Полное погружение, вторая книга

Глава 1

Полное погружение, вторая книга

В дворце Главного командира

Июль 1916 года. Севастополь. Ласковое солнце — отдушина знойного лета. Штиль. Вода прогрелась, мелкие рыбёшки резво плавали у берега, приглашая присоединиться к купанию в прибрежных водах.

Мирский зачерпнул ладошкой малахитовую воду, встал, поймав точку равновесия в пляшущем под ногами ялике, поправил белоснежный китель и поднялся на Графскую пристань, как на подножку уходящего поезда.

«Получая свободу, ты должен делать выбор. Делая выбор, ты теряешь свою свободу», — вспомнил Даниил слова одной из своих ролей, идеально отражающие текущий момент.

Во внутреннем кармане лежало письмо адмирала Новицкого и прошение о вспомоществовании, написанное накануне под диктовку Ахиллеса и дважды исправленное ради соблюдения всех правил дореволюционной орфографии.(*) Даниил обернулся назад, а старый моряк в это время незаметно для окружающих осенил его крестным знамением и слегка кивнул, подбадривая и благословляя.

— Обратно дороги нет, — прошептал Дэн, поднимаясь по длинным белым ступеням к самой большой площади Севастополя.

Магазины, конторы и кафе, расположенные на цокольных этажах, были еще закрыты. На площади стояло несколько пароконных пролёток и сновали немногочисленные прохожие, не обращая внимания на стройного, элегантного и, что греха таить, весьма привлекательного мичмана российского императорского флота, направляющегося к Дворцу Главного Командира. Горожане даже не догадывались, что встретили восходящую звезду российского кино из невыносимо далёкого 2024-го года, который всего неделю назад играл роль морского офицера-черноморца в крышесносном боевике, не предполагая, что судьба-злодейка предоставит ему шанс полного погружения в образ.

-«Нет, господа бомбилы, не сегодня, — буркнул Дэн, старательно огибая извозчиков, взирающих на него с надеждой, — тут вверх по прямой полсотни метров, зачем мне по серпантину трястись?..»

Подойдя к подножию центрального городского холма, Мирский, к своему удивлению, не обнаружил ни одной лестницы, ведущей наверх, зато нашлось множество тропинок, протоптанных до каменного основания. Он повертел головой, надеясь понять, насколько уместно карабкаться по косогору, и начал своё одиночное служебное восхождение.

Почти сразу, с высоты воробьиного полета, проявилась обычно скрытая за кустами малоэтажная севастопольская застройка с беззаботно болтающимся на верёвках бельём во дворах, затенённых листвой огромных каштанов. Зелёные струи плюща, вьющиеся по стенам, окнам и балкончикам, разлапистые кусты сирени возле тёплых деревянных скамеек удивительным образом гармонировали с помпезными светлыми стенами доходных домов из инкерманского известняка, а ещё выше, как в театральной императорской ложе, на самом почётном месте расположились аккуратные строгие балюстрады террас Дворца Главного Командира и купол Владимирского собора, взирающий на город с высоты, недоступной простым смертным.

Засмотревшись на виды Севастополя, открывающиеся с сарматского холма, Мирский перестал обращать внимание на то, что под ногами, и чуть не наткнулся на неожиданное препятствие.

Прямо на тропинке, привязанная к колышку стояла белая коза с огромными рогами. Настоящая коза посреди города! Она как ни в чём не бывало паслась себе на крутом склоне, обрывала зелёные веточки и даже глазом не повела в сторону Мирского. Он присел на корточки, опасливо разглядывая козью морду, рога, копытца, грязную, местами свалявшуюся шерсть. Коза ловко захватывала зубами листочки с кустов, с легким хрустом их отрывала и тут же сосредоточенно цеплялась за следующую ветку, ведь для неё не существовало более важного занятия. Она плотно перегородила тропинку и обойти животное без альпинистских навыков было крайне затруднительно. Будучи наслышан про вредный козий характер, Мирский какое-то время старался не двигаться, но и коза не проявляла желания освободить дорогу.

— Сущая обжора ты, коза, — в сердцах произнес Даниил, протискиваясь по тропинке между животным и каким-то колючим кустом, — ах, бли-и-и-ин!

Он зацепился за верёвку, натянул её и упал на колени, вырвав при падении колышек. Коза, оторванная таким бесцеремонным образом от своего основного занятия, мотнула головой, возмущённо прижала уши, наклонила рогатую башку и сделала резкий выпад в сторону двуногого, помешавшего трапезе.

Ещё со времён юношеских занятий пятиборьем Даниил так шустро не стартовал по горной местности. Слава Богу, до Дворца Главного Командира было рукой подать. Запыхавшись, он успел забежать в садовую калитку и захлопнуть её перед рогатой обидчицей. Коза, наскочив на витые прутья, моментально потеряла интерес к артисту и принялась сосредоточенно обследовать местную флору, а Даниил, попав к Дворцу Главного Командира с обратной, парковой стороны, тяжело дыша, побрёл искать, как бы попроще проникнуть в это помпезное здание.

Ближайшим входом оказалась распахнутая настежь дверь, приведшая Мирского в оранжерею, оттуда — в длинный коридор, заканчивающийся просторной приёмной. Высокие потолки с лепниной и массивные «театральные» люстры придавали этому помещению торжественность, ощущение величия и значимости места. Стены, украшенные картинами с морскими баталиями и портретами монарших персон, делали интерьер схожим с музейным.

По периметру комнаты в почётном карауле стояли кожаные диваны тёмно-зелёного цвета, а между ними — массивные витрины с фолиантами в золотом тиснении, пугающими своими размерами.

Центральное место в приёмной занимал монументальный письменный стол с сидящим за ним морским офицером, видимо адъютантом. Даниилу сразу бросилось в глаза его шикарное пенсне с золотой витой дужкой и шелковым шнурком, пристёгнутым к верхней пуговице кителя.

При виде Мирского адъютант замотал головой, а затем вскочил со своего места к нему навстречу, округлив глаза. В этот момент он стал напоминать студента-ботаника.

— Простите, сударь, каким образом вы сюда попали?.. — произнёс обладатель великолепного оптического аксессуара, слегка заикаясь и грассируя.

— Вошёл через открытую дверь, — развернувшись и указывая на оранжерею, с улыбкой ответил Мирский.

— Чёрт знает что! — возмутился «ботаник», — этот ремонт сведёт меня с ума. Сколько раз говорил артельщикам, что дверь на чёрный ход должна быть закрыта… Что об стенку горох!

— Могу закрыть, — предложил Даниил.

— Очень обяжете. В штабе ещё никого нет, и я не имею права отлучаться…

— А караул? — удивился Мирский, прекрасно зная, сколько часовых, дежурных, дневальных присутствовало в его учебном отряде в Новороссийске.

— Мы же не тюрьма, — хмыкнул офицер, — зачем нам караул?(**) А что у вас? — переключился он в режим строгого секретаря.

— Имею честь представиться по прибытии из госпиталя! — произнёс Мирский заученную фразу, протягивая заготовленные документы, слегка помятые во время неожиданной ретирады.

— Тогда подождите с дверьми, успеется.

Адъютант внимательно изучил бумаги, понимающе кивнул и, сев за стол, положил в одну из папок письмо Новицкого, в другую —

— Здесь триста рублей. Жалованье за три месяца, квартирные, столовые. Обязательно приведите в порядок форму…

— А что не так с моей формой? — удивился Мирский.

— Во-первых, неплохо было бы одежду почистить, — назидательно произнес адъютант, посмотрев поверх пенсне на измазанные при падении брюки и китель Дэна, — а во-вторых — оружие, мичман, является неотъемлемой частью формы и обязательно к ношению.

— Но я рассчитывал… — попытался оправдаться артист.

— Эти и другие вопросы, касающиеся устройства быта вам придётся решать со своим непосредственным начальником, — безапелляционно оборвал его лейтенант. — Извольте поставить подпись — здесь, пожалуйста. Приказ о вашем назначении будет передан его высокопревосходительству адмиралу Новицкому с нарочным.

— Скажите, дружище, — произнес Дэн, дорисовывая последнюю закорючку. Подняв глаза, он понял: что-то не так. Адъютант на глазах превратился в злую козу, оставленную Мирским за калиткой.

— Извольте не панибратствовать, — возмутился он, захлопывая журнал, — мы не за карточным столом…

— Вот ведь зануда! — пробормотал Дэн, отходя от стола и разглядывая незнакомые денежные знаки. По покрасневшей физиономии хозяина приёмной он понял, что тот всё слышал.

— Был не прав! — пряча ассигнации в карман, ретировался Дэн в сторону выхода, выставив перед собой руки в защитной позе, — прошу прощения, ухожу-ухожу…

Адъютант уже открыл рот, и только стремительная эвакуация из приёмной спасла Мирского от тирады, заготовленной его оскорблённым благородием.

— Не хватало ещё и тут на дуэль нарваться, — произнёс Даниил, выскочив на улицу и двигаясь к калитке… — Ах ты ж, зараза!

За декоративными прутьями ограды его ждала старая новая знакомая и, пережёвывая очередной листочек, недобро смотрела, вынудив Дэна затормозить.

Ситуация сложилась скверная: путь через садовую калитку преградила злопамятная животинка, выход через приёмную был нежелателен ввиду непрогнозируемой встречи с обиженным адъютантом, через забор — несолидно.

Оглядев придирчивым взглядом здание штаба, Мирский на втором этаже заметил распахнутые двери, куда вела внешняя лестница, и рабочих, копошащихся с оконными рамами.

«Наверно, это и есть та самая нерадивая артель», — подумал он, прикидывая, можно ли выбраться на улицу через второй этаж. Если дворец построен симметрично, то с другой стороны со второго этажа на улицу должна спускаться точно такая же лестница.

Сделав морду кирпичом и быстро поднявшись, он остановился на секунду, будто бы собираясь инспектировать работу по остеклению, а когда на него обратили внимание, строго произнёс:

— Почему двери нараспашку? Вас что, не предупреждали?

Рабочие бросили раму и вытянулись во фрунт, как солдаты-первогодки.

— Так это, вашбродь, носим ведь! Одни остались, никого больше нет! То туда, то сюда, руки заняты… — начали они вразнобой оправдываться.

— Выход на улицу тоже открыт? — Дэн указал рукой в сторону своего предполагаемого отступления.

Один из артельщиков кивнул, второй помотал головой, третий, самый молодой, хотел рвануться исправлять положение.

— Не надо! Сам проверю! — остановил его Мирский, — а вы лучше спуститесь на первый этаж и прикройте чёрный ход.

Удовлетворённо кивнув и увидев покорность в глазах пролетариата, Дэн шагнул в ремонтируемое помещение, захлопнув за собой дверь.

С первого взгляда было понятно, что весь этаж находился в стадии активного ремонта. Стены, частично освобождённые от старой отделки, обнажали кирпичную кладку. На полу виднелись следы демонтажа ветхой стяжки и подготовки нового покрытия. В воздухе пахло свежей штукатуркой и краской.

Осторожно, чтобы не споткнуться о стройматериалы и не провалиться в технологические отверстия, Дэн почти добрался до выходной двери, как вдруг откуда-то донеслась английская речь.

Если бы говорили по-русски, Мирский даже не обратил бы внимания, но иностранный язык в русском штабе насторожил. Диалог вёлся негромко, разговаривающие находились этажом ниже, но благодаря разобранной дымовой трубе и дыре на второй этаж, слышимость была удивительно хорошей.

— Прошу прощения, сэр, что вынужден принимать вас среди такой разрухи, но всему виной срочность, — извиняющимся тоном говорил мужчина с русским акцентом, — я только вступил в должность и ещё не освоился в городе, а эти ремонтные работы…

— Пустяки, ваше высокопревосходительство, — произнёс титул по-русски по слогам обладатель лондонского прононса и снова перешёл на родной английский. — Все места, где мы можем встречаться официально, отягощены огромным количеством лишних ушей, поэтому меня вполне устраивает такая безлюдная строительная площадка.

— Это из-за забастовки, — ответил второй.

— Да, я в курсе. Поэтому и явился без промедления. Впредь, если будет необходимо встретиться без лишних глаз, вы сможете меня найти в фотографическом ателье Лихтеранда на Большой Морской. Закажите фото в старом английском стиле, и я прибуду к моменту его изготовления. В свою очередь, если мне понадобится что-то сообщить вам конфиденциально, от имени этого ателье пришлю приглашение забрать выполненный заказ.

— Я чувствую себя героем книг Конан-Дойля, — последовал растерянный ответ.

— Главное, чтобы не Чарльза Диккенса.(***)

— А разве есть причины впадать в депрессию? — озадачился русский.

— У вас — уже нет. Подав прошение о приёме в британское подданство, вы присоединились к лагерю победителей в этой ужасной войне.

— Вы хотите сказать, что Российская империя…

— К моему великому сожалению, нет… — снова ответил англичанин.

— Но ведь Британия и Россия — союзники.

— У Лондона нет союзников и врагов, во всяком случае постоянных, но у него есть неизменные интересы, и лавровый венок Николая II им прямо противоречит. Ну, что вы хмуритесь? Разве вы сами не говорили про некомпетентность и безволие русского самодержца?(****)

— Да, но я не думал… Всё же я солдат, а не политик.

— Тогда оставайтесь солдатом. Повторяю, вы сделали правильный и своевременный выбор. Сейчас надо выполнять свой долг и не задавать лишних вопросов, — резюмировал англичанин.

— Хорошо. Что я должен сделать?

— Вы должны ввести этого человека в штат линкора «Императрица Мария».

— Кто он?

— Комендор. Очень грамотный и ответственный. Лейтенант королевского флота.

— Но на линкоре нет свободных офицерских вакансий.

— Подойдет унтер-офицерская… Пусть даже простым матросом. Это ненадолго.

— Англичанин?

— У него сейчас русские имя и фамилия.

— Я вижу, поэтому удивлен… Хорошо. Что ещё?

— Транспорт 55 надо срочно обследовать и поднять, если есть такая возможность.

— На черноморском флоте сегодня нет

— Думаю, специалистами я смогу вас обеспечить.

— Сэр, вы тоже из тех, кто поддался помешательству на почве таинственной лаборатории?

— Я такой же солдат, как и вы, и просто выполняю полученный приказ.

— Хорошо. Сделаю всё от меня зависящее. Но кто эти специалисты? Что-то я не слышал ни об одном спасательном английском судне в акватории Чёрного моря.

— Обойдёмся без привлечения флота его Величества. У вас самих найдется несколько достаточно квалифицированных водолазов, а необходимое оборудование прибудет через неделю.

— Кто же эти рыцари, готовые помочь выполнить приказ Его Величества?

— Лейтенант Бржезинский и мичман Граф.

* * *

(*) Унтер-офицеры императорского флота были вполне грамотными людьми. Как правило, они заканчивали школу юнгов (именно так писалось название этого учебного заведения), где полтора года изучали не только морское дело, но и общеобразовательные предметы — русский язык, математику, физику, географию и черчение. По окончании школы — обязательный экзамен, затем — учеба в специальных классах по морской специальности, аттестация, курсы повышения квалификации, переаттестация, и так всю жизнь.

(**) Каждый исследователь, изучающий дореволюционную систему безопасности, отмечает полную безалаберность в охране государственных и военных учреждений. Караул, если где и был, то выглядел больше как церемониальный. Как правило, штабы вообще никем специально не охранялись. Комендантское отделение — подразделение, входящее в состав каждого крепостного штаба, исполняло в основном конвойные функции и занималось арестованными.

(***) «Приключения Шерлока Холмса и Доктора Ватсона» были хорошо известны и популярны в дореволюционной России, также, как и социальный роман Диккенса «Тяжёлые времена» (1854), наполненный меланхолией и безысходностью.

(****) К началу революции Николай II полностью потерял авторитет прежде всего среди монархистов. Из дневника профессора Б. В. Никольского, участника и идеолога монархического «Русского собрания», в 1905 году, после аудиенции у Николая II: «Несчастный вырождающийся царь, с его ничтожным, мелким и жалким характером, совершенно глупый и безвольный, не ведая, что творит, губит Россию»… «Я думаю, что царя органически нельзя вразумить. Он хуже, чем бездарен! Он — прости меня Боже — полное ничтожество…».

* * *

Про императора Николая II и предположение, чтоб было бы, если бы вместо него во главе Российской империи был И. В. Сталин — в книге «Император из стали» — https://author.today/work/73583

Глава 2

Дома у Ахиллеса

Василиса застала Даниила одиноко сидящим на скамеечке во дворике Ахиллеса. Он разглядывал проплывающие по небу молочно-пепельные облака. Ботинки, штаны, китель были испачканы травой и грязью, пальцы исколоты и ободраны, словно он перематывал колючую проволоку, а выражение лица — растерянное и тревожное. Таким Вася видела его один лишь раз — во время пожара на киностудии: губы, озадаченно сведённые буковкой «о», и глаза тюленя, выброшенного прибоем на незнакомый берег. Обычно гибкий и подтянутый, как струна гитары, с вечной насмешкой в голосе и хитрым прищуром, сегодня он нервно держал в руках кружку с недопитым чаем, смотрел ввысь и не среагировал на Василису.

— Как же тебя конкретно прибило, — покачала головой Стрешнева, присаживаясь рядом с Мирским, — привидение увидел?

— Хуже, — вздохнул Дэн, выплеснув вместе с этим словом недопитый чай на траву. — С момента нашего появления здесь я мечтал встретить ещё хотя бы кого-нибудь из своего времени, но никак не ожидал, что эта встреча может оказаться такой стрёмной и кринжовой, — слова высыпались из него, словно мелкие монеты из порванного кошелька. — Слушай, Лисси, а как бы ты себя повела, если бы встретила человека из будущего?

— Да я сейчас сижу рядом с таким, — улыбнулась она, стараясь подбодрить друга, идущего по зыбкому льду своих сомнений. — Кто-то ещё оказался с нами в одной компании?

— Видимо, да, — кивнул Дэн, поставив кружку на скамью.

— Подробности будут? — вежливо осведомилась Василиса.

— Там, в штабе, — Мирский качнул головой в сторону центра города, — я стал невольным свидетелем странного разговора между каким-то важным перцем и англичанином, которого я видел на презентации нашего кино.

— Почему ты решил, что это тот самый человек?

— Когда он сказал про мичмана Графа, я не выдержал, выглянул из укрытия и узнал его.

— А он тебя?

— Нет… Я смотрел сверху, а он глаза не поднимал. Англичанин говорил этому перцу…

— Какому перцу? — перебила Вася артиста.

— Хрен его знает… Какой-то важняк, судя по теме разговора… Он стоял в «мёртвой зоне». Так вот, бриташка сначала рассказал про явку в своём фотосалоне, — принялся объяснять Даниил, — потом — про водолазные работы, которые надо во что бы то ни стало организовать на затонувшем транспорте… На нашем транспорте, Вась!

— На котором мы, так сказать, сюда прибыли?

— Именно! А потом сказал, что оборудование доставят на следующей неделе и назвал мою фамилию, точнее — не мою, а… Ну, ты поняла…

— Не очень, — Стрешнева положила руку на плечо Мирского, ощутив под пальцами ребристую жесткость погона и холодок маленьких звездочек, — но если ты думаешь, что этот англичанин мог свалиться из будущего вместе с нами, то это вряд ли.

— Почему?

— За то время, пока мы здесь находимся, невозможно провернуть такой объем работы: приобрести фотосалон, познакомиться с «важным перцем», закупить какое-то оборудование, которое доставят в Севастополь на следующей неделе…

— А как тогда объяснить, что он, как две капли воды…

— Ты же сам говорил, что я похожа на Коротич.

— Да что ты сравниваешь! — махнул рукой Дэн и вдруг осёкся, — думаешь — двойник?

— Предполагаю. Но для ясности попробуй вспомнить и повторить весь разговор, как магнитофон, включая мелочи… Кстати, почему ты решил, что это англичанин?

— Так он безупречно говорил по-английски!

— В штабе Черноморского флота? Очень интересно! Давай всё сначала и по порядку.

По мере добросовестного воспроизведения приключений, начиная с козы и заканчивая своим появлением возле дырки в полу, Даниил всё ярче входил в образ, а Василиса всё больше хмурилась и, в конце концов, задала вопрос, вовсе не относящийся к личности англичанина:

— Что-то он там втирал про линкор… Повтори!

— Лисси, ну при чём тут линкор? Я ж тебе про англичанина говорю, про то, что он, может быть, идёт по моими следам, а ты… Вон стоит твой линкор — любуйся! — Дэн протянул руку в

— Кого он хотел туда пристроить?

— Какого-то английского офицера… А что?

— А то, что с этим линкором в скором времени должно что-то произойти. Авария. Взрыв. Одним словом, он должен утонуть.

— Жесть! Откуда ты всё это знаешь?

— В том-то и дело, что не всё. Мне бы сюда базу данных о Первой мировой, которую я закачала в «Матрёшку»…

— Я её тоже скачал себе на трубу… — хмыкнул Мирский.

— Как? Когда?

— Когда вы, сударыня, изволили с режиссёром сплетничать.

— Ты рылся в моём смартфоне? Зачем?

— Сначала думал найти какой-нибудь компромат, уж очень меня бесила твоя правильность, — честно признался Дэн, — а по ходу увидел этот файл и решил: подтяну свои знания, чтобы кое-кто постоянно не тыкала мне в нос своей эрудицией.

— Ну, ты и…

— Да, я знаю. Я — молодец! — отшутился Мирский, — только что нам это дает, если «Яблоко» превратилось в кирпич?

— Немедленно едем к Налётову!

— Зачем?

— Я смартфон у него оставила.

— Зачем???

— Именно для того, чтобы превратить его из кирпича в смартфон.

— Ты с ума сошла! Как еще в местную электромастерскую не обратилась…

— Не истери! Налётов ближе всех в этом времени приблизился к возможности перемещения во времени, поэтому…

— Поэтому едем, — перебил Васю Дэн, вскакивая на ноги, — но по дороге ты ответишь на все мои вопросы — как и когда ты спуталась с этим инженером и почему доверила ему такие тайны.

— Подожди… Только не в таком виде!

Василиса критически осмотрела грязные пятна на кителе и штанах.

— Ну, простите, другого у меня нет. — развел руками Мирский

— Всё равно так нельзя. Словно из канавы вылез. Снимай — надо почистить.

— Если честно, ты недалека от истины, — вздохнул Мирский, стягивая с себя китель. — Сначала с козой воевал, потом по стройке шлялся… На, держи.

— Что значит — «держи»? — возмутилась Вася, скрестив руки на груди.

— Ты же хотела почистить?

— Я? Нет, ваше благородие, я хотела, чтобы ты почистил свою одежду.

— Да хрен знает, как её чистить! — воскликнул Дэн, — этим вообще-то костюмеры занимаются.

— Нет проблем! — не сдавалась Вася. — Давай подадим объявление: «Требуется костюмер для подающего надежды мичмана».

— Значит, не будешь помогать?

— Помогать буду, а делать за тебя — нет!

— Окей, замётано, — вздохнул артист и протянул Васе руку, — ну хотя бы тазик и стиральный порошок найдешь?

— Порошок? Ты ещё про стиральную машину вспомни! Ладно, давай свою форменку, а то среди стирающих женщин на лавинках ты будешь выглядеть слишком вызывающе.

Через час мучений свежепостиранный китель сушился на солнце. Дэн довольно улыбался, а Вася ворчала, огорчаясь, что тут не носят камуфляж, на котором никакой грязи не видно.

После полудня домой заскочил хозяин. Внимательно оценивая результат работы и качая головой, он потрогал материю своей жилистой рукой, поцокал языком и снял китель с веревки, положив обратно в тазик.

— Вы так хорошую вещь загубите, — сообщил Ахиллес в ответ на молчаливый взгляд Василисы, — форму выполаскивать надо так, чтобы ни крошки мыла не осталось, а то пожелтеет на солнышке и амба…

— Вроде бы всё нормально было, — пожал плечами Дэн.

— У тебя просто глаз не намётан, — улыбнулся моряк, подливая водички. — Правда, есть ещё способ, как можно проверить. Мы так всегда делали, когда сдавали полотнянки прачкам.

— Это как? — навострила уши Вася.

— Чтобы убедиться — как постирано, хозяин мун­дира раскуривает папиросу и, после глубокой затяжки, с силой выдувает табачный дым с рас­стояния трёх вершков на маленький участок ткани. Если она в этом месте не пожелтеет, значит, выполоскано хорошо и можно начинать утюжить, пришивать пуговицы, шевроны, нашивки, петлицы. А коли пожелтеет — перестирывай.(*)

— Сурово! — удивился артист.

— Зато справедливо! — ответил старый моряк. — Пойдет китель пятнами и куда в нем? А новый строить — 25 рубликов вынь да положь. И это если свезёт!

— Так мы до ночи никуда не уедем, — вздохнула Вася.

— А я дам свой китель, — предложил Ахиллес. — Мы одного роста, все равно он в шкафу без дела висит, только пуговицы перешить…

Через час молоденький мичман и привлекательная светловолосая девушка садились в пароконную пролётку на Митрофаниевской площади.(**)

— Сколько надо заплатить? — шёпотом осведомился Дэн у Васи.

— Не могу знать, господин морской прапорщик, — тихо ответила Стрешнева, устраиваясь поудобнее и подбирая под себя одну ногу, как учила адмиральша.

— Куда едем, барин? — поинтересовался ямщик у Мирского.

— В центр, любезный, — зычно произнёс Даниил, откидываясь на спинку коляски.

— Зачем нам в центр? — зашипела ему на ухо Василиса, — нам к Налётову надо…

— А это где?

— За городом.

— Да? Хорошо. Но маршрут менять не будем. Я вспомнил про одно неотложное дело. Мне срочно нужен кортик. Без него форма считается неправильной.

— Ты хотел сказать — неуставной?

— Да какая разница⁈ — пожал плечами Дэн и продолжил, обращаясь к извозчику, — скажи, любезный, какие оружейные магазины ты знаешь?

— Финляндский магазин Фёдорова. Он в самом центре, — не оборачиваясь, пробасил конный водитель, — на Корниловской площади в доме Топалова. Цены добрые, товар хороший.

— Гони! — одобрительно скомандовал Мирский.

— Не-не-не, — воскликнула Вася, зная о коварстве перемещения по ухабам на дореволюционных рессорах, — гнать не надо! Тише едешь — дольше будешь.

— Как скажете. Мы же с пониманием. видим — ваше благородие с барышней прогуляться изволят. Доставлю в лучшем виде, не сомневайтесь!

Извозчик легко тронул вожжи, и колёса, окованные железом, с хрустом вминая в землю гравийную крошку, неспешно покатились по Аптекарской улице к храму Александра Невского с сияющим куполом.

* * *

(*) Способ проверки качества стирки кителей на флоте взят из мемуаров «Жизнь и служба в Севастополе».

(**) Митрофаниевская — ныне Ластовая площадь Севастополя.

* * *

Это же время — 1916 год, но только уже на Балтике, и с другими героями — наш современник, полковник медицинской службы РФ с приметной фамилией Распутин — в книге: «Эпоха перемен» https://author.today/work/159747

Первая книга «Эпоха

Глава 3

Ваше благородие с барышней прогуляться изволят…

Лошади в запылённых хомутах, с накладками от натира на шеях не спеша перебирали копытами — тук-тук, тук-тук. Они покачивали широкими крупами и махали хвостами, заплетенными в косички. На сбруе в такт ходу звякали латунные пряжки, подрагивал и глухо тренькал колокольчик, пристёгнутый к дышлу, ленясь громко звенеть в летнюю жару.

Узкая улица мягкой дугой тянулась вдоль склона к бухте, проплывая вслед за повозкой. Одноэтажные и двухэтажные домики слободки тесно стояли, прижавшись друг к другу, как суда у причала. Стены, сложенные из местного камня, отсвечивали на солнце молочной белизной, выпячивали напоказ резные наличники без излишней вычурности, но украшенные с сердечной аккуратностью плотника кокетливыми зубчиками, листиками и цветочками. Полуприкрытые ставни, выкрашенные в лазурь, прятали от зноя чуть волнистые, словно слюдяные, оконные стёкла. Они искрились бликами, как застывшая вода, а перед ними снаружи, на уличном подоконнике, примостились глиняные горшки с геранью, горящей красными пятнами на фоне светлых стен.

— Смотри, — шепнул Даниил, наклонившись к Васе так низко, что её волосы пощекотали кончик носа, — прикольная вывеска «Аптекарскiй магазинъ» — с латинской «i», и шрифт — как в учебнике по истории…

— А вон какая лампа под вывеской, — перевела его взгляд Василиса, — это же керосинка!

— Аптекарский магазин на Аптекарской улице, — прокомментировал Дэн название улицы и заведения, у дверей которого стоял провизор в аккуратном жилете, помогая спуститься по ступенькам барышне, прижимающей к груди завернутый в серую бумагу свёрток с лекарствами.

На подоконнике провизорской лавки дремали форфоровые ступки; рядом — маленький плакат, предупреждающий о новом чудо-сиропе от кашля. Василиса поймала себя на том, что хочет прочитать все эти названия вслух, как ребёнок, только что освоивший букварь. «Венское питьё», «Капли датского короля»,«Мазь бом-бенге»… Вася не могла и предположить, что скрывается под этими забавными игрушечными названиями.

