Понерополь

Глава 1. Арина

«За пропаганду правды и добра — ответишь!»

На проседающих ногах Влас Чубарин подобрался поближе к синей эмалированной табличке, укреплённой на одиноко торчащем из асфальта полосатом штыре и, не веря, перечёл грозное предупреждение. Нет, на чью-либо дурацкую шутку это совсем не походило. Явно заводская работа, в единственном экземпляре такое не изготавливают. Влас взглянул на основание штыря. Увиденное его не обрадовало: складывалось впечатление, что железку с табличкой установили ещё до того, как положили асфальт. Вновь возвёл очумелые глаза к тёмно-синему эмалированному прямоугольнику. Под основной надписью белела другая — помельче:

«Отсутствие закона не освобождает от ответственности».

Резко обернулся, высматривая автобус, из которого его, бесцеремонно растолкав, высадили несколько минут назад, но того уже не было. Успел отъехать.

События вчерашнего вечера обнажались в памяти нехотя, как бы стыдясь самих себя. Родители увеялись на недельку в Пловдив, и одуревший от восхитительного чувства свободы Влас не нашел ничего лучшего, как учинить на опустевшей территории дружескую попойку. Впрочем, начиналось всё довольно прилично, даже интеллигентно. Спорили, правда, яростно, но только о высоком.

— Да любое государство — от дьявола! — упорствовал Влас.

— Обоснуй! — запальчиво требовал Павлик.

— Мамой клянусь! — подсказывал смешливый Сашок.

Приведенная Павликом девица скучала и налегала на коньяк.

— Да иди ты! — отмахнувшись от зубоскала, Влас повернулся к Павлику. — Доказать? Запросто! Третье искушение дьяволово! А? Когда дьявол Христу предлагал все царства и славу их… Поклонись, говорит, мне — и всё твоё будет!

— Ну?

— Что ну? Если предлагал, значит, чьи они, царства?

— Да, может, он чужое предлагал! Нашёл, кому верить!

— Чужое — в смысле Божье?

— Ну да…

— А почему тогда Христос его не уличил? Сказал бы: «Что ж ты, козёл, чужое мне впариваешь? Это Отцу Моему принадлежит, а не тебе!»

— Н-ну… — Павлик замялся.

— Так он Ему какие царства впаривал? — пришёл на выручку Сашок. — Языческие!

— О! — воспрял Павлик. — Точно… Других тогда и не было!

Злорадно осклабившись, Влас вкусил коньяку и снял наручные часы (мешали жестикулировать).

— Так… Языческие… А чем языческое государство отличается от христианского? — И, не давая оппоненту вставить хотя бы слово: — Наверное, тем же, чем язычник от христианина? Так?

Павлик призадумался. Нутром он чуял грядущий подвох, но в чём этот подвох заключается, пока ещё не уловил.

— М-м… Ну допустим!

— Значит, христианским называется такое государство, которое живёт по Христу… Согласен? Та-ак… «Не убий!» А у каждой державы — армия! «Не укради!» А у каждой державы — наложка…

— Ну, налоги — это скорее вымогательство, чем кража, — недовольно заметил Павлик.

— Хорошо, пускай вымогательство… Дальше! «Не лжесвидетельствуй!» А политика? А пиар? А дипломатия? Врут и не краснеют!.. Что там ещё осталось? «Возлюби ближнего, как самого себя»? Ну покажи мне одну такую страну, чтобы возлюбила… Да хотя бы союзников своих! Но так же, как себя! А? Во-от… Стало быть, нет на свете христианских государств. Нет и не было! Называются христианскими, а по жизни — языческие… То есть от дьявола!

— А «не прелюбодействуй»? — с нездоровым интересом осведомился Сашок.

Девица очнулась, зрачки её разом навелись на резкость, затем расширились. Видимо, пыталась представить прелюбодеяние в межгосударственном масштабе.

— Да! Не прелюбодействуй и чти отца с матерью! Вот эти две заповеди, согласен, ни одна страна никогда не нарушит. Потому что не сумеет при всём желании. Отца-матери нет, гениталий — тоже…

— А Президент?

— В смысле — отец народа?

— Нет, во втором смысле…

И как могла столь глубокая, отчасти даже богословская полемика перейти после третьей бутылки в безобразную, бессмысленную драку?

Очнулся Влас под креслом. Подбородок саднило. Пышущий лоб овевало прохладой из полувывернутого из стены окна. Пол был покрыт скрипучим стеклянным крошевом, в которое обратились фужеры, тарелки, щегольские очки Павлика и наручные часы самого Власа. Голый стол пребывал в стоячем положении, но чувствовалось, что на ноги его подняли относительно недавно. По тёмной полированной столешнице пролегала неизгладимая ослепительная царапина.

И никого. Надо полагать, опомнились, ужаснулись содеянному — и бежали.

Но что такое был их ужас по сравнению с ужасом самого Власа, не в пример безбатюшным государствам панически чтившего отца и мать! Представив на секунду возвращение родителей из Пловдива, грешный отпрыск опять впал в беспамятство и выпал из него уже в тёмном гулком переулке, ведущем прямиком к сусловскому автовокзалу.

Дальнейшее восстановить не удалось.

Наверное, купил билет до Баклужино.

***

Влас Чубарин замычал и, открыв глаза, вновь увидел всё ту же устрашающую табличку. Не могло быть в Баклужино таких табличек! Такие таблички могли быть только в… Страшное слово вертелось в мозгу, но Влас не решался произнести его даже про себя.

Нетвёрдым шагом он вышел из-под огромного навеса, обрешёченного с изнанки чудовищными металлическими балками на столь же чудовищных болтах, и запрокинул страдальчески сморщенное лицо. По краю козырька выстроились богатырские объёмные буквы. То самое слово, которое он не осмеливался выговорить.

ПОНЕРОПОЛЬ.

Обмяк — и торопливо заковылял в сторону кассы.

— Сусловскими принимаете? — сиплым преступным голосом осведомился он.

— Да хоть тугриками, — последовал равнодушный ответ.

— А когда следующий на Баклужино?

Юная кассирша вскинула голову и уставилась на Власа.

— Привет! — сказала она. — Ты откуда такой?

Тот внутренне напрягся, с мукой припоминая, не было ли в последнее время какого-нибудь международного конфликта. Наверное, не было, раз автобусы ходят…

— Да вот… из Суслова…

— Второгодник… — с нежностью вымолвила она. — Ты географию в школе учил вообще? Отсюда в Баклужино — только через Лыцк, а они границу ещё год назад закрыли. Это тебе обратно надо. — Постучала по клавишам, бросила взгляд на монитор. — Есть места на шестичасовой. Берёшь?

Влас поспешно сунул руку в карман — и обомлел, не обнаружив там бумажника.

— Я подумаю… — ещё более сипло выдавил он и, отойдя на пяток шагов, проверил всё, что можно было проверить. Нету.

Украден. Ясное дело, украден. В Понерополе — да чтоб не украли? Поскуливая чуть ли не вслух — от отчаяния и от головной боли, — Влас шаткой поступью пустился в обратный путь, к полосатому штырю с синей эмалированной табличкой. Обогнул бетонную опору — и не поверил глазам: бумажник преспокойно лежал на асфальте, никем пока не присвоенный. Правда, в нескольких метрах от него стояли двое местных и с презрительным видом поглядывали на оброненную вещь.

