Попаданец

Попаданец. Глава 1

Марк открыл глаза и успел выключить будильник за секунду до звонка. Маленькая победа над механизмом.

Квартира встретила его привычной тишиной. Белые стены, белый шкаф-купе. На белых плечиках — чёрные рубашки и пиджаки, выстроенные по сезону и длине. Чёрные джинсы — идеальными, математически выверенными стопками на полке. Носки — рулонами, каждая пара в своей ячейке.

Прошёл на кухню. Поставил на плиту чайник, наполненный вечером ровно на одну треть. Взял одну чашку из сервиза. Поморщился и поправил нарушенный строй. Теперь хорошо: чёрные чашки на белой столешнице стоят идеально ровно, параллельно краю.

— И почему я живу один? — мрачно спросил у себя. И тут же ответил: — Потому что люди — это хаос.

* * *

Ровно в девять он открыл дверь в офис.

— Привет, Марик, — буркнула Ирэна, не отрываясь от флипчарта.

Элен махнула рукой, деловито уткнувшись в эскизы. Соня не обратила внимания: раскачивалась в наушниках под неслышную музыку.

Лиза сидела на подоконнике.

Марк заметил её сразу. Красное платье — немыслимое, как она сама. Белокурые волосы рассыпались по плечам. Болтает ногой в туфле на шпильке — каблук царапает паркет с отвратительным звуком, а от пряжки разлетаются возмутительно безвкусные искры.

Он изобразил «покерфейс» и прошёл к своему столу.

— Марик, схема готова?

— Готова.

— Хвались!

Разложил чертежи. Проверил — бумаги лежат идеально ровно, углы под девяносто градусов, края не свисают.

Лиза мягко, как кошка, спрыгнула с подоконника.

— А что это ты сегодня такой каменный?

— Работаю.

— Работать можно и с нормальным человеческим лицом.

Марк хотел ответить что-то колкое — про её вечный беспорядок, про то, что она не понимает принципов дисциплины.

Но Лиза опередила:

— Ты вчера сбежал. Просто встал и ушёл, даже не попрощался.

Вчера он проводил её домой, потом они целовались у двери, а потом он сказал: «Я люблю тебя». Сам не понял, как это вышло. Слова вырвались как-то рефлекторно, бесконтрольно…

— У меня были дела.

— Дела-а-а, — голубые глаза распахнулись, ресницы гневно затрепетали. — И они образовались прям в моменте? Срочно приспичило пересчитать носки? Или разложить трусы по линейке?

— Это называется порядок.

— Это называется трусость!

Марк вскочил чёрной узкой молнией, во весь двухметровый рост. Чтобы не вспылить, впился рукой в угол стола так, что побелели костяшки.

— Ты ничего не знаешь.

— А ты не даёшь узнать! Ты прячешься за своей стеной и думаешь, что это безопасно. А стена не защищает, она изолирует.

— Моя стена — моя проблема.

— Твоя проблема в том, что ты боишься её сломать.

— Знаешь что, — Марк сгрёб документы. — Я пойду работать в другое место.

— Скатертью дорога, — выкрикнула Лиза. — Давай, беги! Как вчера. Как всегда!

Он вышел, шарахнув дверью — не планировал, но рука не рассчитала.

* * *

В коридоре остановился и прислонился к стене, чтобы отдышаться. Сердце в груди колотилось, рискуя взорваться.

«Страх изолирует. Ты боишься».

Она права. Это бесит больше всего.

Он не мог вернуться в офис, не мог работать, не мог ехать домой — там тишина, которую он сегодня не вывезет.

Вышел на улицу и пошагал к Фонтанке. Дождь, сыро — хорошо. Холодно — тоже хорошо.

Он дошёл до Аничкова моста. Сам не знал зачем, просто ноги понесли. Остановился только у первой из Клодтовских скульптур.

— Интересно, а кто я в этих отношениях: конь или человек? Кто кого укрощает?

Марк оперся о чугунное ограждение и засмотрелся на воду.

Он думал о Лизе. О стене, которая не защищает, а изолирует. О том, что она права, а он не может ничего с этим сделать.

Потому что, если сломать стену, внутрь хлынет хаос. А он знает, что такое хаос. Видел. Пережил. Построил систему безопасности, чтобы не вернуться туда.

В друг что-то поменялось.

Волны перестали перекатываться, вода замерла и стала гладкой, как стекло, а в ней — не его отражение…

Чужое лицо. Скуластое, с узкими глазами, золотисто-тёмными, как старая бронза. Волосы длинные, чёрные, блестящие, собраны в пучок на затылке. Одежда непонятная — что-то чёрное с высоким воротом, смутно знакомое.

Узкие глаза полыхали золотым огнем и смотрели на Марка в упор, не моргая.

Его окатила волна лютого страха, сердце запрыгало в горле и пальцы судорожно сжали чугун.

— Эй, — сказал Марк чужим, хриплым голосом. — Эй, ты кто?

Вода дрогнула, пошли круги, лицо расплылось и исчезло.

Марк шарахнулся. Прохожий покосился, отгородился зонтом и ускорил шаг. Наверное, подумал, что пьяный или псих.

— Показалось, — сказал вслух, но сам себе не поверил.

Развернулся и рванул домой.

В квартире запер дверь на все замки. Проверил окна — закрыты. Сел в кресло, не раздеваясь.

Зажмурился и тут же увидел золотой огонь.

Открыл глаза — ничего, квартира как квартира, трещина на белом потолке.

Он не верил в чудеса — он верил в схемы, чертежи и системы безопасности.

Но сегодня матрица дала сбой.

Попаданец. Глава 2

Ночь не принесла покоя. Крайне непривычное и тревожное ощущение. Много лет назад Марк приучил себя спать полезно: лежа на спине, ноги вытянуты, одеяло до середины груди, руки по швам поверх одеяла. Он засыпал сразу же, как принимал эту позу, и просыпался за мгновение до звонка будильника.

Но не сегодня! Он смотрел в белый потолок и считал трещины. Точно знал, что их три -- специально оставил во время ремонта, чтобы раздражали. Самая длинная от люстры к углу, короткая над шкафом, и тонкая, едва заметная, над кроватью.

Стоило прикрыть веки, как перед ним всплывали узкие щели, пылающие злым золотым огнем.

-- Это стресс! Я не схожу с ума. Всего лишь переутомление и конфликт с Лизой, вот организм и сбоит.

Золотые глаза иронично сощурились и, кажется, не поверили ни одному слову.

* * *

Утром, первым делом, набрал Ирэну: — Я заболел. Пару дней не выйду.

Ирэна сухо ответила: — Понимаю. Но работу сдай. Схемы мне нужны, я не могу остановить работу агентства из-за вашей…лавстори.

— Они готовы. Я отправлю.

— Хорошо. Выздоравливай.

Она отключилась. Марк немного постоял с телефоном в руке, потом закинул чертежи на почту и нажал «отправить». Дело сделано.

Он оделся: чёрные джинсы, чёрный бадлон, чёрная куртка. Всё ровно, без сюрпризов.

Сунул руку в карман и наткнулся на маленький гладкий камень с розоватыми гранями.

Немного покрутил в руке и вспомнил, что камушек всучила ему Лиза неделю назад. Буркнула: «Это тебе. Носи с собой». Он хотел спросить зачем, но не спросил.

Марку показалось, что внутри камня будто что-то пульсирует. Сжал теплый кругляш в кулаке и как будто стало легче, отпустило. Сам не понял почему.

* * *

Улица встретила его прохладным ветром с Невы. Марк зашагал мимо старых домов, витрин с бронзовыми фигурками и фарфоровыми чашками, мимо людей, которые куда-то спешили и толкались.

Он ни о чём не думал. Сжимал камушек в правом кармане и просто шёл.

Ноги сами свернули в арку, потом в переулок, в другой, третий. Дома стали ниже, окна глуше, исчезли рекламные вывески. Марк не узнавал это место.

На деревянной двери висела старая табличка с облупленной краской – настолько старая, что надпись уже не разобрать. Он остановился и дверь гостеприимно открылась сама.

Внутри было темно и пахло старым деревом, сухими травами, чем-то ещё, вроде давно замершего времени.

Витрины уходили вверх, вплоть до деревянных потолочных балок.

За стеклом лежали странные вещи: часы с обломанными стрелками, очки без стёкол в тонкой оправе, плюшевый заяц с оторванным ухом, маленькие пузырьки, наполненные разноцветными жидкостями, письма в конвертах без марок.

— Шалом!

Марк обернулся. Из сумрака вышел невысокий, сутулый старик: седая борода, морщины, пейсы, ермолка на голове, а в глазах сочетание печали и насмешливых искорок.

— Мазел тов.

-- Что?

-- Я говорю, вам повезло.

-- Почему это?

— Потому, что я здесь всегда, но видит меня далеко не каждый. Вы видите.

— Что это за место?

— Магазин редких и уникальных вещей.

-- И в чем их редкость?

Старик усмехнулся: -- Вот, к примеру, что это, по-вашему?

— Часы, только стрелки сломаны. Это кому-то нужно?

— Это не часы, это закончившееся терпение. Мне продал их один человек, когда понял, что терпеть больше не в силах. Если прислушаться, можно поймать момент, когда пора остановиться.

Марк отшатнулся.

— А заяц с оторванным ухом?

— Это очень грустная история. Это бескорыстная детская привязанность, — старик взял игрушку с полки и бережно стряхнул с неё пыль. — Её оторвали от сердца и осталась только игрушка: без уха и без тепла.

— А очки?

— Очки без стёкол, — старик водрузил их на нос. — Это способ видеть чужую душу. Но мало кто хочет на это смотреть, слишком больно.

-- Боюсь спросить про остальное.

-- В принципе, правильно боитесь, но я все же отвечу – пузырьки, это непролитые слёзы, а письма… Там много чего: вера, надежда, любовь. Проблема в том, что ни одно из них не дошло до адресата.

-- Грустный какой-то у вас товар. Неужели находятся покупатели?

— Это как посмотреть, -- старик покряхтывая зашел за прилавок и устроился там поудобнее. -- Ты пришёл не случайно, парень. Здесь не бывает случайных людей.

— Я просто гуляю.

— Ноги сами привели? Так бывает, когда душа знает, куда надо, а разум ещё нет.

Марк открыл было рот, чтобы возразить, но старик перебил: -- А ну-ка, покажи, что у тебя в кармане.

— С чего бы это?

-- Да я и так знаю. У тебя там камень. Маленький такой, круглый, с розовыми прожилками.

Изумленный Марк вытащил руку из кармана и разжал ладонь.

