесполезно, — но они его даже забавляли своей маразматичностью.

Правда была проще. Он ещё задолго до войны начал негласно встречаться с Ковалёвой. Про неё тоже ходили слухи — что она мужененавистница и держит где-то постоянно пополняемую коллекцию заспиртованных голов мужчин, вызвавших её раздражение. Сошлись два одиночества, одно другого клыкастей.

Волков пришёл к ней вечером. Она лежала в отдельной палате, которую он распорядился выделить ей ещё в начале болезни. Глаза были открыты. Он сел на край койки. Они долго молчали.

— Ты знаешь, о чём я попрошу, — сказала она наконец.

— Знаю.

— И ты откажешь?

— Ты знаешь, что я не откажу.

Она повернула голову. Лицо осунулось. Глаза оставались острыми.

— Дим, — сказала она тихо. — Я устала. Я не хочу ждать, пока лёгкие откажут или опухоль сдавит позвоночник. Я хочу уйти сама.

Он молчал.

— Я никогда тебя ни о чём не просила. Прошу сейчас.

— Ты просишь меня убить тебя?

— Я прошу тебя дать мне уйти.

Вентиляция гудела. Где-то далеко капала вода.

— У нас есть надувная спасательная барокамера и баллон с азотом. Ты знаешь, как это работает. Стандартный способ ухода для раковых больных. Без боли. Ты заснёшь и не проснёшься.

— Я знаю, как это работает. Я учёный, забыл?

Он почти улыбнулся.

— Тогда какого чёрта ты споришь, — сказала она.

— Потому что я не хочу тебя терять.

Она посмотрела на него. Губы дрогнули — не от сарказма, а от чего-то другого.

— Ты сентиментальный дурак. Думаешь, я не знаю, что ты хочешь закончить всё это вместе со мной? У тебя на лице написано. «Хороший повод прекратить это всё». Так вот, не смей. Ты мне и так надоел до чёртиков. Я хочу уйти одна, без твоей компании. Понял?

— Понял.

— И нечего примазываться к ответственной процедуре. Ты здесь нужен. Этим детям. И этим идиотам, которые без тебя развалят бункер за месяц.

— Ты преувеличиваешь.

— Я никогда не преувеличиваю. Я учёный.

Он взял её за руку. Рука была сухой и горячей.

— Когда?

— Завтра. Я не хочу тянуть.

Он кивнул и вышел. В коридоре постоял, прижавшись лбом к холодному граниту, потом пошёл отдавать распоряжения.

На следующий день барокамеру установили в медицинском крыле. Собрались те, кого Ковалёва попросила позвать: Петрова, Громов, Морозов, Соколов, несколько старших инженеров. Остальным сказали, что главный эмбриолог умирает и хочет проститься.

Ковалёва лежала на каталке. Её уложили в надувной цилиндрический мешок — как укладывают в спальный мешок, — загерметизировали швы снаружи, подсоединили баллон с азотом. Она обвела взглядом собравшихся и остановилась на Волкове.

— Я хочу, чтобы все знали: я не жалуюсь. Я прожила на пятнадцать лет дольше, чем должна была. И я кое-что сделала. То, что останется после меня, — не здесь, так там.

Она помолчала.

— Ну что ж, счастливо оставаться! С собой не приглашаю.

Кое-кто опустил глаза. Петрова сжала губы.

— Полковник. Вы обещали не произносить речей.

— Я не произношу, — сказал Волков. Голос его был ровным.

— Вот и не начинайте. Прощайте.

Она повернула кран сама. Азот пошёл в камеру.

Прошло две минуты. Три. Она закрыла глаза. Сознание ушло резко, одномоментно — вместе с последним выдохом. Дыхание остановилось. Волков смотрел на мешок. Кто-то из инженеров переступил с ноги на ногу.

Около полутора минут тишины.