— Слушай, — с удивлением шептал Мирский, глядя на проплывающие мимо крыши, — а ведь это тростник! Я такую кровлю видел на Бали.

— А что тут такого? — ответила Стрешнева, — тростника в Крыму хватает, а дерево — вечный дефицит. Из камыша не только крыши, но и стены делали. Легкий, удобный…

— И горит хорошо, — заметил Дэн.

— Да, к сожалению, — согласилась Вася, — горит, как порох.

Камышовые, покрытые мхом кровли одноэтажных домиков низкими карнизами нависали над окнами, как тяжелые брови над глазами. Из-под них торчали сушащиеся на солнце березовые веники, пучки трав, ивовые удилища, в общем — всё не особо ценное, что можно хранить под стрехой, особо не жалея в случае пропажи.

Рядом со скромным тростником соседствовали крыши из темной черепицы, называемой здесь «татаркой», выглядевшие на фоне своих соломенных соседей вызывающе зажиточно, словно купцы первой гильдии на крестьянской сходке.

Аптекарская улица пролетала перед гостями из будущего, как кинолента старого фильма, представленного в формате 4D.

Металлические навесы над входной дверью сменялись арками с декоративной керамикой на стенах, следом проплывали деревянные резные кры́льца, затем опять кованые завитушки, упирающиеся в побелку и оставляющие на ней ржавые потёки.

Между домами проглядывали дворики с безвольно повисшим на безветрие бельём — рабочими и матросскими штанами, белыми рубахами, женскими косынками и сарафанами всевозможных расцветок.

Узкие проходы, замощённые кирпичным боем или галькой, облюбовали во множестве местные коты, привлечённые прохладой и близостью домашних очагов с едой.

— Смотри-смотри! — горячо зашептала Вася, показывая на рыжего кота, растянувшегося на пороге одного из домов. Проезжающая коляска его разбудила, и он на ступеньках растянул в разные стороны свои мохнатые лапы, превратившись в длинную, пёструю, пушистую змею.

— Фанатка котеек? — усмехнулся Даниил.

— Поклонница природной красоты, — парировала Вася и отвернулась.

Повозка миновала столярную мастерскую: в открытых настежь окнах был виден верстак, рубанки и свежие, золотистые, как серпантин, стружки. Под навесом стояла недоделанная скамейка, покоящаяся на чурбашках вместо ножек. Стук молотка глухо вторил колёсам, изнутри тянуло терпким ароматом сосновой живицы. На лавке вдоль стены были разложены мотки пеньки, банки с гвоздями, ведро с водой и деревянный ковш. Над лавкой — скромная вывеска, выцветшая до медового окраса.

Лошади сопели, фыркали, вдыхая тёплый воздух, пропитанный резкими запахами столярки. Возница в светлой косоворотке с закатанными рукавами придерживал вожжи и кивал знакомым — здесь все свои. Босоногая девчонка в ослепительно белом платке вынесла из дома и поставила на ступени кувшин. Она стрельнула глазами на Мирского, смутилась и исчезла в глубине прохладных сенцев.

— Лисси, — прошептал Дэн на ухо Васе, — у меня такое впечатление, что я еду по музею.

— Аналогично, — кивнула Стрешнева, провожая глазами проплывающую мимо кузню с открытыми настежь воротами, вздыхающими мехами и огненными искрами, взмывающими над горном, подобно мошкаре на закате.

Коляска медленно катилась дальше, спускаясь к светлой щели бухты. Над улицей по крышам тянулись провода. Над ними лениво скользили чайки, чуть не касаясь их крыльями, и взмывали к Солнцу. Оно обжигало, затекало под одежду, как густой мёд, заставляло щуриться так, что весь окрестный пейзаж становился невидимым из-за плотно сомкнутых ресниц.

Частные домики сменились однотипными двухэтажными казармами, свежая побелка — дымчато-белой кладкой стен, оттенённой патинами времени. Вместо деревянных крылечек с коваными навесами появились широкие каменные ступени, ведущие к высоким двустворчатым дверям на фасаде, рядом с которыми из земли торчали бетонные колодцы подземных коммуникаций, прикрытые рыжими шляпками чугунных люков.

Теперь в воздухе витал запах солёной воды и машинного масла, перемешанный с жаром солнечного дня. Пасторальный, почти деревенский покой сменился криками, шумом и суетой портового завода, а потом всё это перекрыл протяжный гудок прибывающего поезда.

Коляска, на которой путешествовали Мирский со Стрешневой, подкатила к переезду в момент закрытия шлагбаума. Суровый железнодорожник с лицом преторианца, в белом полотняном кителе с отложным воротником и такого же цвета фуражке с железнодорожной кокардой и малиновым кантом опустил его прямо перед лошадиными мордами. Если не брать во внимание сам факт задержки, коляска остановилась удачно: с этого места прекрасно был виден и сам перрон, и привокзальная площадь.

Паровоз из глубины севастопольского тоннеля сперва объявился голосом — густым и гулким. Гудок, протянувшийся над бухтой, мягко ударил в стекла станционных зданий и окрестные дворовые собаки на миг притихли. Потом пошёл ветер — невидимая волна горячего воздуха с запахом угля,

Наконец, показался виновник переполоха — чёрный, с округлыми боками, в серебристых потёках на кожухах. Колёса подминали под себя рельсы, шатуны взмахивали сочленениями, как локти гиганта, над трубой вздымался султан пара и, разметавшись, ложился на привокзальные клумбы.

Севастопольский вокзал — строгий, светлый, с лепными наличниками и темно-зелёными фонарями на литых кронштейнах был готов к прибытию пассажиров. На табло из чёрного дерева дежурный мелом вывел надпись: «Из Симферополя». Разношёрстная толпа встречающих подалась ближе к перрону, а под табло застыл вихрастый мальчишка с газетной котомкой, готовый к первому крику: «Свежие!»

По краю платформы медленно прошёл начальник станции в своём форменном плотном сюртуке, поправил козырёк фуражки и кивнул стрелочнику, держащему в руке разрешающий жезл.

Паровозные тормоза глухо загудели, как бас-виолончель. Сквозь звон сцепок и шипение паровых кранов поезд втянулся в тень навеса. Колёса выдали последнее «так-так», паровоз, тяжело выдохнув, перевёл дух и установившаяся тишина тут же заполнилась голосами. Почти одновременно широко распахнулись двери и из вагонов на перрон посыпались подданные российской империи: чиновник в сером кителе, фуражке с узким козырьком и лакированных ботинках, с черной папкой под мышкой; рыжебородый купец в безрукавке, картузе, с кожаным пузатым саквояжем; юная барышня в кремовом платье, трепетно держащая перед собой шляпную коробку; несколько флотских офицеров, переговаривающихся вызывающе громко, дабы привлечь к себе внимание красавицы.

Сидя в коляске, ожидая открытия переезда, Дэн и Вася безмятежно разглядывали эту жизнерадостную суету, как вдруг Мирский побледнел пригнулся к сиденью, вжавшись в него, прячась за бортиком и сложенным раздвижным капором.

— Ты что? — удивилась Вася.

— Там он, — прошептал Даниил, — привидение…

* * *

Первая книга «Полное погружение» — печатное издание на Озоне: https://ozon.ru/t/ZpJZ7tz

Печатное издание на ВБ: https://www.wildberries.ru/catalog/924860609/detail.aspx?size=1396771487

Заказы на книгу с автографом автора принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Первоисточники для книг: https://max.ru/antifalivland

Неопубликованные главы книги: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 4

Вооружаться придется по-серьезному

— Где? — взволнованно спросила Василиса, разглядывая людей на перроне.

— Нет, не на платформе. Смотри возле извозчиков — круглый такой, коричневый, в котелке.

— Да, вижу! — Вася поймала нужный объект в фокус своего зрения.

Маленький, плотный человечек средних лет, разгорячённый июльским солнцем, стоял у колеса извозчичьей пролетки, прячась в тени высоко поднятого бокового тента. Его круглое лицо с широким носом покраснело от духоты, губы сомкнулись в раздражённо-упрямую линию, а прищуренный взгляд устремился в сторону выходящих из поезда пассажиров. Англичанин слегка покачивался с пяток на носки, стараясь не прислоняться к пролетке — пыль цеплялась к ткани немилосердно.

Коричневый дорожный костюм, слишком тёплый для такой погоды, вызывающе топорщился, блестел кожаными нашлёпками на локтях и у талии. Водружённый на голову котелок, опущенный до линии бровей, усугублял страдания, о чем свидетельствовали капельки пота, ползущие тонкими струйками по виску, по щекам, и исчезающие за воротником белой рубашки.

Он держал в руке трость с набалдашником — не как опору, иногда нервно перекладывая её из ладони в ладонь, постукивая о камень мостовой, а как знак порядка. Толстые пальцы, украшенные золотым перстнем, то вытирали лоб краешком носового платка, то расправляли лацканы, то поправляли галстук-бабочку цвета кофе с молоком.

Он вдруг напрягся, едва заметно кивнул извозчику, подав знак, что договорённость о найме остаётся в силе, выпрямился, поправил котелок и стал похож на аккуратную запятую, готовую вовремя встать в нужной части предложения.

Василиса не смогла понять, кого ждал этот посланец туманного Альбиона. Шлагбаум открылся, и коляска, подпираемая десятком других повозок с приехавшими пассажирами, тронулась дальше.

— Можешь расслабиться, — произнесла Василиса, опускаясь на кожаное сиденье. — Он кого-то встречал, да и с чего ты взял, что кто-то тут шастает по твою душу.

— Так он назвал мою фамилию, то есть фамилию Графа.

— Боишься, что он лично знает его и сможет указать на тебя, как на самозванца?

— Ну да!

— Не проблема.

— Да что ты говоришь?

— Давай еще раз по порядку: ты не представлялся «я -мичман Граф». Так тебе сказали в госпитале. Ты с этим согласился, так как твоя собственная память тормозит. Какие к тебе претензии?

— То есть проблем нет, всё спокойно и можно курить бамбук? — сварливо отреагировал Дэн.

— Я такого не говорила, — с терпеливостью классной дамы произнесла Вася, — наоборот, если здесь проявилась британская активность — жди беды, и боюсь, одним кортиком ты не отделаешься, надо вооружаться серьёзно.

— Предлагаю сразу купить корабельное орудие! — нервно хихикнув, попытался пошутить Мирский.

Пролётка тем временем выехала на Пересыпь, огибая оконечность Южной бухты, откуда с ветром доносился разноголосый гул гавани — басы пароходных сирен, болтовня чаек, крики такелажников, ведущих непрерывную разгрузку и погрузку мелких однотрубных каботажников.

Извозчик, не останавливая транспорт, повернулся влево, поклонился и размашисто перекрестился, глядя на Феодосиевскую церковь с белыми полуколоннами, арочными выступами, фигурными обрамлениями оконных проёмов и резными карнизами. Василиса ткнула локтем Даниила, обратив внимание на кучера, и, чтобы не оказаться белыми воронами, молодым людям пришлось повторить за ним поклон и крестное знамение.

То ли этот незамысловатый ритуал, то ли уверенное поведение Стрешневой успокоили Мирского. Он принял удобное положение и снова начал с интересом смотреть по сторонам, впитывая и запоминая детали жизни старого Севастополя.

Перед лошадьми прошмыгнула веснушчатая босоногая девчонка. Прижав к груди холщовую сумку, она торопливо пересекла улицу перед их коляской, направляясь к торговым рядам. Её мешковатая одежда, сделанная из той же ткани, что и торба, была настолько груба, что казалось — тщедушное тельце кто-то засунул в чехол от барабана, проделав дырки для худеньких ручек и ножек.

Она шла, наклонив голову, не обращая внимания на лоточников. Те наперебой зазывали покупателей, шумели, кричали, но крик был не базарным, а песенным: в нём слышалось что-то про медовые орехи, свежую халву, про охряные яблоки из садов Дуванкоя и что-то ещё из торгового песнопения, совсем незнакомое Дэну. Только раз девочка остановилась рядом с прилавком, где стоял дородный малый в косоворотке и заунывно тянул: «Кардамон… Лавровый лист…» Рядом на жёрдочке сидел попугай и, кланяясь, вставлял в паузы, словно знаки препинания «Ай-ай!».

Мирский решил, что он обязательно прогуляется по этим торговым рядам, купит какую-нибудь безделушку, отведает выпечку из булочной Купцова, распространяющую по окрестностям умопомрачительные запахи, и угостит, если встретит, эту девочку, а ещё попробует загадочный узвар, так настойчиво предлагаемый

Пролётка нырнула в прохладную тень акаций на Большой Морской. Колёса забарабанили по брусчатке, вызвав мелкую вибрацию по всему телу. Дэн с Васей одновременно, не сговариваясь, поморщились, глянули друг на друга и расхохотались, увидев свои недовольные физиономии, как в зеркале.

Воздух стал густым и сладким от сдобы из пекарен, свежезаваренного кофе, шлейфа пряных духов, тянущегося за двумя дамами в соломенных шляпках. Местами в этом разнообразии улавливался запах дёгтя и конского пота.

Белизна фасадов ослепляла. На них вспыхивали окна, отражая солнечные блики полированными, мытыми стёклами. Тени от акаций, прозрачные, будто вода в стакане, полукругами падали на камни. От пешеходов на мостовой появлялись чёткие, аккуратные очертания, словно силуэты, вырезанные для бумажного театра.

А ещё вывески… вывески, умилительно наивные в своём неказистом маркетинге: «Калинкинъ и сыновья. Воды и сиропы высшего качества из отборных фруктов», «Общество распространенiя практических знанiй между образованными женщинами», «Специальный складъ резиновых изделiй Русселя, для надобностей гигиены», «Чай, сахар, кофе и другие колониальные товары», «Первое образцовое гигиеническое прачешное заведение».

На Большой морской было людно. Навстречу экипажу шёл чиновник в сером сюртуке с коричневым портфелем, бежал мальчишка со сдвинутой на затылок гимназической фуражкой и связкой газет, мелькали матросы в белых форменках. Две девушки в светлых платьях остановились и уставились в витринное стекло, одна — поправить шляпку, другая — разглядеть выложенную галантерею.

Увидев очередную забавную вывеску, Дэн потянулся туда, где обычно лежал смартфон, но, смутившись своего жеста, убрал руку и накрыл ею Васину. Девушка её не отдёрнула, и только легкая, почти незаметная улыбка тронула губы.

Коляска взяла вправо, выкатившись на Нахимовский проспект, к нарядным пятиэтажным домам с вычурными фронтонами, эркерами, балконами с пузатыми балясинами балюстрад, колоннами разных стилей, барельефами, полукруглыми окнами, башенками с высокими шпилями на крыше, с трехсаженными зеркальными витринами. Совсем небольшой — меньше версты в длину — проспект был напичкан пафосными ресторанами со столиками с белыми скатертями, стоявшими на свежем воздухе. На страже парадных стояли швейцары, не уступающие генералам по количеству золота на мундирах. В глазах рябило от огромного количества вывесок с наименованиями финансовых учреждений, нотариальных и адвокатских контор, традиционно вьющих свои гнёзда рядом с состоятельной публикой. Отделение Государственного банка, отделение Московского международного банка, Севастопольский городской банк, Общество Взаимного Кредита, банкирская контора Д. Н. Ефремова, банкирское, страховое и коммерческое агентство А. Я. Дегопика…

Роскошь бросалась в глаза и слепила не хуже летнего Солнца, подавляла навязчивым тщеславием, упивалась собственным снобизмом и изобилием. Василиса насупилась, как мышь на крупу, а Даниил, наоборот, почувствовал себя рыбой, опущенной в долгожданную воду, спинным мозгом ощущая родную гламурную стихию.

Перу Павла Ивановичу Севастьянова приписывают слова:

«Современный Севастополь многим отличается от обыкновенных русских городов. Он превосходит их не только простотой своего расположения, но и чистотой и благоустройством. Все постройки из белого инкерманского камня не нуждаются ни в штукатурке, ни в окраске. Крыши черепичные красного цвета. Севастополь вообще является чистым, нарядным по-барски городом. От него веет богатством, довольством, чем-то праздничным».

Знаменитый генерал когда-то вдохновился написанием этого эссе, скорее всего, гуляя именно по Нахимовскому проспекту.

— Смотри-смотри! — сжал Мирский руку Стрешневой, указывая на надпись во весь дом на втором этаже:

«Нахимовский проспект д.38. Единственный для юга Крыма. Американский базар игрушечных, галантерейных и хозяйственных предметов. Любая вещь 30 коп. на выбор».

— Кажется, Америка в начале ХХ века для наших предков была тем же, чем в ХХI для нас является Китай, — усмехнувшись, прокомментировала Василиса. — Представляю, как окрысились бы они в ХХI веке, если бы узнали, что в начале ХХ-го любой их товар с доставкой стоил килограмм сахара или десяток яиц.

— Тпр-р-р-ру. Приехали, господа, извольте рассчитаться полтиной.

Мирский, ни слова не ответив извозчику, не спеша вышел из пролётки и церемонно протянул Васе руку. Она благосклонно приняла знак внимания.

— Как вас зовут, — совершенно неожиданно спросил Даниил возницу.

— Демьяном кличут, — отозвался тот, не скрывая своего удивления.

— А по батюшке?

— Петровичем.

— Демьян Петрович, будьте так любезны, — Дэн достал две монетки по 50 копеек, — здесь в два раза больше. Подождите нас, пожалуйста, а потом отвезите на дачу Максимова. Получите еще столько же. Договорились?

— Маловато будет, барин, — закряхтел извозчик, — туда семь вёрст, да в ночь. Добавить надоть.

— Надо — добавим, — усмехнулся Мирский, демонстрируя сложенные вдвое ассигнации, — вот только разменяю и всё будет пучком.

— А-а-а, — протянул ямщик, не отрывая глаз от пачки денег, — ну, тогда можно и подождать. Я туточки буду, барин, не сомневайтесь.

— Вот и здорово, — кивнул Дэн, отдавая извозчику монетки и спеша вслед за Васей, входящей в двери, над которыми на черном стекле золотом было выведено славянским шрифтом: «Всё для охоты, спорта и путешествий».

* * *

Примечание: Дореволюционные фотографии того места, где происходил описываемые события, размещены в дополнительным материалах к книге (смотрите соответствующую закладку в меню)

Описания Севастополя можно также почитать в книге «Холодный март 14-го», доступ к которой, к сожалению, на АТ ограничен.

"В каком-то околонаучном журнале я читал, что в 2014 году произошел некий таинственный квантовый переход человечества, когда плотная материальная природа Земли и людей поменялась на тонкоматериальную, сделав мир добрее и чище. За весь мир не скажу, но Севастополь в марте 2014-го однозначно перешел в другое измерение, и купаться в его воздухе в это время доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие.

Город превратился в огромный сияющий кристалл, сквозь грани которого преломлялось, как казалось тогда, не просто солнечное сияние, а судьба всего нашего многострадального Отечества.

Воздух, ставший почти осязаемым, густым и одновременно невероятно легким, пах не только солью и йодом, не только первой, еще робкой сладостью цветущего миндаля, но и неповторимым запахом свободы и возрождения." Как писал Лев Толстой в своих «Севастопольских рассказах»: «Навряд ли есть где-нибудь город, в котором бы воздух был так чист и здоров, как в Севастополе». Но в ту весну он был не просто здоровым — он стал целительным.

Белокаменные колоннады Приморского бульвара словно обрели внутреннее свечение, размывая границы между небом и морем. Вода в бухтах, неподвижная и прозрачная до самого дна, напоминала расплавленное серебро, в котором отражались строки Александра Куприна: «Севастополь… весь он — белое здание, синее небо и синее море».

Но теперь это была не просто палитра красок, а живая ткань

В этом новом измерении даже тени стали прозрачными. Город, привыкший к суровому величию своих бастионов, вдруг открылся навстречу весне с нежностью подснежника, пробивающегося сквозь суровый камень истории.

Это было то самое чувство, когда время замирает, и ты понимаешь: мир действительно стал иным — более тонким, звенящим и бесконечно добрым, будто сама природа Крымской весны решила смыть всё наносное, оставив только абсолютную красоту и покой другой весны, уже названной Русской…"

Заказ на бумажную версию книги:

https://ozon.ru/t/fcj9xy2

Заказ на книгу с автографами авторов принимаются тут:

https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 5

В оружейном магазине

У порога магазина гостей ждал сравнительно молодой продавец или хозяин, а может, и то и другое, определить не было никакой возможности. Среднего роста, с короткими волосами, разделёными посередине прямым, почти чертёжным пробором, он казался собранным из геометрических линий: ровная прямая спинка носа упиралась перпендикулярно в прямой разрез губ, превращаясь в ямочку на геометрически правильном овале подбородка. Открытый высокий лоб, отгороженный от глаз прямыми линиями бровей незаметно переходил в высокие скулы и спускался к впалым щекам, на удивление симметричным даже своей небритостью.

Глаза продавца, темные, спокойные, с холодным металлическим блеском, смотрели на посетителей оценивающе, но не в смысле определения толщины кошелька, а с точки зрения квалификации, дабы понять, как с ними разговаривать — как со скучающими покупателями игрушки, оценить которую они не в состоянии, или как с профессионалами, четко знающими, что им надо.

Кем бы он ни был по должности, одного беглого взгляда Василисе оказалось достаточно, чтобы безошибочно признать в нем своего, единокровного брата-технаря, когда он встал за прилавок и положил руки на подсвеченное снизу стекло. Они были рабочими, жилистыми, с коротко подстриженными ногтями и намертво въевшейся металлической пылью, сдобренной оружейным маслом.

На переднике и нарукавниках тоже виднелись пятна масла — тщательно застиранные, но всё равно заметные — тёмные, матовые, с переливом — такие уже не свести, как ни старайся.

— Прошу, — поклонился оружейник без всякого подобострастия, — у нас сегодня тише, чем обычно, так что можете располагать мной, никто не будет мешать.

В просторном помещении, правильно который было бы назвать залом, стоял ни с чем не сравнимый кисловатый запах металла в оружейной смазки. Вдоль всей стены пристроился длинный прилавок, позади него, слева, справа и напротив — шкафы с дверцами в человеческий рост, ещё выше — полки, ящики, футляры, с пометками мелом по краям и без оных.

— Что Вас интересует?

— Кортик,- выпалил Даниил.

— И короткоствол, — добавила Василиса.

— Да, и пистолет конечно же, — согласился Мирский.

— Ну-с, тогда с них и начнем, — Продавец безэмоционально кивнул, достал из деревянного гнезда под прилавком чёрно-синюю, как мокрый уголь, легенду всех фильмов СССР про революцию.

— Маузер, образца девятого. Съёмная кобура-приклад. Патрон 7 и 63, магазин на десять. Прицельная до трёхсот шагов, но это, конечно, чисто теоретически… Реально — от полусотни до ста — он провел ладонью по оружию, также, как если бы гладил собаку. — Жёсткая автоматика, центральный бой, нравится тем, кто любит уверенную тяжесть в руке… Ну а если классику….

Он положил на сукно второй — остроносый, матовый, барабанный с изящной ручкой и полированными деревянными щёчками.

— Револьвер системы Нагана. Семь патронов, три линии, тоже семь и шестьдесят две, есть бельгийские и тульские. У иностранных лучше герметизация за счёт хорошо притёртого барабана, газов меньше — звук чище. Механизм надёжный, разбирать приятно.

Он сказал «приятно» таким тоном, как Василиса говорила о двигателе внутреннего сгорания, а кошатники — о любимом домашнем питомце.

— Если сударыня желает, — продавец бросил на Стрешневу короткий взгляд и поставил на прилавок деревянный футляр, — Браунинг, 1906 года. Шесть тридцать пять. Компактен, предохранитель удобный, спуск короткий. Дамы хвалят. — Он не сдержался и подмигнул Васе, но сразу же посерьезнел, как человек, который любит своё дело слишком сильно, чтобы шутить или флиртовать на рабочем месте.

Он не показывал — объяснял пальцами. Извлек магазин, щёлкнул курком, снял затвор, вернул. Металл у него в руках звучал почти музыкально: «цок», «шшик», «тук». Он не тараторил, но цифры сыпались, как мелкая дробь: длина ствола, шаг нарезов, скорость пули. Один раз помолчал и добавил: «сталь здесь сильная, жилистая».

— Попробуете? — он подвинул оружие ближе к посетителям.

Даниил взял маузер, ощутил его тяжесть. Рука предательски дрогнула при попытке оттянуть затвор и он с непривычки прищемил указательный палец и недовольно засопел, стараясь не показать, что ему больно.

— Уверенно, — посоветовал продавец, и это прозвучало как «аккуратно» и «осторожно».

Василиса придвинула к себе браунинг. Осмотрела, провела пальцем по щёчке, оценивая ребристость, взяла в руку, без напряжения выщелкнула магазин одним движением большого пальца, мягко оттянула затвор, заглянула в ствол, отпустила обратно, произвела контрольный спуск, подняв ствол вверх, положила «малыша» обратно в футляр, взяла в руки револьвер, откинула барабан…

— Имели практику? — скорее констатировал, чем спросил продавец.

— Немного, — сказала Василиса. — а что у нас с охотничьим оружием?

— Что конкретно интересует?

— Многозарядное, лёгкое, чтобы удобно было бить навскидку.

— На утку, стало быть, идти собираетесь — понимающе кивнул продавец.

— На неё, родимую, — краем губ усмехнулась Василиса

— Имеются два магазинных дробовика, — продавец открыл один из шкафов, вынул и положил на прилавок один за другим два кофра прямоугольной формы из тисненной кожи с латунными вставками с откидной крышкой на металлических петлях, с двумя замками и двумя защёлками на одной из стенок…

Щелкнула щеколда, откинулась крышка первого кофра.

— Пятизарядный полуавтомат Браунинга А-5, 16-го калибра, весом 7 фунтов, стальной ствол чок-бор. Скорострельность, кучность, удобство — выше всяких похвал. Из недостатков — строгие требования к длине и пороховой навеске патрона, чтобы выбрасыватель работал без нареканий. Рабочая модель без излишеств — 75 рублей, с гравировкой и отделкой красным деревом — 100.

— Кусается, однако, — вздохнула Вася.

— В таком случае предлагаю рассмотреть магазинный Винчестер 1912 года, — продавец откинул крышку второго кофра, — весит также 7 фунтов, магазин, как и у Браунинга, тоже на пять патронов, для перезарядки используется подвижное цевьё. Скорострельность, естественно, ниже, но всём остальном — качество изготовление, эксплуатационные характеристики, бой не уступает конкуренту, а стоит ровно

— Так-так, — Стрешнева взяла в руки помповик, внимательно осмотрела, передернула зарядный механизм, произвела контрольный спуск, подняла глаза на продавца, — а можно слегка усовершенствовать?

— В каком смысле?

— Ну сами посмотрите, как с моим ростом стрелять из него навскидку? — она демонстративно крутанула ружьё за спину и обратно, — надо укоротить ствол и заменить приклад на пистолетную рукоятку.

— Без плечевого упора прицельно стрелять невозможно, — покачал головой продавец, снисходительно улыбаясь. — отдача не позволит.

Мирский, услышав, что хочет Стрешнева, тоже улыбнулся, но совершенно по другому поводу — он сразу вспомнил знаменитого Шварценеггера в «Терминаторе» с неизменным помповиком в руках.

— Если укоротить ствол, импульс отдачи упадёт, — возразила Василиса, — но, кроме этого, можно ещё установить дульный тормоз.

— Это тот, что профессор Дурляхов предлагал для артиллерии?

— Что предлагал Дурляхов, не знаю, но ДТК Ильина изобразить могу. Есть бумага?

Продавец кивнул, достал из под прилавка чистый лист, карандаш, заинтересованно уставился на Васю.

— Только, чтобы его установить, придётся убрать мушку и на ствол резьбу накрутить. — произнесла Василиса, нанося первые быстрые штрихи, — Есть на чём?

— Найдём…

— Тогда смотри, — Вася перешла на в общении с продавцом на ты, — моя любимая двухкамерная конструкция — в первой камере с двух сторон сделаны по четыре прорези — «жабры», они отводят часть газов в сторону и назад, под острым углом к оси ствола. Это создаёт вектор тяги, направленный на погашение прямой отдачи.… Вторая камера открыта сверху, в ней смонтированы две перегородки и сделаны три прорези с правой стороны, направляющие пороховые газы перпендикулярно направлению выстрела. Таким образом не только гасим отдачу, но и нейтрализуем подбрасывание ствола вверх… Весит такой компенсатор примерно, — Вася запнулась, пересчитывая из метрической системы, — примерно полфунта, Сможешь сделать такой?

— Почту за честь, сударыня.

— Как сделать и закрепить пистолетную ручку, рисовать?

— Нет, не требуется, тут всё ясно. За два дня, думаю, справлюсь

— Ну и прекрасно!

— Не пожелаете ли посмотреть на другие изделия? — произнёс дежурную фразу продавец, не переставая разглядывать чертеж дульного тормоза.

— Если только для охоты на более серьезную дичь. — ответила Вася, заканчивая чертеж. — на крупную и опасную.