— Камень называется «Утешитель». Его купила неделю назад милая девушка. Расплатилась со мной своей уверенностью и способностью не чувствовать страха. Она искала подарок для дорогого человека, который не знает, как победить свой страх перед жизнью. Ты ведь и есть тот человек. Я прав?

Марк молча качнул головой.

— Не хочешь говорить — не надо. Я и так всё вижу: ты прошёл через ад, выбрался, построил крепость из порядка. Тебе там безопасно и холодно.

— Я не умею иначе…

— Я знаю, — старик печально вздохнул. — Ты не умеешь быть счастливым, поэтому создал новый ад: спокойный, стерильный, без неожиданностей. Ты благополучен, у тебя есть деньги, работа, квартира. Иллюзия дружбы. Иллюзия жизни. Ты вкладываешь эмоции в работу, но природа берёт своё -- тебе нужна любовь. А ты её боишься.

— Что мне делать?

Старик указал на стеллажи: — Пройдись. Не ищи, просто иди, смотри, дыши. Твоя вещь сама тебя найдёт. Она потянется к тебе или ты к ней. И тогда поймёшь — это оно.

Пыльные полки в тусклом свете и запах времени. Бронзовые слоники, фарфоровые куклы, старые книги в кожаном переплёте.

Он дошел до последнего стеллажа и на самой нижней полке, в углу, приметил маленькую шкатулка из чёрного дерева. Рука потянулась сама, пальцы коснулись древесины, и шкатулка прыгнула в ладонь.

— Она выбрала тебя, — голос старика прозвучал откуда-то издалека.

— Что это?

— Это химицу-бако, шкатулка-головоломка. В старину мастера вкладывали в них драгоценный камень, но не простой… Для японца драгоценный камень и душа – суть одно и то же. Так что тебя выбрал не просто старинный артефакт, тебя выбрала душа.

— Я не хочу чужую душу.

— Она не чужая. Как бы тебе объяснить…Она станет тем, чем ты её наполнишь. Еще в шкатулке есть свиток и зеркальце. Свиток заполнишь сам. А зеркальце... зеркальце покажет, кто ты, когда перестанешь прятаться. Но я должен тебя предупредит, быть владельцем этой шкатулки больно.

— Я привык к боли.

— Не к этой. Ты замёрз, парень. Ты построил вокруг себя ледяную крепость и ничего не чувствуешь.

— И что?

— А то, что замёрзшие пальцы, когда их отогревают, болят. Сначала ноют, потом горят, потом кажется, что их режут. Это боль жизни, когда она возвращается. И если ты не пройдёшь через неё — пальцы омертвеют навсегда. Ты почувствуешь всё, что подавлял годами: страх, стыд, любовь, которую боялся признать, потерю, которую не оплакал.

— Если я откажусь?

— Вернёшься в свою крепость и будешь жить дальше. Успешный, благополучный, несчастный. Никто не узнает, только ты.

Марк долго стоял в тишине полумрака, затем решился и сунул шкатулку в карман.

— Сколько я должен?

Старик покачал головой: — Пока ничего. Ты расплатишься, но потом, когда поймешь, что к чему.

Попаданец. Глава 3

Порыв ветра обжёг ноздри. Во рту стало кисло и едко — мерзкая смесь пережаренной робусты из уличного автомата и свежего асфальта по ту сторону дороги. Через мгновение пахнуло тиной и рыбой, а, заодно, влажной свежестью -- это Нева качнула волной. Где-то неподалёку спряталась шашлычная, оттуда тянуло ароматом жаренного мяса, лука и специй. Мимо процокала каблучками совсем юная девушка, оставив за собой шлейф духов, приторных, как мармелад.

-- Это запах города, -- подумал Марк. – Надо же, я никогда раньше не замечал, как пахнет мой родной город.

В голову лезли мысли о Лизе. Она приходила в этот магазин раньше него и отдала свою уверенность, свою непоколебимую, железную веру в себя, а взамен приняла чужую боль.

И она это сделала …ради него!

-- Ради меня, — потрясённо повторил он. — Она стала чувствовать чужую боль ради меня. А я? Что я сделал? Испугался, убежал, спрятался за порядком? Молодец, ничего не скажешь.

Челюсти судорожно сжались.

-- И ведь ничего не сказала, ни слова, только сунула этот дурацкий камень. Я должен что-то сделать! Хоть один шаг ей навстречу. А я смогу? Господи, как страшно!

На перекрёстке его обогнал парень в куртке с надписью «Coffee is life». Марк криво усмехнулся сквозь зубы.

— Кофе, это не жизнь, это всего лишь кофе. Хотя…

Прошагав еще метров пятьсот, он, наконец, учуял правильный букет -- горьковатый, терпкий, с нотками шоколада и корицы.

--Да что со мной такое? Никогда не воспринимал действительность через запахи. А сегодня прямо накрыло.

За стойкой лучезарно улыбалась бариста.

— Добрый день! Что будете заказывать?

— Чёрный американо.

— Может, попробуете наш сезонный? Сладкие тыквенные нотки со свежей цедрой и капелькой корицы. Идеальное сочетание.

— Я сказал чёрный!

— Понимаю, — ничуть не смутилась она. — Просто у нас акция: купите два — третий в подарок.

— Мне нужен всего один.

— Тогда обойдетесь без подарка, -- девушка показала язык и заливисто рассмеялась.

* * *

Дома он схватился за шкатулку едва скинув куртку.

Эбеновое дерево — на ощупь, гладкое, как отполированная водой галька, а на самом деле затейливая мозаика из тонких пластин. В голове всплыло, что искусство создание таких шкатулок называется йосеги и оно старше тысячи лет.

Марк забил в поиск: «как открыть химицу-бако» и на него обрушились статьи про головоломки, форумы коллекционеров, видео с японскими мастерами. Просидев за изучение вопроса пару часов, он уяснил, что инструкция может насчитывать от четырёх до ста двадцати пяти шагов.

— Инженер! Не может открыть деревянную коробку.

Возился долго: сдвигал, нажимал, поворачивал. Шкатулка упрямо не поддавалась, только нагрелась от его рук.

В носу засвербело, и Марк отчаянно расчихался, некстати вспомнив, что пыль эбеновой древесины может вызывать раздражение кожи, лёгких и слизистых оболочек.

— Да будь ты проклята!

Краем глаза зацепил циферблат настенных часов – половина второго ночи.

-- Однако! Ложись-ка ты спать. Утро вечера мудренее.

* * *

Теплый, сладковатый древесный дым и запах свежей, едва из сети, рыбы, пропитанной морской солью. Ещё одна нота, медово-миндальный хана-но-ка — это расцвела сакура в саду даймё.

На берегу совсем молодой парень. Волосы чёрные, длинные, блестящие, уложены в тугой пучок на макушке так, что открыт лоб, а бока выбриты -- традиционная причёска самурая.

Юноша одет в тёмно-синее хлопковое кимоно, подпоясанное узким шнуром. Короткие штаны-хакама грубой выделки и сильно запыленные. Через плечо переброшена домотканая сумка-моноири, а на ногах разбитые соломенные сандалии-варадзи.

Навстречу путнику, из воды идёт прекрасная женщина в белоснежном шелково кимоно, расшитым сэйгайха – волнами тихого моря. Волосы, как водопад из чёрного шёлка, украшены драгоценными гребнями-кандзаси. Красавица улыбается и протягивает белоснежную, как рисовая мука, руку.

Урасима — так зовут юношу, делает шаг к ней, берет за руку, и они уходят под воду, в сияющее морское царство.

Сырость и плесень, удушливое амбре затхлой воды. Незнакомая речь -- вроде говорят по-японски, но гортанно, быстро, резко.

Урасима мечется во тому же берегу. Кимоно выцвело, истрепалось, местами протерлось до нитей, хакама висят мешком, варадзи давно развалились.

Вокруг незнакомый город: дома из бетона и стекла, машины гудят, люди идут, не глядя. Никто не носит кимоно — все в странных куртках, в джинсах, в чём-то чёрном и сером.

Урасима хватает прохожих за руки, заглядывает в лица.

— Ты знаешь меня? — рот открывается, но слов не слышно.

Старик в соломенной шляпе, продающий рыбу, отшатнулся, девушка с розовыми волосами выдернула руку и выругалась, полицейский в синей форме сделал шаг вперёд и выразительно положил ладонь на дубинку.

Урасима метался и не узнавал ни родных мест, ни людей. Только море оставалось всё тем же -- соль, водоросли, рыба.

Он упал на колени у кромки воды и выудил из лохмотьев шкатулку. Маленькое пурпурное облако поднялось в воздух и время обрушилось на него. Урасима вдруг понял, что его не было триста лет. Триста лет!

Кожа постарела и сморщилась за секунду, волосы побелели, глаза ослепли и потухли. Шкатулка упала на песок из обессиленной руки.

* * *

Марк вздрогнул и открыл глаза.

С трудом разжал пальцы, вцепившиеся в простыню. Сердце больно колотилось с бешенной скоростью. Там, внутри, под рёбрами, пульсировало чужое горе, но и своё тоже.

— Триста лет, — сказал он вслух. — Он думал, что прошло три дня, а на самом деле сбежал на триста лет. А я? Сколько не было меня?

Попаданец. Глава 4

В пятый раз сняв с плиты закипевший чайник, но так и не выпив чаю, Марк с досадой скомкал кухонное полотенце и решительно направился в комнату. На пороге споткнулся, выругался и вернулся – выстроил чашки по линейке, аккуратно повесил полотенце на сушилку. Представил, как всё будет, если здесь поселится Лиза, сжал голову руками и застонал, как от зубной боли.

-- Я не могу, не могу! Завтра уже на работу, а там она. Что я ей скажу? А это всё: глаза золотые, старик, шкатулка, Урасима… Я точно схожу с ума! Зачем ей нужен такой неврастеник?!

Шкатулка в кармане пижамных штанов завибрировала и потеплела. Сперва совсем чуть-чуть, затем сильнее и, наконец, обожгла бедро так, что Марк вскрикнул, выдернул её из кармана и отбросил.

Вспышка. Марк зажмурился и закрыл глаза руками.

* * *

Он стоял на берегу. Босой, в чёрной домашней футболке и пижамных штанах, в руке открытая шкатулка.

-- А, вот и глюки! Что и следовало ожидать.

Похлопал себя по бёдрам, ущипнул за руку – ничего не поменялось.

Искривлённые стволы сосен на скалистом утёсе, песок поскрипывает под ногами и забивается между пальцами, солёный ветер и бесконечное море, где-то вдали сливающееся с горизонтом.