Затем из груди Ковалёвой вырвался глубокий, шумный, судорожный вдох — полной грудью, словно лёгкие отказывались признавать смерть. Долгая пауза. Потом ещё вдох. Ещё. Дыхание Куссмауля: ритмичное, механическое, страшное в своей бессознательной силе. Так продолжалось минуты две. Постепенно вдохи становились всё мельче и нерегулярней, паузы — длиннее, пока не прекратились совсем.

Волков стоял неподвижно. Лицо его было каменным. Потом повернулся к присутствующим.

— Эта трагедия имеет масштаб намного больший, чем способно осознать подавляющее большинство из вас. Тех, кто способен осознать, прошу не распространять панику. Во избежание.

Никто никогда так и не спросил его, во избежание чего.

Он развернулся и вышел. Соколов потом говорил, что полковник не спал трое суток.

А работы было много.

Преступность росла уже несколько лет. Кражи пищевых брикетов. Проституция за лишнюю порцию. Появилась и наркомания — маковую соломку для медицинских целей растили централизованно, но утечки происходили постоянно, и самодельная опийная настойка гуляла по жилым отсекам. Централизованно растили и коноплю — скорее для антидепрессионных целей. Курить было нельзя: открытый огонь — преступление, караемое ходкой. Поэтому из конопли централизованно выпускали «пирожки» на основе пищевых батончиков. Население требовало увеличения дозировок, и основные попытки хищения касались именно их.

Соколов боролся, но людей у него было мало, а объект — слишком велик. В тридцать третьем Волков приказал установить камеры во всех жилых помещениях и коридорах. Сопротивлялись даже ближайшие помощники — говорили о «цифровом концлагере». В начале 34-го пропали двое детей. О «концлагере» больше не говорили.

Оператор, который должен был заметить движение на экране в ночь убийства Третьячки, спал. Волков не стал его наказывать. Толку не было. Вместо этого он приказал перевести всё питание в столовые. Есть и пить — только под наблюдением. Хранение пищи вне столовых — запрещено. Учёт пайков ужесточили до уровня наркотических препаратов.

Тогда же он пришёл к Громову.

— Мне нужна система, которая заменит операторов. Искусственный интеллект. Без сна и без ошибок.

— У нас нет для этого вычислительных мощностей. Квантовый сопроцессор едва тянет расчёты по проекту, который вы же и утвердили.

— Используйте его.

— Это как забивать гвозди микроскопом.

— Забивайте.

Громов пожал плечами. Так начался второй этап — тот, который позже назовут «ересью технократов».

Специалисты по квантовым компьютерам работали над проектом почти десять лет. Их привезли в убежище в самом начале войны, в двадцать пятом, — тех самых, кого выдёргивали из закрытых институтов и везли на Ямантау спецбортами. Первые год-два ушли на обустройство, на отладку оборудования, на то, чтобы запустить квантовый сопроцессор — китайский, на сверхпроводящих флаксониумных кубитах, — который с тех пор тянул расчёты. Их самих постоянно привлекали туда же, куда и двигателистов, — к ремонту электрики, к обслуживанию компьютеров, к любым задачам, требовавшим квалификации. Но заниматься «Астрономиконом» им почему-то не запрещали. Времени на это оставалось до обидного мало — «Хобби — в свободное от работы время!», и фраза эта давно уже завирусилась и применялась к месту и не к месту.

В середине тридцать пятого они наконец запросили официальный доклад перед Советом.

Конференц-зал был заполнен. Петрова, Морозов, Соколов, Кузнецов, Громов, несколько инженеров. Химерных детей в зал не пустили, но они сидели в коридоре под дверью и слушали.

Громов встал. Он был сух, как всегда, а глаза блестели нездоровым блеском — хронический недосып и, возможно, начальная стадия лучевой катаракты.