Ускорив шаг, насколько это было в его силах, Влас достиг едва не утраченной собственности, но нагнулся над нею слишком резко — в голову вступило, перед глазами заклубилась мгла, так что пальцы бедолага смыкал уже на ощупь. Превозмогая дурноту, медленно выпрямился. Мгла потихоньку рассеялась, снова явив злорадные физии обоих аборигенов. Один — сухощавый, пожилой, в мятых летних брюках и рубашке навыпуск. Правая кисть у него отсутствовала — ручонка завершалась лаконичным глянцевым скруглением. Второй — помоложе, покрепче: покатый лоб, плавно переходящий в затылок, ухватистые лапы (полный комплект), тенниска набита мускулами, как мешок картошкой. Возможно, отец и сын.

Оба, не скрывая ехидства, смотрели на Власа и, казалось, что-то предвкушали.

— Это моё… — пояснил он на всякий случай.

— Твоё-твоё… — ласково покивал пожилой.

Тот, что помоложе, гнусно ухмыльнулся.

Заподозрив неладное, Влас открыл бумажник. Деньги были на месте. Пересчитывать не стал. Испытывая сильнейшую неловкость, отправил бумажник в карман, опять взглянул на странную парочку и заметил, что лица обоих помаленьку утрачивают выражение превосходства, мало того — проступает на них беспокойство, даже растерянность. Заморгали, заозирались…

— Правда, что ль, его? — спросил молодой.

Непонимающе уставились друг на друга, затем на Власа — теперь уже с обидой и злобным изумлением.

— Ну я-то ладно, а ты-то… — недоумевая, выговорил тот, что с культяпкой.

— А что я? — вскинулся молодой. — Лежит на виду! Думал: нарочно…

Внезапно тот, что с культяпкой, уставился поверх плеча Власа, морщинистое лицо исказилось.

— Салочка! — сипло выдохнул инвалид.

Оба кинулись наутёк. Влас испугано обернулся и вновь пережил приступ дурноты. Асфальтовое пространство дрогнуло, подёрнулось мутью. Что именно испугало аборигенов, осталось неизвестным. Вокзальный динамик оглушительно сыграл первые такты «Мурки», и женский голос объявил о скором отправлении очередного автобуса на Гоблино.

***

Вернувшись к стеклянному оконцу кассы, Влас обнаружил, что весёлая девчушка, обозвавшая его второгодником, сдаёт смену напарнице, надменной пергаментной особе предпенсионного возраста. Почему-то бросилось в глаза, что правая рука особы облачена в чёрную кожаную перчатку и что делá особа принимает одной левой. Протез? Странно… Не слишком ли много калек для одного автовокзала?

При виде Власа молоденькая кассирша заулыбалась и послала ему сквозь стекло не то приветственный, не то предостерегающий знак — словно бы потрогала кончиками растопыренных пальцев невидимую стену. Чубарин не понял. Кажется, ему не советовали приобретать билет.

Поколебавшись, отступил в сторонку. Через несколько минут появилась сдавшая смену девчушка. Подошла вплотную, оглядела бесцеремонно.

— Ну ясно, короче! — торжествующе объявила она. — Назюзюкался и влез не в тот автобус! А хорошо они с бумажником… Я аж залюбовалась…

— Билеты кончились?.. — обречённо спросил Влас.

— Да отправлю я тебя, отправлю! Чего переживаешь?

Влас взялся за горячий лоб, сглотнул. Мышление отказывало.

— Поняла, — весело сообщила кассирша. — Сейчас вылечим.

Подхватила под руку — и они куда-то пошли. Шли довольно долго. Пересекли площадь, где на невысоком пьедестале стоял некто бронзовый, слегка позеленевший, в античных доспехах. Из поясняющей надписи в одурманенном мозгу оттиснулись всего два слова: «Основатель» и «Македонский». Потом возник скверик с фонтаном. Наконец Влас был усажен за столик в летнем кафе и на удивление быстро обслужен.

— Залпом! — скомандовала девчушка. — И закусывай давай!

Жизнь возвращалась. Целительный ветерок потрагивал лицо, поигрывал листвой вязов. За низкой вычурной оградой пролегала неширокая улица. На противоположной её стороне в разрыве между кронами виднелся треугольный фронтон не то музея, не то театрика. В центре фронтона белел овечий профиль Пушкина, а под ним — две постепенно проясняющиеся строки:

Тьмы низких истин мне дороже

Нас возвышающий обман.

— Ну как? — с пониманием спросила кассирша. — Ожил? Или ещё заказать?

Влас осознал, что ведёт себя неприлично, и, сделав над собой усилие, перенёс взгляд с надписи на свою спасительницу. Мордашка у спасительницы была ничего, обаятельная, хотя и несколько скуластая. Степная.

— Спасибо, достаточно…

— Тебя как зовут?

— Влас. А тебя?

— Арина. Ты закусывай…

Улыбка у неё была — до ушей.

Само по себе воскрешение — никто не спорит — процесс приятный, если бы не одно прискорбное обстоятельство: вместе с жизнью возвращаются и проблемы. Разгромленная квартира, гнев грядущих из Пловдива родителей, нелепое бегство в зловещий таинственный Понерополь…

Влас отодвинул пластиковую тарелку — и пригорюнился, заново осознавая все свои беды.

Арина вгляделась в его лицо — и, полуобернувшись к стойке, вскинула указательный палец:

— Повторить!

Это было мудрое решение. В результате ощущение бытия осталось, а проблемы временно отступили. По крайней мере домашние.

— Слушай… — Влас оглянулся, понизил голос. — А эта табличка на автовокзале…

Вздёрнула брови:

— Что за табличка? Почему не помню?

— Ну там… за пропаганду правды и добра… ответишь…

— А, эта… Да их у нас двенадцать штук! По числу платформ.

Влас помрачнел.

— А как ответишь?

— Не знаю. Никак, наверное…

— Почему никак?

— А не за что…

Повеяло пропагандой. Но, пожалуй, не той, за которую здесь отвечают. Случившееся внезапно предстало перед Власом во всей своей странности. С какой вообще стати она на него запала, эта Арина? Просто приглянулся? Уродом себя Влас не считал, но после пьянки, драки и тряского сна в автобусе первое впечатление он должен был на неё произвести скорее отталкивающее, нежели привлекательное. Может, служба такая? Может, им по должности положено приезжих обрабатывать? Вот, мол, мы какие хорошие…

Цитата на фронтоне приковывала взгляд.

Тогда другой, прямо противоположный вариант: вдруг они тут все невыездные? А он-то какой-никакой, а иностранец! Да, в этом случае поведение кассирши обретает смысл: быстренько окрутить, пока не перехватили, сменить подданство — и уехать подальше от грозных табличек! Хоть куда! Хоть в Суслов…

— Слушай… — выдавил он. — А эти двое… Ну, убежали которые… Чего они?

Арина засмеялась.

— Правильно убежали. Вовремя.

— А если б не убежали?

— Осалили бы обоих.

Осалили? Неведомый жаргонизм прозвучал настолько жутко, что Влас содрогнулся. Почему-то представилась ему свиная туша, обжигаемая паяльной лампой.