Он огляделся: лодки с задранным носом и парусом из циновки, рядом сушатся, растянутые на кольях, сети, в бочках серебрится рыбья чешуя. Чуть дальше деревянный дом за высоким и прочным забором. Видно только крышу, покрытую дранкой, и свесы кровли, вытянутые далеко за границу стен. И ещё сакура – крона покачивается, и при каждом порыве ветра в сторону моря летят нежные розоватые лепестки.

Рядом с рыбацкими сетями кто-то завозился. Марк пригляделся – старик в дырявой амигаса на лысой голове. Нерешительно подошёл к нему.

— Извините, — заговорил и понял, что говорит по-японски. Язык не слушался, слова выходили чужие, гортанные.

— Ты нездешний? — старик сморщился, пытаясь разобрать, что лепечет странный круглоглазый незнакомец с лицом белым, как рисовая лепёшка.

— Где я?

— В провинции Идзу, берег Куки.

— Как я здесь оказался?

Старик равнодушно пожал плечами и отвернулся к своим сетям.

Марк повернулся, чтобы вернуться обратно на берег, но наступил на что-то острое в песке. Отдёрнул ногу, почувствовав боль, и увидел на пальцах капельки крови.

Из давних посещений мозгоправа он смутно помнил, что во сне человек может чувствовать массу разнообразных эмоций, но не боль. Боль всегда настоящая!

Шкатулка запрыгала в кармане, привлекая к себе внимание.

-- Да понял я, понял, не тупой, — пробормотал Марк, доковылял до кромки прибоя и уселся на песок, сунув в воду ноющую ногу.

Из шкатулки резво выпрыгнул маленький свиток, покрытый иероглифами.

-- Ага! Старик-еврей что-то говорил про свиток, но вроде я сам должен был его заполнить.

Свиток заворочался в руке и развернулся.

-- Ты подсказчик, как в старой «Винде»? Здорово! Только с чего ты взял, что я пойму иероглифы.

Как ни странно, прочесть написанное ему удалось. Разбирал медленно, долго водил пальцем по строчкам, но смысл постепенно доходил:

«Когда вещь живёт больше ста лет, она обретает собственную волю. Её называют цукумогами. Шкатулка хранила время Урасимы, а взамен забрала его душу. Душа не может быть пустой, её надо наполнить, иначе пустота засосёт и тебя. Наполни сам или найди хозяина».

-- Отличный совет! И где я его найду?

Иероглифы засветились: «Иди на север. Там тот, кого ты можешь спасти».

* * *

Марк нашёл его на пустынном берегу.

Юноша сидел на песке, обхватив колени руками, и тоскливо смотрел в море.

— Ты Урасима?

Парень поднял лицо с пустым взглядом.

— Откуда ты знаешь моё имя?

-- Сложно ответить. Если коротко, меня привела химицу-бако из другого мира. Она почему-то считает, что я могу тебе помочь. Тебе это о чём-нибудь говорит?

— Я ждал, — всхлипнул Урасима. — Долго ждал. Думал — вот сейчас возьмут, оценят. Я так старался!

Он замолк на мгновенье, а потом заговорил быстро и сбивчиво. Как будто хлынула вода из сорванного крана.

Отец Урасимы был вассалом не очень богатого, но уважаемого даймё. Однажды он струсил в битве, не спас господина, не прикрыл отступление, бежал. Господин погиб. Это был первый позор.

Отец вернулся домой, но не с оружием в руках, чтобы искупить вину, а с пустыми ножнами. Свой самурайский меч он продал, чтобы купить рисовые лепёшки, а в ножны вложил деревянную болванку. Два года притворялся, но однажды, на ежегодной проверке оружия, фальшивку обнаружили. Это был второй позор.

Сослуживцы предложили смыть вину ритуальным сэппуку -- так бы он вернул честь роду и дал будущее своему сыну. Но отец снова испугался. И это был третий позор.

Его исключили из самурайского сословия, он стал изгоем без господина, спился и умер, когда Урасиме было пятнадцать лет.

Мать жила, не поднимая глаз от стыда, и всё твердила, что сын должен вернуть честь рода. А как?

Юноша честно пытался поступить на службу, но никто не брал сына труса.

Пытался доказать, что достоин — участвовал в поединках и выигрывал, но никакой победой не смыть позор.

Девушку, которую он любил, отдали за другого -- за того, у кого было будущее.

Урасима остался один. Смотрел в море и ждал… Чего? Чуда, избавления, смерти?!

— Я не знаю, что тебе сказать, — начал Марк, но из воды показалась женщина в белом кимоно.

Она протянула руку, и Урасима поднялся. Как заворожённый сделал шаг в воду, второй...

— Стой, — заорал Марк, ухватив юношу за край кимоно. Никогда не любил анимэ и дорамы считал бессмысленной тратой времени, но сейчас в голове откуда-то всплыла фраза: — Как бы низко ты ни пал, всегда найдётся, куда падать дальше. * Не смей сдаваться!

Сработало! Урасима замер, а морская ведьма отступила и растаяла в волнах.

— Дай мне время, — сказал Марк. — Мы что-то обязательно придумаем.

* — Как бы низко ты ни пал, всегда найдётся, куда падать дальше. — цитата принадлежит персонажу Ватари Ватару из ранобэ «Розовая пора моей школьной жизни — сплошной обман» (Хатиман Хикигая).

Попаданец. Глава 5

Обессиленный от непривычно сильных эмоций, Марк рухнул на песок и закрыл лицо руками. Вспомнил совет Ирэны по управлению эмоциями: «Глубоко вдохни на четыре счёта, а потом выдохни тоже на четыре. Так и дыши, пока не успокоишься». Приведя в относительную норму обезумевший пульс, он открыл глаза.

Прямо перед ним из песка торчал растрёпанный пучок чёрных волос, далее вздымалась в небеса тощая задница и замыкали композицию грязные потрескавшиеся пятки в разбитых сандалиях.

— Эй, парень! Ты это чего?

— Ты спас мне жизнь. Теперь я твой вассал. Это гири — долг на всю жизнь.

— Ты мне это брось! Вылезай из песка и садись рядом. Я тебе объясню.

Урасима, отплёвываясь, поднялся и уселся на корточки с видом преданного пса.

«Надо же, и удобно ему так сидеть», — удивился про себя Марк, а вслух продолжил: — Значит так, спас – это сильно сказано, пока я тебя только уберёг от глупой ошибки. И не потому, что я такой самый лучший молодец, просто у меня выбора не было. Меня шкатулка сюда притащила, и чтобы вернуться домой, я должен тебе помочь.

— Но почему, господин?

— Видишь ли, ты некоторым образом, национальная легенда.

Темно-карие щели расширились и стали круглыми, как пуговицы.

— Если бы я тебя сейчас не остановил, ты ушёл бы под воду на триста лет, а, когда вернулся – здесь умерли все, с кем ты был знаком, твоя жизнь прошла зря и химицу-бако забрала твою пустую душу. Теперь она преследует людей, которые боятся жить.

— Она преследует тебя, господин?

— Да, Урасима, она преследует меня.

Юноша опять плюхнулся лицом в песок и залепетал что-то про долг и вину.

— Да что же такое?! Вылезай давай! Раз я твой господин – слушай мой приказ. Я запрещаю тебе валяться у меня в ногах! У нас общая проблема, и её надо решать вместе.

Урасима нерешительно потоптался и сообщил: — Ты странный.

— В каком смысле?

— Ты странно одет для этих мест. Странно говоришь и выглядишь. Это привлечёт ненужное внимание.

— Догадываюсь. И что ты предлагаешь?

— Я видел неподалёку рыбацкую стоянку, когда шёл сюда. У рыбаков всегда можно немного подзаработать, чтобы купить простую одежду. Только работа эта грязная и недостойна господина.

— Ты давай завязывай с господином. Меня зовут Марк. Вот так и обращайся. И не господин я тебе никакой, а скорее, брат по несчастью.

— Марлкь?

— Нет-нет, Марк.

— Малркь?

— Да чёрт с тобой, зови меня Мар. На том и сойдёмся.

Урасима кивнул и двинулся на юг, в сторону рыбацких сетей.

— Госпо…, Марь, когда дойдём до рыбаков, ты молчи. Говорить буду я.

— Хорошо. Там всего один старик. Я с ним уже познакомился и, по-моему, не понравился.

* * *

Старик в соломенной шляпе возился у сетей. Урасима подошёл один, почтительно поклонился и заговорил тихо и быстро. Старик слушал, не оборачиваясь, потом глянул на Марка.

— Твой друг? — спросил он.

— Мой брат.

— Пусть будет так, — усмехнулся старик. – Рыбу хоть чистить умеете?

— Научимся.

— Торговец придёт на закате солнца. Если успеете вычистить всю бочку, заплачу каждому по сотне мон и отдам твоему брату старую одежду моего сына.

Короткий тяжёлый нож-дэба, с толстой рукояткой непривычно лежал в руке. У старика всё получалось ловко: вспорол брюхо, подцепил внутренности, промыл, вычистил чешую, промыл ещё раз, отложил. Быстро и без лишних движений.

Урасима внимательно проследил за движениями рыбака, повторил и с третьего раза, уже делал всё в точности. У Марка дело шло куда хуже. На первой же рыбе он порезал палец и зашипел, как рассерженная ирабу.

Урасима молча подошёл, накрыл ладонями руки Марка и показал, как правильно двигать ножом. Получилось криво, но получилось.

К закату последняя рыбина покинула бочку и распласталась на чистой циновке.

Старик молча отсчитал монеты, потом достал свёрток с одеждой и соломенными варадзи.

— Надевай. Одежда старая, но чистая. И носи шляпу – она прикроет твоё лицо. Тебе не нужно чужое внимание.

— Благодарю тебя, Сама-сан, — поклонился Урасима. — Скажи, может ты знаешь, кому нужны работники на более длительный срок? Нам нужно заработать на еду и ночлег.

— В Одаваре живёт моя младшая дочь. Я выдал её замуж за достойного человека, Тосиро-сан. У него мастерская по изготовлению зонтиков. Скоро Праздник цветения сакуры — нужно будет много зонтов.

* * *

В Одавару шли берегом: дорога петляла между сосен, под обрывом шумел прибой, огромное красное солнце уже опустилось в воду и окрасило море множеством багряных оттенков.

Дорогой Марк учил японские слова.

— Зачем? – удивился Урасима, когда Марк попросил его об этом. – Ты же говоришь на бунго.

— Понимаешь, это не настоящие знания. Это шкатулка говорит вместо меня. Я лишь повторяю, как попугай, едва понимая смысл.

Юноша напустил на себя строгий и торжественный вид, и, еле сдерживая смех, терпеливо повторял вместе в Марком: еда — мэси, работа — сигото, спасибо — аригато.