— Мы нашли способ. Теоретический, но обоснованный. Квантовый сопроцессор способен существовать в суперпозиции состояний. В многомировой интерпретации это даёт доступ к полному множеству параллельных реальностей, порождённых каждым квантовым событием. Мы не можем физически переместиться в другую реальность. Но можем передать информацию. А информация, закодированная в нейронных связях, — это и есть сознание.

Зал молчал. Волков сидел неподвижно.

— Мы вычисляем целевое состояние, в котором ядерная война не началась, а нужная временная точка находится минимум за сорок лет до нашего времени. Нейроинтерфейс, подключённый к мозгу добровольца, через серию сверхкоротких квантовых импульсов коллапсирует волновую функцию нейронной сети. Сознание добровольца перестаёт существовать здесь — и продолжает существование в мозгу реципиента в целевой реальности. Ребёнка. Подростка. Это не путешествие во времени. Это квантовое туннелирование сознания через мультивселенную. Никаких парадоксов. Либо получится, либо нет.

— Мы назвали его «Астрономикон», — добавил он.

Волков хмыкнул.

— От скромности явно не умрёте! Астрономикон, китайского производства, — сказал он. — Прелестно! «Китаец продал душу Дьяволу, через две недели сломалась!».

В зале раздался возмущённый ропот. Громов поморщился. Кто-то из китайцев, сидевших у стены, покачал головой. Один из них — тот, что говорил по-русски лучше остальных, — подался вперёд.

— Полковник, это замшелые представления из третьей четверти двадцатого века. Китайская электроника — отличная. Главное, чтобы на ней не было надписей. Ни на латинице, ни тем более на кириллице. Только иероглифами — тогда нормально. Иначе действительно можно влететь.

Волков хмыкнул ещё раз, но ничего не ответил.

Тут поднялся один из нейрофизиологов — пожилой, с лицом человека, который привык, что его слушают. Он не был руководителем группы, но был старше всех по статусу.

— Это выходит за пределы моей специализации, — медленно произнёс он, — но в первом приближении это немного напоминает шизофрению.

По залу пронёсся шумок. Громов повернулся к нему.

— Иные предложения есть?

Нейрофизиолог не сел. Он стоял, глядя на Громова.

— Предложение есть. Вопрос, — сказал он. — Вот что если через это наше квантовое туннелирование в той реальности как раз атомная война и начнётся?

Тишина стала глубже. Кто-то из инженеров затаил дыхание. Громов открыл рот, но нейрофизиолог не закончил.

— Мы пытаемся спасти свой мир, посылая сознание туда, где всё хорошо. А что, если наша интервенция — это искра? Что, если именно наш сигнал запустит цепочку событий, которая приведёт к войне? Мы говорим о квантовом коллапсе, о суперпозиции, о том, что сознание — это информация. Но информация меняет реальность. Вы уверены, что мы не станем причиной того самого пожара, от которого бежим?

Он сел. Громов стоял, вцепившись в спинку стула.

— Уверены, — сказал он, и голос его прозвучал громче, чем он, вероятно, хотел. — Потому что модель исключает такую вероятность. Целевая реальность отбирается по критерию отсутствия ядерного конфликта в заданный период. Мы не запускаем войну. Мы выбираем мир, в котором она не началась.

— Модель исключает, — повторил нейрофизиолог. — Модель. А реальность?

Громов не ответил сразу. Он посмотрел на Волкова. Волков смотрел на него.

— А что касается шизофрении, — сказал Громов, и голос его зазвенел, — у меня такое впечатление, что планета нездоровым образом сошла с ума ещё до ковида, превратившись в инфекционное отделение психиатрической больницы. И теперь кто первый халат надел, тот и психиатр. Я, как можете видеть, в халате.

Волков ничего не сказал. Он сидел, положив руки на стол, и смотрел на Громова. Потом перевёл взгляд на нейрофизиолога. Потом — на китайцев у стены.

— Благодарю за доклад. Заседание окончено. Все свободны.

Люди разошлись. Волков остался сидеть один.