— Как это… — Голос упал до шёпота.

— Так! Чтоб клювом не щёлкали.

— Так никто же не щёлкал, — растерянно сказал Влас. — Они ж, наверно, думали, что я нарочно им бумажник подбросил…

— Этот, что ли? — Арина полезла в сумочку и вынула оттуда потёртое изделие из натуральной кожи. Влас в изумлении взялся за карман. Пусто.

— Ничего себе… — пробормотал он, принимая из умелых рук собеседницы своё столь легко движимое имущество. — Как это ты?

— А так вот, — небрежно пояснила она. — Мелкую моторику у нас с детского сада развивают. Нет, конечно, карманная кража, по нашим временам, не профессия, но для общего образования…

— А кассирша — профессия?

Арина уставила на Власа серые дерзкие глаза.

— Да хороший ты мой! — восхитилась она. — Кассирша — это не профессия, это отмазка…

— То есть?

— Ну чтобы обмануть, надо же сначала честным прикинуться! Простой студенткой, простой кассиршей…

— И ты, значит, со мной сейчас прикидываешься?

Совсем рассмешил.

— Ой, не могу! С тобой-то чего прикидываться?

— Ну а вот, допустим, я хочу узнать, кем человек работает…

— Так и спрашивай: какая у тебя отмазка?

— Как же вы тут живёте? — жалобно сказал он.

Пожала плечиком.

— Да нормально живём… — покосилась на ошалелую физию собеседника, ухмыльнулась. — Историю в школе учил? При Советской власти за спекуляцию в тюрьму сажали. Представил? Купил дёшево, продал дорого — и тебя за это закрывают года на три, а?

— Ну так… тогда же этот был… тоталитаризм…

— Ага! — весело согласилась Арина. — А потом свергли Советскую власть, разрешили спекуляцию…

— Бизнес, — недовольно поправил Влас.

— Ну, бизнес! — с вызовом согласилась она. — А кражу почему-то не разрешили. И грабёж не разрешили. Справедливо это?

Вон их чему, оказывается, в школах-то учат…

— Нет, погоди! — возмутился он. — Тут разница! Вот ты говоришь: купил — продал… Но за свои же деньги покупал!

— А пистолет ты не за свои покупал? — не задумываясь, возразила бойкая Арина. — А инструменты для взлома — не за свои?.. Вот вы говорите: свобода (ничего подобного Влас не говорил)… Это у нас свобода! А у вас там в Суслове тоталитарный режим… Кстати! Бумажник-то свой забери…

И она опять достала из сумочки всё то же многострадальное портмоне.

Влас вспыхнул. Благодеяние благодеянием, а девчонка определенно зарывалась. Следовало срочно поставить её на место, тем более что самочувствие это уже позволяло. Сто граммов водки вернули Власу ту волшебную раскованность, в результате которой, возможно, и была разнесена вчера его квартира.

— Значит, за пропаганду добра, говоришь, отвечают… — медленно выговорил он. — А за само добро?

Задумалась на секунду.

— Да тоже, наверное…

— Та-ак… — Влас откинулся на спинку стула, на устах его играла уличающая улыбка. — И не боишься?

— Чего?

— Н-ну… — Он выразительным жестом обвел столик. — Добро ведь творишь…

— Ой! — Арина скроила пренебрежительную гримаску. — Отмáзок… — Она выразительно провела ребром ладони по горлу.

— Ну, например?

— Во-первых, я тебя спаиваю.

— Как это спаиваешь? Спасаешь!

— Одно другому не мешает, — отмахнулась Арина. — А во-вторых, ты ж не знаешь, что я насчёт тебя задумала…

Влас поперхнулся.

— Спокойно! — сказала она. — Я тоже ещё не знаю…

Приподнялась и с кем-то поздоровалась. Влас взглянул. За соседний столик присаживалась супружеская чета: оба чистенькие, седенькие, улыбчивые. Махонькие — как птички. Что-то в их облике показалось тревожно знакомым. Влас присмотрелся и внутренне охнул: вместо кисти правой руки у каждого имел место аккуратненький протезик.

Глава 2. Раздрай

Где-то поблизости некая мелкая бытовая электроника приглушённо пропиликала начало мелодии «По тундре, по железной дороге…» — и все, включая бармена и седенькую супружескую чету, не сговариваясь, схватились за сотовые телефоны. Выяснилось, однако, что звонили Арине. Чертыхаясь, она запустила руку в сумку, но, видимо, писклявое устройство заползло из вредности на самое дно кожаного чёрного мешка, поэтому содержимое его пришлось вытрясти прямо на стол. Посыпались со стуком ключи, мелочь, косметика, щётка для волос, смятые странного вида купюры, короткоствольный револьвер, смахивающий на девятимиллиметровый «Детектив спешиел», россыпь патронов к нему и наконец сам телефон, вопящий во всё свое электронное горлышко: «По тундр-ре, по железной дор-роге…»

— Да! — крикнула в трубку Арина.

Влас потянулся было к револьверу, но, перехватив недовольный взгляд своей новой знакомой, раздумал и взял патрон. Патрон посмотрел на Власа тупо и равнодушно.

— Да? — кричала тем временем Арина. — Поняла: грабят! И что?..

То ли связь была неважная, то ли собеседник глуховат.

— Так они всегда этого числа приходят — пора бы уж привыкнуть!.. Раньше никогда? Как это никогда?.. А! Вон когда... Ты бы ещё «до грехопадения» сказал! Ладно, короче. Сейчас приду разберусь…

Раздосадованная, она бросила телефон в сумку. Туда же полетели револьвер, щётка для волос и всё прочее, включая отобранный у Власа боеприпас.

— Зла не хватает! — сообщила она, поднимаясь и вскидывая на плечо ремешок сумки. — Дед — чисто дитё малое! Всё думает, что при старом режиме живёт... Знаешь что? Ты посиди здесь пока. Только не напивайся. Или пойди погуляй. Тогда на вокзале встретимся.

— Помощь нужна? — тихо спросил он, встревоженный зловещими словами «грабят» и «разберусь».

Арина удивлённо взглянула на Власа. Потом, что-то, видать, вспомнив, сунула руку в сумку.

— Держи, расплатишься, — бросила она, кладя на стол широкую купюру цвета беж. — Ты ж свои-то ещё не менял… — И устремилась к выходу из скверика.

Влас проводил её ошарашенным взглядом, затем, когда провожать уже стало некого, взял купюру, осмотрел. С бумажки целился в него сосредоточенный снайпер. Левая половина лица киллера была деловита и беспощадна, правая — скрыта оптическим прицелом. «Один заказ, — содрогнувшись, прочёл Влас. — Подделывать можно. Попадаться — нельзя».

— Предъявите оружие… — равнодушно прозвучало за спиной. Чубарин едва не выронил зловещий денежный знак. Обернулся. Два мордоворота в одинаковых серых куртках, каждый с коротеньким автоматом, болтающимся у бедра, выжидающе созерцали приезжего. Глаза у обоих были не выразительнее давешнего патрона.

— Ка-кое оружие? — спросил ощупанный страхом Влас.

— Желательно огнестрельное.

— У меня нет…

Этот невинный и честный ответ произвёл на подошедших неожиданно сильное впечатление: опешили, недоверчиво сдвинули брови.