До города добрались ранним утром. Мастерская Тосиро пряталась в глубине многолюдного торгового квартала — низкое здание с раздвижными дверями-сёдзи, затянутыми рисовой бумагой, и тряпичный полог с иероглифами над входом.

Сутулый мастер, с повязкой хатимаки на лбу, встретил их на пороге. Внимательно выслушал объяснения Урасимы и скупо кивнул: — Работники нужны. Бамбук резать умеете?

Юноша уверенно закивал.

— Нарезайте пока спицы, да не испортите материал. Я отнесу заказ и через три часа вернусь.

Некоторое время они работали молча: короткий взмах — лезвие входило в древесину, вело вдоль волокон, полоса отделялась сама и ровные, гладкие спицы ложились в стопки.

— Твой приятель работает впустую, — задумчиво сказал Марк, глядя на результаты их работы.

— Тосиро — не мой приятель.

— Неважно. Спицы вырезают вручную - это долго.

— Разве можно как-то иначе?

— Конечно!

Марк взял доску, окунул палец в золу очага и начал чертить.

— Смотри. Направляющий канал, заготовка идёт сюда. Два вала — верхний и нижний прижимают бамбук. Крутишь рукоятку — валы вращаются, тянут заготовку вперёд, к ножам.

Ножи установим веером, четыре штуки — они расщепят бамбук на ровные полосы. Мы получим шесть спиц, вместо одной, за один проход.

— Тосиро нас убьёт!

— Убьёт — если не получится. А у нас получится. Ты со мной?

Марк собрал на полу бесхозные доски. Прикинул – хватит на раму и на направляющий канал. Подобрал несколько крепких бамбуковых шестов для валов. Ножи закрепил в деревянной колодке — под углом, веером. Наспех сбил раму – не для красы, а для дела.

— И что, это будет работать?

— А то!

Марк взял бамбуковую заготовку, вставил в станок, крутанул рукоятку.

Валы захватили бамбук, потянули вперёд, лезвия вошли в древесину. Короткий, сухой треск и из станка выползло шесть идеально ровных полос.

Урасима недоверчиво взял спицу и пропустил между пальцев: — Марь, она безупречна! Скажи, ты – оммёдзи?

— Кто я?

— Колдун. Это колдовство?

— Нет, друг мой, это механика!

К возвращению Тосиро было готово добрых четыре сотни спиц. Мастер изумлённо оглядел работу и поскрёб подбородок.

— Невероятно! Как такое возможно? Да вы, наверное, проголодались? Давайте я вас накормлю. Здесь рядом есть место – недорого и сытно.

Тосиро проводил их к двухэтажному постоялому двору с фонарями у входа. За столами сидело множество посетителей: торговцы, крестьяне, даже пара самураев в потёртых кимоно.

Тосиро заговорил низким коренастым человеком в короткой куртке на завязках.

— Это китаец, — шепнул Урасима. — Сдаёт недорого комнаты путникам и кормит.

Хозяин кивнул в сторону лестницы.

— Наверху свободнее. Поднимайтесь туда, я принесу.

Они поднялись на второй этаж по скрипучим ступеням. Низкий потолок, в углу стопка циновок, посередине низкий стол на кривых ножках. Окно затянуто рваной бумагой, и, сквозь дыру, слепят глаза косые солнечные лучи.

Хозяин принёс три порции густой лапши. От мисок одуряюще пахло крепким рыбным бульоном, нори и луком.

— Что это? — спросил Марк.

— Ламянь — тянутая лапша. Ешь, это вкусно.

Марк потянул носом и накатило воспоминание: они с Лизой в японском ресторане на Невском. Как он тогда ворчал, дурак! Он ворчал, а она хохотала.

— Так это ж рамен, — сказал он сам себе тихо.

— Что?

— Ничего. Ешь!

Проведя больше суток без еды, они ели жадно, лапша соскальзывала с палочек и плюхалась в бульон.

«Раньше меня бы удар хватил от такого бардака», — подумал Марк, вытирая ладонь о кимоно.

Он потянулся за миской, задел край рукавом, миска накренилась, жидкость полилась на стол, растекаясь маслянистой лужей.

— Горячо! – подпрыгнул Урасима, и его тарелка перевернулась на пол.

Вскочил, ноги разъехались на скользкой лапше. Марк бросился его ловить, и они рухнули вместе. Марк упёрся руками в пол, выпрямился, протянул руку Урасиме. Тот уцепился, потянул, и Марк вновь потерял равновесие.

Тосиро захохотал.

— Эй, самураи! Вы что, есть не умеете?

— Умеем, — крикнули в ответ оба.

— А не похоже!

Приятели попытались подняться, опираясь на стену. Раздвижная панель сёдзи с треском вылетела из пазов, деревянные рейки хрустнули. Через низкие перила они вывалились на край веранды, покатились по покатой крыше, беспорядочно молотя руками и ногами и хватая ртом сухую листву и мох. Тонкие дощечки затрещали под тяжестью их тел, и они рухнули в темноту.

— Где мы?

— Под крышей, вроде чердак. Сейчас вылезем.

— Тихо, замри! Слышишь?

Из-за стены доносилось два грубых мужских голоса. Говорили быстро и тихо, почти шёпотом. Но тонкие стены позволяли расслышать каждое слово.

Попаданец. Глава 6

Первый голос рубил слова, как меч рубит ствол молодого бамбука: — Паланкин поедет на закате по дороге к храму, чтобы дочь сёгуна могла полюбоваться ёдзакура - ночной сакурой. Путь пройдет мимо сосновой рощи. Там мы её и схватим.

— А охрана?

— Я всё узнал. Будет всего четверо всадников.

— Много.

— Нет, не много. На празднике цветения сакуры люди пьют сакэ, танцуют, смотрят на цветы. Много суеты. Охрана отвлечётся.

— Как?

— На перекрёстке паланкин встретят артисты — это наши люди. Они будут танцевать и жонглировать зонтами. Пока охрана глазеет, мы заберём девушку.

— А если не сработает?

— Сработает. Кто устоит, когда вокруг летают зонты?

Заговорщики тихо рассмеялись, затем раздался скрип половиц, хлопнула дверь и наступила тишина.

— Надо бежать, предупредить… — торопливо зашептал Урасима в ухо Марку.

— Подожди.

— Чего ждать?!

— Ты знаешь, кто это был? Или, может, знаешь, как попасть в дом сёгуна?

— Нет, — опечалился юноша. – Да меня и не пустят к правителю. Я сын труса.

— Вот и не будем спешить. Сначала поймём, что к чему. Давай-ка вылезать отсюда.

* * *

Выбрались через ту же дыру в потолке: Урасима подпрыгнул, ухватился за край, подтянулся и через мгновение уже лежал на крыше. Марк вцепился в протянутую руку, тяжело подтянулся, едва не свалившись обратно. Урасима напрягся, запыхтел, но вытянул друга.

На ступеньках террасы их поджидал Тосиро, покуривая послеобеденную трубку.

— Ну что, налетались? Мою похлёбку по стенам размазали, китайца перепугали, сёдзи сломали… Хорошо, хоть крыша не рухнула.

Нарушители спокойствия смущённо отмолчались.

— Ладно, идёмте, работа не ждёт.

В мастерскую вернулись уже в сумерках. Тосиро зажёг масляную лампу, поставил на верстак и начал разглядывать ровные стопки гладких бамбуковых спиц.

— Так как вы это сделали?

— Станок, — пояснил Урасима. — Марь придумал.

— Удивительно! Вы за два часа сделали работу, которая у меня заняла бы неделю. Вы подарили мне возможность уделить время красоте росписи.

Он подошёл к верстаку и бережно вытянул из стопки лист тонкой, почти прозрачной бумаги.

— Смотрите! Это васи, бумага из коры кодзо.

Мастер нежно провёл пальцем по листу, и раздался лёгкий шорох, как будто ветер ласково волнует молодую листву.

— Зимой, когда вода в реке становится прозрачной от холода, я долго вымачиваю волокна, потом выбиваю, потом сушу на солнце. Каждый лист — не просто бумага: в нём моё время, терпение, зимний холод и солнце.

Тосиро положил лист на доску, провёл лезвием ножа и шорох стал как далёкая музыка.

— Для нарядных зонтов нужна лёгкая бумага — белая, как первый снег, сквозь неё должен просвечивать бамбуковый каркас. Краски я делаю сам из цветов и ягод, игл сосны и киновари, растёртой в пыль.

Он взял кисть, макнул в краску и рисунок, как будто начал рождаться сам — ветка сакуры, дарящая ветру свои лепестки, затейливые линии со сложным переплетением.

— Иероглиф «счастье», — сказал Тосиро, заканчивая рисунок. — Каждый штрих не случаен: верхний — небо, нижний — земля, а, между ними, человек. Такие зонты не для дождя. Они для красоты, чтобы девушка, которая держит его, сама становилась цветком.

Марк и Урасима слушали, затаив дыхание.

Тосиро помолчал, глубоко вздохнул, искоса взглянул на Марка и тихо, почти нехотя продолжил:

— Я не прошу научить делать бумагу — никто не умеет это лучше меня. Но, может, ты знаешь, как ускорить процесс? Как сделать так, чтобы резать и расписывать бумагу можно было так же быстро, как ты нарезал спицы? Зонтов нужно много, а время идёт.

— Хм… дай подумать! Если бы здесь было электричество. Хотя…, можно придумать что-то вроде водяной мельницы, чтобы она вращала механизм, и тогда я смогу сделать подобие типографского станка.

Урасима с Тосиро переглянулись.

--Марь-сан, ты сейчас с кем говорил?

Марк смутился: — В общем, я примерно понял, что ты хочешь. Дай мне немного времени на подумать.

* * *

На постоялый двор вернулись, когда совсем стемнело. Китаец, ухмыляясь, подал на ужин большую миску с жареным рисом, кусочками курицы, яйцом и зелёным луком. От варева пахло так сильно и остро, что у Марка неприлично громко забурчало в животе.

— О, великие воины, пожалуйста, не сломайте мой дом, — захихикал китаец, мелко кланяясь.

— Простите нас, Лао-сан, мы не хотели.

— Я не держу обиды. Все мои гости очень смеялись. А когда гостю весело – он больше платит. Возьму с вас на сотню мон больше за ночлег.

Комната оказалась совсем крохотной: пара татами, футон для сна да тусклая масляная лампа.

Плотно закрыв дверь, Урасима рванулся к Марку и горячо заговорил:

— Мы должны действовать сейчас, нельзя ждать!