Он не знал, что думать. Ему не хватало знаний. Чтобы оценить идею Громова, нужно было разбираться в квантовой механике — в многомировой интерпретации, коллапсе волновой функции, проблеме измерения. В квантовых вычислениях: кубиты, сопроцессоры, ограничения. В нейрофизиологии: нейронные сети, кодирование сознания, синапсы. В нейроинтерфейсах: способы подключения, разрешение. В теории информации: что такое информационный пакет сознания. В причинности: почему это не нарушает фундаментальные законы. Возможно, в философии сознания.

Ничего этого у Волкова не было. И не было никого, кому он мог бы довериться. Ковалёвой больше не было. Громов был заинтересованным лицом. Китайцы — кто знает, что у них на уме. Петрова — врач. Соколов — солдат. Кузнецов — механик.

И ещё один вопрос не давал ему покоя. Допустим, всё получится. Допустим, они передадут информацию — его сознание, его память, его приказы — в другую вселенную. В ту, где всё хорошо. В ту, где войны не было. А им-то что? Зачем? При чём тут спасение, когда все здесь уже успешно не спаслись?

Он не находил ответа. Возможно, ответа и не было. Возможно, Громов прав, и единственный смысл — в том, чтобы хоть одна версия реальности уцелела. Хоть одна. Не эта.

Он вспомнил о докладной записке, полученной от нейрофизиологов несколько дней назад. Пространный документ, объясняющий, чем они занимались все эти годы и почему их не следует перебрасывать на ремонт канализации, как ракетчиков.

Волков тогда пробежал записку глазами и отложил. Теперь он понял, что именно её нужно изучить в первую очередь. Если кто и мог оценить идею Громова, то те, кто работал с мозгом напрямую.

Он вытащил записку из ящика и начал читать. Вентиляция гудела. Лампы мерцали. Где-то внизу химерные дети учили уроки.

Глава 12. Проект «Интеграция»

2035–2040. Объект «Белорецк-16».

Документ, который Волков извлёк из ящика, назывался сухо: «О перспективах замкнутых нейрокогнитивных интерфейсов для ускоренного приобретения навыков и аутсорсинга знаний». Авторы — группа китайских нейрофизиологов и двое русских инженеров, ещё живых. За полтора десятилетия китайцы выучили русский до свободного владения, так что текст был грамотным и почти без ошибок.

Начинался он с анатомии. Электрод не заменит синапс. Стимулировать нейрон током — всё равно что рисовать схему микропроцессора, пропуская электричество по куску провода. Навыки закодированы не в активности отдельных клеток, а в синаптических весах между тысячами нейронов. Произвольно менять эти веса снаружи мы пока не умеем. Но можем другое.

Дальше шли три идеи. Первая: протез навыка. Подключиться к моторной коре и соматосенсорной зоне, снять намерение, вернуть сенсорику. Сознание отдаёт команду, внешняя нейросеть отрабатывает детали, человек чувствует себя оператором невиданной машины. Отключился — навык исчез. Вторая: аутсорсинг знаний. Мысленный запрос к внешней квантовой системе — и мгновенное ощущение инсайта, словно ты всегда это знал. Информация хранится вовне, мозг — терминал. Отключился — амнезия. Третья: медитативное обучение. Через замкнутую петлю «мозг — симулятор — обратная связь — мозг» можно гонять нейроны по тысячам циклов в час, минуя медленную физику реального мира. Результат — настоящие навыки, натренированные в обход мышц.

Волков читал два часа. Потом отложил бумагу и долго смотрел в стену.

Идея была безумна ровно настолько, чтобы сработать. Или не сработать.

Он вызвал Громова и главного нейрофизиолога, того самого пожилого китайца, который говорил о шизофрении. Разговор шёл за закрытыми дверями. Волков приказал готовить две параллельные программы.