— То есть как это нет?

Спасение явилось из-за соседнего столика.

— Э-э… молодые люди… — продребезжало оттуда, и мордовороты коротко взглянули на однорукого старичка. — Насколько я понимаю, — с благостной улыбкой известил он, — юноша только что прибыл из-за границы…

— Вот… — робко промолвил Влас, протягивая паспорт.

— А-а, Суслов… — смягчаясь, проворчал страж. — Так бы и сказал сразу…

Второй оживился.

— Слышь! — полюбопытствовал он. — А как вы там живёте вообще? В Суслове своём…

На левом отвороте его куртки серебрился значок в виде грозно вытаращенного глаза. У первого — тоже.

— Живём… — виновато выдавил Влас.

— Без оружия?!

— Ну так это… чтоб друг друга не убивали… не грабили…

На лицах обоих стражей сначала оттиснулось туповатое недоумение, потом оба взгоготнули.

— Ну вы мудрецы! — насмешливо протянул один. — Оружия людям не давать… Так это ж как раз грабь — не хочу!

***

«Да, попал… — растерянно думал Влас, глядя в широкие спины удаляющихся стражей. — Ещё, что ли, добавить?.. Нет, наверное, лучше не надо…»

Он встал, подошёл к стойке, над которой немедленно всплыл атлетический торс бармена в незапятнанно-белой рубашке и при галстуке, а то, что Влас поначалу принял за подтяжки, вблизи оказалось сбруей от наплечной кобуры. Из-под мышки виднелась тыльная часть рукоятки тяжеленного пистолета. А вот лицо бармена внимания как-то не приковывало.

«Один заказ… Интересно, сколько это будет в сусловских — один заказ? Наверное, много, если сказала: смотри не напейся…»

— Я расплатиться… — пояснил Влас.

Коротко стриженная голова важно кивнула с высоты торса.

— А-а… М-м… Тут ещё на чашечку кофе хватит? С сахаром...

Бармен не выдержал и усмехнулся.

— Я принесу, — сообщил он, принимая купюру.

Влас хотел вернуться за свой столик, но был задержан седенькой улыбчивой четой.

— Да вы подсядьте к нам, юноша… Что вы там, право, в гордом одиночестве?

Влас подумал и подсел.

— Нуте-с, добро пожаловать в наши криминалитеты, — приветствовал его старичок. — Раздрай. Аверкий Проклович Раздрай, прошу любить и жаловать. А это супруга моя — Пелагея Кирилловна.

Влас представился. Бармен принес кофе и ворох сдачи.

— Итак, вы у нас впервые, — констатировал Аверкий Проклович, с любопытством разглядывая молоденького иностранца. — И каковы впечатления?

Влас откашлялся.

— Да я пока… присматриваюсь только…

Раздрай покивал.

— Замечательно, — одобрил он. — Я, кстати, смотритель местного краеведческого музея, так что пользуйтесь случаем…

— Тоже отмазка? — не подумавши брякнул Влас.

Старичок округлил глаза.

— О-о… — с уважением протянул он. — Да вы, я смотрю, на глазах в нашу жизнь врастаете… Совершенно верно, именно отмазка. И отмазка, я вам доложу, превосходная! Делаю вид, будто честно тружусь — комар носа не подточит… — Раздрай чуть подался к собеседнику и, лукаво подмигнув, понизил голос до шёпота. — Между нами говоря, личина-то приросла давно — в самом деле честно тружусь, однако поди докажи! А кроме того… — Дребезжащий старческий тенорок снова обрёл внятность. — Пенсия по инвалидности. Вот! — И смотритель музея чуть ли не с гордостью предъявил протез. — Всё это, молодой человек, избавляет меня от печальной, на мой взгляд, необходимости...

— Аверкий! — укоризненно прервала Пелагея Кирилловна. — У мальчика кофе стынет.

— Да-да, — спохватился супруг. — Простите…

Терпения его, однако, хватило только на то, чтобы дождаться, пока Влас сделает пару глотков.

— А позвольте полюбопытствовать, — живо продолжил он, стоило поставить чашку на блюдечко, — что о нас говорят в Суслове? Бранят небось?

— Да нет, не особенно так, чтобы... — выдавил интурист.

— Неужто хвалят?

Влас окончательно пришёл в замешательство. Во-первых, не хотелось никого обидеть ненароком, во-вторых, он и впрямь не знал, что ответить. Как ни странно, о ближайшем соседе сусловчане были осведомлены крайне скудно. Поговаривали, будто поначалу, то есть сразу после распада области на суверенные государства, в Понерополе царили законность и порядок, а потом к власти пришла преступная группировка. Однако так, согласитесь, можно выразиться о любой стране, пережившей внезапную смену политических ориентиров. Тут всё зависит от точки зрения.

Куда больше известно было об отношении к Понерополю прочих сопредельных держав. Лыцкая партиархия объявила бандитское государство врагом номер три. И естественно, что суверенной республике Баклужино, являвшейся для Лыцка врагом номер один, ничего не осталось, как признать Понерополь вторым своим союзником наравне с Соединёнными Штатами Америки.

Суслов по обыкновению придерживался нейтралитета и ни с кем ссориться не желал. Пресса безмолвствовала. То, что передавалось из уст в уста, доверия не внушало.

— М-м… — сказал Влас, чем привёл старичка в восторг.

— Что вам вообще известно о Понерополе? — задорно, чуть ли не задиристо осведомился тот. — С виду, согласитесь, провинция, а между тем один из древнейших городов Европы. Знаете, кем он был основан?

— Говорят, Александром Македонским, — осторожно сказал Влас, вспомнив бронзовый памятничек на площади. — Только это, по-моему, легенда…

— Конечно, легенда! — радостно вскричал старичок. — Какой Александр? При чём здесь Александр? Город основан Филиппом Македонским! Филиппом, запомните, юноша. Александр тогда ещё под стол пешком ходил… — Личико Раздрая внезапно заострилось. — Сложность в том, — озабоченно добавил он, — что на свете есть несколько Понерополей, и каждый, так сказать, претендует на подлинность. Мало того, есть вообще не Понерополи, которые тем не менее претендуют…

— Аверкий… — простонала Пелагея Кирилловна.

— Нет-нет… — вежливо запротестовал Влас. — Мне самому интересно…

— А интересно — спрашивайте.

Влас оглянулся. Оба давешних мордоворота маячили неподалёку от фонтана и со скукой выслушивали яростные оправдания некой дамы средних лет. Тоже, наверное, без оружия на улицу вышла.

— Кто они?

— Смотрящие, — пренебрежительно обронил Раздрай. — Они же салочки.

— Почему салочки?

— Сами сейчас увидите…

Влас снова уставился на троицу, причём очень вовремя. На его глазах задержанная злобно махнула рукой, признав, надо полагать, свою вину. Один из мордоворотов немедленно разоблачился и протянул ей куртку вместе с автоматом. Дама высказала напоследок ещё что-то нелицеприятное и с отвращением стала влезать в рукава.

— Так это… — зачарованно глядя на происходящее, заикнулся Влас.

— Совершенно верно! — подтвердил Аверкий Проклович. — Щёлкнул клювом — изволь принять робу, оружие и стать на стражу. А вы думали, легко поддерживать преступность на должном уровне?