— Можно, — спокойно ответил Марк. — Завтра расспросим китайца про его гостей. Потом выспросим у Тосиры, как можно попасть в дом сёгуна. У нашего хозяина бывают очень солидные заказчики. Твоя проблема в том, что ты действуешь, не думая. Это не твоя вина, просто ты ещё очень молод.

Урасима сжал челюсть, повращал глазами и рухнул на татами, отвернувшись к стене.

Марк вытянулся на тонком футоне и закрыл глаза. В комнате было очень душно — даже с открытыми ставнями воздух стоял липкий, тяжёлый, будто перед грозой. Он не мог найти удобного положения, ворочался, обливаясь потом.

В голове бились мысли о Лизе — как она смеялась над его дурацкими чашками, расставленными ровно по линейке; как смотрела в упор и говорила: «Ты боишься сломать стену». А теперь ему нет дела до этой стены, но он не знает, как вернуться. Сколько уже прошло времени — час, год, триста лет?

«А вдруг я вернусь, а её нет? Вышла замуж, уехала или … умерла. А вдруг я здесь дурака валяю, а её уже нет, совсем нет! И всё это дурацкая химицу-бако. Сломать бы её»

Сердце болезненно сжалось, и Марк поднялся, чтобы подойти к окну – подышать. Шкатулка в кармане настойчиво завибрировала.

— Чего тебе?

Вибрация участилась, и шкатулка начала нагреваться.

Марк открыл крышку, в руку скользнуло зеркальце. В гладком стекле отразился свет луны, в зеркальной глубине засветилась красная точка. Огонёк увеличивался, приближался, пока не превратился в яркий алый луч.

— Очень интересно! И что это значит?

В груди начало зудеть, ноги задвигались, таща Марка к выходу. На пороге он обернулся — Урасима спал, свернувшись калачиком, как ребёнок.

Луч тащил его по узким улочкам, мимо спящих домов. Тусклые фонари чадили и по стенам скользили тени, наводящие на мысли о чудовищах. Бояться было некогда — луч скользил по земле, сворачивал за углы, нырял в арки, пока наконец не упёрся в чёрную, богато украшенную, лакированную дверь. Марк нерешительно потоптался, но какая-то сила толкнула его в спину.

Белый песок, расчерченный граблями на волны — будто застывшее море; семь чёрных камней разбросаны, как острова; землю покрывал изумрудный мох, мягкий и влажный. Посредине сада старый, узловатый, прихотливо изогнутый бонсай. На ветвях, похожих на лапы дракона, висела лежанка, покрытая мехом и шелковыми подушками, на ней возлежал кот. Огромная, белоснежная зверюга, с ухоженной шерстью, переливающейся в лунном свете, помахивала двумя роскошными, пушистыми хвостами.

Кот лежал неподвижно, уставившись на Марка золотыми глазами. Сквозь кошачьи черты проступало человеческое лицо: высокий лоб, длинная белая борода, стекающая на грудь и путающаяся в шерсти, глубокие морщины вокруг глаз.

Кот не спешил — он знал, что вызывает одновременно и ужас, и восторг, и удивление и позволял этому человечишке в синем кимоно насладиться своим великолепием. Он привык к этому за много веков.

Марк, не дыша, застыл на пороге, сжимая в руке проклятую шкатулку, и лихорадочно пытался сообразить, куда он попал и что происходит.

Попаданец. Глава 7

— Кто ты? — дрожащий голос выдал смятение и страх.

Кот прикрыл глаза, будто обдумывал, достоин ли этот человек ответа, а потом распахнул их во всю ширь, обдав Марка золотым огнём.

— Я тот, кто управляет тобой, — заговорил он низким, обволакивающим голосом. Звуки заструились, как дорогой китайский шёлк, мягко и чуть мурлычуще.

Марк упрямо мотнул головой: — Мной никто не управляет. Я сам по себе.

— Правда? — кошачий нос дрогнул. — Тогда почему ты здесь? Почему ноги привели тебя в мой сад, когда ты должен спать на постоялом дворе? И почему ты сжимаешь в руке вещь, которая ведёт тебя, как пса на поводке?

Марк открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле.

— Ты думаешь, что ты хозяин своей судьбы, но ты гость в чужом мире, в чужом времени. Ты и сам это знаешь, просто не хочешь признать.

Шкатулка резко дёрнулась, вырвалась из руки и перелетела точно под лапу коту. Крышка слегка приоткрылась, оттуда вновь вырвался красный луч, упал на белый песок, дрогнул и побежал.

— Что за… — начал Марк, но луч уже метнулся в сторону, за камень, под сосну и вылетел с другой стороны. Марк сорвался с места, бросился за ним, споткнулся о корень, едва не упав, но луч уже нырял между камнями, огибал бонсай, вился по песку. Марк бежал за ним, тяжело дыша, и путаясь в собственном кимоно -- как щенок за лазерной указкой.

Два роскошных пушистых хвоста затеяли между собой причудливый танец, розовый нос сморщился от удовольствия, белоснежная лапа едва касалась шкатулки -- кот забавлялся. Он смотрел, как человек мечется по его саду, как пот заливает ему глаза, как он хватает ртом воздух, пытаясь догнать неуловимый огонёк.

— Видишь, — мурлыкнул он, когда Марк, обессиленный, рухнул на колени. — Ты думал, что управляешь собой, а ты — игрушка, просто игрушка. Я могу сделать с тобой всё что угодно, например, лишить тебя тени.

-- Зачем?

-- Потому что без тени ты запутаешься в своих сомнениях и не сможешь отличить правду от лжи. А ещё потому, что это позабавит меня.

Марк заозирался вокруг в поисках своего силуэта на песке, но не нашёл.

— Иди сюда, — вздохнул кот. — Садись и слушай. И не вздумай перебивать, а то превращу тебя в мышь.

На дрожащих ногах Марк дошёл до лежащего напротив лежанки камня и устроился на нём.

— Ты спросил кто я? Я расскажу, чтобы ты понял, почему ты здесь.

Золотые глаза поднялись к небу, где над кронами сосен разливался лунный свет, и голос полился неторопливо и плавно, как течение реки.

— Вначале не было ничего — только тьма и пустота, а потом небо отделилось от земли, и между ними осталась граница, место, где ни один из миров не имеет власти. Его нужно было охранять, чтобы ни один из миров не уничтожил другой.

Я родился пятьсот лет назад. Моя мать была смертной девушкой по имени Кагуя. Она была дочерью простого дровосека, но Бэндзайтэн – богиня счастья и любви наделила её неземной красотой — её кожа была белоснежной и гладкой, как лист лотоса, а волосы струились до пят, как самый драгоценный шёлк, её тело было тонким и гибким, как ствол молодого бамбука, а из глаз лился лунный свет. Когда она пела и танцевала, земные вельможи бросали дары к её ногам. К ней сватались многие, даже сёгун одарил своим вниманием, но она всем отказывала. Однажды Кагуя увидел сам Сусаноо – великий бог, подчиняющий стихии природы и человеческую ярость. Он не смог пройти мимо такой красоты и я родился. Она умерла, когда я был ребёнком, я так и не узнал, отчего — может, от тоски, а может, потому, что человеческое тело не может вынести тяжесть любви божества. Отец не мог оставить меня в мире людей и не мог забрать в свой, поэтому он превратил меня в Стража -- существо, которое стоит на границе миров.

Кот замолк и один из его хвостов немного задрожал. Марку показалось, что в этом движении была боль.

— Я видел, как появлялись и исчезали легенды, -- продолжил кот. -- Как Урасима ушёл под воду, как вернулся и умер, а его пустая душа осталась в шкатулке на сотни лет, пока не пришёл ты. Шкатулка привела сюда тебя, но я тот, кто отправил её на поиски.

Марк уставился на него, пытаясь переварить услышанное: — Получается, я просто инструмент и от меня ничего не зависит?

Кот усмехнулся и оба его хвоста мягко качнулись: — Ты недооцениваешь себя, человек. Да, ты инструмент, но в твоём мире инструменты перестали быть просто вещами; они обучаются, приобретают интеллект и собственную волю. Ты — именно такой инструмент. Ты можешь принимать решения, и от твоих решений зависит, чем закончится эта история для тебя и для Урасимы.

— А как мне к тебе обращаться? У тебя есть имя?

— Я — Нэкомата-гонгэн, хранитель границы между мирами. Так называют меня те, кто приходит за советом. Можешь звать меня Сэнсэй Гонгэн.

Марк помедлил, собираясь с мыслями: — Урасима сын труса. Его отец опозорил род, и я слышал, что единственный способ смыть позор — это сэппуку, но я не хочу, чтобы мой друг закончил так. Есть другие способы?

— Ты задал правильный вопрос, — с достоинством качнул головой кот. — Сэппуку — для слабых духом. Для тех, кто не смог победить судьбу. Твой друг должен совершить великий подвиг, который не смогут не заметить, спасти жизнь того, от кого зависит судьба многих — тогда честь вернётся, и никто не вспомнит о позоре отца. А ты поможешь ему.

Попаданец. Глава 8

— Ты уходишь, человек? Тягучий голос нагнал, когда Марк уже почти миновал дверь сада. — Ты не спросил главного. Сердце гулко ударило о рёбра, и Марк обернулся. Сэнсэй Гонгэн с невозмутимым видом смотрел на него в упор. — Ты не спросил, как тебе вернуться домой. У Марка перехватило дыхание — действительно не спросил. Мысль о доме, о Лизе неотступно билась в голове, но задать вопрос было так страшно… — Как? — Я верну тебя. При одном условии: вы с Урасимой спасёте дочь сёгуна. Девушка должна остаться жива и невредима. Урасима вернёт честь, и это изменит легенду. Тогда я выполню свою часть сделки. Ты согласен? — А у меня есть выбор? — Выбор есть всегда. Ты можешь ничего не делать и остаться здесь. — Я согласен!

* * * Утро только начиналось. Над крышами Одавары появился бледный краешек солнца. Где-то вдалеке уже слышались первые голоса — город просыпался.