Первая — «Внешний контур». Подростков с двенадцати лет будут подключать к обучающим нейросетям, развёрнутым на квантовом сопроцессоре. Они получат готовые прикладные навыки: управление насосами, диагностику электрики, контроль гидропоники. При отключении навык будет теряться. Значит, операторы должны быть подключены постоянно, как пилоты к автопилоту. Смены — короткие, по два-три часа, чтобы не перегревать кору. Это помогло удержать инфраструктуру на плаву, но породило новые проблемы: люди, привыкшие полагаться на внешний разум, теряли способность действовать самостоятельно, и любая авария становилась катастрофой, если интерфейс отказывал.

Вторая — «Внутренний контур». Химерные дети, которым в 2035 году исполнилось по шесть лет, станут первыми учениками. Никаких внешних готовых знаний. Только замкнутые петли обратной связи: считывание моторной коры, симуляция, возврат ошибки, поощрение. Тысяча часов практики за десять часов медитации. Через несколько лет они начали превосходить взрослых в скорости реакции и способности к обучению, но до полноценной замены уходящим специалистам было ещё далеко.

Волков выбрал третий путь. Он решил подключиться сам к «Астрономикону» напрямую. Ему нужны были знания — не навыки, а именно знания. Квантовая механика, нейрофизиология, теория информации. Всё, чего ему не хватало, чтобы оценить проект Громова. Он понимал риск. Нервная система в его возрасте не обладала пластичностью ребёнка. Но другого способа не было.

Для подключения использовали технологию, которую нейрофизиологи доводили до ума все последние годы. Она называлась «Вшивка» и была универсальным трансдермальным интерфейсом — не только для нервов, но и для подключения магистралей к естественным сосудам, для крепления протезов и экзоскелетов напрямую к костям. За годы до войны её разрабатывали в глубокой тайне совместные китайско-российские группы, и после краха поверхности все наработки оказались здесь, в бункере.

Технически это выглядело так. В коже делали микроотверстия — по методикам, позволявшим обходить сосуды и вживлять миллионы металлопластиковых спиц масштабом в единицы микрометров толщиной. Каждая спица была покрыта имитирующим состав дермального внеклеточного матрикса гидрогелем и пронизана каналами, куда регулярно вводили коктейль факторов роста и дермальное внеклеточное вещество — чтобы соседствующие ткани не фиброзировались и не осумковывались, образуя свищи. На границе между живой плотью и металлопластиком, на протяжении примерно сантиметра, шёл плавный переход: сначала спиц было меньше, чем биологического вещества, потом — больше, а затем они сливались в сплошную искусственную поверхность. Никаких резких границ. Кожа переставала быть непроницаемой преградой. К этой поверхности можно было подключить разъёмы самого разного назначения — от нейроинтерфейсных кабелей до силовых магистралей экзоскелета или сосудистых переходников.

Электродов требовалось несколько десятков тысяч. При таких объёмах беспроводная передача данных была исключена — ненадёжное баловство в принципе, а не только в условиях бункера. Только прямое проводное подключение.

Подготовка заняла несколько месяцев. Волков лежал в кресле, опутанный проводами, пока внешняя сеть гнала в его мозг пакеты семантических векторов. Он не учился в обычном смысле. Он просто вдруг начинал понимать. На мгновение ему открывалась вся картина — многомировая интерпретация, коллапс волновой функции, квантовые кубиты, — и он ощущал это как собственное знание. Потом сеанс заканчивался, и знание уходило. Оставался только след. Ощущение, что он это знал. Но спроси его — он не мог бы объяснить.

Он продолжал сеансы годами. Результат был странный. В подключённом состоянии он становился гением. В отключённом — беспомощным человеком с чувством утраты, как при ранней деменции. Он помнил, что знал, но не помнил, что именно. Это сводило с ума.