Мастер понимающе кивнул, раскрыл шкаф, вынул из глубины длинный футляр, отдаленно похожий на виолончельный, раскрыл. На бархате лежал карабин с оптическим прицелом.

— Маузер, 1908 года, охотничий укороченный — всего 40 дюймов, индивидуальная ручная сборка, оптика Цейс, трёхкратная. Патрон 7.92. Ствол холодной ковки. Легкий — всего шесть с половиной фунтов — можно бить с руки. Но если с упора, на расстоянии в триста шагов вообще беспроигрышно. Пятьсот — уже для специалиста, но есть и такие, кто умеет бить и на тысячу. Одним словом — оружие для эстетов.

— Только лягается сильно, — констатировала Василиса.

— Если расстояние не критично — можно уменьшить пороховой заряд.

— Или усовершенствовать приклад, — добавила Стрешнева.

— Это как? — заинтересовался мастер

— Давай ещё бумагу…

Мирский почувствовал, что опять становится лишним, но ничего не мог с этим поделать — эти двое фанатов железяк уже нашли друг друга…

— А где у вас холодное оружие? — спросил Дэн, привлекая к себе внимание

— Да, простите, — продавец с трудом оторвал глаза от линий, которые уверенно накладывала на бумагу Стрешнева, — вот пожалуйста, прошу вас…

Он подошёл к навесным шкафам, располагающимся напротив прилавка, распахнул створки и настежь и взору Даниила открылось не менее полусотни самых различных клинков, предназначенных для поражения цели при помощи мускульной силы человека при непосредственном контакте с объектом поражения.

— Спасибо, — удовлетворенно произнес Дэн, — дальше я сам…

— Как вам угодно, — охотно отозвался продавец и ретировался к Васе, которая уже доделывала свой чертеж.

— Вот смотри, — услышал Даниил деловой тон Василисы, — этот тыльник приклада гасит избыточную энергию выстрела, принимая на себя ударную волну. В его базе — двойная торсионная пружина… Одна… И вторая… Крепятся к тыльнику, упираются в приклад… Хотя… Для такой цели идеально подойдет выбрасыватель от Винчестера.

— А это что?

— Формула расчёта жёсткости. Слишком дубовая пружина — недооткат, слишком податливая — излишне резкий цикл. Но это не всё…

— Сударыня…

— Давай лучше на ты. Меня зовут Василиса.

— Егор…

— Так вот Егор, для карабина, особенно с оптикой, дульный компенсатор еще нужнее, чем для дробовика…

Мирский мотнул головой, вытряхивая из ушей технические тонкости усовершенствования ствола и сосредоточился на стенде с холодным оружием. Среди огнестрела пахнущего оружейным маслом и полированным деревом, он казался тихим алтарём. Даниил долго водил взглядом по кортикам, кинжалам, саблям, шпагам, и вдруг заметил Её.

Клинок лежал чуть в стороне, будто слушал. Неброская подвёрнутая рукоять с упором для мизинца и большого пальца; симметрична гарда «четверть корзины» — как приоткрытая ладонь. Лезвие — чуть ли не на ладонь короче стандартной, прямое и узкое, как шпага. Сталь — не та, что блестит бездумно, а та, у которой есть память: переплетающимися, иногда прерывающиеся волнистые линии, тёмные на светлом фоне, словно свет проступал изнутри металла

— Неисповедимы пути Господни, — тихо сказал Даниил, сам себе, внимательно разглядывая узор клинка, — искал тебя в XXI веке, а нашёл в XX-м.

Он снял саблю неторопливо, как снимают с плеча спящего ребёнка, чтобы не разбудить. Клинок вышел без звона — лишь тонкий шёпот скользнул по стали. Мирский приподнял оружие, развернул запястье. Свет встал на ребро клинка, прошёл по долу — как тонкий ручей по каменному руслу.

Даниил сделал короткое движение, примеряясь, и почувствовал, как клинок подстраивается под него, или он — под клинок: тот самый невидимый мостик между предметом и телом, когда тяжесть сама находит плечо. Ещё поворот — плавный, доверительный, — и рука, запястье, локоть вдруг стали единым механизмом, давно отлаженным. Оружие приняло его так же естественно, как горячий конь принимает уверенного седока: с коротким, почти неслышным, внутренним фырканьем.

— Идеальный баланс, — прошептал Мирский, чувствуя, как в груди поднимается тихая, упругая радость — не всплеск, а волна, затапливающая его от самого факта обладания вещью, ценность которой могут понять «не только лишь все, мало кто может это сделать» ©

Он сделал ещё одно движение, уже более смелое, и воздух в зале послушно разошёлся, уступая дорогу лезвию. Даниилу показалось даже, что

Мирский встал в базовую стойку, размял кисть простейшим маятником, перехватил клинок, раскрутил восьмерку настолько, насколько позволяла гарда, а затем увлёкшись, позволил себе несколько чисто театральных движений с саблей, освоенных на съемочных площадках, не имеющих военного значения, но эффектных с точки зрения зрителей, а когда остановился перевести дух, услышал горячие и продолжительные аплодисменты — Егор и Василиса честно и эмоционально реагировали на показательные выступления Мирского.

— Уф-ф-ф, — продавец покачал головой, глядя на Дэна совсем по-другому, уважительно и с опаской, — я даже не подозревал, что с саблей можно вытворять такие кунштюки.

— Спасибо за внимание, — усмехнулся Даниил, пряча саблю в ножны, — сколько хочешь за этот клинок, хозяин.

— Прекрасный выбор, — цокнул языком Егор, — второй такой сабли не найдёте, она сделана по индивидуальному заказу путем скрещивания классического златоустовского клинка с кавалерийской испанской шпагой образца 1907 года. Ну а металл…

— Да, я вижу — булат, — перебил Егора Даниил.

— Он самый. Поэтому, надеюсь, вы поймёте, что сто рублей за такое произведение искусства — это недорого.

Василиса, не понимающая ничего в таких произведениях искусства, закатила глаза, а Даниил только понимающе кивнул и коротко ответил, — согласен.

Стрешнева удивленно посмотрела на Мирского.

— Ты уверен?

— Абсолютно.

— Скажи, Дэн, в чем для тебя ценность этой штуковины? Почему ты хочешь за нее отвалить такие деньжищи?

— Лисси! — поморщился Даниил, — сколько стоит мечта?

— Мечта? — переспросила Стрешнева, — ну тогда наверно да. За мечту — не жалко.

Она подошла к продавцу, вытащила из сумочки деньги, полученные от адмиральши.

— Мы берем всё. Саблю и маленький браунинг — сразу, оставляем залог за карабин и винчестер, только вот наган замените на что-то более весомое.

— Не понял, — удивленно приподнял брови Егор. — а чем наган не устраивает.

— Маленькая останавливающая сила пули, долго перезаряжать.

— Ну, может, в таком случае, подойдёт Кольт 1911-го? Он тоже оружие первой группы(*), полтора фунта весом, семь патронов в обойме…

— Можно и кольт, — кивнула Василиса. — Что от нас требуется, кроме денег?

— Полчаса терпения. Надо снять заводскую смазку, снарядить, подобрать кобуру, примерить, чтобы изделие стало оружием, готовым к применению.

— И всё это вы будете делать сами? За нас? — удивилась Василиса

— А вы хотите сами? — встречно удивился Егор

— А что тут удивительного? Знать своё оружие, а для этого разбирать и собирать его, это же нормально.

— Наверно да, — покачал продавец, окинув взглядом гостей, — но в этой одежде… Потом придется покупать новую…

— Мы выйдем — прогуляемся — предложил Мирский

— Как вам будет угодно.

— Но я, — попробовала возразить Стрешнева

— Выйдем, — с нажимом произнес Дэн, — надо поговорить…

После прохлады цокольного этажа улица встретила путешественников уже привычным зноем.

— Ну и что это было? — спросил Даниил, строго смотря на Василису

— Что именно, — она, как всегда, дерзко смотрела ему в глаза, но в этот раз казалось, что вот-вот и Вася рассмеётся.

— Что это за аттракцион невиданной щедрости? Когда за меня платят женщины, меня очень сильно напрягает…

— Ну какой же это аттракцион? — пожала плечами Василиса, — это мой посильный вклад в осуществление мечты. Можно даже сказать — корыстный.

— Не понял…

— Ну что же тут непонятного? Я помогаю тебе осуществить твою мечту, предполагая, что ты поможешь осуществить мою.

— Это какую?

— Пока не решила. А ты что, не всякую мечту помогаешь осуществлять? Только эротическую, типа автографов на сиськах?

— Господи, как с тобой трудно, — теперь уже закатил глаза Мирский.

— Ещё спроси, почему я не такая, как все.

— С языка сняла.

— Дэн, успокойся, я действительно просто хотела сделать тебе приятно. У тебя такое лицо было, когда ты взял в руки эту саблю…

— Какое?

— Как у ребёнка, который нашёл под ёлкой давно обещанную игрушку… Вот меня и развезло. Кстати, откуда такая страсть к «холодняку»?

— С тех пор, как занимался пятиборьем.

— Ух ты, круто! Не знала, — немедленно отреагировала Василиса, — смотрела ролики, но ни разу вживую не видела.

— Спасибо родителям, — усмехнулся Дэн, — Так вот, на соревнованиях фехтованием было моим козырным видом. Несколько раз приглашали реконструкторы, там увлекся фланкировкой. Потом киношники обратили внимание. Снялся в нескольких сценах и решил, что вот это и есть моё… И вот, уже после училища, во время съемок один каскадер предложил мне коллекционный талвар из дамасской стали… Деньги уже водились. Купил-повесил. Но он так одиноко смотрелся один на стене, что в пару к нему приобрел русскую абордажную саблю. Жуткий раритет — на пяте клинка с правой стороны стояло клеймо «Тула», а с левой — год — 1777… Ну вот так и пошло — поехало…

— А чем так ценна эта сабля?

— Понимаешь, какое дело, — Мирский заговорщицки перешел на шепот, нагнувшись к уху Стрешневой, — считалось, что секрет булатной стали утерян и восстановить его смог только инженер Аносов где-то между 30-м и 40-м годом XIX века. А тут — прямо на клинке в булатный узор вписан год — 1812… Читал я про эти клинки, искал их, но нигде не встречал, а тут вот он… Знаешь, сколько реально он стоит… Точнее — будет стоить в XXI веке?

— То есть это для тебя не только хобби, но и вложения?

— А как же! — Мирский прекратил шептать, распрямился и горделиво задрал нос, — моя коллекция из двадцати клинков сейчас полляма баксов стоит… Там…

На последних словах артист вздохнул и помрачнел. Грусть навалилась сразу, без увертюры. Просто что-то опустилось внутри — не якорь, а занавес. Он представил свою домашнюю библиотеку, переделанную в оружейную комнату: холодные, ровные полки, тёмный блеск клинков, отражение окна в стали…И пустоту, которая лежит теперь между ним и его привычным бытом. Его мир остался там, а он тут, где начало ХХ века смотрит из витрин, из вывесок, из одежды прохожих, с афишных тумб со старорежимным шрифтом, плотным и витиеватым, как женская логика.

— Эй, — окликнула его Василиса, так, будто постучала в стену, — Ты чего скис? Слышишь меня?

Он кивнул, не поднимая глаз. Она придвинулась ближе,

— Ты сильный, — сказала она. — Избалованный, зажравшийся, самовлюблённый, капризный, вредный… Но сильный. И я в тебя верю…

— Сила… забавное слово, — пробормотал он. — Иногда кажется, что она просто имя для упрямства.

— Пускай, — ответила она. — Значит, упрямство. Оно нас и вытянет.

Второй рукой она легко коснулась его подбородка, приподнимая и заглядывая в глаза.

Мы вернёмся, — сказала Василиса спокойно, как говорят о билетах на самолет, за которые уже заплачено. — Обязательно. И ты снова войдёшь в свою оружейную сокровищницу. Пройдёшь пальцами по эфесам клинков, и они узнают тебя. А эту златоустовскую красавицу повесишь на самое видное место. Не как трофей. Как свидетеля.

— Всё, убедила! — Мирский выдохнул и улыбнулся, — с меня твоя мечта.

— Замётано!

Василиса протянула Даниилу руку. Он пожал её, подумал и, наклонившись, элегантно и нежно поцеловал. Вася шумно втянула воздух носом, огляделась…

— А вот отсутствие ямщика меня реально напрягает, — сказала она, чтобы разрядить возникшую неловкую паузу, от которой у нее краснели уши. — будет обидно, если он решит на полученный сверху полтинник забухать.

— Тогда бы он пропал вместе с коляской, а она вот — стоит на месте, — кивнул Мирский в сторону пустой пролётки, не выпуская пальцы Стрешневой.- Хотя согласен, очень странно…

* * *

(*) Приказ №74 от 7 февраля 1907 года, «Высочайше одобренный» императором, это были пистолеты 1-й группы, с которыми разрешалось становиться в строй вместо револьвера «Нагана» и 2-я группа, их имели право носить в карманах или в кобурах при форме вне строя). «Маленький Браунинг» относился ко второй группе.

* * *

Пока готовится продолжение, приглашаю в другую эпоху — во времена Великой смуты — «Покров над Троицей» https://author.today/work/218929

⚡️Осада Троицкого монастыря глазами его защитников.

⚡️Потомки героев Куликовской битвы под стенами обители.

⚡️Закулисье Ватикана. Союз непримиримых ради похода на Москву.

⚡️Завещание Сергия Радонежского.

«Отечество падёт, когда церковь наша не сможет выставить на битву ни одного Пересвета…»

Бумажное издание: https://ozon.ru/t/AsYQY51

Заказы на книги автографом автора принимаются тут: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 6

Гоп-стоп

Они обошли одиноко стоящую пролётку, стараясь держаться на почтительном расстоянии от лошадиных морд и копыт. Впрочем, кони вообще не обращали внимания на двуногих. Пара гнедых, наслаждались тенью, лениво обмахиваясь хвостами и кося на попаданцев лиловыми глазами с огромными рыжими ресницами, кокетливо загибающимися вверх.

Никаких следов, хотя бы примерно позволяющих определить, куда свалил ямщик, не было.

— Может, это… каршеринг? — дурачась, предположил Мирский.

— Ставлю всё же на алкоголизм, — ответила Василиса, рассматривая пустую чекушку, припрятанную под сиденье на облучке. — Дэн, а ты меня хотел спросить только про деньги за оружие?

— Нет, не только. Ты сказала, что моё «Яблоко» у этого инженера.

— Да.

— И он знает о его происхождении.

Стрешнева молча кивнула.

— В таком случае он знает всё и про тебя, и про меня?

— Нет, — Василиса мотнула головой, — я так и не решилась ему рассказать, тем более, что у него в голове уже имелась какая-то стройная теория появления артефактов из будущего… Вот я и решила не усугублять…

— И правильно, — облегченно выдохнул Мирский, — неизвестно, как бы твой инженер отнёсся к гостям из XXI века.

— Думаю, что спокойно, — Вася закрыла крышку сиденья. — В его собственной практике уже был случай, заставляющий поверить в принципиальную возможность перемещения материальных объектов во времени. К тому же Налётов, как и вся интеллигенция этого века, настолько уверовал в человеческий гений, во всемогущество гомо сапиенса, что морально готов принять любое чудо, как просто малоизвестное техническое новшество. Так что морально к встрече пришельцев он готов.

— Завидую его нервной системе, — хмыкнул Даниил. — Не представляю, что бы я почувствовал, если бы кто-то пришёл ко мне в гримёрку и сказал: «Привет, я из XXII века, давай дружить!»

— Даже если бы он притащил с собой меч джедая? — засмеялась Василиса.

— Ну, если только… Меч джедая — это имба (*), — согласился Дэн, — если для моей коллекции, то без вопросов… Кстати, а что там с моей мечтой, её уже упаковали?

Они вернулись в магазин, когда продавец уже упаковывал покупки в саквояж из толстой рыжей кожи.

— По 100 патронов на каждое изделие, документы и все принадлежности по уходу, — прокомментировал он свои действия. — И ещё…

Продавец замешкался, застёгивая саквояж. Он открыл низкий ящик, вынул узкий футляр. — Это кортик. Морской. Сталь тут тоже честная. В знак признательности ценному покупателю, — обращался он вроде как к Мирскому, но смотрел при этом почему-то на Василису.

— Спасибо, уважаемый! — громко ответил Дэн, переключая внимание на себя. — А сабля где?

— Тут. Прошу, — отмер продавец, делая шаг к прилавку, где на сукне лежали булат с добротной кожаной перевязью, маузер в кобуре из морёного ореха, кольт в усменной (**), сделанной настолько неловко, что он казался просто завёрнутым в оранжевый кожаный кулёк, и крошку-браунинг в подарочной коробке из какого-то заковыристого рифлёного материала, внешне напоминающего сафьян.

Мирский сразу схватился за свою любимую игрушку, а Стрешнева подошла к прилавку и с откровенно разочарованным видом начала ковырять кобуру кольта.

— Ну, это совсем ни в какие ворота не лезет, — вздохнула она, перейдя к упаковке для браунинга.

— Что именно? — поинтересовался Даниил, примеряясь к клинку.

— Ваша дама, наверно, имела ввиду ваш способ ношения сабли, — предположил продавец, вызвав у Дэна искреннее изумление.

— Ну, — смутился Егор, — морские офицеры саблю носят не в свободном подвесе, а на специальном крючке на портупее, при этом так, чтобы эфес был назади, а клинок принял направление вперёд(***). А сейчас вы смотритесь, как кавалерист. Я правильно вас понял? — повернулся он к Васе.

— Да-да, и это тоже, — кивнула Василиса, стараясь не показать, что слышит она такие тонкости впервые в жизни.

— А что ещё? — поинтересовался Егор, помогая Даниилу правильно пристроить саблю.

— Эти кобуры кошмар как непрактичны… — кивнула Василиса на футляры для оружия.

— А по мне — так самое то! — перебил её Дэн, надевая перевязь с

Он попытался отстегнуть крышку, но новая, тугая защёлка не поддавалась. Тогда Мирский схватил деревянную коробку уже двумя руками.

— Падай, ты убит, — усмехнулась Вася. — Пока ты своё оружие, болтающееся где-то между ног, поймаешь, пока расстегнёшь, пока достанешь… Ты понимаешь, что это — не дело?

— Смотря что ты называешь делом?

— Открытую, пригнанную под тебя лично кобуру, желательно скрытого ношения.

— Такие не держим, — покачал головой Егор, — видел, но их настолько редко спрашивают…

— Понятно, — вздохнула Василиса. — Давай мы заберём сегодня малыша, — она ткнула пальцем в браунинг, — только без украшений, а завтра, я надеюсь, отдельно зайду и мы займёмся не только дульным и задним компенсатором, но и нормальной упаковкой для оружия.

— Тогда мне тоже нужен такой малыш, — заявил Даниил, снимая с себя маузер, — а то я уже привык к запаху оружейной смазки и чувствую без неё себя, как голый.

— Вместе или вместо? — уточнил продавец с улыбкой.

— Вместе, конечно! — Дэн положил руку на деревянную коробку маузера. — Этот фаллический символ я уже полюбил.

— А кольт тогда зачем? Чтобы уравновешивал?

— А кольт — это Николас Кейдж в фильме «Без лица». Смотрела, как он там шмалял по-македонски?.. Хотя ты, наверно, права, две таких здоровых железяки мне, точно, ни к чему. Сколько они весят?

— Каждый- по три фунта, — услужливо сообщил продавец.

— Больше кило, — прокомментировала Василиса.

— Подумаю, — пообещал Даниил. — Лисси, что-то оружие меня уже утомило. Давай сменим декорации.

Через четверть часа Дэн и Вася наконец-то покинули гостеприимного торговца смертельным железом и вышли на относительно свежий воздух — в магазине точно было прохладнее. Около коляски крутился какой-то мужичонка, совсем непохожий на их кучера. Одет он был, во всяком случае, совсем не по-ямщицки: солдатская гимнастёрка, подвязанная обыкновенной верёвкой, добротного покроя, но измазюканная по локти грязью и каким-то маслом, широкие сатиновые штаны, заправленные в невысокие сапоги, собранные гармошкой, картуз с треснувшим козырьком, из-под которого виднелось испещрённое мелкими морщинами лицо и глаза, чёрные, живые, постоянно двигающиеся как по вертикали, так и по горизонтали.

— А-а-а, — это вы, гости дорогие? — буквально завопил он, как только увидел путешественников. — Это вас надо отвезти на дачу Максимова? Прошу прощения, Демьян захворал, я буду вместо него.

— Я же сказала — алкоголизм, — усмехнулась Вася, залезая на бричку.

— Ну да, ну да, — пробурчал Даниил, неумело устраивая в положение сидя свою саблю и не понимая, как её следует держать. В конце концов он отстегнул портупею, положил клинок на колени и поглаживал рукой, как домашнюю кошку.

Новый кучер Мирскому сразу не понравился. То ли из-за внешней неопрятности, то ли из-за угодливо бегающих глазок и абсолютно лишней суетливости. Ямщик раздражал, а клинок успокаивал, и Даниил, таким образом, находился в относительном балансе.

Он слегка обнажил сталь, вглядываясь в замысловатый булатный узор, погружаясь в него, как погружаются йоги в созерцательную нирвану, и даже не сразу среагировал на тревожный вопрос Стрешневой:

— А куда мы едем? Нам разве в эту сторону?

— Вам же к Максимовой даче надо, — пожал плечами извозчик, — так это самый короткий путь.

— А прошлый раз мы совсем не так ехали, — продолжала настаивать Вася.

— Ну, так я не знаю, как вы ехали, — уже не оборачиваясь, снова пожал плечами ямщик, — везу, как быстрее. Не беспокойтесь. Доставлю в лучшем виде.

Потарахтев по камням Карантинной улицы, бричка неожиданно и резко свернула с неё, заехала за угол и оказалась в глухом дворе, с трёх сторон окружённом какими-то древними развалинами. Выезд моментально перегородила повозка с бочкой, а по бокам пролётки, как из-под земли выросли «трое из ларца, одинаковы с лица» — во всяком случае именно так изначально показалось Мирскому из-за полувоенного стиля их одежды. Внешний вид, выражение лиц и поведение, холодное оружие в руках «прохожих» не оставляли никаких сомнений в их совсем не вегетарианских намерениях. Дэн сидел справа по ходу движения, и оказавшиеся рядом с ним сразу двое налётчиков справедливо рассудили, что самый опасный среди пассажиров это офицер.

Самым опасным актёру показался высокий, худой, костлявый доходяга. Его рост визуально казался ещё больше из-за узких плеч. Армейская гимнастёрка на его «кощеевских» чреслах от ветхости уже превратилась в безрукавку и из-под неё виднелась рубашка тонкого ситца, выцветшая до светлого бежа. Руки — загрубевшие, с многочисленными шрамами, сжимали самые настоящие крестьянские вилы, направленные остриём прямо в лоб Даниилу. Лицо нападавшего было загорелое, с чётко вылепленным прямым носом и маленькими глазками, спрятанными под мощные надбровные дуги. Военная фуражка, сдвинутая на затылок, обнажала коротко подстриженные жёсткие чёрные волосы.

Из-за его спины выскочил второй — коренастый и непропорционально широкий в груди с цветастым платком на шее, вызывающе ярким на фоне аскетичной матросской тельняшки, подошел ближе, поигрывая четрырёхгранным штыком. Лицо у него было широкое, мягкое, с глубокими носовыми складками, и оно, несмотря на щетинистую растрёпанную бороду, могло быть даже привлекательным, если бы не пустые, холодные, неподвижные глаза законченного наркомана и русский штык в кулаке, затянутом в перчатки без пальцев.

Третий — самый молодой, держа на отлёте кистень, зашёл слева, со стороны, где сидела Василиса, и Мирскому были видны только голова и плечи. У него были русые волосы, длиннее, чем у остальных, липкие от пота. Патлы спадали на лицо, и он резко закидывал их назад, обнажая шрам на левой щеке — маленький белый зигзаг, из-за которого блуждающая улыбочка выглядела холодно и зловеще.

— Ну что, соколики, приехали! — криво ухмыльнулся извозчик, бросая вожжи и разворачиваясь к седокам. — Доставай мошну, делить будем!

Блондин, оказавшийся рядом с Василисой, шумно втянув носом её запах, заурчал утробно, выронил кистень и без слов схватил девушку правой рукой за шею, нагибая к себе, а левой нырнул под юбку. Инстинкт размножения, очевидно, у него явно затмил все остальные, поэтому он даже не обратил внимания, как левая рука Стрешневой упёрлась ему в грудь, а правая нырнула в саквояж, нащупывая оружие.

— Ну! — не обращая внимания на похотливые движения подельника, с угрозой бросил ямщик и нырнул рукой за пазуху с явным намерением достать откуда какой-то серьёзный аргумент.

— Держи! — резко и быстро ответил Дэн и вместе со словами поднял с колен и,

Ямщик, не успев подумать, что он делает, автоматически схватился за ножны, Даниил отпустил левую руку, а правой потянул клинок на себя и сразу же, без подготовки и каких-то предварительных «па», широким махом по дуге постарался достать сразу обоих нападающих справа от себя. Молодец с вилами стоял чуть дальше, и его задеть не получилось, тем более что реакция у долговязого оказалось завидной, он ещё и отпрыгнул назад на метр-полтора. А вот коренастый подельник со штыком, точно уж не ожидавший от молодого офицерика столь резкого перехода из пассивного в активно-атакующее положение, успел только удивлённо вытаращить глаза, да так и остался с детским изумлением на лице, когда булат глубоко пропахал его горло, отобрав возможность не только дышать, но и кричать.

— Ах ты! — успел крикнуть ямщик, бросая ножны, прежде чем Даниил успел откинуться назад на сиденье и от души лягнуть его обеими ногами. Извозчик, не удержавшись на облучке, опрокинулся на круп лошади, а оттуда скатился на землю.

Лошади испугались, прыгнули вперёд, и колесо брички наехало на копошащееся тело, затормозило об него с противным хрустом и снова остановилось. От воя, переходящего в пронзительный визг, раздавшийся из-под пролётки, вздрогнули все.

Молодой налётчик, успевший облапать Василису, выпрямился, растерянно взглянул на хрипящего подельника с перерезанным горлом, на голосящего под колёсами ямщика, а когда перевёл ошалевший взгляд обратно на объект своего вожделения, застыл, уставившись на пистолет в руке Стрешневой, смотревший как раз в то место, которым бандит думал секунду назад. Выстрел из браунинга оказался похожим на треск сломавшейся палки. Около ноги налётчика взметнулся фонтанчик пыли. Ствол пистолета снова нацелился в пах и повелительно качнулся.

— На колени! Руки за голову! Быстро! — смахнув упавшую на глаза чёлку, отрывисто скомандовала Вася, слезая с пролётки, но не отрывая при этом глаз от налётчика.

— Барышня, вы чего? Барышня, вы это… — начал лепетать блондин, отступая и явно собираясь дать стрекача.

Второй выстрел разорвал штанину, обжёг разбойнику бедро и он, не рискуя дальше испытывать судьбу, рухнул на землю, причитая совсем другим, плаксивым тоном:

— Барышня, ты это… Не убивай только! Не убивай, барышня! Бес попутал…

Обойдя вокруг скрюченного тела, пихнув неудавшегося гоп-стопника в спину и поставив ногу между его лопаток, Вася взглянула на поединок между Дэном и долговязым. Там верх по очкам брал налётчик за счёт своего длинного древкового оружия, с которым он мастерски управлялся, не подпуская Мирского на убойную дистанцию, а тот зайцем прыгал вокруг вилодержателя, тщетно пытаясь хоть как-то добраться до противника, постоянно оказываясь на линии огня и мешая уже Василисе. Всем было понятно, что так долго продолжаться не может, и Даниил подтвердил это: попятившись, спасаясь от очередного выпада, зацепился за ямки-камушки и грохнулся на землю совсем некрасиво, задрав ноги, треснувшись затылком и картинно раскинув руки, при этом его сабля выскользнула из пальцев, отлетев метра на два. Его оппонент, решив использовать беспомощность врага на все сто, от души размахнулся… В эту секунду браунинг Васи яростно пролаял четыре раз подряд — до щелчка затвора, оставшегося в заднем положении. Словно чья-то незримая рука сначала остановила движение долговязого налётчика, потом выгнула в противоположную сторону и безжалостно кинула на землю, выбив воздух из легких и заставляя судорожно скрести каблуками по земле.

На какие-то несколько секунд все действующие лица застыли в ступоре и только лошади пытались сдвинуть коляску с места, усугубляя страдания лежащего под колесом кучера, перешедшего с визга на утробное мычание.

— Эй, Педро Паскаль! (****) — позвала Вася, не убирая ноги со спины распластавшегося на земле бандита и с тревогой глядя на лежащего неподвижно Дэна, — Снято! Можно вставать! Или ты ждёшь аплодисментов, переходящих в овации? «Оскара» не дадут, даже не надейся!

— М-м-м-м, — застонал Мирский, с трудом переворачиваясь на живот и пытаясь приподняться на четвереньки, одновременно держась левой рукой за затылок, — Лис-с-с-си, ты невыносима… Меня чуть не убили — могла бы посочувствовать.