Марк заглянул в их комнатушку на постоялом дворе — Урасима спал, тихо посапывая как ребёнок, свернувшись калачиком на футоне. Пожалев будить, Марк вернулся на улицу, сел на ступеньки крыльца, вытянул гудящие ноги и задумался, пытаясь собраться с мыслями. Мимо торопливо прошёл хозяин-китаец в фартуке, запачканном мукой. — Помочь? — коротко спросил Марк. Китаец сверкнул щёлочками хитрых глаз из-под косматых бровей, кивнул и махнул рукой в сторону кухни. — Лук чистить умеешь? — спросил хозяин, сунув в руки корзину, набитую толстыми длинными стеблями нага-неги. Отделять от стеблей грубую верхнюю кожуру и отрезать корни, больше похожие на седые и жёсткие волосы, оказалось не так уж и просто. Несколько минут Марк работал сосредоточенно, искоса поглядывая на Ляо. — Много постояльцев? — завёл разговор, как бы между делом. — Хватает, — ответил китаец. — Купцы, странники, торговцы. Разные люди… Бывают такие же шиди, как вы. А недавно объявилась пара самураев. Мечи дорогие, а денег совсем нет. — Самураи без денег? — Случается и такое. Всё бывает: проигранные битвы, разорения, кланы гибнут. Хорошие люди становятся нищими и тогда они ищут способ поправить дела.

«Похоже, вот они – наши заговорщики» — подумал Марк. Он быстро расправился с остатками лука в корзине, поклонился хозяину и бросился будить Урасиму. Тот сопротивлялся, брыкался, но всё же поднялся и, с недовольным видом, отправился следом за Марком завтракать в общую комнату.

Перед ними стояли небольшие деревянные чашки с белым рисом, посыпанным тонкими темно-зелёными полосками нори, и маленькие пиалы с зелёным чаем. Марк отправил в рот горстку риса с нори и поморщился — непривычно, пресно и солоно одновременно. — Не нравится? — Нравится, — солгал Марк, чтобы не терять время на пустые споры.

В общую комнату вошли двое вооружённых мужчин, в потёртых хакама. Марк напрягся и начал делать глазами знаки Урасиме. Тот завертел головой не понимая. Самураи не задержались – быстро проглотили свой рис, перекинулись парой слов друг с другом и поднялись. — Идём за ними, — шепнул Марк. — Зачем? — Некогда объяснять. Просто идём!

* * *

Очень скоро самураи привели их к стоянке артистов в храмовой роще. Люди в яркой одежде сидели вокруг костра, подшучивали друг над другом и громко хохотали. Между деревьями сушились на верёвках пёстрые ткани, костюмы и огромные разноцветные веера. Всюду валялись яркие зонты. Марк подал знак Урасиме следовать за ним и нырнул под дно повозки. Тряпьё, свисающее по бокам, скрыло их от чужих глаз.

Самураи остановились рядом, в тени старой раскидистой сакуры и подозвали невысокого коренастого мужчину с глубоким шрамом на щеке.

— Здравствуй, Ямаока – сан. Как дела с подготовкой? — Приветствую вас, самураи-доно, у нас всё готово. Послезавтра на закате, когда паланкин с дочерью сёгуна приблизится к роще, мои люди атакуют их. Наши зонты оснащены копьями, и, при случае, мы можем использовать их, как оружие. А вы тем временем заберёте девушку. — Отлично, Ямаока-сан. Мы на тебя надеемся. Третья часть выкупа твоя, как и договаривались.

Заговорщики распрощались, и самураи быстро ушли. Урасима зашевелился, намереваясь выбраться наружу, но Марк удержал его. Он решил немного выждать, пока все отойдут подальше и не зря.

Ямаока привёл под сень сакуры несколько своих людей и заговорил с торжеством в голосе: — Слушайте меня внимательно. Эти болваны думают, что мы просто поможем им украсть девчонку и потребуем выкуп. Пусть так и думают. Но мы сделаем иначе – помните горшки с порохом, которые мы храним на чёрный день? Мы спрячем эти горшки в фейерверки. Пока люди будут любоваться на танцоров с зонтами, охрана хлопать глазами, а самураи потащат свою добычу, мы подожжем горшки и огненные шары полетят в толпу, в паланкин, в храм. Все погибнут! Император не простит сёгуну такого позора. Вот тогда он узнает, что чувствует человек, которого лишили звания и выбросили, как ненужную вещь. Я буду отмщён!

* * *

Друзья выползли из-под повозки и крадучись, удалились от стоянки. Урасима, бледный, как лепестки сакуры, устилавшие землю, сжимал кулаки. Марка била крупная дрожь.

— Марь-сан, мы должны помешать им! — Мы помешаем. — Как? Нас двое против целого отряда. А они вооружены и умеют убивать. — Ты прав, Урасима! Вдвоём нам не справиться. Нам нужна помощь охраны сёгуна. У меня есть план. Идём к Тосиро.

Мастер крутил ручку станка с любопытством наблюдая, как выползают идеально ровные полосы бамбука.

— Где вас носит? Опять с крыши свалились? – добродушно заворчал он, но, увидев их лица, нахмурился. – Что случилось?

Марк плотно закрыл дверь мастерской и задёрнул циновки на окнах: — Присядь, нам нужно поговорить. — Если тебе нужно сказать что-то секретное, Марь-сан, то пойдём на склад, там со всех сторон стопки бамбука и рулоны бумаги — нас точно никто не услышит. — Слушай меня очень внимательно, — сказал Марк, когда они забились в узкий свободный проход между стеллажами. — То, что я сейчас скажу, покажется невероятным, но это правда.

Он рассказал о том, как они подслушали разговор заговорщиков на чердаке постоялого двора, как выследили самураев до стоянки артистов, как ронин Ямаока раскрыл свой план — не просто похитить дочь сёгуна, а устроить массовую бойню на празднике с помощью фейерверков-бомб. Тосиро слушал, окаменев, не отрывая взгляда от Марка.

— Нам нужна помощь, — закончил Марк. — Мы не справимся в одиночку. Ты знаешь кого-то, кто может провести нас к сёгуну или хотя бы к его охране? Тосиро поправил стопки спиц и зачем-то переложил бумагу с места на место. — Я знаю одного человека. Его зовут Такэда Нобуёси. Он дзито — управляющий хозяйством одного из дворцов сёгуна. Уже пять лет, каждую весну он делает у меня секретный заказ — боевые зонты: они выглядят обычно, но сделаны из утолщённых бамбуковых спиц и усиленной рукояти, чтобы выдерживать удар. Он сможет помочь. — Ты можешь отвести нас к нему? — Могу. Но если он не поверит, нам несдобровать. — Догадываюсь, — ответил Марк. — Но не вижу другого способа.

Дом Такэды прятался от любопытных глаз в конце узкой улочки, за высоким каменным забором. Тосиро дважды несмело стукнул в ворота и в них распахнулось маленькое окошко. В небольшом проёме показался глаз. Тосиро почтительно поклонился и быстро заговорил. Глаз исчез, но ворота приоткрылись. Тосиро подал друзьям знак ожидать его здесь и исчез за резной лакированной створкой.

Ожидание показалось Марку бесконечным. Он понимал, что за ними наблюдают, и проявление беспокойства вызовет у японцев в лучшем случае усмешку и недоумение, но внутренне подпрыгивал от нетерпения. Прошло полчаса, час… Наконец, ворота открылись, и охранник позволил им войти.

Такэда Нобуёси сидел на полу в позе лотоса. Тяжёлый, цепкий взгляд поочерёдно просканировал Тосиру, Урасиму, Марка.

— Вы не японец. И не похожи ни на одного человека, которого я видел. Но вы сделали вещь, которую не смог бы сделать никто в этой стране. И ваш мастер говорит о вас с уважением. Марк сдержанно поклонился. — Правда ли то, что рассказал мне Тосиро? --Да, — ответил Марк. – Мы с моим другом, — он кивнул на Урасиму, — слышали это своими ушами. — Я передам ваши слова в охрану сёгуна. Но простая передача слов не остановит заговорщиков. Если они узнают, что заговор раскрыт, они исчезнут. — Поэтому я предлагаю использовать их план против них. Пусть Кадзуро выедет на праздник, как и планировалось, но в паланкине будет не она, а переодетая служанка. Сама дочь сёгуна будет ждать в безопасном месте под охраной. Заговорщики схватят служанку. А когда они попытаются скрыться, мы ударим и захватим их всех. — Это опасно. Если что-то пойдёт не так, девушка погибнет. — Поэтому у меня есть план. Мы создадим гигантский зонт из трёх слоёв васи, склеенных соком хурмы и пропитанных маслом и спрячем в него резервуары водой. Установим перед храмом и раскроем в тот момент, когда разбойники подожгут фейерверки. Зонт накроет толпу и паланкин, вода выльется, и взрывная волна не достигнет людей. — Ты уверен, что это сработает? — задумчиво спросил Такэда. — Я инженер, господин, — ответил Марк. — Я знаю, что это сработает. — Кто такой инженер? Это колдун? Волшебник? — Я тоже так думал, господин, — поклонившись, сказал Урасима. — Когда Марь-сан начал рассказывать о станке, я решил, что он колдун, но я ошибался. Он делал этот механизм при мне, я помогал ему своими руками. Это не колдовство, это знания и разум. — Хорошо, — решился Такэда. — Я даю вам два дня. И я дам вам людей, которые помогут установить этот зонт. Но если ваш план провалится, ответите головой. — Спасибо, господин, — с облегчением выдохнул Марк.

* * * По дороге в мастерскую Марк размахивал руками и спорил сам с собой. Тосиро с Урасимой шли за ним на почтительном расстоянии, не смея мешать. В мастерской они плотно закрыли все окна и двери и принялись за работу.

— Чтобы накрыть толпу и паланкин, нам нужен купол, который в раскрытом виде перекроет улицу. Обычные бамбуковые спицы для этого не годятся — они сломаются под весом купола. Нам нужны спицы из целых стволов бамбука, а не из расщеплённых полос. — Но целые стволы не гнутся. Зонт не раскроется! — Раскроется, если мы сделаем скользящий каркас. Спицы будут толще, но гибче. Я видел, как делают рыболовные удочки: один слой бамбука внутри другого, и они гнутся в нужную сторону. Сделаем так же. — Как это возможно? — Возможно. Но нам нужно по-другому подготовить бумагу.

Марк схватил доску и начал чертить на ней новую схему: — Обычная васи не выдержит, порвётся от огненных шаров. Нужно сделать бумагу толще и прочнее. Я предлагаю склеивать два-три слоя васи с помощью сока хурмы. Это даст плотность, а пропитка маслом сделает покрытие почти непробиваемым. — Но у нас нет бумаги такого размера! — воскликнул Тосиро. — Будет, если мы сами её сделаем. Я видел в моей стране, как делают большие листы бумаги. Сделаем большую сетку, опустим её в чан с волокном, затем поднимем. Получится лист огромного размера. Если нужно, склеим несколько таких листов. — А как мы её нарежем? – чуть не плача возразил Тосиро. — Для этого я придумал механизм. Тележка с ножом, который называют гильотинным. Она проезжает вдоль края листа и отрезает его одним движением, ровно и без перекосов.