Влас моргнул.

— То есть... не только за оружие?..

— За отсутствие оружия, — строго уточнил старичок. — Разумеется, не только.

— Скажем, мог украсть, не украл — и тебя за это…

— Вот именно!

— А если… все могли украсть — и украли?..

Раздрай запнулся, попытался представить.

— Эт-то, знаете ли... маловероятно... Ну не может же, согласитесь, так случиться, чтобы человек был виноват во всём! Хоть в чём-то он да неповинен! Хоть в чём-то его да уличишь! В супружеской неизмене, скажем... — При этих словах Аверкий Проклович приосанился и как бы невзначай бросил взгляд на Пелагею Кирилловну.

Тем временем дама и второй мордоворот, ведя неприязненную беседу, покинули сквер, а обезоруженный счастливец с наслаждением потянулся, хрустнув суставами, и двинулся к стойке.

— Сто грамм коньяка свободному человеку! — огласил он во всеуслышание ещё издали.

— Мои поздравления… — ухмыльнулся бармен, неспешно поворачиваясь к ряду бутылок и простирая длань.

— Нет, погодите… — опомнился Влас. — А вдруг это отмазка была? Вдруг я для виду клювом щёлкал?

— Может, и для виду... — согласился Раздрай. — Но смотрящего это, знаете, не впечатлит. Ему бы амуницию с автоматом сдать побыстрее…

Влас одним глотком допил остывший кофе и отставил чашку.

— Этак и за пять минут смениться можно!

— Э, нет! — погрозив пальчиком, сказал старичок. — Тут как раз всё продумано... Если осалишь кого в течение первого часа, будь добр, составь отчёт с подробным изложением причин… который, кстати, обязательно будет опротестован…. Оно кому-нибудь надо — с клептонадзором потом разбираться? Проще отгулять часок, а после уж можно и так… без отчёта…

— А у вас при себе оружие есть?

— Вот ещё! — поморщился Раздрай. — Тяжесть таскать…

— А привяжутся?

— Не привяжутся, — успокоил смотритель и с нежностью огладил свой протезик. — Мы ведь тоже государство, Влас, — виновато улыбнувшись, добавил он. — А государство без глупостей не живёт… Ну вот и надо этим пользоваться! Хотя… — Раздрай насупился, пожевал губами. — Наложка, честно говоря, достала… — посетовал он.

— Наложка? — поразился Влас. — А у вас-то тут какие налоги?

Раздрай чуть не подскочил.

— Какие? — оскорблённо вскричал он. — А на кражу налог? А на разбой? На аферу? На взлом? Да на взятку, наконец!.. Это у вас там за границей всё бесплатно, а у нас тут извольте платить!..

Похоже, старичок осерчал не на шутку. Хрупкий, взъерошенный, теперь он неуловимо напоминал не то Суворова, не то старого князя Болконского.

— Аверкий, Аверкий… — увещевала Пелагея Кирилловна. — Не кипятись…

Аверкий Проклович разгневанно оглядел столик и вдруг успокоился — так же стремительно, как и вспылил. Откинулся на спинку стула, прикрыл глаза, морщинистое личико его стало вдохновенным.

— «Воры взламывают сундуки, шарят по мешкам и вскрывают шкафы, — продекламировал он нараспев. — Чтобы уберечься от них, надо обвязывать всё верёвками, запирать на замки и засовы. У людей это называется предусмотрительностью… — Раздрай приостановился, помедлил и снова завёл, по-прежнему не открывая глаз: — Но если придёт Большой Вор... — в голосе смотрителя послышался священный трепет, — ...он схватит сундук под мышку. Взвалит на спину шкаф. Подхватит мешки и убежит. Опасаясь лишь того, чтобы верёвки и запоры не оказались слабыми. Не развалились по дороге... — Смотритель позволил себе ещё одну паузу и с горечью завершил цитату из неведомого источника: — Оказывается, те, кого называли предусмотрительными, лишь собирали добро для Большого Вора…» — Он вскинул наконец веки и сухо пояснил: — В данном случае — для государства…

— Какая память... — тихонько проговорила Пелагея Кирилловна, зачарованно глядя на мужа.

— А-а… если не платить? Н-ну… налоги... — с запинкой спросил Влас.

Раздрай ответил загадочной улыбкой.

— Это от полиции можно укрыться, — назидательно молвил он. — А от своих не укроешься, нет... Так ведь и этого мало! Потерпевший обязательно даст знать в клептонадзор, будто кража (или там грабёж) были произведены не по понятиям, а то и вовсе непрофессионально... А как он ещё может отомстить? Только так! Дело передаётся из клептонадзора в арбитраж. На вас налагается одна пеня, другая, третья… И прибыль ваша съёживается до смешного — дай бог в убытке не оказаться! Вот и гадай, что выгоднее: честно жить или бесчестно... Впрочем, что же мы всё о грустном? — спохватился он. — Вернёмся к корням, к истокам… К тому же Филиппу Македонскому… Вы не против?

— Нет…

— Тогда послушайте, что пишет Мишель Монтень. — Старичок вновь откинулся на стуле, прикрыл глаза и принялся шпарить наизусть: — «Царь Филипп собрал однажды толпу самых дурных и неисправимых людей, каких только смог разыскать, и поселил их в построенном для них городе, которому присвоил соответствующее название — Понерополис». Город негодяев, — любезно перевёл он.

— Не далековато? — усомнился Влас. — Где Македония и где мы…

— Далековато, — согласился смотритель. — Так ведь и Сибирь далековата от Москвы, и Австралия от Лондона… Тем мудрее выглядит поступок Филиппа: если уж отселять, то куда-нибудь в Скифию… Однако я не закончил. «Полагаю, — пишет далее Монтень, — что и они (то есть мы) из самых своих пороков создали политическое объединение, а также целесообразно устроенное и справедливое общество…». Что, собственно, и видим, — торжествующе заключил Раздрай. Смолк, ожидая возражений.

Возражений не последовало.

— А вы думали, Влас, — несколько разочарованно вынужден был добавить он, — у нас тут всё новодел, лагерно-тюремная субкультура?.. Нет, молодой человек, традиции наши, представьте, уходят корнями в античность… Мы просто к ним вернулись…

Трудно сказать, что явилось тому причиной: парадоксальность суждений или же подавляющая эрудиция собеседника, — но голова загудела вновь, и Влас почувствовал, что всё-таки без третьей стопки, пожалуй, не обойтись. Оглянулся на бармена. В глаза опять бросились ременчатая сбруя и рукоять пистолета под мышкой. Интересно, почему это все, которые не салочки, прячут оружие, а он напоказ выставляет?

Влас повернулся к Раздраю.

— А вот если я, положим, попробую уйти не расплатившись?

— Будь вы понерополец, — с безупречной вежливостью отозвался тот, — и представься вам такая возможность, вы бы просто обязаны были так поступить…

— А бармен?

— А бармен был бы обязан открыть огонь на поражение.

Сердце оборвалось.

— Что… в самом деле открыл бы? — пробормотал Влас.