— Чуть на войне не считается, ваше огородие, — вздохнула облегчённо Василиса, — тем более, что у нас дел теперь невпроворот, и в первую очередь сейчас — допросить этих удальцов, с чего это они на нас клюнули?

— Я не умею, — помотал головой Даниил, посмотрел на лежащего в луже крови налётчика, и его вывернуло наизнанку.

Прошло не меньше пяти минут, пока наши путешественники вязали единственного, оставшегося относительно целым бандита, вытаскивали из-под колеса непрерывно подвывающего его подельника-ямщика, судорожно цепляющегося за неестественно вывернутую ногу, обыскивали и разоружали его, вытаскивая из-за пазухи потёртый унтер-офицерский наган, а никакой реакции от внешнего мира так и не последовало.

— У них что тут, каждый день шмаляют в подворотнях из пистолетов? — ворчал Мирский, привязывая трясущегося блондина к колесу пролетки.

— Вот сейчас и узнаем, — ответила Василиса, приседая на корточки рядом с бандитами.

Никакого личного опыта в проведении полевого допроса Вася не имела, однако помнила, как колол бандеровцев её командир и решила полностью повторить его методику. Она дёрнула за подбородок вверх сначала одного, потом второго, отошла на шаг и демонстративно, на глазах у налетчиков, начала перезаряжать браунинг.

Урки напряглись и даже перестали дышать, кроличьими глазами наблюдая, как выпрастывается из пистолета пустая обойма, с шелестом и металлическим щелчком заходит вместо неё снаряжённая, полная латунно блеснувших «маслят», как досылается патрон в патронник и хищный чёрный зев пистолета застывает на уровне их глаз.

— У меня два вопроса и одно предложение. — произнесла Василиса тихим, почти ласковым голосом, — Кто первым согласится отвечать, тот останется жив. Кто опоздает, будет героически погибшим при неудачном ограблении. Что выбираем, граждане биндюжники?

* * *

(*) Имба — молодежный сленг (сокращение от английского слова imbalanced — «неравновесный, несбалансированный») — слово из молодёжного сленга, которым обозначают что-то очень сильное, крутое.

(**) Усменная — грубо выделанная воловья кожа.

(***) Дословно из наставления «Правила ношения форм одежды офицерами всех родов оружия и гражданскими чинами Военного ведомства», составленного полковником В. К. Шенком и опубликованного в 1910 году в Санкт-Петербурге.

(****) Педро Паскаль — наиболее популярный, благодаря ролям в сериалах «Одни из нас» и «Мандалорец», киноартист 2023 года по версии сайта IMDb.

* * *

Моя проба пера в малых формах — короткие рассказы:

«Рождественское»: https://author.today/work/535089

Специально к 9 мая:

Письма с фронта: https://author.today/work/589701

Подвиг матери: https://author.today/work/589813

Глава 7

Полевой допрос в городских условиях

Блондин всхлипнул, сглотнул и закивал так бурно, что хлястик кепки захлопал по уху. Ямщик, лежавший на боку, перестал выть и замер, глядя на Василису так, будто та держала не браунинг, а ключ от его сердца.

— Я! Я первый! — выдавил блондин, стараясь не разжимать челюсти, чтобы не стучали зубы. — Только не стреляйте, барышня. Мы люди подневольные. Нам сказано было — попугать, стреножить, взять кошельки да часы, но без крови обойтись. Совсем без крови, вот те крест!

Василиса склонила голову, как будто разглядывала редкого жука на булавке.

— Кто сказал?

— Так Демьян и сказал.

— Тот Демьян, который Петрович? — удивлённо переспросил Мирский

— Петрович он, как же, — хмыкнул блондин, — храп бомборский. Решил за наш счёт в иваны въехать.(*)

— И с чего это мы такой чести удостоились?

— Ну, так его благородие перед Демьяном ассигнациями помахал, а у того глаз дурной — вот и позарился.

Вася взглянула на Дэна так, как смотрят жёны на мужей, пропивших квартальную премию.

— Тебе бы только флексить(**), — буркнула она Мирскому.

— А? — не понял молодёжного сленга налётчик.

— А вы чьих будете? — обратилась к нему Василиса.

— Дезертиры мы, — выдохнул блондин, — ни кола, ни двора. Домой нельзя, там облавы да наушники, документов нет, жизни нет, вот он и приютил нас по доброте душевной. Обогрел, накормил и дело предложил…

Ямщик зашипел, то ли от боли, то ли от досады, его подельник дёрнулся, опасливо скосил глаза и замолчал, зыркая то на Мирского со Стрешневой, то на последнего оставшегося в живых соратника.

— Где он теперь? — сухо спросил Мирский, затягивая узел на самодельной шине для иммобилизации перелома.

— А кто ж его знает? — вмешался ямщик, охнув от боли. — Демьян — птица вольная, где хочет, там и летает. Это мы должны всё сами сделать и под его ясные очи с добычей предстать.

Василиса улыбнулась уголками губ, щёлкнула затвором.

— Где? Когда?

От негромкого в общем-то щелчка мазурики подпрыгнули, словно на иголках.

— Завтра на его фатере…

— Ну, не мямли!

— В Бомборах. (***) Номер не помню, но показать могу.

— Грамотно, — усмехнулся Мирский, — теперь, типа, ты нам нужен и мы тебя не обнулим.

— Чего?

— Василиса Георгиевна, можно вас? — Дэн встал, отряхнул свои, совсем недавно белоснежные, брюки и сделал несколько шагов в сторону от брички.

— Конечно, ваше благородие, — церемонно сделав книксен, последовала за ним Вася, не спуская глаз с налётчиков.

— Что делать будем? — свистящим шёпотом произнёс Мирский, стараясь не смотреть на остывающие трупы. — Может, просто свалим, и дело с концом?

— Плохая идея, — покачала головой Вася. — Свидетели могут найтись. Наша одежка вполне приметная, да и бричка тоже… И эти двое… Пока они испуганы, но оклемаются и такого про нас расскажут тем же полицейским…

— Лисси! — Дэн закатил глаза, — Ты себя слышишь? Дезертир, человек вне закона, обращаетсяся в полицию! Как ты себе это представляешь?

— Да, ты прав, не подумала… Но всё равно так просто, оставив их связанными, уходить нельзя, надо доигрывать.

— Как?

— Отпустим… Но сначала нагоним страха, — Вася кивнула в сторону связанных бандитов, — потом что-нибудь пообещаем.

— Так они вроде и так трясутся.

— Нет, это не то. Нам нужен страх с пушистым хвостом, на котором еще можно поиграть. — Василиса бросила короткий взгляд на покорно сидящих налётчиков, — пленный — это актив и надо его правильно использовать.

— Что-то ничего на ум не приходит, — пожал плечами артист. — Какой вообще профит может принести абсолютный юзлес?(****)

— И дурак, и тупые ножницы могут пригодиться, надо только уметь ими пользоваться, — парировала Стрешнева, гоняясь за мыслью в своей голове. — Кажется у меня появилась идея…

— Поделишься?

— Просто подыграй.

— Как?

— Ну… Сделай вид, что обыскиваешь этих двухсотых, — она мотнула головой в сторону мертвых налетчиков, — сердито посматривай в мою сторону. Потом — по обстоятельствам.

— А подробнее?

— Некогда, поехали!..

Преодолевая отвращение и давя рвотный рефлекс, Мирский подошёл к остывающему бандиту с вилами, а Василиса вернулась к пленным, нависла над ними и шипящим шёпотом произнесла:

— Ну что, мазурики, дела ваши плохи, товарищ Дэн оставлять вас в живых не хочет. Он тут инкогнито, по делам революционного комитета, а вы так нахально влезли в его плотный график. И что теперь делать? В полицию обращаться нельзя. А значит, и живые вы тоже ему не нужны…

— Барышня! Барышня!! Не дайте в утрату, барышня! — буквально взвыл блондин.

— Заткнись, Пахом, — цыкнул на него ямщик, — Революционеры, стало быть… Он отвернулся, сплюнул смачно, громко сглотнул, прогоняя ком, застрявший в горле и повернулся к Василисе уже взяв в себя в руки.

— А вдруг мы ещё пользу принести сможем? — коротко спросил он, исподлобья глядя на Василису.

— Убеди, — коротко ответила Вася, не отводя глаз и стараясь не моргать.

— Филера охранки вам отдадим, — выдохнул уголовник.

— Невелика ценность, — усмехнулась Стрешнева.

— Э-э-э, не скажи! — протянул налётчик, — это филер не простой, а козырный! Иностранный! За целое отделение сойдёт. У него самого не меньше десятка подручных на подхвате!

— Откуда такие подробности?

— Да пасли мы его, — скривился, как от лимона, бандит, — думали карман пошевелить у коммерсанта залётного, а он не прост оказался… Ух, не прост… Срисовал за день… Помяли нас тогда крепко… А он потом простил, да ещё и поработать на него предложил, деньжат посулил… Вот так и сговорились. И оказалось, что не коммерсант он вовсе, только фасон держит, а сам за такими, как вы, подслушивает да подглядывает.

— Немец?

— Зачем? — удивился тот, — откуда здесь немцы? Англичанин. Был бы немчин, мы бы не подрядились, это ж изменой и виселицей пахнет, а эти… Они вроде как свои, союзники, вот мы и решили, что неблагонадёжных он выискивает, тех, кто против войны, революционеров то есть…

— Продолжай, — подбодрила Вася замолчавшего налетчика.

— Не-е-ет, — бандит растянул губы в кривой улыбке, — я вам всё расскажу выложу, а вы меня шлёпнете…

—

Ямщик вылупил глаза.

— Ну что, он?

— Как? Как вы?.. — ошарашенно спросил он, ёжась и с опаской поглядывая на браунинг.

— Мы тоже не пальцем деланы, — усмехнулась Вася, радуясь, что целилась пальцем в небо, а попала в яблочко. — Сиди, дядя, тихо, может еще и поживёшь…

— Ну, и о чём ты с этими убогими договорилась? — зашептал Мирский, когда Стрешнева подошла к нему поближе.

— Не о чём, а о ком! — выразительно подняла указательный палец Василиса. — Кажись, нашла я твоё привидение…

* * *

(*) «Храп», «Иван» — воровские титулы в криминальной иерархии начала ХХ века.

(**) Флексить — молодежный сленг: демонстрировать свой успех, выпендриваться (англ. ).

(***) Бомборская слободка, или Бомборы — район Севастополя, находился в одном километре к юго-востоку от вершины Южной бухты на правом склоне Лабораторной балки, являющимся одновременно склоном Бомборской высоты. Названа по селившимся здесь отставным артиллеристам

(****) Юзлес — молодежный сленг: бесполезный человек (англ. useless).

* * *

На эту же тему, но уже в наше время (с 1985 по 2019) — в первой книге «Эпоха перемен»: https://author.today/work/144167

Глава 8

Оживление гаджета

Налетчиков-неудачников отпустили под залог брички, пообещав вернуть транспортное средство в обмен на полную исчерпывающую информацию про англичанина. Место встречи назначили людное — у оружейного магазина предположив, что у противной стороны в фешенебельном районе города будет меньше возможности организовать засаду.

Единственный, оставшийся на ногах блондин сгрузил своих, менее удачливых подельников в телегу с бочкой, точнее — прямо в бочку, подсадил кучера с его сломанной ногой, после чего уголовники отбыли, поминутно оглядываясь и крестясь.

Проводив глазами разбойниковиков, Мирский уверенно взобрался на облучок и протянул руку Стрешневой.

— Садитесь, сударыня! Прокачу! Только чур — навигатор сегодня ты — я вообще не понимаю, где мы и куда ехать.

— Справишься? — недоверчиво покосилась Вася на упряжку.

— Обижаешь, Лисси! — возмутился Дэн, — семь лет пятиборья — это семь лет в конюшне, правда без титулов и медалей… Но хвосты лошадиные крутить умею.

— Зачем их крутить? -поинтересовалась Василиса, аккуратно садясь на сиденье и инстинктивно подбирая под себя ногу.

— Лисси! Не душни! — фыркнул Даннил, разбирая вожжи, — лучше покажи, в какую сторону рулить. Нн-н-н-о, родимые!…

Трофейная бричка, отбитая у грабителей, дребезжала на севастопольской мостовой так, будто возмущалась самим фактом эксплуатации. Колёса плясали по выбоинам, рессоры жалобно скрипели, коняшки, с виду привычные к чужим рукам и приказам, то и дело косились на новых хозяев, словно прикидывая, что их ждёт в ближайшем будущем с такими ездоками.

Севастопольские окраины 1916-го были одинаково серы и солоноваты. Ветер тащил с бухты влажную духоту, пахло углём, дёгтем, кошеной травой и чем-то тревожным — будто город, привыкший к флотскому уставному порядку, уже чувствовал, что порядок этот держится на честном слове и привычках.

Василиса, отягощенная обязанностью прокладывать маршрут, сидела прямо и неподвижно, будто позировала на портрет, закусив губу, стараясь не заблудиться и придирчиво оглядывая улицу в поисках ориентиров, знакомых с прошлого путешествия к Налётову.

Даниил же, напротив, не находил себе места: ежеминутно поправляя фуражку, критически поглядывал на тележную подвеску и поминутно оглядывался, пытаясь шуткой спасти собственное беспокойство, понимая, что кучер из него, прямо скажем, для дореволюционного Севастополя непривычный, да и мысли его были бесконечно далеки от управления гужевым транспортом.

— Лисси, ты хоть понимаешь, что сделала? — не выдержал он давления мыслей в своей голове. — Отдать какому-то Налетову айфон… Это трэш и жесть!. А если он завтра же явится с этим «черным зеркалом» в охранку? Или, что еще хуже, к газетчикам? Представь заголовки: «Чудо техники из будущего в руках создателя минных заградителей!».

Василиса, сидевшая позади него и придерживавшая поля широкополой шляпки, лишь грустно усмехнулась.

— Ну во-первых — Налетов не какой-то, а известный и уникальный конструктор подводных лодок. В русско-японскую воевал в Порт-Артуре. Был в плену. После возвращения построил подводный минный заградитель. Однако все это время, прятался от какой-то тайной организации… Нет, Дэн, не побежит. Михаил Петрович — человек закрытый, нелюдимый. Он сейчас своей безопасностью грезит больше, чем спасением империи. Я видела его глаза: в них не жажда славы, а паранойя и смертельная усталость.

— Откуда такие подробности? — Даниил резко потянул вожжи, объезжая выбоину. — Ты про него знаешь больше, чем справочник «Весь Севастополь». Он сам тебе рассказал?

— Из дневников отца, — тихо ответила она, глядя на проплывающие мимо кипарисы. — Он служил вместе с Налётовым в Порт-Артуре. Описывал его как человека чести, но крайне мнительного.

Даниил на мгновение замер, и лошади, почувствовав его замешательство, замедлили ход. Он медленно обернулся с искренним недоумением на лице.

— Лисси, погоди. Какой Порт-Артур? Тебе двадцать лет. Мы оба из двадцать первого века. Русско-японская война закончилась за сто лет до твоего рождения. Как твой отец мог быть ветераном той кампании? Ты сейчас меня разыгрываешь?

Василиса встретила его взгляд абсолютно серьезно, без тени улыбки.

— Объяснение только одно, — почти шепотом произнесла она. — Папа каким-то образом нашел способ перемещаться во времени. Или… или вся наша семья, включая меня малую, давным-давно угодила в какую-то временную ловушку… Сама не понимаю…

Даниил отвернулся, снова уставившись на дорогу. Ему казалось, что его жестоко разыгрывают, что всё это — затянувшийся иммерсивный спектакль и вокруг обязательно должны быть зрители, осветители, режиссер… Но горячее солнце жгло по-настоящему, а город вымер и не видно было даже прохожих. Мирский стиснул зубы и дал себе слово: чего бы это ни стоило, он доберется до и разберется с этой хронологической путаницей… Потом… Сейчас надо было разобраться, что из себя представляет этот инженер и какой прок они смогут извлечь из его айфоши.

Вместо двадцати минут, на плутания по севастопольским улочкам потратили не менее часа, но наконец бричка миновала последние городские заставы, дорога потянулась вверх, забирая к Хомутовой балке. Пыль здесь лежала густым слоем, заглушая грохот колес, добавляя в антураж мотивы американских каньонов времен покорения Среднего Запада. Город остался позади, спрятался за пригорками, лишь дымы боевых кораблей в Южной бухте обозначали координаты военно-морской базы Черноморского флота.

— Такой нежный? — усмехнулся Мирский

— Просто немного не от мира сего. Он ведь не просто подводные лодки строит, он в металле философию воплощает. А мы тут порохом пропахшие на отжатой карете. Представляешь, какой контраст? У него — чертежи, расчеты, минный заградитель, гордость империи! А у нас — казаки — разбойники… Да и вообще, мы, с точки зрения хроноаборигенов — личности весьма мутные — не вписываемся в местный сословный менталитет.

— Йес, мэм! — дурашливо вскрикнул Мирский, — обещаю подавать реплики только после предварительного одобрения и вести себя, как настоящий аристократ. Могу пасьянс разложить, дабы подтвердить свое благородное происхождение.

— Шут! — фыркнула Василиса, но уже без прежнего раздражения.

Впереди забрезжили характерные очертания кипарисовых аллей. Максимова дача встречала их тенистой прохладой, неуместной среди выжженного крымского лета.

Бричка въехала под сень деревьев, и звуки копыт стали глухими. Среди искусственных руин, мостиков и каскадов, которые в шестнадцатом году уже начали понемногу зарастать диким хмелем, фигура Михаила Петровича Налетова показалась им внезапно. Он стоял у одного из прудов, держа в руках свернутую в трубку газету, и смотрел на воду так, будто видел сквозь неё не дно с илом, а стальные борта своей стальной красавицы, уходящей вглубь черноморских глубин.

— Михаил Петрович! — позвала инженера Василиса

Налетов обернулся не сразу. Сначала он будто закончил внутренний расчет, поставил в уме точку, и только потом поднял взгляд. Увидев гостей, на на мгновение прищурился от яркого Солнца, потом нахмурился, увидев в качестве кучера незнакомого морского офицера. Вид у инженера был настолько красноречиво настороженным и недовольным, что Даниил захотел спрятаться за бричку, а бричку отогнать за ближайший куст.

— Василиса Георгиевна! — обратился инженер к Стрешневой, косясь при этом на Мирского, — а я как раз хотел как-то с вами связаться, у меня хорошие новости — удалось «оживить» ваш… механизм.

— Круто! — радостно выдохнула Вася, совсем забыв, что такое выражение вряд ли будет правильно понято.- как вам это удалось?

— А это… — Налетов одними глазами указал на Мирского, — вы нас представите?

— Это свой, Михаил Петрович, — поспешно произнесла Василиса, спрыгивая с брички…- Даниил…

— Граф, — перебил ее Дэн, решив, представиться местной фамилией, доставшейся ему в госпитале.

— Ваше сиятельство? — удивленно переспросил Налетов

— Нет, Граф — это фамилия, — улыбнулся Дэн и протянул инженеру руку.

— Надежный, говорите? — проворчал инженер, пожимая протянутую руку и не сводя глаз с Даниила. — Василиса Георгиевна, я ценю вашу рекомендацию, но времена нынче смутные… Да впрочем, чего я вру, они всегда были смутные…

— Простите, Михаил Петрович, — решил перехватить инициативу Дэн, — но я не просто свой. Без меня у вас нет ни единого шанса заставить работать… как вы сказали «этот механизм»

— Это почему? — в глазах инженера загорелся огонек азарта

— Там на входе пароль, — усмехнулся Мирский, — и пароль — это я

— Крайне любопытно, — пробормотал инженер, недоверчиво косясь на Дэна, — ну что ж, пойдемте.

Они прошли по узкой тропинке, мимо искусственных гротов и зарослей глицинии, к уже знакомому Василисе флигелю. В лаборатории пахло озоном и крепким табаком. На верстаке под стеклянным колпаком, как лягушка на анатомическом столе студента-медика, возлежал, разобранный на части и опутанный проводами айфон. Тонкие медные жилы от гальванометров и вольтметров тянулись к его портам, а на его черном экране призывно светилась индикация полного заряда.

— Вот он, ваш гость из будущего, — прошептал Налетов голосом жреца у Щита Марса(*)

Даниил медленно подошел к столу. В антикварной обстановке лаборатории айфон выглядел чужеродным объектом, заброшенным в прошлый век по чьей-то жестокой прихоти. Громоздкие катушки Теслы поблизости едва слышно гудели, создавая в воздухе статическое напряжение, от которого волоски на руках вставали дыбом.

Даниил замер над верстаком, глядя на хаос из микросхем, стекла и проводов. Его лицо выражало смесь благоговения и ужаса.

— Михаил Петрович, — начал он, стараясь сохранить спокойствие. — Объясните мне, как человеку разумному: зачем нужно было разбирать его до последнего винтика? Это же не паровоз! Как мы теперь соберём эту… эту штуковину обратно, чтобы она работала?

Налетов снисходительно улыбнулся.

— Во-первых, сударь, не до последнего, а всего на двенадцать частей. Главной задачей, молодой человек, была зарядка сего дивного агрегата, — произнёс он с профессорской важностью. — Во-вторых мои гальванические элементы для него категорически не подходили. Они не имеют функций защиты от перезаряда, перегрева или короткого замыкания, что делало процесс зарядки потенциально опасным. Пришлось конструировать переходники и вручную контролировать все параметры. В третьих — собрать мы это сможем, ибо я каждый этап разборки фиксировал на фотопластины.

Налетов извлек из ящика стопку стеклянных прозрачных квадратиков, где матово проступали мутные нечеткие линии.

— Вот, смотрите. — ткнул он пальцем в одну из них, подняв на свет, — позиция один — задняя крышка, позиция два — аккумуляторный отсек…

Началось великое собирание.

— Лисси, не трогай эту штуку, это, кажется, фронтальная камера! — шипел Даниил используя свои пальцы, как трехмерную струбцину.

— Это не камера, это тачпад! Или как там его… — парировала Василиса, роняя маленький винтик, который сразу же покатился под верстак.

— Чёрт возьми! Базовый! — Налетов, бросаясь на четвереньки. — Василиса Георгиевна, светите фонарём! Нет, не керосиновой лампой, мы же всё подожжём тут!

— Ах ты, железяка проклятая! — раздалось из-под стола. — Даниил, Бога ради подвиньтесь, вы мне на руку наступили!

Ругань чередовалась с советами, которые становились всё более абсурдными:

— Попробуйте приложить эту плату к экрану и подуть на неё!

— Может, нагреть паяльником? У меня есть отличный паяльник на углях!

— Нет, стойте! Это же процессор! Его нельзя паяльником!

Через час сборочной корриды айфон напоминал скорее современную абстрактную скульптуру, чем телефон.

— Так, стоп! — скомандовал Налетов, — отставить метания, смотрим снимки!

Они уставились на мутные изображения на стекле, пытаясь разглядеть детали при свете лампы. Это было похоже на чтение древних рун.

— На позиции семь… кажется, эта штуковина крепится сюда… — бормотал Налетов.

— Нет, это на позицию восемь! — поправляла Василиса.

— Оба неправы! Это вообще от патефона! —

Шаг за шагом, с скрипом, спорами и внезапными озарениями, хаос на столе обретал форму коммуникатора. Последний, найденный под верстаком винтик был торжественно вкручен Налётовым миниатюрной отвёрточкой.

Наступила тишина. На столе лежал собранный iPhone. В лаборатории 1916 года, среди катушек Теслы и стеклянных колб, он выглядел, как лабораторный микроскоп среди алтарных принадлежностей первобытного шамана.

— Самое главное, — резюмировала Василиса, — после сборки не осталось лишних деталей, а значит шанс на воскрешение гаджета вполне осязаемый.

Даниил медленно поднял смартфон, нажал на кнопку запуска — экран вспыхнул яркой надписью, осветив три напряжённых лица: «Для разблокировки используйте Face ID».

— Ну что ж, — выдохнул Мирский, — момент истины.

Он поднёс телефон к лицу. система считала его внешность. На долю секунды показалось, что ничего не произойдёт, но экран плавно разблокировался, открыв домашний экран с рядами ярких иконок.

— Работает… — прошептал Даниил.

Василиса шумно втянула носом воздух. Налетов торжествующе хлопнул ладонью по верстаку:

— Я же говорил! Наука, молодой человек, не знает временных границ!

Они повалились на стулья, внезапно ощутив, насколько устали.

— А теперь, — сказал Налетов, потирая руки, — не соблаговолите пояснить, что может этот, как вы сказали, гаджет и как им пользоваться?

* * *

(*) Щит Марса -в древнеримской мифологии священный щит, упавший с неба, хранившийся в храме и являвшийся залогом непобедимости Рима.

* * *

Атмосфера Смуты. Начало 17-го века! Клубок интриг и битва за престол. Татары, немцы, ляхи, бояре. Сильный герой проходит путь от гонца до господаря.

Цикл из 15-и томов, в процессе.

1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 9

Новости из будущего

Глаза инженера горели любопытством, как у мальчишки перед первой моделью парового двигателя.

— Сейчас-сейчас, — бубнил Дэн, тыча пальцем в экран, — всё, что произошло за сто лет… И фото и видео — это как синематограф… Москва ХХI века… Патрики… Сити… Секунду…

Для Налётова уже само оживление «пудреницы» было явлением полумистическим, а все пассы, что совершал Даниил над айфоном, казались эхом детства, когда он завороженно следил за руками фокусника в шапито.

Мирский коснулся иконки «Медиа»: галерея развернулась стройными рядами информационных солдат, крошечные окошки с застывшими кадрами его жизни — друзья, путешествия, Москва 2020-х. Сердце Даниила ёкнуло от предвкушения, но когда он нажал на первое же видео, экран мигнул, и вместо знакомого движения появилась ошибка: «Файл повреждён. Воспроизведение невозможно».

— Что за чёрт! — фыркнул Мирский, нажимая на второе, потом на третье. То же самое. Фото не открывались, цвета плыли, как масло на воде, а видео и вовсе отказывались запускаться, будто кто-то нарочно поменял их «кожуру».

— Не может быть… Это же моя жизнь! Вся память. Я же без них… пустой, как барабан. — возмутился Даниил, пытаясь воспроизвести хоть что-нибудь на экране.

Налётов нахмурился, его седые брови сдвинулись, как штормовые волны.

— Гаджет сломался? Только собрали, и на тебе?

— Хватит паниковать, Дэн. Может, какой-то баг. Не мучай, перезагрузи его. — подала голос Василиса.

Даниил покивал, бормоча под нос русско-английские проклятия, и перешёл в настройки, выключив и снова включив смартфон, но медиафайлы упрямо отказывались раскрываться. Стрешнева подошла, наклонилась, взглянула на безуспешные манипуляции и сочувственно вздохнула.

— Да, засада… А остальные файлы? Документы, тексты? Проверь, все ли испорчены или только фото-видео?

— Смотри сама, — расстроенный Мирский сунул айфон в руки Василисы и плюхнулся в кресло, упершись локтем в подлокотник и закрыв ладонью глаза.

Вася хмыкнула, не оценив актерской трагедии, открыла «хранилище», и о чудо! Вордовские документы грузились идеально. Стрешнева выбрала скопированную ею «Хронику действий Черноморского флота в Первой мировой» и развернула на экране.

— Вот нашла, — воскликнула она. Голос зазвенел от возбуждения, а Налётов подался вперед, дыша ей в затылок. — «Линкор „Императрица Мария“ взорвётся 7 октября в Севастопольской бухте. Гибель экипажа — 216 человек. Катастрофа парализует флот на месяцы…»

Стрешнева обернулась и, как на стену, наткнулась на побледневшее лицо Налётова и его сумасшедший взгляд, сверливший экран смартфона.

— Что это? — спросил инженер, указав на открытый файл.

— Текстовый файл из Российского государственного архива Военно-Морского Флота. «Хроника действий Черноморского флота в Первой мировой войне», — повторила Василиса, не понимая, что конкретно так взволновало Налётова.

— В Первой мировой? — прошелестел инженер и с силой дёрнув ворот и галстук, словно они душили его. — значит будет и вторая?

Стрешнева прикусила губу, но дело было сделано и теперь требовалось как-то минимизировать стресс инженера, чтобы сохранить его работоспособность.

— Михаил Петрович! Держите!

Налётов пришёл в себя, увидев перед лицом стакан с водой, который держала Вася, кивнул, не в силах произнести ни слова, отпил глоток, лязгнув зубами о край стакана.

— Вы же видите, что Германия и Австро-Венгрия терпят поражение, — взвешивая каждое слово, произнесла Стрешнева участливым голосом, — Первая мировая война закончится через два года, а через 20 лет немцы решат взять реванш.

— Им удастся? — спросил Налетов, сжимая стакан с таким усердием, что побелели костяшки пальцев.

— Нет! — решительно мотнула головой Стрешнева, — не удастся. Для Германии Вторая мировая война закончится в мае 1945 года, когда наши войска возьмут Берлин.

— Это отрадно, но вы странно сказали, — задумчиво произнёс Налётов после последних слов Васи, — война закончится для Германии… Только для Германии? А для нас?

— Мы закончим войну в том же году в сентябре, разгромив японцев и вернув Сахалин и Порт-Артур!