Тем временем бункер менялся. Чем меньше людей оставалось, тем сильнее становились страхи. Бункер, всегда бывший крепостью, превращался в склеп. Люди боялись темноты — а темнота теперь была повсюду. Волков приказал увеличить освещённость во всех жилых помещениях, но старые люминесцентные светильники один за другим выходили из строя, и их приходилось заменять экономно — светодиодными матрицами, снятыми с гидропонных линий.

Развивалась паранойя. Люди шарахались от звуков, замолкали, когда кто-то проходил мимо, перешёптывались за спинами. Кто-то пустил стишок, и он разошёлся мгновенно, как зараза:

Закрывай покрепче дверь —

В коридорах бродит Зверь.

Никто не знал, что это за Зверь. Но все знали, что он там.

Появился новый обычай. Нежизнеспособных новорождённых с уродствами — а таких рождалось всё больше — стали называть «Мляками» и приносить в жертву, сбрасывая в шахты. Пробраться к открытым шахтам было трудно: администрация карала за это нещадно, выставляла дополнительные посты, проверяла ограждения. Но люди всё равно находили лазейки — пролезали за барьеры, спускались в темноту и сбрасывали младенцев в вертикальные заброшенные шахты, зачастую выходя за радиационно обеззараженный периметр. Иногда в шахты летели куклы вместо детей: женщины мастерили их из соломы и ненужных обрывков, нарекали «Мляками» и бросали в темноту — верили, что такое жертвоприношение поможет родить здорового. Никто не признавался. Все отводили глаза.

К 2038 году в бункере оставалось мене трехсот пятидесяти человек. Главный инженер Кузнецов умер в начале 2040 года. Септическая бактериально-вирусная пневмония развилась стремительно: сказались годы хронического облучения, изношенный иммунитет и общая деградация здоровья населения. Антибиотиков практически не осталось — из всего спектра удалось наладить собственное производство лишь некоторых препаратов пенициллинового ряда. Взамен медицина активно использовала каннабидиол и каннабигерол — именно ради них в первую очередь и выращивали коноплю. Петрова боролась за Кузнецова пять дней, но старческий организм не справился с вирусной нагрузкой. Кузнецов угас в сознании, до последнего часа пытаясь диктовать указания своему преемнику — молодому технику, который ещё десять лет назад не умел перебрать насос.

Эпидемии были постоянным фоном бункерной жизни. Скученность, отсутствие солнечного света, хронический стресс и ослабленный радиацией иммунитет создавали идеальную среду для любой заразы. Медики десятилетиями вели яростные бои с респираторными инфекциями, туберкулёзом, гепатитом и грибковыми поражениями. Карантинные отсеки, построенные ещё до войны, использовались постоянно. Маски и перчатки стали повседневной одеждой. Каждую вспышку удавалось гасить ценой огромных усилий и неизбежных жертв. Но каждая новая вспышка была чуть тяжелее предыдущей, а ресурсов для борьбы становилось всё меньше.

К 2040 году население бункера сократилось до менее чем двухсот человек. Реакторы ещё держались, но топливные сборки отсчитывали последние годы. Вода шла. Гидропоника давала сбои, но не вставала. Люди умирали — от радиации, от старости, от тоски, которую не снимали никакие средства.

Волков к этому времени вынужден был признать: ясности не прибавилось. Чем больше он понимал в подключённом виде, тем меньше доверял Громову в обычном. Физико-математическая часть изучаемых дисциплин — его профильное образование никуда не делось — уносила в непредставимые для человеческого сознания абстракции, и громовский энтузиазм делался понятен. Квантовая механика, многомировая интерпретация, коллапс волновой функции — всё это было почти красиво в своей безумной логике. Но нейрофизиологические и кибернетические аспекты тянули в противоположную сторону. Они указывали на бессмысленность и бесполезность всей затеи, вызывая сомнения не в проекте даже — а в необходимости существования вообще в принципе. Такой получился коктейль.