— Вряд ли, — успокоил Раздрай. — Понятия у нас соблюдаются примерно так же, как у вас законы. Ну вот подстрелит он вас, не дай бог, — и придётся ему потом доказывать, что с его стороны не было попытки грабежа… Неудачной, обратите внимание, попытки! То есть облагающейся пенями…

— А если не докажет?

— Господи! Кому ж я тут всё рассказывал? Заплатит налог. А налог с уличного грабежа, повторяю, серьёзный. Куда серьёзнее, чем та сумма, на которую вы бы задарма попили-поели…

— А докажет?

— Докажет — тогда всё в порядке, и вы виноваты сами. Но ведь действительно, согласитесь, виноваты…

— Аверкий, — вмешалась Пелагея Кирилловна. — Прости, что прерываю… Сколько времени?

Влас машинально вздёрнул запястье горбиком, однако наручных часов, само собой, не обнаружил. Часы были растоптаны в крошку ещё вчера вечером.

Раздрай выхватил сотовый телефон, взглянул, охнул.

— Через десять минут начнётся… Вот это мы заболтались!

Глава 3. Руки

Да, скорее всего, третья стопка не повредила бы, но заказать её Влас не успел — растормошили, уговорили, подняли со стула и повлекли туда, где что-то вот-вот должно было начаться. Шёл, едва поспевая за шустрой супружеской парой. Вдобавок снова дал о себе знать похмельный синдром: пошатывало, поташнивало, угрюмое воображение норовило предъявить все неприятности, поджидавшие Власа в Суслове, куда в любом случае придётся вернуться. К счастью, говорливый Раздрай и на ходу не умолкал, что хоть как-то да отвлекало.

— А я вам объясню, в чём дело, — возбуждённо журчал он. — Добро самодостаточно! В отличие от зла ему не нужна структура! Но если вдруг добро в оборонных или иных благих целях начинает выстраивать собственную систему, оно перестаёт отличаться от зла даже внешне…

Господи, о чём он вообще?

— Словом, какой бы исходный материал вы ни взяли, в итоге у вас всё равно получится государство со всеми его прелестями…

Ах вон он куда гнёт… Примерно о том же, помнится, толковали они вчера с Павликом и Сашком, пока заскучавшая девица налегала на коньяк… А вот запер ли Влас дверь, покидая разорённую квартиру? Будем надеяться, что запер…

— Опаздываем! — встревоженно бросила Пелагея Кирилловна — и престарелые супруги устремились прямиком в самую гущу транспорта.

Когда-то здесь несомненно была «зебра» перехода, о чём свидетельствовали фрагменты белой краски на асфальте. Автомобилей в Понерополе насчитывалось, пожалуй, поменьше, чем в Суслове, но гнали они как попало. Не решившись повторить самоубийственный манёвр Аверкия Прокловича и Пелагеи Кирилловны, Влас задержался на кромке тротуара в надежде, что стеклянное бельмо на той стороне улицы когда-нибудь вспыхнет. Бесполезно. Светофор, надо полагать, ослеп давно и навеки.

Сделал первый шаг — и слева послышался визг тормозов. Потом ещё один. Потом ещё. Странно, однако матерными возгласами это почему-то не сопровождалось. Не исключено, что за невежливые выражения здесь тоже отвечают.

Пересёкши останки осевой линии, Влас почти уже обрёл уверенность — и тут его чуть не сбили. Должно быть, водитель решил не тормозить, а сманеврировать. С бьющимся сердцем Влас кое-как достиг тротуара.

— Почему вдогон не стрелял? — буркнул кто-то неподалёку.

Обернувшись, увидел хилого очкарика в просторной куртке, с отворота которой на виновного таращился сердитый металлический глаз. Всё с тем же недовольным видом смотрящий, ни слова не говоря, сбросил ремень автомата с неширокого плеча, явно готовый расстаться с амуницией. Прощай, оружие.

— А надо было? — Влас нервно хихикнул.

— Слышь!.. — обиделся очкарик. — Вот только интуристом тут не прикидывайся! Это мы уже проходили… — Затем вроде бы усомнился и раздумал вылезать из рукавов. — А впрочем… — Быстро огляделся и понизил голос: — Можем и договориться… — совсем уже конфиденциально добавил он.

Кажется, Власа подбивали на какую-то сделку. Они отошли к облезлому стволу светофора, к которому приклёпана была табличка из нержавейки со следующими словами: «Так они ограничивали нашу свободу передвижения».

— Слышь, друг... — зашептал смотрящий. — Первокурсник я, в поликриминальном учусь, а завтра зачёт по гоп-стопу…

— И что? — оробело спросил Влас, тоже перейдя на шёпот.

— Жертва нужна. Первого встречного стопорить — сам понимаешь, неизвестно ещё, на кого нарвёшься… Денег — дам. Половину — тебе, половину заберу обратно… когда грабить буду... Как, согласен?

— Да я вообще-то… в самом деле интурист… — промямлил Влас. — Утром прибыл…

Лицо за очками окаменело, стало беспощадным.

— Документы!

— Вот… — Влас достал и протянул паспорт.

Смотрящий бросил недоверчивый взгляд, принял книжицу, раскрыл, листнул, но, в отличие от давешних салочек, отнюдь не развеселился — приуныл. Потом скорбно принялся кивать.

— Да... — выдохнул он наконец. — Надо же! А я-то думал… Спасибо, что предупредил!

— А то бы что?

Глаза за линзами очков стали точными подобиями металлического ока на лацкане.

— То есть как «что»?! Иностранца грабануть! Это ж полная дисквалификация! Всё равно что ребёнка обидеть…

— Неужели бы отчислили?

— Со свистом!

Вернул документ, сокрушённо вздохнул ещё раз.

— Ну, привет Суслову. Трудно вам там, наверно, приходится...

С сочувствием похлопал по плечу и двинулся дальше, высматривая очередного кандидата в завтрашние жертвы. Некоторое время Влас озадаченно глядел в его сутулую спину, потом спрятал паспорт и осознал наконец, что, кажется, потерялся.

— Послушайте… — окликнул он.

Салочка обернулся.

— Тут где-то поблизости, говорят… что-то вот-вот должно начаться…

Очкастый страж беспредела нахмурился, припоминая. Затем лицо его прояснилось.

— А! Так это, наверно, у Фили… Там вроде правдолюбки митинг собирают…

— У Фили? — беспомощно повторил Влас. — У какого Фили?

Очкарик наконец-то улыбнулся. Всё-таки, что ни говори, а наивные они, эти иностранцы!

— У Македонского, у какого ж ещё? Филя у нас один…

***

Митинг на площади шёл вовсю. Люди стояли плотно, пролезть в середину не представлялось возможным. Некто невидимый что-то вещал в микрофон — проникновенно, местами навзрыд. Далеко разнесённые динамики накладывали фразу на фразу и так перетасовывали слова, что понять, о чём речь, было весьма затруднительно. Вдалеке зеленел над головами пернатый шлем бронзового Фили.

Приглядываясь, Влас обошёл толпу. Ни Аверкия Прокловича, ни Пелагеи Кирилловны высмотреть не удалось, зато на глаза попался один из тех двоих аборигенов, что первыми встретились ему в Понерополе, а именно — пожилой инвалид в мятых летних брюках и рубашке навыпуск.