Налётов недоверчиво посмотрел на Васю, боясь выражать свою радость, хотя глаза его азартно блеснули. Как у любого ветерана русско-японской войны, в душе у него осталась незаживающая рана от тяжелого унизительного поражения.

— Мы разгромим японцев?

— Наголову! — кивнула Василиса, — Квантунская императорская армия просто перестанет существовать.

— Но японцы — наши союзники!

— Это сейчас, а через двадцать лет будут на стороне Германии.

— Вы должны обязательно и очень подробно рассказать мне об этом. — требовательно произнес Налётов.

— Обещаю, Михаил Петрович, рассказать всё, что знаю, — подтвердила Вася, но эти события для вас — далекое будущее, а вот трагедия «Императрицы Марии»…

— Да-да, конечно, — на каждое слово кивнул головой инженер, — всенепременно! Флагман флота должен жить!

Василиса опустила глаза на экран, продолжив листать хронику. Её

— Стоп! Это ещё не всё! — Вася подняла глаза на инженера, — Вот другая беда, она случится всего через три дня. Немецкая подлодка U-38 потопит госпитальное судно «Вперёд» в 30 милях от Батуми. Раненые, медики — сотни жизней.

Лицо Налетова из бледного стало пунцовым

— Вы меня сегодня постоянно заставляете вздрагивать и паниковать, — пробормотал он, сжимая кулаки, — Если всё так и есть, это ужасно! Надо решительно пресечь это варварство! Атака на госпитальное судно, взрыв флагмана! Молчать нельзя! Едем во Дворец Главного командира!

Мирский, вырванный из своих горестных мыслей о потерянном медиа контенте, вскочил с кресла, удивлённо моргая.

— С чем вы туда поедете, Михаил Петрович? — укоризненно произнес он. — С чем и к кому?

— Ну как же? Вот же! — в запале взвился инженер, указывая на айфон, однако мгновение спустя понял, что имел ввиду Дэн и поник, как сдувается шарик с неплотно завязанной горловиной. Глаза потухли, плечи опустились, а сам он разом сгорбился, стал визуально ниже ростом и медленно опустился в кресло, словно ища опору.

— Да-да, конечно, как-то я сразу не подумал…

Он снял и ожесточенно начал тереть очки видавшим виды платком, потом встал и, глядя себе под ноги, шаркая по паркету, побрёл в сторону гостиной.

Михаил Петрович! — в спину окликнула его Василиса, — вы нас неправильно поняли! Надо обязательно спасти их! Мы сделаем это!

Налетов остановился и повернул голову в сторону пришельцев из XXI столетия

— Простите, сударыня, но как? Если рассказывать про этот ваш гаджет и его содержимое никому нельзя, что мы сможем сделать в условиях столь строгой конфиденциальности?

— Многое, — уверенно сказала Василиса, — а поднимать тревогу в штабе и объявлять о наличии нового источника достоверной информации неразумно не только по причине вынужденной секретности нашего устройства.

— А почему еще?

— Слушайте! — Василиса уткнулась в телефон, — германская субмарина U-38 под командованием Макса Валентинера заняла позицию около Батуми за сутки до появления своей жертвы и всё это время находилась в полупогруженном положении или по перископом, игнорируя все, проходящие мимо транспорты и военные корабли.

— И что это значит? — поинтересовался Даниил

— Это значит, ваше благородие, — повернулась к нему Василиса, — что пираты кайзера специально охотятся на «Красный крест» и ждут именно госпитальное судно. Они точно знают, когда и куда оно пойдёт…

— А значит, — закончил за Васю Налётов, — немцы получают информацию непосредственно из нашего штаба…

— Вот именно, — кивнула Вася, — где-то, среди имеющих доступ к секретной информации, здорово течёт, и это, пожалуй, главная причина, почему не стоит сразу же бросаться к флотским чинам с нашими откровениями.

— Что вы предлагаете?

— Первое! — голос Васи приобрел командирскую жёсткость, — высокое начальство не задействовать. Кроме риска утечки информация, есть ещё одна проблема — бюрократическая машина слишком долго раскочегаривается и, когда дело дойдет до дела, уже будет поздно.

— Согласен, — кивнул Налетов, — а второе?

— Информацию надо подать через такие источники, чтобы с одной стороны их невозможно было проверить, а с другой стороны — трудно игнорировать… Идеально, если бы она подтверждалась какими-то косвенными сведениями.

— Бутылка с письмом, найденная на берегу моря, — с ходу предложил Мирский, предполагая, что все посмеются над его шуткой, однако собеседники сохранили серьезность.

— Ваше предложение можно было бы принять к рассмотрению, если бы не дефицит времени, — ответил Налётов, возвращаясь в кресло.

— Может контрабандисты? — предположила Вася

— Много ли вы таковых знаете? — улыбнулся инженер, — и кто из них согласится озвучить предложенную вами легенду?

— Слухи запустить где-нибудь по городу?

— Опять же нет времени, да и кто будет принимать на веру сплетни? — покачал головой Налётов

— Ну тогда не знаю, — понурилась Вася

— Давай скажем, что это всё тебе приснилось, — предложил Даниил, забирая у Стрешневой смартфон, — вещий сон и всё такое…

— Дэн, кончай хохмить! — рассерженно произнесла Василиса, — предложи что-нибудь толковое…

— Стоп-стоп-стоп! — инженер поднял обе ладони, успокаивая молодёжь — в этом есть рациональное зерно… Вещий сон… Это действительно интересно… И знаете, это может сработать!

— Как??? — Василиса округлила глаза и всплеснула руками, — кому и как я расскажу про свои сновидения?

— Пока не знаю, — Налётов бросил терзать очки и теперь усиленно теребил свою бороду, — но вы, как я понял, даже не представляете степень мистифицированности ваших сверстников.

— Бинго! — воскликнул Мирский со своего места, — мистификация, это то, что я знаю, умею, практикую!

Он подождал, пока Налетов и Стрешнева разом обернутся к нему и продолжил:

— По сюжету фильма у нас должен был состояться спиритический сеанс, — Даниил при этом требовательно посмотрел на Васю.

— Ну да, — кивнула Стрешнева, — а к чему это?

— Предлагаю не отступать от сценария и провести его, — усмехнулся загадочно Дэн, — только надо подготовиться c учетом наших новых технических возможностей.

— Что вы имеете ввиду? — заинтересовался инженер

— Алиса, ты готова провести сеанс спиритизма? — четко и громко произнес Мирский, глядя в потолок, и почти сразу же ему ответил мягкий и приятный женский голос:

— Нет, Алиса не готова провести сеанс спиритизма. Следует помнить, что спиритические сеансы не имеют научного обоснования и могут быть опасны для психического и физического здоровья участников…

— Видите, она пока не готова, — вздохнул Даниил, с улыбкой глядя на обалдевшего инженера, — надо с ней провести тренинг, коучинг и нетворкинг. Но я обещаю, через час-два загробный голос будет в полном порядке и в абсолютном нашем распоряжении.

На секунду лаборатория погрузилась в тишину и слышно было, как громко сглотнул Налётов, прогоняя страх перед потусторонним голосом, застрявший комком в горле.

— Дэн! Ты гений, — тихо произнесла Василиса, глядя на айфошу глазами человека, выигравшего в городскую лотерею.

— Да, молодой человек, — слегка подсевшим голосом подтвердил инженер, — я думал, что умру от страха и неожиданности, услышав голос этой дамы. Это еще одна функция этого вашего гаджета из будущего? Вы его так хорошо изучили? Что он еще может и умеет?

— Потом, Михаил Петрович, — перебила инженера Вася, — всё потом, сейчас нам надо определиться, для кого

— Очевидно для офицеров кораблей, способных быстро преодолеть 400 морских миль от Севастополя до Батуми, обнаружить немецкую подлодку и уничтожить её или, хотя бы, отогнать. — предположил Мирский

— Это не выход, — откликнулся Налетов

— Почему? — озадаченно вскинул брови Даниил

— Потому что найти подводную лодку в бескрайнем море, если она под водой… — покачал головой Налётов, — это крайне сомнительная затея, даже когда вам известен примерный квадрат её патрулирования.

— А что сонаров не изобрели ещё? — удивился Дэн

— Что простите? — переспросил Налётов и уставился на Мирского совсем другими глазами человека, начавшего что-то подозревать…

— Прибор, позволяющий видеть… Точнее — слышать лодку под водой… — пробормотал Дэн, смущенный этим пронзительным взглядом, — звуковая локация… да ладно, я уже понял, что нет.

— Это у вас информация из гаджета, мичман? -прищурив глаза, спросил и инженер, — или вы сам оттуда?

— Михаил Петрович! — вторглась в диалог Василиса, метнув гневный взгляд на Мирского, — я вам уже пообещала рассказать всё очень подробно, но сейчас разве важно, кто откуда?

— Да-да, конечно, — засуетился Налётов, прекратив сверлить исследовательским взглядом Мирского, — всё успеется, надо делать дело…

Он пересел к рабочему столу, открыл блокнот для ведения записей:

— Так что вы там, сударь, изволили сказать про звуковую локацию?

* * *

Я очнулся в мае 1942-го. Теперь это моя война. И я сделаю всё, чтобы спасти тех, кого не спасли. А может и больше.

https://author.today/reader/593798/5675165

* * *

Глава №6 с похожим названием у меня есть в 3-ей книге «Эпоха перемен» https://author.today/work/173639. Там тоже про 1916 год с преломлением через день сегодняшний, только более философски:

— Не знаю, какие у вас ощущения,- Анна пытливо заглянула в глаза Распутина, — но я чувствую, как вокруг нас тяжело, словно молоко, сгущается История. Не короткие очерки, а целые главы. История с большой буквы, в которой люди еще не знают, что их ждет, но уже понимают, что выбор будет прост — между Добром и Злом, между черным и белым, между светом и тьмой, без полутонов довоенного времени. Вы, вероятно, это тоже сейчас чувствуете по новостям в газетах, мурашкам по коже. Неумолимая поступь истории, как удары сердца. От ее гулких шагов разлетаются стекла. Под ее взглядом, как весенний лёд, крошатся судьбы. Но я настроена оптимистично. А вы?

Глава 10

Ее зовут Алиса…

Июньское солнце щедро заливало оглушающе душным маревом Северную сторону города, который древние греки называли Херсонес, генуэзцы — Сарсон, славяне — Корсунь, крымчаки — Акъяр, и только Екатерина Великая в 1784 года дала новой крепости на юго-западном побережье Крыма название Севастополь.

Воздух над бухтой дрожал от зноя, разбрасывая над акваторией и крутым берегом запах петролейного эфира, так в начале ХХ века называли бензин, к которому примешивался специфический аромат касторки — неизменного спутника авиационных двигателей.

База морской авиации Черноморского флота пребывала в полуденной послеобеденной полудрёме, когда к офицерскому флигелю подкатил двуконный экипаж. С места кучера, щурясь от яркого света, спрыгнул молоденький мичман в полотняном кителе, а из повозки степенно вышел высокий лысый гражданский шпак с бородой, пенсне, выражением глубокой технической озабоченности и лёгкого недовольства от долгой утомительной дороги. Последней из экипажа, поправляя поля шляпки выпорхнула, опёршись на руку офицера, юная барышня в легкомысленном шёлковом платье, предназначенном скорее для спортивных игр на свежем воздухе, нежели для визитов.

Полюбовавшись изящными летающими лодками Григоровича, похожими на огромных диковинных птиц, отдыхающих у распахнутых ворот ангаров, троица отправилась на веранду, откуда доносилось треньканье гитары.

Поручик Георгий Северский, в расстёгнутом кителе, сидел на перевёрнутом ящике и терзал струны, мучительно подбирая аккорды к новому романсу. Мелодия не шла, слова казались пресными. Особенно «О, милая, в разлуке с тобой…» звучали фальшиво, и он морщился, как от зубной боли.

— Чёртова сентиментальщина, — пробормотал он, перебирая лады. — «Сердце, забудь печали…» — пропел и тут же скривился, как от лимона. — Тьфу, чепуха какая! Тягомотина для институток.

— Боретесь с музой, Георгий Николаевич? — раздался звонкий голос Василисы.

Северский встрепенулся, вскочил, торопливо застегивая китель. Лицо его просветлело, он пригладил усы, но, заметив Даниила, стоявшего чуть поодаль, на мгновение помрачнел. Лёгкая тень огорчения легла на лицо поручика, однако офицерская выправка и галантность взяли верх.

— Помилуйте, сударыня! Душа просится в небо, а в нотах — сплошная нелётная погода. — Он галантно поклонился и холодно кивнул Даниилу: — Мое почтение.

— Разрешите представить, — Стрешнева встала вполоборота к своим спутникам, — инженер Налётов и мичман Граф.

— Именно тот, кого вы искали? — с ноткой ревности в голосе уточнил Северский.

— Да, именно он, — перехватил инициативу Даниил. — О! Шестиструнка! Позвольте, поручик? Инструмент у вас чудесный, сам в руки просится.

Не дожидаясь ответа, Дэн потянулся к гитаре, вальяжно и небрежно, с той самой улыбкой легкого превосходства, с какой обычно задают вопрос альфа-самцы, демонстрируя своё доминирование и не предполагая отказа. Поручик ощутил, как внутри закипает глухой, обжигающий протест от столь бесцеремонного вторжения выскочки в морском мундире в его личное пространство. Стоило Мирскому коснуться деки, как Георгий едва заметным, но решительным движением увел гриф в сторону. Во взгляде, направленном на мичмана, промелькнуло желание осадить соперника коротким, резким отказом.

Однако повернув голову, он увидел, что Василиса смотрит на них, как на двух задиристых дворовых петухов, готовых вцепиться друг другу клювом в распушенный гребень… «Господи! Ну что за ребячество!» — говорили ее глаза. Всего одно мгновение и Северский остро устыдился, представив, как жалко и мелочно выглядит их противостояние со стороны.

Смирив гордыню и потупив глаза, он подался вперед и протянул гитару Мирскому с нарочитой учтивостью, скрывая за внешней покорностью досаду на самого себя и стыд за свои эмоции.

Мирский кивнул в знак благодарности, аккуратно, двумя руками принял инструмент, погладил гриф, словно домашнее животное, ловко пристроил шестиструнку на колене, прошелся по ладам широким, непривычным боем и с ходу, без разминки выдал какой-то испанский этюд, успевая не только вести сольную партию, но и отбивать ритм ладонью по корпусу.

Лицо Северского из снисходительно-пренебрежительного моментально преобразилось в удивлённое. Летчик посмотрел на моряка не только с интересом, но и с явным уважением, как музыкант на музыканта, знающий цену

— Лихо, — прокомментировал он окончание этюда и несколько раз хлопнул в ладоши. — Браво, мичман, впечатлён.

Судя по лицам Налётова и Стрешневой, впечатлённым оказался не только поручик. Василиса тоже впервые созерцала музыкальные способности Мирского, но особенно была благодарна Даниилу за то, что он снял некоторое напряжение, витавшее в воздухе после их знакомства — оно явно не способствовало разговору по существу, ради которого они, собственно, и прибыли на базу. Мирский тем временем решил развить достигнутый успех.

— Услышав, что вы в творческом поиске, хочу предложить вам одно произведение, которое, предполагаю, придётся ко двору и украсит ваш репертуар. — Дэн заговорщицки подмигнул Васе. — Только с одним условием…

— Обязательно упомянуть ваше авторство? — попытался угадать Георгий.

— Наоборот, ни в коем случае не делать этого!

— Заинтриговали, — улыбнулся Северский, предлагая широким жестом присесть и услужливо подвигая Василисе собственный стул.

— То ли ещё будет, — усмехнулся Мирский, и веранду наполнил абсолютно нетипичный для этого времени солирующий ритм, в котором басовые струны выводили собственную замысловатую партию.

Если бы Даниил ограничился только проигрышем, он бы уже сорвал аплодисменты, однако после непродолжительного вступления он ещё и запел:

Мы — друзья, перелётные птицы.

Только быт наш одним нехорош,

На земле не успели жениться,

А на небе жены не найдёшь.

Хорошо поставленный голос лился над авиабазой, разбавляя летнюю жару свежим мотивом. Песня про лётчиков из далекого будущего, трогательная, простая и честная в своей непритязательности, заставляла затаить дыхание, манила, звала, и Северский даже сам не заметил, как начал отбивать ритм, а со второго куплета — подпевать: «Первым делом, первым делом — самолёты, ну а девушки? А девушки потом…»

Когда затих последний аккорд, над верандой на секунду повисла тишина, а затем она взорвалась аплодисментами. У входа и на лестнице к этому времени собралось не менее дюжины военлётов, услышавших непривычную мелодию, заглянувших «на огонёк» и оставшихся внимать неведомой, но такой привлекательной песенке. Северский, чей скепсис испарился, как прошлогодний снег, восторженно хлопнул в ладоши.

— Чёрт возьми! Вот это по-нашему! — воскликнул он.

— Бис! — перекрикивая Северского, зашумели другие пилоты, — требуем на бис!

Мирский повернулся, театрально поклонился, перехватил поудобнее гитару и волшебство повторилось с той лишь разницей, что со второго куплета присутствующие начали активно притопывать и прихлопывать, а с третьего –пели хором.

— Простите, господа! — поклонившись, обратился Мирский к собравшейся публике, требующей третий заход. — к сожалению только после госпиталя, так много петь не могу.

«После госпиталя» — волшебное словосочетание для фронтовиков, вызывающее уважением и прощающее многое, в том числе отказ в развлечениях.

Народ начал расходится по своим делам, а Северский подхватил Дэна под руку и повлёк его в курилку, на ходу торопливо кивнув Василисе, чем вызвал её усмешку и осуждающее покачивание головой Налётова — весь их план охмурения местного контингента, где первую скрипку должна была играть Вася, ломался на глазах. Впрочем, Мирского это не смущало, он бессовестно солировал, импровизировал, чувствуя себя прекрасно в центре внимания и пока у него всё получалось.

— Мичман, голубчик, вы обязаны спеть это на нашем благотворительном концерте, –предложил Северский. — Вы — находка! Это ваша музыка? А стихи? Какие простые и вместе с тем душевные!

— Благодарю, Георгий Николаевич, — улыбнулся Даниил, возвращая гитару. — Но должен честно признаться, слова и музыка не мои.

— К чёрту, для вас отныне я просто Жорж.

— Тогда для вас я Дэн, и лучше на «ты».

— Согласен! Так чья это песня? Кто автор?

— Песня — подарок прекрасной незнакомки!

— О, Господи! Как романтично! И кто она?

— Её зовут Алиса.

— Красивое редкое имя. Дэн, ты просто обязан познакомить меня с ней! Я никогда не прощу себе, что не знаю лично автора, пишущего такие восхитительные песни.

— Это не так просто, Жорж…

— А в чём дело? Она избегает тебя? Вы поссорились? Или она замужем, и муж прячет её в хрустальной башне?

Мирский придвинулся ближе к поручику и произнёс максимально таинственно, добавив в голос хрипотцу: — Жорж, ты веришь в ангелов?

— Хм, — Северский расплылся в улыбке и стрельнул глазами в сторону Василисы, — не только верю, но с одним из них даже знаком!

— Ты про Лисси? — удивился Даниил, но увидев набычившегося Жоржа, быстро поправился: — Хотя почему бы нет? Однако я сейчас не в переносном, а в самом прямом смысле этого слова.

— Хм… — второй раз этот звук поручик произнёс совсем другим тоном.

— Я тоже не верил, — вздохнул Дэн, — но когда лежал в госпитале с пробитой головой и чувствовал себя между небом и землёй, случилось нечто необъяснимое…

Он показал Северскому свежий шрам и демонстративно отвернулся, разглядывая ландшафт, всем своим видом давая понять, что он сказал всё, что хотел и добавить нечего.

— Мичман, не тяните! — притопнул от нетерпения Северский, опять переходя на «вы».

— Когда я первый раз услышал её голос, думал, что сошёл с ума и у меня галлюцинации, — беззаветно врал Мирский, — но потом оказалось, что всё гораздо сложнее…

— Что сложнее? Почему?

— Её нельзя осязать, — Мирский обвёл в воздухе перед собой воображаемую женскую фигуру, — её не видно ни при Луне, ни при Солнце, но очень хорошо слышно… Настолько хорошо, что сестра-хозяйка в госпитале, услышав наш разговор, решила, что ко мне пробралась посетительница и была крайне удивлена, зайдя в палату и застав меня одного.

— Ты хочешь сказать, что эта песня…

— Да, — кивнул Мирский, любуясь Большим рейдом, — автор слов и музыки — таинственная незнакомка, бесплотная и невидимая. Я же сказал, что в это трудно поверить. Я и сам… Но она пообещала, навещать меня раз в неделю и ни разу не обманула… Кстати, сегодня как раз такой день.

Мирский, прищурившись, посмотрел на небо, выдержал театральную паузу.

— Звучит неправдоподобно, но заманчиво, и если ты представишь меня…

— Попробую, но не обещаю… В любом случае, требуются определённые условия…

— Что конкретно?

— Просторное помещение, плотные шторы, тишина и ограниченный список доверенных лиц не из болтливых.

— Пожалуй, организовать всё перечисленное мне по силам, — ответил через какое-то время Северский. — Но ради Бога, Дэн, если это розыгрыш, скажи лучше сразу, в противном случае… Никто не любит, когда их держат за

— Розыгрыши оставим для капустников, — лицо Мирского стало предельно серьезным. — Но сразу предупреждаю, объяснить происходящее я не в силах.

Действо решили не откладывать в долгий ящик, ибо, как оказалось, как раз сейчас, в самое жаркое время суток на базе тише всего. Ночью, наоборот, люди стараются сделать то, что под палящим Солнцем делать не только дискомфортно, но и опасно. Тепловые удары — самое обыденное дело. А сейчас база была не только тиха, но и безлюдна и, если бы не внезапный концерт, казалась вообще необитаемой.

* * *

Гостиная в офицерском флигеле была пронизана духом уходящей эпохи — тяжёлой, бархатистой роскошью начала века. Высокие стены обтягивали тёмно-бордовые обои с золотистым тиснением в виде акантовых листьев, потёртых, но всё ещё хранящих былую помпезность. В центре возвышался массивный дубовый стол овальной формы, с резными львиными лапами ножек, накрытый бархатной скатертью цвета спелой сливы. Вокруг него — роскошное «генеральское» кресло и восемь стульев с высокими спинками, обитыми гобеленом, изображающим сцены охоты: рогатые олени в прыжке, рыцари с копьями. По углам комнаты громоздились представительные буфеты с фацетированным(*) стеклом, за которым поблёскивали хрустальные графины и фарфоровые сервизы. Два окна, забранные плотными, под цвет обоев бархатными шторами с тяжёлыми золотыми кистями, не пропускали ни единого лучика дневного света и принимали на себя большую часть уличного зноя, в результате чего в самой гостиной было относительно прохладно. Стоячий воздух пропитался запахом воска и старого дерева, исходящим от мебели и паркета с затейливой интарсией (**).

Мирский внимательно и дотошно осмотрел обстановку, открыл и закрыл дверцы буфетов, заглянул под скатерть, ощупал портьеры, нырнул за них ближе к окну, ощутив, как пахнуло на него горячим воздухом, убедился, что здесь за ним никто не наблюдает и аккуратно пристроил айфон под подоконником, на короб, закрывающий батарею парового отопления. Отошел, присмотрелся, убедился, что ничего не видно. Не спеша сел в кресло, стоящее ближе всего к окну, и коротко кивнул Северскому — приёмка помещения завершена, можно приступать.

Всего в гостиной собралось девять человек: Даниил, Василиса, Налётов, Северский и пятеро его боевых товарищей. По правую руку от поручика расположился широкоплечий гигант с обожжённым лицом и шрамом через бровь, с капитанскими погонами на видавшей виды полевой форме. Рядом с ним — худощавый, светловолосый, совсем юный прапорщик с лихорадочным румянцем; коренастый бородач с прокуренными усами, чьи грубые, пожелтевшие пальцы нервно теребили скатерть — он единственный из присутствующих относился к славному, но незаслуженно обойденному вниманием племени инженеров-авиамехаников; двое других были стрелками-наблюдателями — близнецы с одинаковыми впалыми щеками и глазами, в которых плескалось любопытство и недоверие. Все вместе они, суеверные и одновременно религиозные, как любой солдат на войне, составляли первый авиаотряд, обкатывающий новые летающие лодки М15. Слётанные, спетые и, чего уж греха таить, слегка спитые.

Василиса и Налётов уселись поодаль, стараясь не привлекать к себе внимания и справедливо решив — раз Мирский начал играть моноспектакль, то пусть в одиночку насладится триумфом или наоборот, провалом.

Дэн не стал баловать собравшуюся публику какими-то мистическими пассами, пугать страшными заклятиями и говорить замогильным голосом. Расстегнув две верхних пуговицы уже порядком опостылевшего кителя, абсолютно бытовым спокойным тоном осведомился:

— Алиса, ты здесь?

Со стороны окна, из-за спины Дэна, раздался чистый, удивительно живой мелодичный голос — без скрипа, без эха, словно говорила девушка, стоящая за портьерой или возле открытого окна на улице.

— Да, я здесь. Добрый день, чем могу быть полезна?

Повисла мертвая тишина.

Северский, тянувшийся за папироской, замер с растопыренными пальцами над портсигаром. Широкое, изборождённое ожогами лицо капитана исказилось, шрам над бровью дёрнулся, будто от боли. Он медленно повернул голову к окну.

Юный прапорщик, тот самый худощавый светловолосый, с румянцем на щеках, отшатнулся так резко, что стул под ним скрипнул и чуть не опрокинулся. Его глаза, расширились до предела, а рот приоткрылся в судорожном вдохе.

Инженер-механик замер, не донеся кусочек сахара до рта. Его пальцы разжались сами собой, рафинад упал на скатерть с тихим стуком.

Близнецы отреагировали синхронно, как один человек — вскочив со своих мест, они рванули к оконному проёму и раздёрнули вбок шторы, уставившись на пустой подоконник и такую же пустую улицу за ним.

— Никого, — ошарашенно констатировал один из них.

— Ни души, — подтвердил второй.

— Господа, прошу вас закрыть шторы, сесть на место и не дёргаться! — зашипел на них Мирский. — Вы можете всё испортить!

Капитан, будучи, очевидно, самым авторитетным и к тому же старшим по званию, коротко качнул головой, близнецы торопливо задёрнули шторы и вернулись на свои стулья, как возвращаются провинившиеся школяры, пойманные на незнании предмета.

— Алиса, с тобой всё в порядке?

— Со мной всё в порядке, спасибо!

— Ну, слава Богу. Прошу прощения за моих друзей, они немного нервничают.

— Ничего страшного! Понимаю, что общение иногда бывает излишне эмоциональным и даже тревожным, я тоже взволнована и расстроена.

— Алиса, что случилось?

— Пока не случилось, но может произойти очень скоро. Прямо сейчас где-то под волнами уже крадётся смерть и через три дня она соберёт обильную жатву… Через три дня немецкая подводная лодка U-37 настигнет цель — госпитальное судно «Вперед»…

— Где? Когда? — с командным железом в голосе спросил капитан. — Вы можете сказать точнее?..

— Она вас не слышит, — пояснил Мирский. — Алиса, нам нужны координаты трагедии.

— Утром, в точке сорок четыре градуса пятьдесят минут северной широты, тридцать три градуса двадцать минут восточной долготы…

— А ещё точнее? — опять проявил инициативу капитан. — Привязка к береговым ориентирам? Точное время?

— Кровь… Мольба о помощи… Крики и стоны обречённых… Это ужасно… — продолжала тем временем Алиса, голос ее затухал и отдалялся

— Алиса! Подожди! Стой! — крикнул Северский.

— Всё, — резюмировал Мирский, — ушла… Теперь только через неделю…

Офицеры замерли. Северский, чьё лицо в неверном свете казалось мертвенно-бледным, сжал пальцы в кулаки.

— Господа… — выдохнул он, — я прекрасно знаю это судно. «Вперёд», оно постоянно курсирует в районе Батуми. Полный борт лазаретных коек…

В гостиной повисла тяжелая, ватная тишина. Пилоты смотрели друг на друга, боясь пошевелиться. Первым вскочил Северский, опрокинув стул.

— Мичман, это… это было чудо! Жуткое, но чудо! — он схватил фуражку. — Мы должны доложить вышестоящему начальству немедленно!

— Сядьте, поручик, — поморщился капитан. — О чём вы доложить? О разведывательной информации, полученной из

— Но надо же что-то делать! — вскричал светловолосый прапорщик.

— Надо что-то делать… — задумчиво повторил капитан, глядя перед собой, — что-то делать надо…

Все затихли, наблюдая за старшим по званию, неподвижно застывшим со стеклянным взглядом, обращенном куда-то внутрь самого себя.

Ситуация сложилась абсурдная: докладывать серьезному, пропахшему солью и порохом командованию, что координаты немецкой субмарины были получены на спиритическом сеансе — значило собственноручно подписать приговор своей репутации. Он уже видел эти насмешливые взгляды, слышал едкие смешки в кают-компании: «Смотрите, наш „укротитель Фридриха“ теперь в поиске врага советуется с духами!» В лучшем случае сочтут переутомившимся, а ведь могут и подозрение в профнепригодности влепить.