Однажды, будучи подключённым к «Астрономикону», он вызвал Громова в командный центр. Тот явился — как всегда, сухой, с нездоровым блеском в глазах. Волков сидел в кресле, провода тянулись от его головы к стойке сопроцессора. Он говорил медленно, слова давались тяжело — интерфейс требовал концентрации.

— Я прочёл всё, что вы написали. Я потратил годы, пытаясь понять. И вот что я думаю. Ваш проект — шизофрения. При чём тут спасение? Мы уже не спаслись. Передать информацию в другую вселенную — зачем? Чтобы там тоже всё рухнуло? Чтобы мы стали искрой, которая подожжёт их мир? Вы сами не понимаете, что делаете.

Громов побледнел. Он не ответил. Вместо этого он сунул руку в карман и что-то нажал — очевидно, миниатюрный передатчик, активирующий ту самую передачу информации, о которой шла речь в его докладной записке.

Волков тут же потерял сознание. И тут же очнулся.

Ничего не изменилось. Те же стены. Та же вентиляция. Те же лампы.

Громова в комнате не было. Он убежал. Топот затих в коридоре.

Волков отключился от интерфейса и долго сидел, ощупывая голову. Он не заметил никаких перемен. Никакого вселенского сдвига, никакого голоса из параллельного мира. Всё было по-прежнему.

Громова нашли через полтора часа. Он сидел в дальнем техническом тупике, том самом, где когда-то убили Третьячку. Он был под грибами — это было видно сразу: расширенные зрачки, бессвязное бормотание, реакция на невидимые стимулы. Он переживал классический «бэд трип». Сидел, вжавшись спиной в холодный гранит, и дрожал. Смотрел в пустоту и что-то шептал. Потом закричал и попытался отползти, увидев протянутую руку Соколова. Ему казалось, что стены плавятся, что из темноты выходят лица мёртвых, что за ним пришли. Он рыдал и умолял не забирать его. Потом замолк и уставился в одну точку, раскачиваясь взад-вперёд.

Его отнесли в медицинский блок. Петрова сделала всё, что могла. Грибной психоз со временем прошёл.

Волков не стал его наказывать. Громов и так наказал себя сам.

Волков больше не подключался к «Астрономикону». Он решил, что знаний достаточно и без него. Он знал, что ничего не знает. И, возможно, это было самым ценным знанием из всех.

- - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - - -

Примечание: приношу огромную благодарность Александру и Людмиле Белаш за украденные у них название ("Мляка"), концепцию, и стишок.

Глава 13. Темный Финал

2041 год. Объект «Белорецк-16».

К началу сорок первого года в бункере оставалось чуть больше ста человек. Реакторы встали окончательно. Геотермальные установки тянули на пределе, отдавая энергию только гидропонике и очистке воды. В жилых отсеках свет горел три часа в сутки. Воздух стал холодным и спёртым. Еды, впрочем, хватало — людей было слишком мало, чтобы съесть всё, что выращивали теплицы.

Первачка умерла в марте. Острый лейкоз. Ей было двенадцать лет. Лечить было нечем — химиотерапия, которую когда-то пытались синтезировать, давно закончилась, и новых попыток не предпринимали. Может, оно и к лучшему: лечение лишь затянуло бы мучения. Петрова могла только обезболивать опийной настойкой из маковых головок. Наркотические анальгетики ещё оставались. Первачка угасла в сознании, без боли. Тело переработали. Имя вписали на стену — одно из последних, потому что свободного места почти не осталось.

Волков стоял у мемориальной стены, глядя на свежую надпись. Рядом были имена Первака, Ковалёвой, Кузнецова, Третьячки. Он не плакал. Он разучился плакать много лет назад.

Громов прибежал через час после похорон. Он размахивал планшетом — распечаток не делали уже года три, не было ни бумаги, ни ресурсов. Лицо его, осунувшееся и серое, сияло.

— Полковник! Вы только посмотрите! — он ткнул пальцем в экран. — Падение скорости квантовых операций! Полтора процента! И оно началось ровно в тот момент, когда вы потеряли сознание! Это арифметическая прогрессия! Вы понимаете, что это значит?!