Марк бросился объяснять, как работает гильотинный нож: лезвие закреплено на раме, толкаешь тележку вперёд, и она отрезает бумагу идеально ровно.

— Марь-сан, после этого я прославлюсь и стану самым знаменитым мастером Одавары. От заказчиков не будет отбоя. — Давай, для начала, спасём людей, Тосиро-сан. И если это пойдёт на пользу твоему бизнесу, я буду только рад.

Трое мужчин работали без сна и отдыха. Спицы из толстых стволов бамбука остругивали, делая их ровными и гладкими. Изготовили большую деревянную сетку, опустили её в чан с волокном кодзо и соком хурмы, подняли, высушили — получились прочные листы, которые пропитали маслом. По чертежам Марка Тосиро собрал деревянную платформу на колёсах и закрепил на ней длинное лезвие из закалённой стали. Когда тележка проехала по краю листа, отрезая ровно, как по линейке, Тосиро даже не стал удивляться и восхищаться и приговаривал только: — Это не колдовство – это мастерство.

Поздней ночью всё было готово. В мастерскую, таясь, пришли люди, одетые в чёрное, из охраны сёгуна. Они споро собрали всё, на что указали им мастера и двинулись к храму.

* * *

На закате следующего дня наступил Праздник цветения сакуры. Толпа заполнила храмовую рощу. Повсюду мелькали искусно расписанные кимоно, звучала музыка и смех. Все ждали появления паланкина с Кадзуро – самого прекрасного цветка во дворце сёгуна. И вот он появился вдали: чёрный, лакированный, покрытый золотыми гербами. Четыре могучих носильщика в парадных кимоно неспешно несли его размеренным шагом. Люди столпились по краям дороги, чтобы хотя бы мельком увидеть, правда ли так прекрасна дочь сёгуна, как говорят.

Навстречу выбежали артисты. Они закружились, подбрасывая в воздух яркие зонтики. Следом за ними вышли ходулисты в ярких одеждах, и акробаты начали выписывать немыслимые пируэты.

Марк и Тосиро держались поближе к зонту, но все же вытягивали шеи, чтобы разглядеть не столько девушку, сколько охрану.

Охранники сохраняли невозмутимые лица, но видно было, как судорожно сжимают они в руках боевые зонты. Раздался свист первого фейерверка. Толпа зааплодировала, а Марк сжал конец верёвки, ведущей к зонту. — Сейчас? – спросил Тосиро одними губами. — Нет, — мотнул головой Марк. – Ждём. Второй и третий залп искр рассёк воздух. Марк увидел в толпе Ямаока. — Давай, — крикнул он Тосиро и потянул за свой конец верёвки. Ничего не произошло… — Тосиро, надо лезть наверх! Быстро, а то сгорим здесь все нахрен.

Тосиро ловко, как обезьяна, начал взбираться по гладкому стволу. В тот же миг в небо полетели уже не разноцветные искры, а раскалённые огненные шары. — Давай, Тосиро, давай, родной! – орал Марк, безуспешно дёргая верёвку. Наконец, мастер добрался до механизма зонта, что-то подкрутил, и зонт раскрылся.

Огненные шары ударились о плотную, многослойную, пропитанную маслом и влагой ткань зонта и угрожающе зашипели, скатываясь на землю. Там, внизу, на толпу обрушились струи воды. Страшная катастрофа со множеством погибших обернулась весёлой неразберихой и недовольством некоторых дам из-за испорченных причёсок.

Урасиму с самого начала отрядили наблюдать за паланкином. Грозно вращая глазами, Марк приказал не вмешиваться, что бы ни случилось, и присматривать только за девушкой. В общей суматохе самураям всё-таки удалось вытащить служанку из паланкина. Она кричала и отбивалась, но охрана была сосредоточена на взрывах. Урасима бросился к ним наперез. Один из заговорщиков уже перебросил девушку через круп коня, когда Урасима прыгнул. Он понимал, что ему не победить двух опытных воинов, но решил, что лучше погибнет, чем струсит. С диким визгом он бросился в драку и уже успел схлопотать пару ощутимых ударов, как подбежала охрана и самураев скрутили.

Перепуганный конь встал на дыбы, но юноша успел сориентироваться и схватил поводья. Девушка упала прямо ему в руки. Он увидел её распахнутые, сияющие глаза и нежные полуоткрытые губы и понял, что пропал.

Лепестки сакуры кружились вокруг них, покрывая его плечи и её волосы, укутывая всю землю белым ковром.

Попаданец. Глава 9

Дальнейшие события сплелись в запутанный клубок: как крутили руки самураям, как бился до последнего ронин Ямаока, как тушили остатки искр, достигших земли, обжигая ноги, как юная служанка по имени Кику смущённо чмокнула Урасиму в щеку, как разбирали обгоревший зонт. Друзья возвратились на постоялый двор, когда на небо над Одаварой уже поднялось солнце. Они брели, еле передвигая ноги. Все трое вымотались до предела от недосыпа и пережитого страха.

У входа их встретил Ляо. По мере их приближения китаец кланялся всё ниже и ниже, до тех пор, пока его нос не коснулся колен.

— Проходите, проходите, — залопотал он. — Я всё знаю. Весь город знает. Вы герои!

Продолжая кланяться на ходу, он проводил их в общую комнату для завтрака и усадил на лучшее место у окна, где утренний свет падал на циновки мягкими полосами.

— Я приготовил для вас праздничный завтрак. Это Ти Пан. Так чествуют героев в моей стране.

Он поставил на стол чашки из парадного сервиза с горячим зелёным чаем и большие фарфоровые тарелки с нежным, пропитанным соусами мясом.

— Ешьте! В этом блюде всё, что я хотел бы вам пожелать: большой кусок вкусного мяса — чтобы в вашей жизни было изобилие, я долго тушил его на огне — чтобы боги одарили вас терпением и мудростью, в конце добавил карамельную глазурь, чтобы вам сладко жилось. — С чего вдруг такая щедрость? — устало поинтересовался Марк. — С того, что герои, спасшие город, живут в моём доме. Ко мне с ночи валом валят посетители. — Тогда понятно, — усмехнулся Тосиро, берясь за о-хаси с украшенными концами.

В комнату один за другим заходили постояльцы. Китаец быстро шептал что-то каждому на ухо, и люди проходили мимо их стола почтительно кланяясь. Обессиленные герои едва могли глотать своё мясо, смущённые таким вниманием. За окном послышалась тяжёлая поступь носильщиков. По улице двигался паланкин – не тот давешний, роскошно украшенный, а незаметный и скромный. Занавески немного раздвинулись, и оттуда мелькнул быстрый взгляд девичьих глаз в обрамлении пушистых ресниц. Урасима резко покраснел и угрюмо уставился в свою тарелку. В этот момент дверь с грохотом распахнулась. В комнату с непроницаемыми лицами вошли досины в форменных, покрытых гербами халатах прямого кроя. — Кто из вас Тосиро, Урасима и Марь-сан? — Мы, — за всех ответил Марк. — Следуйте за нами.

* * * На этот раз ворота в доме Такэды были распахнуты настежь. Слуги кланялись, едва они ступали на порог, а сам Такэда Нобуёси ждал их в приёмной. Лицо, не привыкшее к улыбке, сохраняло суровое выражение, но в глазах был непривычно тёплый свет.

— Вы совершили подвиг. Сёгун приглашает вас во дворец. Он желает наградить вас за спасение любимой дочери. Марк вздохнул с облегчением, на лицах Урасимы и Тосиро расцвели улыбки. — Но, — Такэда поднял палец, — я не могу впустить вас в дом правителя в таком виде. Особенно тебя, — строго взглянул он на Марка.

Следующий час они провели, ощущая себя портновскими манекенами: трое слуг сновали вокруг них с кимоно, поясами и деревянными гребнями. Марка одевали дольше всех — при всей своей худобе, он оказался слишком высок и широк в плечах для японской одежды. Слуги возились с тканями, перешёптывались и хихикали, но в конце концов соорудили кимоно с гербом, придуманным на ходу. Урасима выглядел как настоящий самурай в новой одежде и с гладко причёсанными волосами, не хватало только двух мечей у пояса. Тосиро оказался самым нарядным. Статус мастера, а не воина, допускал некоторые вольности в одежде, поэтому его нарядили в тёмно-зелёный шелковый халат с серебряной нитью и опоясали оби. Главный слуга придирчиво оглядел троицу, поправил кимоно Марка и проводил обратно, в приёмную. Следующей частью подготовки стала длинная лекция от Такэды, которую Марк обозвал про себя «курсом молодого бойца».

— Когда войдёте к сёгуну — не смотрите ему в глаза, пока он не разрешит. Говорите только тогда, когда он спросит. Если он замолчит — ждите молча. И не удивляйтесь его виду. — А что с ним не так? — Сёгун — человек, которого не сдерживают рамки, — печально усмехнулся Такэда. — Вы всё поймёте.

* * * Дворец сёгуна оказался огромным: коридоры сменялись один за другим, слуги в белых носках бесшумно скользили по отполированному полу. Друзья глазели по сторонам, стараясь не отставать от стремительно идущего Такэды. Стены просторного зала были покрыты росписью из золотых облаков и сосен, чёрный лак паркета блестел, как вода в ночном пруду. Марк любовался на росписи и старался не думать о том, что через минуту он увидит человека, который управляет всей этой страной.

Сначала торжественно вошли два камергера, за ними четверо охранников, и только потом появился сам сёгун. Марк видел много властных людей, но этот был другим: он двигался так, словно мир вращался вокруг него, а он просто позволял этому происходить, равнодушный взгляд скользил по лицам, как по предметам, не задерживаясь. Парадное кимоно камисимо с гербами рода Токугава с вышивкой золотом по синему шёлку и блестящие волосы, уложенные в безупречную причёску – облик правителя слепил глаза и поражал воображение.