Но ладонь, сжимавшая клочок бумаги, где он успел записать цифры координат, горела огнем. В голове набатом стучала мысль: а что, если это правда? Что, если прямо сейчас действительно стальное чрево «немца» скользит в этих серых водах, готовя торпедную атаку на конвой?

Действовать самому? Вывести транспорт с гидропланами якобы на учения и затем уйти в заданный квадрат без санкции штаба… Это было если не дезертирство то, в лучшем случае, злостное самоуправство. Хрен редьки не слаще…

— Егор Андреич, — наконец прервал затянувшуюся паузу капитан, — когда у нас планировался учебный выход?

— Так через пять дней, — пожал плечами авиамеханик. — Ещё одного стрелка-наблюдателя обещали прислать…

— А двигатели?

— В порядке.

— Тогда ждать не будем, ночью готовим, грузимся, на рассвете выходим. — И, бросив искоса взгляд на Мирского, сурово добавил: — Проверим ваш спиритизм на практике…

Сказав это, капитан встал, вместе с ними вскочили все остальные.

— Разрешите с вами? — неожиданно затаив дыхание, подал голос Даниил и деловито отрапортовал: — Знаком с тактикой немецких подводных лодок, могу быть полезен.

— А вы, мичман, простите, из какого ведомства? — прищурился капитан.

— Определён после госпиталя к адмиралу Новицкому.

— С разрешения Павла Ивановича — не возражаю.

— Разрешите и мне! — громко и четко, по-уставному, подала голос Василиса.

— Простите, барышня, — капитан заложил руки за спину и стал похож на школьного учителя, отчитывающего нерадивого ученика, — но это не пикник и не увеселительная прогулка на яхте.

Мирский метнул быстрый взгляд на Васю, на её упрямый наклон головы и взгляд исподлобья, понял — грозы не миновать…

* * *

(*) Фацетированное стекло — это стекло, кромка которого обработана в технике фацета — декоративной обработки, при которой края срезаются под определённым углом. В переводе с французского языка «фацет» означает «граненая плоскость».

Особенности:

Скошенные грани преломляют свет, создавая эффект разноцветных переливов.Обработанное стекло легче устанавливать в интерьерные изделия — благодаря скошенным краям лист хорошо помещается в раму.Кромка тщательно сглаживается и полируется, что снижает остроту изделия.

(**) Интарсия (от итал. intarsio — «врезание, углубление») — техника декорирования поверхности, при которой один материал углубляется, врезается в толщу другого.

В нашем случае — интарсия — техника изготовления художественного паркета — напольного покрытия, собранного из мелких элементов различных пород дерева, часто включающего сложные узоры, орнаменты, гербы, медальоны и даже картины. В отличие от обычного паркета, где важна текстура и сортировка, здесь важна каждая линия, оттенок и геометрия.

* * *

В типографии приступили к сборке самой необычной книги — художественное произведение, где монологи главного героя — это собственные слова Иосифа Виссарионовича, сказанные или написанные им за время его активной политической жизни.

Половина книги — это первоисточники — речи, статьи, письма, воспоминания современников, которые стали основой для написания мизансцен и монологов.

Электронная версия «Император из стали» https://author.today/work/73583

Заявка на предзаказ книги с автографом автора:

https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform

Глава 11

Стрельба по тарелочкам

Василиса слегка наклонила голову, скрестив руки на груди, а её большие и выразительные глаза сузились, спрятались под брови-стрелочки, словно она смотрела на капитана через прорезь прицела.

— Пикник⁈ — прошелестел её голос так, как шумит в листве предгрозовой ветерок.

Она шагнула вперёд, врываясь в личное пространство офицера, и тот, не ожидая резкого движения, автоматически попятился.

— Вы, сударь, всерьёз полагаете, что женское предназначение — увеселение породистых павианов, распухших от ощущения собственной значимости? Предполагаете, что только мужчины способны на решения, меняющие судьбы людей? А вы в курсе, что женщины превосходят мужчин в выдержке и точности стрельбы, что у них от природы больше терпения и — вы удивитесь — выше болевой порог? Вы хоть что-то слышали про подвиг сестры милосердия Риммы Ивановой, поднявшей роту в атаку и захватившей линию неприятельских окопов? Женщины могут быть не только ведомыми, но и ведущими! А ещё они в крайне тяжёлых условиях, под обстрелами, выносят раненых с поля боя, проводят операции и перевязки в госпиталях!

Василиса сделала ещё один шаг и встала вплотную к капитану, задрав голову вверх и чуть не касаясь носом его подбородка.

— Женщины более внимательны к деталям, — продолжала она возмущённо, — лучше справляются с монотонной работой, требующей сосредоточенности. В условиях стресса женщины проявляют большую выдержку и чаще сохраняют хладнокровие. Ну и, наконец, женщины способны управлять государством не хуже мужчин: если не верите, спросите у нашей Екатерины Великой и британской Виндзорской вдовы — королевы Виктории!..

Слова хлестали, как кнуты. Капитан, эта скала в человеческом обличье с внешностью морского волка и взглядом, которого подчинённые предпочитали избегать, вдруг растерялся. Рот приоткрылся, кустистые брови взлетели, а руки спрятались за спину, как у школяра, отчитываемого строгой классной дамой. Он моргнул, словно пытаясь прогнать видение, но оно не пропадало, а фыркало, как кошка, и кидало в офицера обидные слова, справедливость которых он вынужден был признать.

— Да кто вы такая, чёрт возьми? — вырвалось у него хрипло, с ноткой растерянности.

Поручик Северский, глядя на Стрешневу глазами, полными восхищения, шагнул вперёд, обращая на себя внимание и прерывая монолог Васи:

— Иван Иванович, — обратился он к капитану, — это именно та барышня, которая уложила на моих глазах двух налётчиков, а потом отремонтировала нашу машину. Одна, без посторонних, можно сказать, в полевых условиях. Я вам докладывал…

Капитан медленно перевёл взгляд с Василисы на поручика и обратно. Его лицо начало менять выражение — от растерянности к любопытству, затем к удивлению.

— Так это вы… — протянул он, и голос его стал глубже, спокойнее. — Северский действительно рассказывал про

— Я не куколка! — фыркнула Вася, но капитан на этот раз не дал ей возможности солировать.

— Конечно же, конечно, — он примирительно поднял ладони вверх, — однако в любом случае мы не сможем применить ваши таланты, сударыня, ибо не собираемся брать подлодку на абордаж и чинить двигатели в открытом море.

— Вы говорили, что у вас не хватает стрелков, — закинула ещё один крючок Василиса.

— А вы и стрелять умеете? — удивился капитан.

— Желаете проверить?

Пока офицер искал слова, позволяющие отшить настырную девицу, Вася, прочитав решение, написанное у него на лице, решила идти напролом:

— Предлагаю пари, Иван Иванович. Полигонные испытания. Учебные стрельбы. Хотя бы по тарелочкам. Если выиграю — берёте меня в море. Проиграю — ухожу тихо, по-английски.

Капитан ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул азартный огонёк. Пари — это был сильный ход. Девчонка с повадками заправского бретёра явно знала, на какую мозоль надавить. Пари — не дуэль, отказ от него — не позор, попрекать не будут, но сколько взглядов с ухмылкой будет брошено в спину, сколько насмешливых слов будет сказано… А этого командир авиаотряда не любил больше всего.

— По тарелочкам, говорите? — он медленно потянулся к кобуре, однако передумал и обернулся к Северскому. — Поручик, кликните вестового. Пусть выставит мишени в акватории бухты на дистанции один и два кабельтовых от причала.

Северский кивнул и выскочил за дверь.

— Условия просты, сударыня, — капитан обернулся к Василисе. — Четыре мишени — четыре выстрела… Хотя… Можно и пять. Море сегодня неспокойное, причал и буи качает, ветер боковой. Выбирайте оружие. Если собьёте хотя бы две из четырёх — признаю, что Северский не такой уж фантазёр, и мы продолжим разговор.

Капитан самодовольно кивнул, ожидая, что Василиса потребует более комфортных условий для демонстрации своих стрелковых навыков, однако Стрешнева, молча кивнув, подошла к окну, выходящему на причал, внимательно осмотрела бухту и обернулась, вызывающе улыбаясь.

— Вы предложили любое оружие на мой выбор, Иван Иванович, — в голосе Васи звучал вызов. — Что ж, раз мы в авиаотряде, давайте воспользуемся штатным пулемётом ваших летающих лодок.

Она указала на стоящий у кромки пирса гидроплан, на носу которого под чехлом угадывались контуры тяжёлого «Максима».

— Стрелять с твёрдой земли по мишеням — это забава для кадетов, — продолжила Вася. — Я сяду на место стрелка на вашем самолёте, а поручик Северский сделает два захода на цель. Первый — пристрелочный, на втором обещаю четыре очереди — четыре мишени.

Капитан поперхнулся.

— Вы хотите сказать, что готовы к полётам? Это не так просто и весело, сударыня! У нас здоровые мужчины, привыкшие к качке, после десяти минут в воздухе выползают из кабины зелёные, не способные не только стрелять, но даже самостоятельно передвигаться. Вы хорошо подумали? Я просто обязан вас предостеречь…

— И тем не менее я настаиваю, — Василиса дерзко улыбнулась. — В противном случае, независимо от наших упражнений на берегу, вы не прекратите считать меня «фарфоровой куколкой для увеселений».

Это был уже не просто вызов, а прямая провокация. Личный состав авиаотряда замер, с любопытством поглядывая на командира. Капитан шумно выдохнул, в душе проклиная себя за легкомысленность — надо было сразу сказать «нет» и не вступать в дискуссию.

Василиса, задрав нос, стояла перед капитаном, излучая уверенность и спокойствие. В активе у неё были два вылета на разведывательном мотодельтаплане с движком от снегохода «Буран» и дюжина выходов на боевое задание по эвакуации на ротной «мотолыге»(*) с закреплённым на ней нештатным «Максимом», из которого она быстро навострилась чистить небо от дронов бандеровцев.

— Передайте Северскому, — буркнул капитан, — Мишени отнести в залив на милю. Готовим 26-ю машину. Я сам поведу — хочу лично посмотреть, на что вы способны, сударыня.

Через полчаса амазонка, игнорируя предложение помочь сесть в кабину, самостоятельно перемахнула через ограждение причала, зацепилась, как обезьянка, за срез крыла, мягко, держа весь свой вес на руках, опустилась на место стрелка и начала деловито копошиться, осваиваясь в гидроплане. Капитан, покачав головой, занял место пилота и, сжав штурвал, не отрываясь смотрел, как перед ним в открытом гнезде стрелка возится эта сумасшедшая.

Хрупкая маленькая девушка с изящными изгибами фигуры на фоне угловатого пулемёта выглядела, словно бабочка, случайно залетевшая на склад с брутальными мужскими аксессуарами. Ветер трепал её коротко стриженые волосы, рассыпая их по кожаному воротнику реглана — самого маленького из найденных в каптёрке, а тонкие руки бойко скользили по нагретому металлу пулемёта. Иван Иванович даже присвистнул, увидев, как барышня уверенно и быстро сняла чехол с «Максима», установила ленту, проверила затвор, отрегулировала под себя высоту вертлюги — всё с профессиональной сноровкой, не оставляющей никаких сомнений: она делает это не первый раз. Капитан невольно залюбовался отточенными движениями Стрешневой и на миг забыл о собственном регламенте. «Откуда у этой пичужки такая выучка? — пронеслось в голове. — Не девчонка, а демон в юбке».

— Контакт! — выдернул пилота из мыслей зычный голос механика.

Офицер торопливо повернул ручку включения магнето.

— Есть контакт! От винта!

Мотор Hispano-Suiza взревел, разрезая солёный воздух. Гидроплан тронулся, переваливаясь по-утиному на прибрежной волне, затем встряхнулся, ходко побежал по бирюзовой воде, оставляя за собой три ровные параллельные линии. Пилот добавил газ, самолёт затрясло на зыби, он подпрыгнул несколько раз и нехотя оторвался от воды, задрав нос и набирая высоту. Капитан заложил вираж, уходя в сторону от мишеней — тех самых буёв с флажками.

К сожалению Василисы, никаких приборов или рычагов управления в кабине стрелка не обнаружилось. Место стрелка на летающей лодке представлял собой фанерный ящик с рёбрами жёсткости, на котором крепился пулемёт, рядом жестяная переговорная труба с кожаным раструбом да ящик с боеприпасами — вот и весь инвентарь. «А если бомбить придётся? Как же целиться?» — возмущённо подумала Василиса.

Самолётик гудел двигателем, звенел растяжками, скрипел сочленениями, старательно набирая высоту и разворачиваясь. Это происходило так медленно, что Вася успела оглядеть окрестности, поводить стволом «Максима», приноравливаясь к работе поворотного механизма, проверить привязные ремни и заскучать. Благодаря счастливой генетике высотобоязнь и качка её не мучили. Хотелось больше драйва, горок и крутых пике, однако конструкция М-15 казалась ей слишком тщедушной для агрессивного пилотажа.(**)

Капитан в это время поймал себя на мысли, что переживает за девчонку. Не стошнит ли её от

Самолёт нырнул вниз, обгоняя чаек. Перед самой поверхностью пилот выровнял машину, и она понеслась над водой, почти касаясь гребней волн. Обрывки волн воды хлестали по фюзеляжу, корпус трясло. «Держись, стрекоза», — подумал капитан.

Первый заход — пристрелочный. Пилот держал курс ровно. Стрешнева припала к пулемёту, ветер рвал воротник её кожанки, забирался под одежду, холодил кожу, но после постоянного зноя это было даже приятно. Мишень послушно пересекла стойку, выставленную на минимальные сто метров, вползла в разрез целика, совместилась с мушкой. Главное, чтобы не подвел глазомер! Вот сейчас… Вот ещё чуть-чуть! Пора! Очередь прогрохотала, отдаваясь дрожью в фанерном корпусе.

Всплески пуль вспенили волны рядом с буем. «Мимо чуток, но близко! — отметил капитан. — Держится хорошо, не торопится, не нервничает».

Второй заход. Капитан прибавил газу — теперь всё по-настоящему. Волны силились достать до корпуса, вставали на дыбы, но сраженные земным притяжением, измождённо падали обратно в темно-зеленую бездну. Мишени стремительно приближались, а пулемёт молчал. Капитан уже решил, что девчонка растерялась, но за сотню метров до цели «Максим» дробно рыкнул. Короткая трёхпатронная очередь разнесла буй в щепки. Короткое движение ствола — и вторая мишень скрылась в солёных брызгах от пуль. На третью и четвёртую мишень времени уже не хватало: угол возвышения пулемета не позволял прицелиться, сидя в кресле и Вася, ни секунды не сомневаясь, дёрнула пряжку ремня и вскочила на ноги, держась только за ручки пулемёта.

Капитан от такого неожиданного маневра даже растерялся и не успел крикнуть в трубу, чтобы она вернулась на место. «Тра-та-та-та!» — длинной очередью зашёлся «Максим», ведя тупорылым носом от одной мишени к другой, до которой оставалось не более полусотни шагов и в кабине ощутимо запахло жженым порохом.

— Уи-и-и-и! — победно вскинула руки Василиса, забыв, что она наглухо закрыла пилоту обзор. Капитан от неожиданности дёрнул ручку, гидроплан клюнул носом, и в это же время шальная волна ударила по корпусу, подбросила летающую лодку вверх и Стрешнева, лишённая страховки, взмахнув руками, словно птица, вылетела из кабины.

Она увидела внизу море, тёмное, как бутылочное стекло. Ей показалась, что успела заметить даже собственную тень на волнах. В голове мелькнуло: «Довыпендривалась…» — и тут же по ногам ударило так, словно она упала не в воду, а на каменную брусчатку. Колени больно воткнулись в грудную клетку, воздух вырвало из лёгких, а кожу лица обожгло, словно по ней проехались наждачкой.

Капитан среагировал мгновенно. Он рванул ручку на себя и влево, одновременно сбросив газ. Гидроплан задрал нос и послушно лёг на поплавок с левым креном. Машину тряхнуло, вода захлестнула крыло, горизонт встал на дыбы. Самолёт мгновенно сбросил скорость, нырнув в волны недалеко от незадачливого стрелка, потом нехотя выровнялся, выдернув крыло из морской пены, переходя в режим водного транспортного средства.

— Держись!.. — выдохнул капитан, отчаянно вертясь в кабине в поисках этой несносной девчонки.

Василису в это время тащило на глубину, рот и нос залила солёная до горечи вода, в глазах плавали разноцветные круги, уши заложило. Она пыталась всплыть, но намокший реглан тянул вниз, став тяжёлым, как рыцарские латы. Кожа рукавов одеревенела. «Спокойно, Вася. Без истерики…» — приказала она себе. Пальцы судорожно перебирали застёжки и пуговицы, расстегнуть которые никак не получалось.

На грани паники она схватила отвороты воротника и рванула их в разные стороны. Пуговицы вылетели с мясом, стало просторнее, и она выскользнула из кожаного савана. Тело само, на инстинктах рванулось вверх. Вася поплавком выскочила на поверхность, жадно хватая ртом воздух. Где-то совсем рядом взвыл мотор — капитан аккуратно подгонял гидроплан поближе, стараясь её не задеть.

— Руку! — рявкнул он командным голосом.

Василиса подняла ладонь. Сильные пальцы схватили её за запястье так, что хрустнули кости. Её потянули вверх тяжело, как мешок с мукой. Она упёрлась коленом в борт, рывок — и вот она уже валяется на мокром полу кабины, кашляя и смеясь от стресса и только сейчас осознавая смертельную опасность, которой едва избежала.

Капитан, не отпуская ручку управления, перегнулся через переборку и одной рукой встряхнул её, как котёнка. — Ты… — начал он и замолчал, выбирая между криком и вздохом облегчением.

Василиса подняла к нему мокрое лицо: — Мишени… я же… все… почти…

— Почти, — повторил он, и в этом слове было столько всего, что ей стало стыдно. — Ты мне закрыла видимость. Отстегнула страховку. Вылетела из кабины! Ты понимаешь, что спаслась только чудом? А если бы ты на такой скорости ударилась о крыло? О корпус? О поплавок? Если бы тебя рубануло пропеллером?

Она попробовала пожать плечами, но мышцы свело, а зубы предательски застучали, словно от холода. Капитан коротко выругался, скинул свою кожанку и накинул ей на плечи.

— Сиди и держись, — сказал он сердито. — Сейчас к причалу. А потом… поговорим.

Василиса кивнула, закутавшись в чужую тёплую кожу. Над головой печально смотрел в небо «Максим», пахнущий порохом и смазкой. Аэроплан, порыкивая, лёг курсом к пристани под аплодисменты ждущих на берегу — зрители не поняли разыгравшейся драмы и решили, что стали свидетелями демонстрации лихого мастерства по приводнению на полной скорости.

Когда мотор затих у пирса, капитан долго не выходил из кабины. Он смотрел на свои дрожащие руки. «Это чёрт знает что! — думал он, глядя на мокрую макушку неподвижно сидящей перед ним девушки. — Эксцентричная сумасбродка! Чокнутая авантюристка! Но три очереди — четыре мишени. Это факт! Это неопровержимый железобетонный факт! Никто у нас так не стреляет! А как сгруппировалась при падении! Такое мастерство надо тиражировать! А ещё она чертовски везучая! Просто заворожённая! Готовый амулет на удачу!».

— Знаете, сударыня, — хрипло произнёс он, — я поменял решение. Подлодку на абордаж мы брать не собирались. Но, посмотрев на вас, я передумал…

* * *

(*) Мотолыга — МТ-ЛБ — многоцелевой транспортёр-тягач лёгкий бронированный, в строю с 1964 года.

(**) Известно, что на более ранних моделях Григоровича (например, М-9) лётчики выполняли фигуры высшего пилотажа. Так, в конце 1915 года лейтенант Ян Нагурский впервые в

* * *

Повесть про другую, абсолютно реальную героическую женщину, разведчика во время Первой Мировой войны, Анну Ревельскую, я включил в третью книгу «Эпохи перемен» — 1917. https://author.today/work/173639 — в отличие от реальной истории, наш попаданец спасёт её от гибели… А начиналась история Анны вот так:

"Весной 1915 года до немецкого крупномасштабного наступления в Прибалтике под именем Клары Изельгоф она устроилась кондитером в портовом кафе в Либаве. С началом немецкой оккупации в город со своим штабом перебрался брат кайзера, гросс-адмирал Генри Прусский, а вместе с ним и толпа морских офицеров разных рангов. Моряки стали частыми гостями в кофейне на Шарлоттенштрассе, где подавали хороший кофе, французский коньяк и аппетитные воздушные пирожные.

Один из них — лейтенант фон Клаус — напросился на постой к хорошенькой кельнерше. Накормленный и размягченный женской заботой, он доверчиво проглотил легенду о скоропостижно сбежавшем во время германского наступления русском начальнике порта, забывшем у Клары свой кожаный саквояж.

Проявив любопытство, лейтенант обнаружил в портфеле карты минных заграждений на Балтике. Документы отправились в Германию, подверглись самой тщательной проверке в Главном штабе ВМС и были признаны подлинными. Липовые проходы в минных полях были нанесены на оперативные карты и выданы на корабли.

10 ноября 1916 года в прорыв по Балтике была отправлена десятая флотилия, состоявшая из десяти новейших немецких эсминцев типа S-53 и легкого крейсера прикрытия «Страсбург». В итоге назад на базу смогли вернуться только 4 корабля. За одну ночь, названную «ночью бесславия», немецкий флот потерял на российских минных заграждениях 7 новейших эсминцев — больше, чем во всех морских сражениях с Балтийским флотом. В тот же день Клара Изельгоф благополучно исчезла из Либавы…"

Глава 12

Приключения начинаются

В приемной адмирала Новицкого царила почти монастырская тишина, и каждый звук, будь то шаги, тикание часов или шелест бумаги, раздавался гулко и сочно, будто усиленный электронными спецэффектами. Толстые стены старинного особняка сохраняли прохладу, и Даниил радостно вздохнул полной грудью, выплёскивая из лёгких полуденный зной, царивший на улице и впуская в себя густой замес из запахов дорогой мастики, старой бумаги и едва уловимого аромата крепкого табака.

У массивных дверей, обитых кожей, за дубовым столом, покрытым привычным зелёным сукном, восседал адъютант — подтянутый лейтенант с идеально выбритым подбородком, прямой спиной, глазами холодными, как осенняя вода, и лицом настолько бледным и бесстрастным, что оно казалось частью дворцовой лепки. Перебирая папки с самыми разнообразными грифами: «весьма нужное», «секретное», «в собственные руки», «конфиденциально», «строго конфиденциально», — он лишь изредка поглядывал на массивные напольные часы, чей мерный ход подчёркивал гнетущую тишину приёмной.

Отметки, оставляемые на правой стороне документов единообразным каллиграфическим почерком, подчёркивали серьёзность и важность человека, занимающегося совсем не престижной бумажной работой. Мундир на адъютанте сидел безупречно, движения его были выверены и строги, внешний вид преисполнен невыразимого величия, которое присуще швейцарам и секретарям важных персон. Когда Мирский переступил порог, офицер лишь на мгновение поднял взгляд.

— По какому вопросу? — осведомился он сухо и церемонно, словно каждое слово стоило казённых денег.

— Мичман Граф. Прошу разрешения на аудиенцию по делу о личном участии в походе первого авиаотряда гидропланов, — четко доложил Даниил, стараясь сохранять невозмутимость и невольно копируя выражение лица адъютанта.

Лейтенант ничего не ответил. Он лишь кивнул, бесшумно, точно тень, поднялся со своего места и исчез за тяжёлой дверью, на которой зиял след от снятой таблички, очевидно бывшего начальника порта.

Оставшись один, Мирский подошёл к окну выходящему на залив. Оно было настолько высокое, что в проём мог бы легко въехать, не пригибаясь, кавалерист на лошади. Отсюда, с господствующей высоты, севастопольский рейд лежал как на ладони. Главная база Черноморского флота жила лихорадочной, напряжённой жизнью. Как неутомимые жуки-плавунцы по лазурной глади залива скользили катера, угольщики и танкеры. На рейде Южной бухты теснились серые стальные тела линкоров, ощетинившиеся исполинскими орудийными стволами. Из-за тяжёлых тёмных бортов морских великанов выступали лисьи носы крейсеров и эсминцев, лёгких и стремительных даже в покое.

Летний день медленно клонился к вечеру, и море нежилось в мягком золоте заката, словно кошка, забравшаяся в глиняную чашу Южной бухты, наполненную светом, ветром и терпким эклектичным духом морской гавани. Солнце, коснувшееся края горизонта, опускалось величаво и неторопливо; его янтарные лучи разливались по воде, вытягиваясь в длинную дрожащую дорожку, будто водная гладь желала удержать огонь уходящего дня или хотя бы бережно сохранить его отблеск.

Над бухтой стелилась тонкая трепетная дымка перегретого воздуха, мягкая и прозрачная, как вуаль, в которой растворялись очертания дальнего берега. Где-то там вдали угадывались береговые приземистые бастионы, строгие линии пристаней, тёмные ломаные контуры складов, зевы доков и огни маяков, зажигающиеся один за другим, не дождавшись сумерек.

Глядя на живую историческую картину 1916 года — поэтичную, строгую, удивительно органично совмещающую величавую монументальность и деловую суету, Мирский ощутил непреодолимое желание сделать панорамный снимок на память. Аутентично ведь! Он уже вытащил айфон и торопливо разблокировал его, как дверь за спиной скрипнула и адъютант возник так же внезапно, как и исчез. Лейтенант покосился на странный предмет в руке мичмана, однако не стал задавать вопроса, а коротко кивнул и распахнул дверь.

— Адмирал примет вас. Проходите.

Торопливо сунув смартфон в карман, Мирский прошмыгнул в кабинет, чувствуя спиной тяжёлый взгляд офисного клерка.

Павел Иванович сидел за огромным столом, заваленным инженерными схемами, картами и огромным количеством бумаг. Создавалось впечатление, что Новицкий раскладывает пасьянс из гигантских игральных карт и комбинация категорически не сходится. Адмиральский китель был расстёгнут у горла, что для всегдашнего педанта означало крайнюю степень раздражения. Он не писал, а буквально вгрызался в бумагу, и кончик стального пера со скрипом рвал волокна.

— Ваше высокопревосходительство, разрешите обратиться! — Мирский вытянулся во фрунт, как его учили армейские консультанты на съёмках исторических кинокартин. — Прошу вашего разрешения на выход в открытое море вместе с первым авиаотрядом гидропланов.

— Гидропланы? Открытое море? — голос Новицкого прозвучал неожиданно резко. Он отшвырнул перо. Оно покатилось по столу, оставляя чернильные кляксы на картах минных заграждений. Адмирал поднял взгляд, и мичману показалось, что на него плеснули ледяной водой.

— Ещё один воздухоплаватель, — произнёс он брезгливо, словно речь шла о чём-то неприличном

Адмирал рывком поднялся, подошёл к окну и с такой силой задёрнул тяжёлую штору, словно хотел вычеркнуть из реальности и море, и солнце. Новицкий обернулся, его лицо исказила жёлчная усмешка.

— Раз вам, сударь, делать нечего и на подвиги тянет, я вам такой подвиг обеспечу, что авиация покажется детской прогулкой. У нас тут «Краб» вернулся из похода. Офицеры — частью в отпуске, частью в госпитале. Команда — сплошные лихоимцы и сорвиголовы, на которых клейма ставить негде. Пороху нанюхались, теперь у них берег под ногами горит.

Новицкий вернулся за стол, придвинул к себе чистый лист бумаги и начал что-то быстро писать, продолжая разговор:

— О воздухоплавании приказываю забыть! Назначаю вас ответственным за увольнение нижних чинов подводной лодки «Краб» на берег. Лично сопроводите эту банду. Туда и обратно. Чтобы ни одной драки, ни одной разбитой морды в порту. Понятно? Исполняйте. О результатах доложите завтра. Свободны!

Мирский, находясь в прострации от такого напора и не понимая причин столь гневной отповеди, вытянулся, щёлкнул каблуками и, стараясь сохранить видимость спокойствия, ответил:

— Будет сделано, Николай Иванович.

Новицкий зыркнул недобро, явно желая указать, что обращение неуставное, однако передумал, покачал головой, и сухо бросил:

— И без фокусов, мичман. Мне не нужен ещё один герой с фонарём под глазом, выбитым зубом и рапортом на трёх страницах от полицмейстера. Можете идти!

— Слушаюсь!

Мирский вышел в коридор. Из-за тяжёлой двери слышался скрип стула и короткие, раздражённые реплики адмирала — адъютант получал свою часть начальственного гнева. В коридоре было сумрачно и пахло сургучом, табаком и проблемами, о размерах которых он даже не догадывался.

* * *

Июльское утро только занималось, и над севастопольским рейдом стоял тот прозрачный, малиновый свет, который бывает лишь на самой границе ночи и дня, когда солнце ещё не поднялось, но уже тронуло верхушки мачт, купола, крыши, каменные уступы берега, румяня неподвижную гладь севастопольской бухты. Мирский-Граф стоял у подножия памятника Затопленным кораблям, оглядывая беспокойный, огороженный бонами, фарватер. Опираясь спиной о холодный гранит набережной, он размышлял о сходстве актёрской профессии и офицерской службы, находя между ними всё больше общего.