Влас глядел и пытался мысленно влезть в его шкуру — там, на автовокзале, возле полосатого штыря с грозной табличкой. Не поднимешь оброненное — смотрящие засекут. А поднимешь — изволь делиться с государством, да и не известно ещё, что окажется больше: неправедная прибыль или сам налог со всякими там издержками… Кроме того, бумажник и впрямь могли не обронить, а именно подбросить…

Ничего себе свобода! Шаг влево, шаг вправо — стреляю! Не можешь быть свободным — научим, не хочешь — заставим…

В следующий миг Власа обдало со спины ознобом — прозрел интурист: такое впечатление, что на площади собрались одни калеки — у каждого отсутствовала правая рука. И как прикажете это понимать? Очкарик сказал: правдолюбки… Иными словами, те, кто любит правду… А за пропаганду правды и добра... Господи! Неужели вот так?!

Тогда почему Арина на его вопрос о мере ответственности легкомысленно отмахнулась: дескать, никого… никогда… ни за что… Врала?

И вот ещё что озадачивало: вроде бы митинг протеста, а физиономии у всех скорее праздничные. Собравшиеся возбуждённо шушукались, словно бы предвидя нечто забавное.

Со стороны переулка к Власу приближалась девушка, издали похожая на колобок в расстёгнутой серой куртке и с крохотным автоматиком. Приблизившись, она скорее напомнила валун диаметром чуть меньше человеческого роста.

— Опоздал, правдолюбок? — с пониманием спросила смотрящая. — Ну теперь к микрофону не прорвёшься. Раньше надо было приходить…

А у самой в глазах светилось радостное: «А-а... вот кому я сейчас амуницию сдам…»

— Скажите... — сипло взмолился Влас. — А почему они все безрукие?

— Ух ты! — восхитилась она. — Из-за границы, что ль?

Влас признался, что из-за границы.

— А как насчёт того, чтобы натурализоваться? — игриво осведомилась грандиозная дева. — У нас тут прикольно…

— Н-нет… — выдавил он. — Я на один день сюда… Вечером обратно…

— Жаль, — искренне огорчилась она. — И я, главное, не замужем! Жаль…

Откуда-то взялась ещё одна салочка — только поменьше, постройнее.

— Гля-а! — засмеялась она. — Люська инлоха подцепила! Ну на минуту оставить нельзя… Слышь, ты ей не верь! Окрутит — горя знать не будет. А я-то — иззавидуюсь…

— Почему они все безрукие? — с отчаянием повторил Влас.

— Почему все? — удивилась подошедшая. — А правдолюбки?

— Где?

— Да их просто не видно отсюда, — объяснила она. — Возле Фили кучкуются, у микрофона. А пострадальцы как раз митинг срывать пришли…

Они стояли неподалёку от динамика, и речь того, кто рыдал в микрофон, звучала поотчётливее.

— …сила правды… — удалось расслышать Власу. — …власть закона… торжество справедливости…

— Почему вы их не трогаете? — вырвалось у него.

— За что?

— Н-ну… за пропаганду… правды и добра…

Грандиозная дева пренебрежительно скривила рот и махнула свободной от автоматика рукой.

— Да врут всё… За что их трогать?

Кстати, автомат был как автомат, а автоматиком казался лишь в связи с огромными размерами придерживавшей его длани.

— Кто за то, чтобы законность и порядок к нам вернулись... — Незримый оратор повысил голос.

Толпа зашевелилась — все торопливо отстёгивали протезы.

— …поднимите руки!

И над бесчисленными головами взмыли бесчисленные культи. Лишь вдали возле бронзового шлема Фили скудно произросла рощица неповреждённых рук. Секундная пауза — и всё потонуло в хохоте, визге и свисте.

Площадь колыхнулась и померкла.

***

К тому времени, когда Власа привели в чувство, митинг был уже сорван: однорукие пострадальцы разошлись, у подножия бронзового Фили хмурые правдолюбки сматывали провода и разбирали трибунку, по розовато-серой брусчатке шаркали мётлы. Сам Влас полусидел-полулежал в плетёном креслице под матерчатым навесом летнего кафе, а пудовая ладошка смотрящей бережно похлопывала по щекам.

— Вроде очнулся... — услышал он. — Что ж вы все слабонервные такие?..

Слабонервным Влас не был. Видимо, сказались похмелье, недосып, многочисленные потрясения вчерашнего вечера и сегодняшнего утра, а жуткий лес воздетых культяпок явился лишь последней каплей. Теперь ко всему перечисленному добавился ещё и жгучий стыд.

— Дай ему выпить чего-нибудь! — предложила вторая салочка — та, что поменьше и постройней.

В пострадавшего влили рюмку чего-то крепкого.

— Спасибо… — просипел он, принимая более или менее достойную позу.

— Может, в больничку?

— Нет… — Влас резко выдохнул, тряхнул головой. Последнее он сделал зря: опустевшая площадь дрогнула, но, слава богу, не расплылась — вновь обрела чёткость. — Что это было?

— Митинг.

— Да я понимаю, что митинг…

Грандиозная дева с сомнением потрогала плетёное креслице и, решившись, осторожно присела напротив. Напарница её, видя такое дело, тоже отодвинула кресло и плюхнулась третьей. Оба автомата со стуком легли на круглый стол.

— Значит, так… — сказала грандиозная. — Для тех, кто не в курсе. Лет двадцать назад, когда область распалась, к власти у нас пришли правдолюбки…

— Кто они?

— Партия высшей справедливости. Обещали криминал уничтожить, коррупцию… Калёным железом выжечь. Ну и купился народ! Особенно понравилось, что за воровство будут руки рубить…

Вот оно что! Влас украдкой оглядел кафе. Свободных столиков не наблюдалось — за каждым сидело примерно по четыре понеропольца: все пожилые и все с протезами. Надо полагать, праздновали срыв митинга. На Власа поглядывали с любопытством…

— Короче, года не прошло — скинули козлов! — ликующе вместила весь рассказ в одну фразу вторая салочка.

— А теперь они, значит, снова?.. — окончательно прозревая, проговорил Влас. — В смысле — голову подымают…

Как выяснилось, к разговору их внимательно прислушивались.

— Да нет же! — вмешались с соседнего столика. — Тех правдолюбков мы ещё во время переворота поушибали. Это уже нынешнее поколение с ума сходит… — метнул взгляд на девушек, крякнул, поправился: — Н-ну… не все, конечно… Так а что с них взять? Они ж ничего этого не видели…

— Вы его, красавицы, — посоветовал кто-то, — к памятнику жертвам справедливости сводите. Оч-чень, знаете ли, впечатляет…

— Щаз всё бросим и сводим! — огрызнулась грандиозная. — Мы ж салочки!

— Ну так из нас кого-нибудь осаль и своди… Делов-то!

— Ага! Пострадальцев осаливать! Додумался…

Спор грозил перерасти в перепалку, когда под матерчатый навес ворвался взъерошенный озирающийся Раздрай.

— Вот вы где! — вскричал он, найдя глазами Власа. — А мы там с Пелагеей Кирилловной с ума сходим! Пропал человек…

***

Памятник жертвам справедливости и впрямь впечатлял: что-то вроде облицованного чёрной плиткой прямоугольного надгробия, из которого вздымались белые мраморные руки с выразительно скрюченными или, напротив, растопыренными пальцами. Влас попробовал сосчитать изваянные конечности — и сбился. Примерно столько же, сколько было воздето правдолюбками на митинге — возле бронзового Фили. Во всяком случае не больше.