Волков посмотрел на график. Кривая ползла вниз.

— Это значит, что Ваш компьютер ломается, — сказал он.

— Нет! — Громов почти смеялся. — Это значит, что всё работает! Вы — спаситель человечества! Я же говорил!

Никто не понимал, о чём он говорит. Громова давно списали в безобидные сумасшедшие. Он больше не участвовал в исследованиях, только обслуживал серверы и квантовый сопроцессор. Но сейчас он был счастлив, как не был счастлив никогда.

Волков отмахнулся. Ему было не до Громова. Мерцающие скотомы снова поползли по обоим глазам.

Сначала это были просто цветные пятна. Зубчатые, зигзагообразные узоры — сине-зелёные, жёлтые, режущие глаз неестественной яркостью. Они появлялись внезапно и так же внезапно исчезали. Петрова предположила мигрень. Волков знал, что это не мигрень.

Все «Вшивки» были удалены ещё в конце тридцать восьмого. Факторы роста, необходимые для поддержания нейрошунтов, перестали производить в тридцать седьмом, запасы подошли к концу, и оставлять интерфейс в коре было нельзя — началось бы отторжение. Сама процедура была несложной: аккуратно вытащить электроды, как удаляют дренаж. Опийная настойка ещё имелась, так что обезболивание было. Волков перенёс всё спокойно.

А потом начались припадки.

Первый случился через несколько недель после операции. Он стоял у консоли, разговаривал с Морозовым, и вдруг рухнул. Тело выгнулось дугой, изо рта пошла пена. Морозов едва успел подложить ему под голову свёрнутую куртку. Припадок длился три минуты. Волков очнулся с разбитым языком и головной болью, которая не проходила сутки.

Врачи сказали — осложнение. Неудачное извлечение нейрошунтов. Что-то повредили в коре, что-то зарубцевалось неправильно. Эпилептические припадки — закономерный итог.

Они участились. Дважды в неделю. Потом через день. Потом каждый день. Скотомы стали ярче, узоры — сложнее. Волков видел зигзаги и спирали, которые не могли существовать в природе, геометрические фигуры невозможных цветов, которые пульсировали и переливались, заслоняя реальность.

А потом начали меняться законы природы.

Первыми заметили не люди — приборы. Датчики на внешних шахтах фиксировали падение температуры, которое не могли объяснить климатические модели. Спектрометры, те немногие, что ещё работали, показывали изменения в спектре излучения — но к тому времени уже никто не смотрел на приборы.

Люди просто чувствовали: что-то не так. Воздух стал другим. Тишина стала глубже. Даже привычный гул геотермальных турбин, казалось, изменил тональность.

Волков знал, что это конец. Не бункера — чего-то большего. Он чувствовал, как его сознание, уже повреждённое припадками, начинает распадаться. Мысли путались. Воспоминания перемешивались. Он видел Ковалёву, живую, стоящую в дверях. Видел Первака, играющего в коридоре. Видел солнце — настоящее, довоенное солнце, которого он не видел шестнадцать лет.

Последний припадок случился в командном центре. Волков стоял у стены, напротив списка погибших. Перед глазами развернулась скотома — огромная, во всё поле зрения, пульсирующая синим и золотым. Одновременно тело свело судорогой. Он рухнул, ударившись головой о пол. Из горла вырвался хрип.

Сознание меркло. Скотома расширялась, пожирая остатки реальности. Зигзаги и спирали смешивались, образуя воронку. Воронка затягивала его в себя. Где-то далеко он слышал голос Громова, всё ещё радостный, всё ещё безумный: «Вы спаситель человечества! Спаситель!»

Потом пропал и голос.

Осталась только чернота. Абсолютная. Всепоглощающая. В ней не было ни звука, ни мысли, ни времени. Она была всем.

* * *