И там, и там начальство требует неукоснительного соблюдения правил, болезненно реагирует на любую инициативу снизу и совершенно не интересуется твоим личным мнением.

И в том, и в другом деле исполнителю неизбежно навязывают определённый образ мыслей, нормы поведения, даже манеру держаться и говорить.

Офицер на мостике корабля — это олицетворение воли, выдержки и власти; он играет свою роль перед экипажем, и от его мастерства,, от его уверенности в себе и убедительности зависят жизни сотен и тысяч людей, а сам он целиком и полностью зависит от воли вышестоящего начальства, решающего, как должен выглядеть этот офицер, какие слова предписано ему говорить и от чего он обязан воздерживаться.

Актёр на сцене точно так же отвечает за настроения в зале, заставляя зрителей поверить в то, чего не видно или в то, что вообще не существует. И актёр, и офицер являются заложниками чужой воли, дисциплины, и строгого порядка, где каждый жест заранее определён и предписан к исполнению — будь то текст пьесы или корабельный устав.

Глядя на мачты кораблей, Мирский думал о том, что и служба, и сцена требуют полного самоотречения. В ту минуту, когда звучит команда «Мотор!» или «По местам стоять, со швартовых сниматься!», человек перестаёт принадлежать себе. За кулисами и в кают-компаниях могут скрываться одни и те же человеческие слабости, но стоит зажечься софитам или взвиться на флагштоке гюйсу, как личное отходит на второй план. Остаётся только служение идее, образу и долгу — той самой «великой и святой миссии», ради которой человек готов месяцами отрабатывать одну и ту же мизансцену или годами нести вахту, ожидая своей главной роли и выхода на авансцену.

Сегодня солировать у Дэна не вышло. Вместо морских приключений и охоты на немецкую субмарину — детский сад, трусы на лямке, прогулка с великовозрастными хулиганами. А ведь именно он обеспечил передачу информации авиаторам! И вот — они выходят в море, а он остаётся на берегу! Ну, разве это справедливо?

Высокий орёл на вершине колонны казался безмолвным соучастником его тоски. По зеркальной воде, вспенивая седые буруны, один за другим выходили в открытое море корабли Черноморского флота. Мирский жадно всматривался в проход между бонами, ожидая увидеть нечто величественное. В его фантазиях авиаматка должна была быть похожа на привычные Дэну авианосцы — могучие, статные корабли, не уступающие по габаритам линкорам, настоящие властелины небес и воды. Но ничего подобного на горизонте не наблюдалось, мимо памятника, тяжело переваливаясь на мелкой зыби, шло по своим делам небольшое, совершенно невзрачное, насквозь гражданское судно, низкое, неприглядное, будто собранное наспех из всего, что нашлось под рукой. Одинокая косая труба выплёвывала в чистое небо грязные чёрные хлопья, двигатель чавкал, словно свинья у корыта, а палуба была настолько загромождена какими-то щитами, ящиками и непонятными неуклюжими конструкциями, что корабль походил на перегруженную дровами баржу.

Мирский с горькой усмешкой проводил взглядом эту корявую образину, даже не подозревая, что перед ним — та самая авиаматка, несущая крылатые машины первого авиаотряда.

* * *

Носитель гидропланов, тяжело и ровно вздрагивая всем корпусом, выходил в открытое море. Вода была почти неподвижна, лишь за кормой шла длинная, маслянисто поблёскивающая рябь, и в ней дрожали отражения сигнальных огней маяков и редких фонарей, ещё не погасших на набережной.

Василиса стояла у леерного ограждения, не замечая ни сырости покрытой росой палубы, ни предрассветного холодка, шедшего с моря. Перед нею, медленно отступая, раскрывался утренний Севастополь — не шумный, дневной, а тихий, почти торжественный — утренний. Из лёгкой сизой дымки выступали белёсые фасады домов, геометрически выверенные ступени набережных, тёмные линии подпорных стен. Выше, над городом, уже золотились кресты и купола, а внизу, ближе к воде, ещё дремали в сумерках массивные каменные парапеты, вдоль которых тянулись кованые фонарные столбы, а рядом теснились бесконечные ряды деревянных пристаней, с пришвартованными пузатыми баркасами и баржами, где вперемешку на палубах лежали строганые доски, тугие тюки хлопка, бочки с дёгтем и корзины со всякой всячиной. От берега тянуло вчерашним теплом нагретых камней, запахом дыма и водорослей, а с моря — свежестью раннего морского бриза. Ещё не совсем проснувшиеся чайки лениво кружили над гаванью, и их крики казались в этой сонной тишине особенно возмущёнными и пронзительными.

Она прищурилась, стараясь вглядеться внимательнее, но фигура тенью слилась с камнем, растворилась в утренней мгле, и невозможно было понять, был ли там кто-нибудь в самом деле или это лишь память, слишком живая и упрямая, придала случайному силуэту знакомые очертания.

В этот момент за её спиной послышались шаги — негромкие, уверенные, чуть смазанные работой двигателя. Не успела она обернуться, как на плечи ей легла тяжёлая лётная куртка, ещё хранившая чужое тепло, терпкий запах кожи, машинного масла и табака.

— Свежо, простудитесь, — сказал капитан.

Василиса вздрогнула от неожиданности, придержала ворот куртки у горла и обернулась.

Офицер стоял совсем близко. В рассветных лучах лицо его казалось ещё строже, чем накануне: крупные, отчётливые черты, усталые глаза человека, давно привыкшего отвечать не только за себя, но и за других, тёмная морская форма, сменившая вчерашнюю полевую, сидела просто и безупречно. Однако в том, как он смотрел на неё, не было ни начальственной сухости, ни навязчивого участия — только спокойная внимательность.

— Благодарю вас, — тихо сказала Василиса. — Это уже становится привычкой.

Он чуть кивнул, принимая её благодарность и встал рядом, облокотившись на поручень. Некоторое время они молчали.

Море впереди светлело с каждой минутой. За кормой оставался город, уже тронутый солнцем, впереди лежала ровная, ультрамариновая пустыня, пока холодная и спокойная, но готовая в любой момент проснуться и взорваться бешеным танцем прозрачного ветра и волн цвета индиго, отороченных белой пеной. Где-то на верхней палубе звякнул металл, донёсся окрик боцмана, простучали быстрые шаги матроса. Наконец, капитан произнёс, глядя на удаляющийся берег:

— А вы, стало быть, та самая медсестра?

— В каком смысле «та самая»?

— Я наслышан про чудесное спасение с санитарного корабля «Портюгаль» после его торпедирования и теперь понимаю, что у вас к немецким подводникам свои счёты.

Он сказал это без нажима, даже без любопытства — как человек, который многое уже знает об этом, но отмечает про себя каждую необычную мелочь. И всё же Василиса почувствовала, как под тяжёлой курткой у неё сразу напряглись плечи. Она не готова обсуждать чужую для неё трагедию — фальшь невозможно скрыть. Нет, уж лучше перевести разговор в другое русло, намекнув, что тема кораблекрушения — табу. Она зябко запахнула куртку и ответила не сразу.

— А вы, значит, и есть тот самый легендарный Иван Иванович Стаховский, основатель и начальник всей военно-морской авиации на Чёрном море? (*)

В голосе её звучал вызов, но не злой; скорее это была попытка укрыться за шутливой почтительностью, не дав собеседнику коснуться истории полулегальной жизни княжны, документами которой Василиса сейчас пользовалась.

Стаховский повернул к ней голову, и в уголках его глаз мелькнула едва заметная улыбка.

— Легендарный? Это, должно быть, кто-то из моих недоброжелателей постарался, — сказал он. — Они любят наделять человека такими достоинствами, каких у него сроду не было.

— Стало быть, не основатель? — спросила Василиса.

— И даже не начальник, к вашему разочарованию, — ответил он. — Хотя, признаюсь, звучит заманчиво. Но есть великий князь Александр Михайлович. Хотя… я бы, пожалуй, не отказался…

— Ибо плох тот солдат, в ранце которого не лежит генеральский жезл? — закончила за капитана Стрешнева.

Он впервые за всё утро улыбнулся по-настоящему — слова Наполеона Бонапарта были Стаховскому известны и близки.

— Значит, слава о вас преувеличена? — Василиса решила не выпускать инициативу в разговоре.

— Безмерно. Как водится с любой славой. Особенно морской. Стоит человеку дважды выйти в туман, не налетев на мель — и из него делают Нельсона.

— Как вам угодно, — пожала плечами Василиса. — Но о вас говорили как о человеке, который умеет избегать нежелательных сюрпризов.

— Вот это уже опаснее, — заметил он. — Если о человеке слишком много говорят, значит, либо он наделал глупостей, либо ему скоро предстоит их наделать.

Она посмотрела на него искоса.

— А вы всегда отвечаете шуткой, когда вас хвалят?

— Нет. Иногда молчанием. Но молчание собеседники нередко принимают за согласие, а это ещё хуже.

Василиса чуть подтянула ворот куртки. Тепло от неё стало постепенно расходиться по всему телу, и вместе с этим уходила прежняя скованность. Стаховский говорил легко, но за этой лёгкостью скрывался человек настороженный, привыкший прятать и усталость, и раздражение и, возможно, многое другое. Но его сдержанность не отпугивала, а, напротив, вызывала доверие.

— И всё же, — сказала она, — о вас говорят как о человеке, которому верят.

Он помедлил с ответом.

— В морской авиации, сударыня, верят тому, кто не дрогнет и не отвернёт в нужную минуту, — проговорил он наконец.

— А вы не дрогнете?

Он посмотрел на Стрешневу прямо, глаза в глаза. Ветер шевельнул пряди волос. Коротко ударила в борт солёная волна.

— Я лишён такой роскоши, — коротко ответил Стаховский. — В сухопутных войсках говорят: «Нас послали», а на море — «нас повели» — чувствуете разницу? Так вот у того, кто ведёт, права отвернуть нет вообще.

Ответ был прост, без всякой красивости. Василиса опустила глаза. Ей вдруг стало неловко за форменный допрос, который она тут учинила, находясь на корабле в положении «зайца».

— Простите, — извинилась она. — это было неуместно.

— Отчего же? — возразил Стаховский. — Иногда самые неуместные вопросы бывают самыми точными.

Он хотел добавить что-то ещё, но в эту минуту с верхнего мостика раздался торопливый оклик:

— Ваше превосходительство! В рубку, пожалуйста! Капитан просит немедленно!

Стаховский выпрямился; вся мягкость, допущенная им в эти минуты доверительного разговора, исчезла, уступив место привычной собранности. Он обернулся на голос, затем вновь взглянул на Василису.

— Прошу извинить, — добавил он. — Служба не любит светских бесед.

— Конечно, — кивнула Василиса. — Я их тоже не жалую.

Он слегка коснулся пальцами козырька, почти по-военному, но в этом жесте было и нечто личное, как будто он не прощался, но обещал вернуться к прерванному разговору. Потом повернулся и пошёл к трапу — быстро, легко, как человек, для которого палуба корабля была столь же естественной почвой, как для других сухая земля.

Василиса осталась у

Севастополь почти скрылся вдали, стал похож на видение, сотканное из утреннего золота, белого камня и морской дымки. Там, где минуту назад ей чудилась фигура Мирского, теперь была лишь пустая линия набережной, едва различимая с воды. Она крепче запахнулась в куртку Стаховского и долго смотрела назад, пока берег не начал сливаться с небом, а корабль, выйдя из рейда, не взял курс в открытое море. Начиналось приключение, развязки которого Василиса не могла даже предположить…

* * *

(*) Иван Иванович Стаховский (1881 — после 1928) является знаковой фигурой для российской истории как первый офицер-летчик, освоивший полеты на гидросамолетах, и один из первых руководителей авиации Черноморского флота.

Биография и образование

Иван Стаховский родился 2 июня 1881 года. Его путь в авиацию начался с инженерного образования: в 1908 году он окончил Морское инженерное училище, получив чин подпоручика через год. До 1911 года он служил на кораблях, но вскоре был переведен в воздухоплавательный парк в качестве механика.

В 1912 году он окончил Офицерскую школу авиации. Важным этапом стала его командировка в Париж в феврале 1912 года, где он обучался пилотированию французского гидросамолета «Вуазен-Канар» и занимался приемкой техники для нужд Черного моря. Также он освоил американский гидросамолет «Кертисс Модель Е».

11 мая 1912 года штабс-капитан Стаховский вошел в историю: он совершил первый в России взлет с воды и полет на гидросамолете («Вуазен-Канар») над Севастопольской бухтой. Это событие ознаменовало рождение гидроавиации в российском флоте.

Карьера и роль на Черноморском флоте

1912 год: Назначен заведующим воздухоплавательным парком флота. На этой должности он решал все вопросы по созданию инфраструктуры и организации летного дела.1913 год: Стал заведующим авиацией Службы связи Черного моря. Под его руководством началась постройка первой авиастанции в Килен-бухте (Севастополь).Первая мировая война (1914–1916): Стаховский последовательно занимал должности начальника воздушного района, заведующего организацией авиационного дела и, наконец, начальника авиации Черноморского флота (до 1916 года). Он руководил боевой деятельностью самолетов и регулярно докладывал о состоянии авиации великому князю Александру Михайловичу.1917 год: В чине капитана 2-го ранга возглавил 1-ю воздушную бригаду воздушной дивизии ЧФ.

Стаховский активно внедрял новые типы машин и методы взаимодействия с флотом:

Гидропланы: При нем на вооружение поступали лодки «Кертисс», лодки конструкции Щетинина, а позже — отечественные разработки Григоровича (включая М-5, М-9 и последующие). Относительно М-15 — именно в его период руководства (осень 1916 года) флот начал массово получать отечественные гидросамолеты, что позволило развернуть полноценную дивизию.Авиаматки: Стаховский курировал опыты по подъему летающих лодок типа «К» на вспомогательные крейсера (авиатранспорты), что дало старт использованию кораблей-авиаматок «Алмаз», «Николай I» и других в боевых операциях.

Подготовка кадров: Он лично принимал экзамены у пилотов на звание морского летчика и следил за обучением нижних чинов.

* * *

Я очутился в прошлом — в теле умирающего государя. Ещё вчера я проводил аудит крупных компаний, а сегодня получил страну, которая пожирает сама себя. https://author.today/work/574237

Глава 13

Тeam building

Проводив тяжёлым долгим взглядом уходящие корабли, мичман Граф, он же -актёр Мирский не спеша прошёл к Графской пристани, спустился по лестнице и направился к причалу, где уже собирали команду с «Краба». Моряки стояли кучкой у сарая с инвентарём: кто-то поправлял ремень, кто-то ухмылялся, а рыжий боцман с квадратной челюстью, заметив мичмана, тут же прищурился.

— Ну что, ваше Благородие, — протянул он, — опять нас на подвиг? Или на каторгу?

— На прогулку, — сухо ответил Даниил. — Под моим присмотром.

Моряки переглянулись и засмеялись.

— Под вашим присмотром, — хмыкнул кто-то, — значит, будет либо драка, либо арест, а может, и то и другое.

Дэн уже хотел отчитать их, но тут на пирсе появился адъютант Новицкого с портфелем под мышкой. Он подошел вальяжно, протянул Мирскому список отпущенных в увольнение, оглядел мигом притихшую команду и понизил голос:

— Последние напутствия, мичман. Ваши люди не должны расползаться по городу, как тараканы. Слишком много слухов о каких-то ночных беспорядках на Матросском бульваре. Его высокопревосходительство не хочет шума. Поэтому следуйте сразу к Ушаковой балке, подальше от городской суеты.

— Значит, все-таки драка, — мрачно заметил боцман. — Я так и знал, что простой увольнительной тут и не пахнет.

Даниил убрал лист в карман и взглянул на серую полоску суши за бухтой и госпиталем, закрытую складами. Где-то там, совсем рядом с Апполоновкой, прятались излюбленные места отдыха нижних чинов, а вместе с ними — и неприятности, которые, похоже, действительно шли к нему навстречу.

— Слушать сюда, — повысил голос лейтенант, обращаясь к команде, — Никто не пьет, не орёт, не лезет в городские окна и не спорит с городовым. Держитесь рядом с мичманом. Кто напьётся и будет бузотёрить — лично отправлю в «холодную», и его высокопревосходительство об этом узнает раньше, чем вы успеете протрезветь.

Боцман сплюнул в воду и криво улыбнулся.

— Ну всё, братцы, вот и началось настоящее веселье.

— Закончить разговоры! — прикрикнул лейтенант, — шагом марш!

Команда двинулась вверх по набережной, и Мирский невольно подумал, что спокойный день закончился, ещё даже не начавшись. Где-то впереди, среди узких улиц и портовых трактиров, его ждал тот самый подвиг, который наванговал ему адмирал.

Солнце, цепляясь за корабельные мачты и церковные шпили, неутомимо карабкалось на небосклон. Денёк обещал быть жарким как в прямом, так и в переносном смысле.

Даниил Мирский шёл следом за матросами с «Краба» и не мог отделаться от мысли, что поручение адмирала Новицкого было не столько служебным, сколько воспитательным — в первую очередь для него самого. Команда подводников, отпущенная на берег, шла свободной, развалистой, шумной ватагой, и в каждом их шаге, в каждом смехе, в каждом грубом окрике было столько лихой моряцкой удали, столько бьющего через край молодецкого бунтарства, что Мирский вдруг почувствовал себя декоративным штакетником на пути полноводной реки, готовой выйти из берегов.

— Эй, гляди, мичманец спит на ходу, — лениво бросил кто-то из задних, вроде вполголоса, но так, что слышно его было вполне отчётливо. Матросы захохотали.

Дэн сделал вид, что не расслышал. Ну, не затевать же драку с провокатором посреди улицы? Он смотрел вперёд, поверх голов, на крутые склоны горки, увитой цепкими лианами какой-то ползучей флоры, на блеск крыш в лучах восходящего солнца, но краем глаза следил за каждым движением своей временной команды. Эти люди только что вернулись с

Ситуация медленно, но верно выходила из-под контроля. Мирский спинным мозгом чувствовал — если не переключить внимание этой разудалой ватаги на что-то менее конфликтное, всё закончится печально. С этими мрачными мыслями он дотопал до середины Нового спуска, который позже назовут Троллейбусным, когда обоняние выхватило ароматы выпечки, исходящие от торговых рядов у Пересыпи. Рот моментально наполнился слюной, а мозг — пониманием, чем можно отвлечь от озорства молодой здоровый организм: конечно же хорошей едой! Народ надо кормить. Не арестовывать, не строить, не читать нравоучения — а насыщать. Самая простая и древняя власть на свете — через желудок. Идея пришла так ясно, что он даже усмехнулся.

— Команда, стой! — кликнул он, и матросы, обернувшись, посмотрели на него с ленивым любопытством. — Один вопрос для всех! — добавил Дэн зычно, чтобы слышно было всем. — Как вы относитесь к жареному мясу со свежим хлебом и зеленью?

Слова эти повисли в воздухе, как что-то заведомо странное.

— Чего? — переспросил высокий рыжеватый матрос с выбитым передним зубом.

Остальные перестали галдеть и с любопытством уставились на мичмана. Нормальное состояние молодого организма на службе — постоянное присутствие чувства голода.

— Угощаю в честь знакомства, — пояснил Мирский. — Но нужна ваша помощь.

— А как вы сами относитесь к мясу, ваше благородие? — хитро прищурился рыжий, явно ища подвох в словах офицера.

— Есть люблю, а так не очень, — пожал плечами Мирский. — Ну, так что, насчёт пикника, морские львы? Готовы?

Это вызвало новый хохот, но уже без прежней насмешки — скорее, от удивления. В их представлении угощение было делом кабака, чайной, трактира, но не офицерского предложения матросам. Пикник казался барской забавой, какой-то причудой из мира дачных господ и их томных дам, а уж мичман, предлагающий подобное нижним чинам, выглядел и вовсе диковинно.

Невольная пауза затянулось, но в это время у рыжего матроса так заурчал живот, что рядом стоящие прыснули со смеха.

— Один, кажется, не против, — усмехнулся Мирский и похлопал подчинённого по плечу.

Это происшествие словно сломало невидимый барьер. Сначала боцман, а за ним и все остальные потянули руки к небу.

— Ну, вот и отлично! — с облегчением улыбнулся Даниил. — Тогда за мной.

Мирский вышел к рынку уже не плетясь сзади строя, а как и полагается лихому командиру — впереди него. Не хватало только «на лихом коне», но для водоплавающих гужевой вид транспорта был не в таком почёте, как у сухопутных

Торговые ряды встретили команду Даниилу разноцветьем запахов и звуков. Первые солнечные лучи только-только коснулись покосившихся прилавков, а рынок уже жил своей напряжённой деловой жизнью: скрипели тележные колеса, позвякивали вёдра, перекликались продавцы, спорили покупатели — в основном горничные и поварихи из окрестных доходных и господских домов.

Этот рынок кардинально отличался от привычного для Мирского представления о дореволюционной ярмарке. Никаких крикливых зазывал и скоморохов, никакой праздничной атмосферы не было и в помине. Всё чинно, серьёзно и неспешно. У прилавков стояли селянки в аккуратных белых, практически одинаковых платочках, с загрубевшими от ветра лицами, степенно сложив на животе натруженные руки с крупными, выступающими венами. В их взглядах читались терпение, усталость и особенное, крестьянское достоинство, присущее всем людям, кормящимся и кормящим с земли. Они не зазывали, не перекрикивали друг друга, степенно отвечали на вопросы, без лишних рекламных слоганов предлагали снять пробу, поправляли корзины с товаром, отгоняли веточками назойливых мух, и в каждом движении чувствовалась привычка к тяжелой работе, которая давно стала частью их характера. Рядом мужчины в холщовых рубахах молча носили и расставляли мешки, вытирали ладонью пот со лба, коротко переглядывались, кивали друг другу, давно наловчившись обходится без лишних слов, чтобы не мешать торговкам.

В этом тесном, шумном, пропахшем солью и потом мире люди не просто торговали — они жили напоказ своей бедностью, стойкостью и надеждой. И потому рынок казался не только местом торговли, но и живым сердцем города: усталым, громким, упрямым и до боли человечным.

Оказавшись внутри торговых рядов и присмотревшись, Дэн методично начал покупать всё, что требовалось для шашлыка. Выбрал несколько килограммов вырезки — мягкой, с тонкими прослойками жира, чтобы мясо не пересохло на углях. К мясу велел завернуть несколько крупных луковиц, пучок зелени — укроп, петрушку, кинзу, которая пахла так резко и свежо, что боцман втянул носом воздух и одобрительно хмыкнул. Потом приглядел большой котёл, в котором можно было бы замешать маринад, отыскал разделочную доску, маленький топорик для дров — острый, с крепкой деревянной рукоятью, удобный в ладони — и, наконец, заметил босоногую девчонку с корзиной горячих пирожков, румяных, только что из печи.

Девчонка стояла у лотка, посапывая от жары и скуки, и Мирский вдруг вспомнил её — ту самую, что видел однажды, когда ехал с Василисой на пролётке. Тогда она мелькнула перед самой пролёткой, с серьёзным, не по годам взрослым выражением лица. Теперь он узнал её по глазам.

— Пирожки, барышня, — сказал он, подавая деньги, — на все, вместе с тарой.

Она быстро, почти испуганно пересчитала монеты и протянула ему свою плетёнку. Мирский поймал на себе её короткий, удивлённый взгляд — видимо, не каждый день морской офицер покупал у неё пирожки оптом, вместе с корзиной.

Нести всё это, разумеется, пришлось матросам.

— Держи, держи, — командовал Мирский, и грубые, широкие руки послушно подхватывали свёртки, мешки, котёл, лук, зелень, топорик.

— Это ещё что за барство? — проворчал кто-то, но без злобы.

— Барство — это когда я ем, а ты смотришь, — парировал Мирский. — А я предлагаю совершенно другое.

Уже уходя, Мирский заметил прилавок с железным скарбом. Перед ним лежали чугунные спицы с деревянными ручками — тяжёлые, гладкие, они были идеальной недостающей частью для шашлыков. Он взял одну, повертел в пальцах и, не скрывая деловитой уверенности, спросил, почём отдаст торговка весь набор.

Торговка, дородная, с загорелым лицом и быстрыми глазами,

— Вы, барин, для какой надобности купить их решили? — осторожно спросила торговка. — Эти для крупной вязки, по рублю штука, стало быть.

— Мичманец решил носки связать, — загоготал за спиной уже знакомый голос рыжего балагура.

— Именно для этого, — не стал спорить Мирский, — давайте пять штук…

— Так они парные, барин!

— Тогда шесть.

Расплатившись с женщиной и повернувшись к команде, Даниил с энтузиазмом произнес:

— Ну что, служивые! Пошли учиться вязать крупной вязкой!

— Да ладно вам, ваше благородие, — усмехнулся боцман, — ясно же, что вам вертел нужен.

— Ишь, какой сообразительный! — похвалил матроса Дэн, — Как зовут?

— Боцман Сольный!

— Как? — удивился Мирский.

— Сольный, солёный то есть, — пояснил боцман, зардевшись.

— Объявляю благодарность за сообразительность, боцман Солёный, — объявил Мирский и замер в ожидании.

Однако никакой реакции не последовало. Никакой «Служу Отечеству!» или «Рад стараться!». Матросы с любопытством смотрели на мичмана, явно ожидая какого-то продолжения.

«Та-а-а-к, — вихрем пронеслось в голове Дэна понимание, — наверно в старорежимное время устные поощрения не практиковались. И что делать?»

— … И жалую рублём на чарку для сугрева души, — сказал он вслух и протянул боцману серебряный кругляш с профилем последнего императора.

— Благодарствую, ваше благородие, — боцман чинно принял монету. — Щедро, очень щедро. Обязательно выпью за ваше здоровье!

— Ну, тогда пойдём готовить закуску, — улыбнулся Мирский, довольный своей сообразительностью. — А то на голодный желудок быстро развезёт, — и первый направился на выход из рынка.

Душистые, румяные пирожки матросы смолотили ещё по дороге. Сначала один, будто случайно, откусил краешек. Потом второй, не выдержав, протянул руку, и вскоре корзина опустела с той сокрушительной быстротой, с какой исчезают на флоте все съедобные вещи. Мирский только усмехался: пусть едят. Главное — чтобы не задирали окружающих, а с полным ртом много не покричишь, не пошутишь…

Когда наконец вышли к Ушаковой балке, солнце стояло уже высоко, воздух в низине был не столько горячим, сколько плотным, влажным, почти ощутимым на коже. Балка встретила их тенью, зеленью и запахом разогретой травы. Сверху доносилось редкое пение птиц, ниже шумел невидимый ручей, и весь пейзаж выглядел удивительно пасторально после городского гама, пыли и суеты.

— Так, — сказал Мирский, оглядев место. — Хворост. Дрова. Вон там, по склону, ищите сухие ветки и кирпичи со старой кладки — мы мимо проходили. Штук шесть или восемь.

Матросы, ворча и подначивая друг друга, разошлись по леску, и вскоре между деревьями зашуршали тяжелые ботинки, треснули сухие сучья, послышались голоса.

Мирский остался один у выбранной полянки.

Он снял фуражку, вытер лоб платком и присел на корточки, вспоминая выезды на природу с со своей семьёй, вспоминая, что нужен не просто костёр, а хороший, ровный, живой жар, чтобы мясо не горело, а томилось и схватывалось румяной корочкой. Он сложил сначала бересту и тонкие сухие веточки. Сверху прикрыл щепками потолще, оставив между ними зазоры, как если бы строил маленькую деревянную крепость.

Спичка чиркнула о коробок с резким, злым звуком. Первая сломалась. Вторая вспыхнула ровно и сразу. Мирский бережно поднёс её к бересте и сухой траве, прикрыл ладонью от слабого ветерка, и огонёк, сначала дрожащий и почти стыдливый, вдруг ожил, жадно лизнул щепки, побежал по ним тонкими золотыми язычками.

Пламя сперва было невысоким, синим у основания и жёлтым на концах. Даниил чуть наклонился, подул совсем осторожно. Огонь ответил шорохом, вырос, вцепился в сухие ветки, и вскоре над землёй уже стоял маленький рыжий костёр, бодрый и весёлый, с потрескивающими краями и запахом свежего дыма.

— Ну вот, — тихо сказал он сам себе, — тимбилдинг ин процесс…

Во все времена шашлык оставался тем редким блюдом, которое требует времени и внимания. Процесс превращает готовку в ритуал, объединяющий людей. Возле тлеющих углей выстраивается круг, завязываются беседы, рождается особенное настроение, которое не появится в четырех стенах кухни. Сам процесс готовки завораживает, объединяет и создаёт уникальное ощущение хорошей компании, которое недоступно ни одному самому помпезному клубу. Вот и сейчас вокруг странного мичмана начали кучковаться матросы, наблюдая уже без всякого смеха, а с жадным любопытством — что будет дальше.

Пока огонь набирал силу, он принялся готовить мясо. Развернул свёрток, и прохладная, плотная вырезка тускло блеснула в тени. Ножом он нарезал её на крупные, почти одинаковые куски — не слишком мелкие, чтобы не высохли, и не чрезмерно большие, чтобы успели прожариться. Каждый кусок осматривал с вниманием, каким обычно проверяют механизм, который не должен подвести.