«В борьбе с обезумевшим беспощадным добром, — гласила надпись на светлой табличке, — положили вы их на плаху».

— Только правые рубили? — хрипло спросил Влас. — И только за кражу?

— В основном правые, — подтвердил Раздрай. — А вот что касается кражи… Нет. Разумеется, не только за кражу… За всё. Просто большинство правонарушений, сами понимаете, совершается рабочей, то есть правой рукой… — Старческое личико внезапно выразило злорадство. — А со мной они промахнулись, — сообщил он как бы по секрету. — Я-то — левша, а они по привычке — правую…

— То есть… — Влас даже скривился от сочувствия. — Ваша тоже тут… захоронена?..

— Нет, что вы! Ничего тут не захоронено. Это не более чем мемориал…

— Пелагея Кирилловна! — послышался женский возглас — и все трое обернулись.

К памятнику спешила сильно взволнованная дама.

— Пелагея Кирилловна! Как хорошо, что я вас встретила! Собиралась уже в школу идти выяснять… Что там мой Стёпа?

— Да как вам сказать… — Хрупкая седенькая Пелагея Кирилловна посуровела, строго вздёрнула клювик. — С наглостью и жестокостью у вашего ребенка всё обстоит благополучно. А чего ему катастрофически не хватает, так это трусоватости и угодливости…

Влас решил было, что супруга Раздрая иронизирует, но дама, к его удивлению, восприняла услышанное всерьёз и пригорюнилась.

— Это да... — пролепетала она. — Это я и сама замечаю.... А вот насчёт успеваемости…

— Нет, — решительно прервала Пелагея Кирилловна. — Насчёт успеваемости я сейчас говорить не готова. Давайте встретимся завтра, пригласим хакера, медвежатника…

Мужчины отошли подальше, чтобы не мешать беседе.

— Она у вас что, учительница? — шепнул Влас Раздраю.

— Заслуженная, — с гордостью уточнил тот. Тоже шёпотом.

— А что преподаёт?

— Теорию музейной кражи.

— А вы — смотритель музея?!

Раздрай рассмеялся.

— Удачное сочетание, не правда ли? Почти стопроцентная гарантия, что уж краеведческий-то ограблен не будет… Хотя, между нами говоря, что там грабить? Щит Македонского? Так это муляж...

— Теория музейной кражи… — затосковав, повторил Влас. — А настоящие предметы? Физика, информатика…

— Ну а как же! — изумился Раздрай. — Вы что же, считаете, пришёл мальчонка на урок взлома — ему сразу фомку в руки и на практическое занятие? Не-ет… Сначала, мил человек, извольте физику освоить, механику, сопротивление материалов изучить. И лишь овладев теорией… А хакерство! Вы что же, не имея понятия об информатике, им займётесь?.. Да взять хотя бы Пелагеюшкин предмет! У вас, если не ошибаюсь, он называется искусствоведением… Вот вы, Влас, вроде бы недавно из школы… А сможете отличить фламандскую живопись от голландской?

Влас вынужден был признаться, что не сможет.

— Вот видите! А её выпускники — запросто... Кроме того, учтите разницу между вашей системой преподавания и нашей. Ваша-то как была оторвана от жизни, так и осталась. Ну выучатся ребятишки отличать голландцев от фламандцев. А зачем? Так, для общей эрудиции... А у нас-то — для дела!

— Погодите... — попросил Влас, берясь за страдальчески сморщенный лоб. — Хорошо… Допустим… А воспитание?

— Что воспитание?

— Ну вот… сейчас говорили… наглость, угодливость…

— А! Понял. Вас смущает, что вещи названы своими именами. Ну хорошо! Назовите наглость отсутствием комплексов, а угодливость — вежливостью. Суть явления не изменится, согласны?

— Нет, — упёрся Влас. — Не согласен.

Раздрая это ничуть не расстроило.

— Понимаю вас, — с сочувственной улыбкой молвил он. — Позитива хочется… Знакомое дело. Поэтому то, что раньше называлось совестью, теперь зовётся кризисом самооценки, не так ли?

— Знаете что, Аверкий Проклович! — в сердцах ответил Влас. — Я слышал, если человека стотысячный раз назвать свиньёй, он станет на четвереньки и захрюкает…

Этот не совсем вежливый выпад восхитил Раздрая. Судя по всему, спорить Аверкий Проклович любил и умел.

— То есть вы полагаете, — вкрадчиво осведомился он, — что, переназови мы болонку бульдогом, она тут же прибавит в росте и весе?.. Впрочем… — Старичок задумался на секунду. — В том случае, если её не просто переименуют, а ещё и переведут на бульдожий рацион… Да, тогда это, возможно, обретает смысл. Пусть не для самόй болонки, но хотя бы для того, кто этот рацион распределяет. Так что в чём-то вы, Влас, правы… Понерополь тоже ведь не в пустоте живёт. Находясь в окружении пресловутых цивилизованных государств, использующих ханжескую лексику, мы, сами понимаете, вынуждены им подражать. Называем общак социальным фондом, крышу — налоговой службой, рэкет — коммунальными платежами, лохов — народом… Так что, думаю, не далеко то время, когда и у нас вместо «Мурки» на автовокзале начнут исполнять…

Но Влас так и не узнал, что начнут исполнять на автовокзале вместо «Мурки», — к беседующим подошла Пелагея Кирилловна, закончившая разговор со Стёпиной мамой.

— Какие у вас планы? — прямо спросила она.

Раздрай вынул сотовый телефон, взглянул, который час, и болезненно скривился.

— Ой… — сказал он. — Мне ж через полчаса криспинаду принимать. Как некстати…

— Что-что принимать? — не расслышал Влас. — Лекарство?..

— Криспинаду, — повторил старичок. — Это, видите ли, жил в третьем веке такой римлянин Криспин. Однажды он украл шкуру, сшил из неё башмаки и бесплатно раздал бедным… То есть криспинада — это, грубо говоря, благотворительность за чужой счёт. У вас, насколько я помню, подобные приношения называются спонсорством… Пелагеюшка, как у тебя со временем?

— Боюсь, что тоже никак, — призналась она. — Урок.

— Вот ведь незадача! — огорчился Раздрай. — А что если так, Влас? Вы часика полтора погуляйте, а потом подходите ко мне в музей…

— А где он…

— Где находится? А вот как раз там, где мы с вами кофе пили. Ну, то зданьице с профилем Пушкина…

— Ах, это…

— Ну да! А я с огромным, кстати, удовольствием всё вам покажу и расскажу…

Оставшись у памятника в одиночестве, Влас достал бумажник и, поколебавшись, переместил его в задний карман брюк — уголком наружу. Судя по тому, что недавно проделывала с приезжим Арина, прятать деньги смысла не имело — напротив, следовало вызывающе выставлять их напоказ. Пусть вокруг думают, будто он нарочно…

Выходя с площади, оглянулся. Белые мраморные руки, воздетые над чёрной плитой, казалось, махали вслед. Скорее всего, оптический обман — просто самого Власа слегка ещё пошатывало.