— Я слышал о вашем подвиге, — заговорил он ленивым, чуть насмешливым голосом. — Моя дочь жива. Вы спасли её. Я благодарен. Он замолчал, будто не понимая, что ещё от него хотят эти люди и почему они до сих пор здесь. Такэда шагнул вперёд и почтительно поклонился. — Позвольте мне, господин. Вот этот мастер много лет снабжает дворец зонтами. Его работа безупречна. А боевые зонты для охраны спасли не одну жизнь. Сёгун равнодушно взглянул на Тосиро. — Отныне ты будешь моим придворным мастером зонтов. Ошеломлённый невиданной милостью Тосиро упал на колени, коснувшись лбом пола. Такэда продолжил: — А этот молодой человек — сын самурая, опозорившего свой род. Но он сам смыл этот позор — спас девушку, рисковал своей жизнью. Он заслуживает того, чтобы честь была возвращена ему. — Пусть будет так. Урасима упал перед правителем на колени, сёгун жестом приказал ему подняться. — Теперь ты — не сын труса. Отныне ты — Урасима из рода Кадзуки. Слово «Кадзуки» — «дом, где живёт мир» произвело на Урасиму впечатление, сравнимое с ударом мечом. — Благодарю, господин, — в величайшем восторге только и смог пролепетать он. Но тут ему в голову пришла мысль, набравшись храбрости, он поклонился ещё почтительнее и спросил: — Могу ли я попросить вас ещё об одном, господин? Сёгун удивлённо изогнул холёную бровь. — О чём же? — Служанка, которая сыграла роль вашей дочери в паланкине… Она доверилась мне в тот миг, когда упала с коня мне в руки и похитила моё сердце. Без неё я больше не мыслю своей жизни. Прошу вас, господин, отдать её мне в жёны.

Сёгун снисходительно усмехнулся и бросил короткий взгляд в сторону, где за золотой ширмой двигались чьи-то тени и слышался сдавленный женский смех. Урасима тоже покосился туда и увидел силуэт дочери сёгуна и её служанок.

— Будь по твоему, — сказал сёгун. — Я отдам её тебе в жёны. Потрясённый Урасима распростёрся на полу у ног властелина.

Сёгун перевёл взгляд на Марка. На непроницаемом лице, наконец, отразилось удивление. — А ты? Чем я могу одарить тебя? — Мне ничего не нужно, господин. Я помог спасти людей, это — моя награда. Сёгун некоторое время изучал Марка, потом кивнул в ответ каким-то своим мыслям. — Я почему-то так и подумал. Но всё-таки прими от меня дар.

Он щёлкнул пальцами. Слуга вынес из-за ширмы небольшую плоскую коробочку из чёрного лака. На бархатной подушке лежала брошь невероятной красоты: сакура из тонкой серебряной филиграни в обрамлении бело-розовых перламутровых лепестков. Искусно сделанные цветы были закреплены таким образом, что трепетали от малейшего дуновения. Серебряные ветви переплетались, создавая узор, похожий на иероглиф «долголетие». — Благодарю, господин, — сдержанно поклонился Марк, принимая подарок.

* * * Тосиро шёл так быстро, будто у него выросли крылья за спиной. Урасима пытался скрыть торжествующую улыбку, но губы расползались в стороны сами собой. Марк тоже радостно улыбался, но в груди скребла коготками тревога. Шкатулка в кармане резко обожгла бедро. Видимо, она давно пыталась привлечь к себе внимание, но сосредоточенный на приёме во дворце он этого не заметил. А сейчас рассерженный артефакт обдал таким жаром, как будто к телу приложили раскалённый уголь. Марк остановился, зашипел сквозь зубы и вытащил шкатулку — оттуда выскочил свиток. «Иди за красной нитью». — А сам бы я не догадался? Чего сразу жечься-то? На свитке показались иероглифы, сквозь которые проступила лукавая кошачья морда. «Я мог бы потянуть тебя красным лучом, как пса за поводок». — Не надо. Я иду. Марк побежал по мостовой за красным лучом. На этот раз дверь в сад оказалась буквально за углом. Под бонсаем сидел белый как лунь старик: длинная борода стекала на грудь, волосы падали на плечи мягкой волной, одежды были из тяжёлого белого шёлка с серебряной вышивкой. Лежанка кота превратилась в пушистый меховой ковер.

— Ты выполнил своё обещание, — сказал Сэнсэй Гонгэн. — И я выполню своё. Легенда изменилась — шкатулка больше не будет засасывать души. Но изменилась и моя судьба. Я вмешался в ход вещей, чего не имел права делать как Страж. Поэтому мой путь и путь шкатулки закончится здесь и сейчас, – он предупредительно шевельнул рукой, остановив возражения Марка. – Не стоит расстраиваться. Я провёл пять веков в одиночестве между мирами. И боги дали мне право самому сделать свой выбор. Видишь, человек, я тоже победил свою судьбу? — А что делать мне? — хрипло спросил Марк — Смотри в зеркало. Твоя судьба зависит от того, кого ты там найдёшь.

Шкатулка в руках Марка тут же рассыпалась прахом, свиток загорелся, скукожился и осыпался пеплом на землю. Старик улыбнулся на прощание и растаял в воздухе.

Марк остался стоять на пустой улице, с зеркальцем в руке. Сад, дом, бонсай — всё исчезло.

Попаданец. Глава 10

Улица, по которой только что шли толпы прохожих, ехали повозки, бегали собаки — вдруг опустела, даже ветер перестал ворошить листву. Марк стоял один, переминаясь с ноги на ногу, и пытался преодолеть липкий страх.

Зеркальце, маленькое и хрупкое, стало тяжёлым, как гиря в его руке. Марк закрыл глаза: представил лицо Лизы, подумал, что, возможно, больше никогда не увидит её и … решительно поднёс ладонь к лицу.

Сначала в зеркале было темно и пусто, потом на поверхности появились слова: «Кто ты?»

— Я?! Идиот, который чуть не просрал свою жизнь.

Зеркало немного помедлило, слова исчезли и всплыли вновь. В голове зазвучал тот же вопрос, заданный чужим, незнакомым колосом.

— Кто ты?

— Можешь считать, что я тот же самый Сэнсэй Гонгэн, который провёл пятьсот лет своей жизни в безупречном одиночестве. Вот и я так провёл несколько лет. А сколько, кстати? — он задумался. – Что-то около десяти. Ничего себе, я даже не заметил! Десять лет в холоде, идеальном порядке и одиночестве. И теперь я понимаю, что всё это время не жил. Я провалился в этот мир, в эти немыслимые обстоятельства: меня здесь крутило и вертело, я не мог нормально спать, мыться, питался чем попало, на меня напялили этот синий халат с гербами, которых не существует в природе. И мне – нормально! Я не рассыпался, не сошёл с ума и не запил. Наоборот, за несколько дней, прожитых здесь, я сделал больше, чем за несколько лет своей реальной жизни.

Зеркальце помолчало, будто переваривая услышанное, и повторило вопрос в третий раз:

— Кто ты?

Марк глубоко вдохнул и почувствовал, как внутри разжимается узел, который был там всегда, как разлетается на осколки ледяной кокон, окружавший его сердце, как ясно и чётко формулируется ответ, ещё недавно бывший неразрешимым вопросом.

— Я мужчина, — ответил он просто и решительно, — который любит и любим. Я больше не боюсь и хочу провести жизнь с любимой женщиной. Я хочу домой!

На мгновенье в зеркальце отразилось его собственное усталое, заросшее щетиной лицо, потом отражение задрожало, пошло рябью, закрутилось в маленьком водовороте. Смерч вырвался на поверхность, Марка тряхнуло, завертело и выбросило в полную темноту.

* * *

Он не понимал, сколько времени прошло: секунда, год, вечность.

Осторожно протянул руку и нащупал что-то твёрдое, по ощущениям похожее на шкаф. Провёл кончиками пальцев по поверхности, нащупал ручку, потянул, потрогал — внутри висела на плечиках какая-то одежда.

Глаза потихоньку привыкли к темноте — он узнал очертания своей квартиры. Хлопнул ладонью по выключателю, но светильники не подали признаков жизни. За окном не было ни одного огонька – полная, беспросветная тьма.

Открыл ноутбук — экран мигнул значком разрядившейся батареи и погас, часы на стене тоже были мертвы, ничего не работало. Паника схватила за горло, мешая дышать.

— Врёшь, не возьмёшь! Если я не понимаю, что происходит, это не означает, что происходит нечто ужасное.

Марк плеснул в лицо холодной водой, чтобы немного успокоиться, по привычке накинул на плечо небольшую сумку, что всегда висела в прихожей, и выбежал на улицу.

Он шёл мимо тёмных витрин, спящих домов, знакомых перекрёстков. На углу увидел автомат с цветами — без электричества стеклянная дверца открылась и слегка покачивалась на ветру. Марк схватил букет и побежал дальше, вернулся, порылся в сумке, нашарил пятитысячную купюру и сунул в автомат.

Путаясь в цифрах, набрал код входной двери, влетел в парадную, поднялся на пятый этаж, перескакивая через ступеньки, и отчаянно заколотил в дверь.

Некоторое время за дверью стояла тишина, потом послышались шаги, шуршание и недовольное бормотание.

Заспанная, лохматая Лиза стояла на пороге в своём жутком халате в попугаях.

— Чего пришёл? — хмуро спросила она, но отступила в сторону, пропуская его в квартиру.

Марк вошёл, пытаясь охватить взглядом её всю, понять, не изменилось ли в ней что-то.

— Света нет. Я бы предложила чаю, но во всём районе отключили электричество. Авария какая-то. Могу воды из-под крана налить, хочешь?

Лиза точно знала, что Марк никогда в жизни не согласится пить сырую воду и сейчас разразится длинной и нудной лекцией о бактериях и гигиене.

— Хочу. Налей!

Она покосилась на него, но воздержалась от комментариев.

— У тебя есть свечи?

— Ну… наверное, — чертыхаясь, она начала с грохотом шарить по шкафам, роняя вещи и посуду.

— Спички найдутся? Или зажигалка?

— Где-то были, но даже не спрашивай где.

— Может, в морозилке?

— Ооочень смешно!

Тёплый свет свечей осветил кухню. Марк заметался по квартире в поисках брошенного где-то букета.

— Лиза, — сказал он, торжественно протягивая ей потрёпанные цветы. — Прости меня, я был дураком. Я честно не понимал, что творю. Единственное, чего я хочу в этой жизни — это быть с тобой. Потому что люблю тебя!

Лиза молча обошла его вокруг, разглядывая со всех сторон.

— Марик! Что на тебе такое надето? Это что за халат в дурацких цветочках?

— Это не халат, а кимоно. И не цветочки, а гербы.

— А как вообще такое могло случиться? Я тебя никогда не видела ни в чём подобном. Ты же носишь только чёрное.

— Нет. Уже нет.

Как заправский японец, он выудил из рукава кимоно коробочку с брошью – подарком сёгуна.

В глазах девушки отразились трепещущие перламутровые лепестки.

— Марк, — твёрдо потребовала она. — Где ты был? Скажи мне правду.

Он шагнул к ней и обнял так крепко, что почувствовал, как бьётся её сердце. Нежно коснулся губами её губ и зарылся лицом в растрёпанные волосы.

— Ты ни за что не поверишь, — прошептал он, — если я расскажу тебе правду, но хочешь – я расскажу тебе сказку.