Лук почистил быстро, с привычной точностью: срезал шейки, снял сухую шелуху, тихо шуршащую в пальцах, и стал резать тонкими полукольцами. Сок выступал мгновенно, и Мирский, морщась от щиплющего запаха, аккуратно укладывал белые луковые кольца в котёл. Туда же он отправил мясо, посолил крупной солью из маленького свёртка, зачерпнул рукой и перемешал, без церемоний, но аккуратно, чтобы каждую волокнистую ленту обволокло луком и солью.

Зелень рубил почти машинально — не слишком мелко, чтобы не превратить её в кашу, а лишь так, чтобы она отдала мясу свежий аромат. Стебли укропа хрустели под ножом, петрушка источала густой, летний запах, а кинза — резко, весьма дерзко — вспыхивала в воздухе, будто прибавляла к еде какой-то южной или восточной ноты. Мирский перемешал всё ещё раз и оставил настояться.

Когда вернулись матросы, неся охапки хвороста и несколько толстых сухих сучьев, костёр уже весело трещал, а Дэн возился со спицами-шампурами. Он вытер ржавые полосы о траву, потом тщательно протёр их куском ткани и снова поглядел на огонь, оценивая готовность углей.

Нельзя просто бросить мясо в маринаде на огонь и уйти, нужно следить за жаром, переворачивать шампуры, чувствовать момент готовности.

— Сюда давай, — сказал он, принимая из рук матроса кирпичи. — Вот эти — к огню, в сторону, а эти позже.

Дэн снял стесняющий движения китель, засучил рукава рубахи, быстро составил из кирпичей две стенки, обжал ими костёр, заключив угли в каменный плен, вымыл руки и только тогда взялся за мясо.

— Ишь ты, как будто лекарь, — усмехнулся рыжий матрос.

— А как же, — ответил Мирский, нанизывая первый кусок мяса на чугунную спицу. — С продуктами без порядка никак, с грязными руками на ку… в

Он работал спокойно, почти сосредоточенно, и в этом спокойствии было что-то неожиданно убедительное. Мясо нанизывал не плотно, а так, чтобы между кусками оставался небольшой промежуток: огню нужен был доступ со всех сторон. Каждый кусок нанизывал сразу на две спицы, чтобы мясо не крутилось при вращении. Нанизав, укладывал на чистый, мытый камень рядом с костром, чтобы мясо чуть отдохнуло, напитавшись солью и луком. Над костром уже тянулся тонкий, горячий дымок, и если закрыть глаза, можно было подумать, будто где-то неподалёку готовят ужин в каком-нибудь трактире или на летней кухне.

Пока мясо мариновалось, Мирский ещё раз поправил дрова, дождался, когда пламя осядет и превратится в ровные угли, после чего осторожно раздвинул жар, взял первый шампур, поднёс к углям и начал медленно поворачивать, внимательно наблюдая, как мясо меняет цвет. Сначала оно лишь чуть побледнело по краям, затем тонкая кожица схватилась, пошла румянцем, выступили капли жира, и они, падая на угли, шипели коротко и сердито, поднимая вверх ароматный дым.

Матросы постепенно затихли. Даже самые шумные присели на траву и смотрели, как мичман превращает груду мяса, лука и дыма в нечто почти праздничное. И в этом молчании было больше уважения, чем в любой строевой муштре.

— Не подпускать жар слишком близко, — тихо прокомментировал Даниил больше себе, чем остальным. — Иначе сгорит снаружи, а внутри останется сырым.

Он повернул шампур на четверть оборота, потом ещё на четверть, добиваясь, чтобы жар ложился ровно со всех сторон. Где нужно — он отводил шампур выше, где нужно — ниже, подбирая расстояние так же точно, как рулевой подбирает курс по ветру. Мясо отвечало ему благодарно: румянилось, источало сок, становилось тяжёлым, ароматным, живым.

И вдруг Мирский поймал себя на том, что улыбается.

Не потому, что удачно вышло. Не потому, что он изобрёл что-то забавное. А потому, что вот сейчас, в этой балке, в дыму, среди хвороста, матросских голосов и июльского зноя, всё вдруг оказалось на своём месте. Матросы не разбредались по городу. Не задирали прохожих. Не искали неприятностей. Они сидели вокруг огня, ждали еды и, кажется, впервые смотрели на него не как на салагу, а как на человека, который знает, что делает.

— Ну что, господа морские волки, — сказал Мирский, переворачивая очередной шампур и любуясь тонким, золотисто-коричневым блеском мяса. — Кажется, жить можно.

Они и вправду ожили, едва первые куски оказались на жестяной тарелке, а потом на ломтях хлеба, нарезанных кое-как, но щедро. Жар от мяса поднялся тёплой волной, смешался с дымом и ароматами летнего леса, и вся компания, до того ещё ворчливая и молчаливая, сразу как будто подобралась ближе к огню.

Первый кусок по Мирский передал боцману, сохранявшему во время всей готовки снисходительное спокойствие. Тот поднёс мясо к носу, усмехнулся уголком рта и сказал:

— Гляди-ка. А у его благородия рука не дрогнула.

— Так мясо, чай, не девица и не снаряд, — буркнул кто-то сзади, и по кругу пошёл хриплый смех.

Мирский сделал вид, будто не слышит подначки. Он уселся на обрубок доски чуть в стороне, вытер ладони уже не свежим платком и только тогда позволил себе взять свой кусок. Мясо было ещё горячим, местами с лёгким хрустом поджаренной корочки. Он откусил, не торопясь, прикрыл глаза и на мгновение всё вокруг отступило: шум ветра в листве, редкие удары железа о посуду, потрескивание углей. Остался только вкус — крепкий, дымный, сочный. «Совсем, как в детстве, — подумал он. — Вернусь, надо обязательно вывезти родителей на природу, и чтобы вот так же, у костра, в кругу семьи…»

Атмосфера полностью разрядилась. Боцман достал штоф, выжидательно посмотрел на Мирского. «И когда он успел его прикупить?» — подумал Даниил, однако кивнул, ибо сам сказал про сугрев души, никто за язык не тянул. Штоф с жестяной кружкой пустили по кругу. Говорили громче прежнего, перебивая друг друга. Один вспоминал что-то из своей деревенской жизни, другой рассказывал какую-то дурацкую историю про вахту, третий ругался на комаров и на баталера (заведующий кладовой на корабле)

Мирский слушал вполуха, с удовлетворением понимая, что вместе со смехом, с мясом, жареным на углях, с простыми репликами что-то начало понемногу меняться. Матросы перестали быть для него просто кучкой раздражённых, пыльных, уставших мужчин, которых свела вместе служба. Они стали похожи на коллектив. На живую, шумную, не слишком дисциплинированную, но всё же настоящую команду, у которой есть общее дело и общий огонь, и Даниил, сам того не замечая, оказался в этом кругу не лишним, и это было чертовски приятно.

Солнышко уже прилично пригревало, вкусная сытная еда расслабляла и он сам не заметил, как задремал, опершись спиной на вековой дуб, под которым и расположилась вся его команда, тоже удовлетворённая и осоловевшая, ему снилось, что дуб вдруг оказался мачтой, толстой, шершавой, уходящей в высокое, выцветшее небо, а вместо корней у неё были канаты, и вся поляна незаметно превращалась в палубу парусного фрегата. Матросы «Краба» стояли уже не у костра, а у бортов судна, и каждый из них был чем-то занят: один тянул канат, другой чистил медную пушку, третий сидел на бочке и и латал такелаж.

Когда Даниил открыл глаза, над ним всё так же шелестела листва, Солнце уже клонилось к закату, в отдалении потрескивали угли, рядом с костром вповалку лежала и храпела почти вся команда «Краба», а рядом, на перевёрнутом ящике, сидел боцман., Заметив, что Мирский проснулся, только усмехнулся в усы, шлёпнул ладонью по колену и, прищурившись, сказал:

— Ну что, ваше благородие! Коли так готовишь, придётся тебя к нам на камбуз брать.

— Поздно, — усмехнулся Мирский. — Меня уже определили в походный обоз к адмиралу Новицкому.

Сольный усмехнулся, хотя и пытался скрыть это за кашлем.

А в это время с дороги донёсся далёкий стук колёс. Дремлющие разом вскинули головы. Разговоры и смех оборвался и по напрягшемуся лицу боцмана Даниил понял, что сейчас может случиться какая-нибудь неплановая дичь.

* * *

Историческая справка:

Существенным фактором в воспитательной работе являлось то обстоятель­ство, что от века на Руси любили драться стенка на стенку: деревня на деревню, улица на улицу, слобода на слободу. Для народа — подраться — душу отвести. Дрались по праздникам, по воскресеньям, драка шла как одно из праздничных меро­приятий, один из обязательных, на­ряду с выпивкой, пунктов программы праздничного

В Севастополе команды, сошедшие с кораблей в увольнение, с удовольствием дрались с «чужаками». Ну, например, с солдатами гарнизона или с гражданскими мастеровыми или там лавочниками, приказчиками, да мало ли с кем…

В крайнем случае, с такими же нижними чинами, только с другого корабля, была бы охота драться. А охота была. Такие драки сплачи­вали корабельный экипаж, вырабатывали чувство взаимной помощи, ощущение надёжного дружеского плеча. С другой стороны, в нижних чинах воспитывалось осознание того, что вокруг все чужие, а раз чужие, значит враги, а раз так, значит никакого с ними общения, «акромя драки». Негласно, флотское командование всех уровней поощряло такие групповые потасовки — всё лучше, чем те же матросы, собираясь на берегу в разношёрстные компании, будут слу­шать заезжих агитаторов и говорить о своих сложностях да заботах. Так и до второго «Оча­кова» недолго договориться, пусть уж лучше дерутся. Полиция пресекала подобные столкно­вения, но тоже, только формально.

Источник: «Жизнь и служба в Севастополе» https://sevastopol.su/special-projects/zhizn-i-sluzhba-v-sevastopole

* * *

Про этот же, 1916й год, про завоевание авторитета среди суровых фронтовиков нашим попаданцем — во второй книге «Эпохи перемен», которая так и называется «1916» — https://author.today/work/159747

Глава 14

Драка

Сначала послышался стук колёс по сухой дороге, потом ржание взмыленных лошадей, следом хохот — громкий, пьяный, провоцирующий. Несколько пролёток одна за другой съехали к поляне и остановились так резко, что одна едва не въехала оглоблей в кустарник.

Тишина даже не дрогнула — будто сама поляна затаила дыхание, не желая признавать тех, кто ворвался в неё с хохотом и матерками. Потом кто-то громко выругался, спрыгнув с подножки, и это грубое слово, как камень, швырнули в сумерки; оно ударилось о деревья и вернулось глухим эхом.

Из повозок посыпались люди — унтера, матросы с линкора «Императрица Мария», порядком выпившие, краснолицые, развязные, с той опасной удалью, которая возникает не от силы, а от избытка водки и уверенности, что сегодня всё сойдёт с рук. Лица лоснились тем тяжёлым хмелем, после чего человеку становится тесно в собственной шкуре, и он непременно хочет расширить мир кулаками.

Костёр, запах мяса и занятая поляна, очевидно, пришлись им по душе.

— Это что ещё за собрание? — крикнул один, спрыгивая первым.

— Гляди-ка, устроились! — подхватил другой.

— А ну, посторонись! Наше место, — гаркнул третий, высокий, с косо сидящей бескозыркой и мутными, наглыми глазами.

Люди «Краба» зашевелились. Кто-то сразу встал. Кто-то, ещё не веря, что дело может обернуться дурно, только усмехнулся.

— С каких пор оно ваше? — спросил один из матросов Мирского.

— С тех самых, как мы сюда приехали, — ответил тот, кто говорил первым, и уже по голосу было ясно: он ищет не правду, а повод.

Разговоры у огня оборвались. Несколько человек из команды «Краба» поднялись, не сразу, лениво, как поднимаются люди, которых задели даже не словом, а тоном.

— Ваше? — переспросил боцман Сольный. — Может, вам ещё и балка вся по наследству досталась?

Среди приехавших загоготали, но смех был уже сквозь зубы.

— Сказано — наше. Собирайте своё барахло и проваливайте.

— А то что?

Это «а то что?» всегда звучит как щелчок взведённого курка. После него уже не договариваются.

Слово зацепилось за слово, плечо — за плечо. Один задел плечом сидящего. Другой выругался. Третий ударил по руке, тянувшейся к шампуру. Кто-то толкнул одного из крабовцев в грудь, тот ответил без размаха, но метко — в скулу. И поляна мгновенно вспыхнула не хуже костра. В следующую секунду уже не было никакого разговора — только короткий яростный рёв, сдавленный треск одежды и глухие звуки первых ударов.

Мирский вскочил на ноги, поняв, что дело принимает весьма скверный оборот.

— Прекратить! — крикнул он, бросаясь в середину свалки.

— Да мы бы ни за что, ваше… — начал было кто-то из своих и осёкся, встретившись с глазами Мирского.

Он даже головы не повернул.

— Молчать! — тихо приказал он. — Ни слова!

Кителя на нём не было. Ни погон, ни знаков различия — только простая холщовая рубаха в пятнах жира, пропахшая дымом. В сумраке, среди крика и суматохи, никто из чужих и не подумал увидеть в нём офицера. Напротив, какой-то матрос с «Марии» оттолкнул его так, что Дэн не удержался на ногах, а другой, пьяно скалясь, шагнул ближе, чтобы добить лежачего.

Всё смешалось: брань, топот, сиплое дыхание, короткие глухие удары. Люди сцеплялись попарно и валились в траву, перекатывались, вставали, снова бросались друг на друга. Кто-то хохотал, получая наслаждение от драки, кто-то рычал, как зверь. Унтера с «Марии» были пьяны, неуклюжи, но оттого только яростнее; матросы «Краба» дрались молча, зло, защищая не столько место у костра, сколько своё право не уступить нахрапу.

Пламя костра вздрагивало, будто само боялось того, что творилось вокруг, то распластывалось по мокрой траве, то вдруг взмывало к небу рваным, злым языком. В его неверном свете лица дерущихся выглядели масками из грязи, пота и крови. У одного уже рассечена была бровь, у другого болтался сорванный ворот, третий, схватив противника за плечо, повалил его наземь и тут же получил в челюсть так, что щёлкнули зубы.

Драка, начавшись без всякой причины, чисто на кураже, давно переросла в схватку за место под солнцем. Она стала чем-то иным — последним, отчаянным выражением накопленной злобы, унижения, усталости, беспросветной тесноты жизни, в которой каждый день приходилось выбирать: уступить или ударить первым. И потому никто не хотел отступать. Отступить значило признать чужую силу, чужую правду, чужое право распоряжаться тобой, как мешком с трюмным тряпьём.

Мирский сделал вторую попытку остановить эту свалку, рванулся между дерущимися, пытаясь разнять, оттолкнуть, развести в стороны самых горячих. Он действовал быстро, резко, не теряя головы, но именно это и обернулось против него.

— А ты кто такой? Чего лезешь, хлюпик? Тебя кто спрашивал? — заорали ему над ухом.

Потом толкнули в плечо, попытались ухватить за грудки. Какой-то, пьяный до стеклянного блеска в глазах, потянулся открытой пятернёй к лицу, словно хотел не просто ударить, а унизить — показательно, при всех.

Дэн сбросил с себя чужие руки, вцепившиеся в рубаху, отпрыгнул на свободное место, залихватски свистнул, привлекая внимание.

— Стой! — крикнул он,

Не сразу, но вокруг стали оборачиваться. Кто-то ещё ругался, кто-то тяжело отдувался, вытирая кровь с губы. Поляна дрожала от остаточного напряжения, как палуба после близкого разрыва волны.

Мирский шагнул вперёд.

— К чему эта свалка? Хотите место — решим честно. Один на один. Кто победит, тот здесь и остаётся. Проигравшие уходят.

На секунду повисла тишина. Потом со стороны «Марии» поднялся одобрительный гул. Такое предложение было им по вкусу: просто, грубо, зрелищно. Один бой вместо общей потасовки — да ещё с почти заранее ясным исходом.

— А ты, что ли, драться будешь? — насмешливо спросил унтер в косо сидящей бескозырке.

— Я.

Среди своих сразу поднялся ропот. Они знали, что по флотскому уставу драка нижних чинов с офицером — дело немыслимое. Для матроса это — беспощадный трибунал и расстрел… Но мичман приказал молчать, стало быть, сам он своими золотыми погонами щеголять не собирается… Однако всё равно непорядок! А если его покалечат? Что скажут им? В чём обвинят?

Команда «Краба» была в замешательстве, а противники уже выбирали бойца.

Выставили боцмана — здоровенного, как дубовый комель. Он вышел вперёд не спеша, уверенный в себе настолько, что это почти выглядело ленцой. Широкоплечий, кряжистый, с короткой шеей, налитыми предплечьями и кулаками величиной чуть не с детскую голову, он двигался тяжело, но основательно — так ведут себя люди, привыкшие валить, ломать, дожимать весом. На его лице появилось даже не презрение — скука. Ему заранее было жаль тратить силы на противника, которого он считал недоразумением.

У крабовцев на лицах застыло мрачное бессилие. Несколько человек ещё раз попытались дать знак Мирскому, чтобы он отступился, дал кому-нибудь другому выйти. Даниил только коротко мотнул головой.

Они не знали (и откуда бы?) главного. Совсем недавно, в одном из сериалов, ему пришлось играть мастера единоборств и Даниил, чтобы войти в образ и убедительно выглядеть на экране, вынужден был проводить бесконечные часы с инструктором, повторяя сотню раз одну и ту же связку до тупой боли в мышцах. Тогда он учился ради правды движения в кадре, но тело, однажды выучив, ничего не забывает. Особенно то, что отработано до автоматизма.

И вот теперь, среди дикого берега, под чужими пьяными взглядами, эта память вдруг оказалась единственным его преимуществом.

Зрители сомкнулись кругом. Костёр остался чуть в стороне, и красноватый свет его ложился на лица снизу, делая всех похожими на участников какого-то древнего жертвенного обряда. Кто-то тяжело дышал, кто-то стискивал кулаки, кто-то уже заранее улыбался чужому поражению. Никто не хотел пропустить ни одного мгновения желанного зрелища.

Боцман с линкора подошёл к Мирскому почти вплотную, оглядывая сверху вниз сухую фигуру противника и пренебрежительно хмыкнул.

— А и жалко мне бить такого хлюпика! — сказал он громко, чтобы слышали все.

Со стороны «Марии» заржали.

Боцман навис над Мирским с презрительной улыбкой, примериваясь, как бы способнее ударить. — Куда ж тебя такого…

И в ту же секунду, не ожидая сопротивления, здоровяк выбросил руки вперёд, намереваясь схватить Даниила обеими руками за ворот рубахи — смять, приподнять, швырнуть наземь для потехи, прежде чем добивать.

Именно этого Мирский и ждал.

Он не стал вырываться. Не отступил. Не дёрнулся в сторону. Наоборот — шагнул вперёд, позволяя противнику зацепиться за одежду и на долю секунды увериться, что всё идёт как надо. В то же мгновение чуть согнул колени и без размаха, вложив в движение весь поворот тела, с короткой страшной точностью вогнал в подреберье, в печень боцмана первый удар. За ним — второй. И третий. Все три легли почти в одно место меньше, чем за секунду.

Здоровяк крякнул так, будто из него разом вышибло весь воздух. Лицо его пошло багровыми пятнами, глаза вытаращились, и на физиономии, налитой дурным бахвальством, вдруг проступила беспомощность обиженного ребёнка.

Глаза полезли из орбит не от злости — от внезапной, нестерпимой боли. Он раскрыл рот, но вместо брани вырвался только хрип. Его руки, ещё миг назад сжимавшие ворот рубахи Мирского, бессильно обмякли. Всё огромное, тяжёлое тело словно разом лишилось внутренней опоры. Боцман качнулся, постоял секунду, медленно, неверяще глотая воздух, потом колени его подломились и медленно, грузно, как падает подрубленное дерево, он тяжело завалился на траву.

В круге повисла тишина. Всё произошло так быстро, что многие даже не поняли, что случилось. Им показалось, что этот «хлюпик» просто ткнулся в могучего боцмана, и тот почему-то замолчал на полуслове, а теперь лежал на боку, скрючившись, и только судорожно тянул ртом воздух. Мирский выпрямился, поправил на груди смятую рубаху и отступил на шаг. На лице его не было торжества — только сосредоточенность человека, понимающего, что ничего еще не кончилось

Смех среди матросов линкора оборвался так резко, будто его перерезали ножом. Слышно стало, как трещит сучок в костре, как где-то в темноте стрекочет запоздалый кузнечик, как сам боцман сипло и часто пытается втянуть в себя воздух, не в силах подняться.

Мирский выпрямился и отступил на шаг. Грудь его тяжело ходила, но лицо уже стало спокойным — почти холодным. Он обвёл взглядом матросов с «Императрицы Марии».

— Уговор был, — сказал он ровно. — Кто победил, тот и остаётся. Уходите.

— Нечестно! — заорал вдруг самый наглый из приехавших. — У него нож! Нож у него!

Это была чушь, нелепая, очевидная каждому, но толпе хватило и этого. Гневу нужен не довод, а сигнал. И сигнал был дан. Вся компания с «Марии» ринулась вперёд.

Теперь не могло быть ни правил, ни поединка, ни красивой победы. Круг сомкнулся в бесформенную свалку. Люди валились друг на друга, хватали за горло, били вслепую, поскальзывались на вытоптанной траве. Кто-то налетел на костёр, взметнув сноп искр. Кто-то, сцепившись, покатился прямо под дерево, где висел забытый Дэном китель. Слышались хрипы, мат, вскрики боли и тупой мясной звук кулаков, попадающих в тело.

Мирский успел ударить одного в скулу, другого толкнуть локтем в грудь, но почти сразу на него навалились двое, потом третий, сбили с ног. Кто-то схватил его сзади за шею. Чужое колено врезалось в бедро. Ладонь с силой смазала по лицу. Даниил рванулся всем телом, пытаясь сбросить живой груз, но хватка на шее только ожесточилась, перекрывая дыхание. Он слепо ударил назад затылком, услышал короткий хруст и болезненный вскрик, однако тут же в ребра прилетел тяжелый ботинок, вышибая из легких остатки воздуха. Земля, перемешанная с

Вскочить не дали. Тяжелый удар по рёбрам снова впечатал его в грунт, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли багровые пятна. Мирский отчаянно лягнулся в направлении обидчика ногами, чувствуя, как подошвы находят чью-то плоть, но их было слишком много. Кто-то опять навалился сверху, прижимая к земле, а хлёсткая пощечина, больше похожая на удар открытой ладонью, заставила голову мотнуться в сторону. Вспышка боли ослепила, во рту появился соленый привкус крови, но сознание, вопреки всему, стало ледяным и чётким — он считал их по дыханию, по весу, по запаху дешёвого табака и пота, ожидая лишь одной секунды, когда кто-то из них совершит ошибку, ослабит напор и тогда можно будет вскочить.

Толпа дышала тяжело и яростно, как одно большое животное. В этой свалке уже нельзя было разобрать, кто с кем дерётся и за что; казалось, сама земля под ними сдвинулась, и люди, не удержав равновесия, катились в одну общую яму.

«Ну всё, количеством задавят, черти!» — с тоской подумал Даниил, лёжа на земле и закрывая голову, когда где-то совсем недалеко зашлись трелью полицейские свистки.

Даниил почувствовал, как неожиданно вокруг него стало много свободного места. Давка прекратилась. Матросы обоих кораблей, на ходу снимая одежду, бежали со всех ног к берегу и с разбегу прыгали в чёрную воду.

Трели полицейских свистков резали слух, перекрывая гул прибоя. Городовые, тяжело дыша, высыпали на берег вслед за матросами. Они не кричали «Стой!» и не пытались задержать, и просто вскинули стволы.

Даниил поднялся на колени, отплёвываясь от пыли и в свете заката увидел то, от чего кровь застыла в жилах: стражи порядка хладнокровно, словно на ярмарочном аттракционе, целились в головы людей, мелькавших среди волн. Всплески от пуль ложились совсем рядом с плывущими матросами. Это была не поимка, это была казнь.(*)

Ярость вспыхнула в груди Мирского быстрее, чем он успел осознать опасность. Горло перехватило от возмущения, дар речи пропал, осталась лишь холодная, пружинистая решимость.

Двое городовых стояли на самом краю обрыва, жадно всматриваясь в темноту рейда. Они продолжали свиристеть в свои свистки и были так увлечены «охотой», что не услышали шагов за спиной. Мирский сократил дистанцию в два прыжка. Его руки, еще не остывшие от драки, взметнулись вверх. Он схватил обоих полицейских, чувствуя жёсткое сукно фуражек, и с ожесточением свел их головы вместе. Глухой, костный стук — и оба блюстителя закона мешками свалились к его ногам, даже не успев вскрикнуть.

Матросы в воде этого манёвра не видели, они боролись за жизнь с волнами и ветром, удаляясь от берега. Но Даниил был не один. В паре десятков саженей, там, где кусты подступали к самой дороге, шелохнулась тень. Человек в дорогом костюме, таившийся в зарослях, сорвался с места, вихрем взлетел на подножку дожидавшейся его пролётки.

— Гони! — зашипел он, швыряя извозчику серебряный рубль. — К фотографическому ателье Лихтеранда, на Большую Морскую! Живо!

* * *

(*) Действия полицейских списаны с очерка «Жизнь и служба в Севастополе»:

'Мой дедушка, Алексей Трофимович, рассказывал, как, играя со сверстниками в Ушаковой или Аполлоновой балке, он не еди­ножды наблюдал подобные драки и действия полиции по их пре­сече­нию. Отряд полиции разгоняет дерущуюся толпу, не­сколько матросов вырываются из этой свалки и бегут к морю. Маль­чишки взбираются на железнодорожную насыпь, откуда отлично видно и то, что творится в балке, и то, что происходит на берегу. Устье ка­ждой из этих балок одинаково пере­горожено железнодорожной насы­пью с тоннелем, по которому проложена дорога, ведущая к морю. Матросы на бегу раздеваются, предметы формы оста­ются разбросанными вдоль дороги, ведущей к морю. На бегу же сни­мают ботинки (ботинки на резинках, поэтому снимаются легко), и вот бег­лецы в одном нижнем белье пулей влетают в тоннель, проходящий через железнодорожную на­сыпь, пробе­гают под аркой акведука, лас­точкой прыгают с пирса в море и что есть мочи плывут к своему род­ному кораблю.

Корабли стоят на бочках вдоль фарватера Северной бухты.

Городовые выбегают на пирс, стреляют по уплывающим мат­росам, но чтобы попасть — так такого в жизни ни разу не было. Пока длится «погоня», остальные участники драки помаленьку ис­чезают. Всё это больше напоминало игру в «казаки-разбойники», чем полицей­скую операцию.

В итоге все остаются при своих интересах, все здоровы и счастливы. Матрос, уйдя от полиции и прибывши та­ким образом на ко­рабль, становился героем дня. С негласного разрешения коман­дира, как бы по традиции, он получал у бата­лера лишнюю чарку, а то и две, водки, а также ком­плект обмун­дирования взамен брошенного во время бегства, и до конца дня освобождался от кора­бельных работ. Следует заметить, что коли­чество чарок водки определялось темпе­ратурой заборт­ной воды: зимой — больше, летом — меньше.'

Ссылка на первоисточник: https://sevastopol.su/special-projects/proekt-sevastopolcy-trofim-kalashnikov-konduktor-flota-hroniki-zhizni-nizhnih?ysclid=mo5v263npm726298887

* * *

Вот в какой серии достаточно драк, то это в «Эпохе перемен» — https://author.today/work/144167. Впрочем не только драк…

Глава 15

После драки

Поляна, где только что сошлись стенка на стенку матросы с «Краба» и «Императрицы Марии», представляла собой зрелище поистине апокалиптическое. Казалось, здесь добрые сутки пировали и бесновались черти.

Костёр, вокруг которого ещё недавно царило веселье, был безжалостно растоптан: угли рассыпались пожухлыми искрами, а недоеденные куски мяса, сорванные с шампуров, валялись в пыли вперемешку с битым стеклом и вырванной с корнями травой. Повсюду белели в клочья разорванные форменки, валялись бескозырки с золотым тиснением названий кораблей, чернели сиротливо разбросанные ботинки и ремни. Запах жареного мяса смешивался с едкой вонью дешёвого табака, пролитого самогона и с железным привкусом свежей крови.

Мирский, пошатываясь и морщась от боли в отбитых рёбрах, добрёл до старого дуба. Непослушные пальцы ощупали кору, наткнулись на знакомую ткань. Он с трудом натянул китель, судорожно выдохнул и водрузил на голову фуражку, чудом сохранившуюся в этом хаосе. В паре десятков саженей, в густых зарослях терновника, темнел силуэт пролётки. Единственный извозчик, чья лошадь в испуге загнала экипаж в самую чащу, отчаянно и безуспешно дёргал вожжи под аккомпанемент приглушённой ругани.

— Погоди, мил человек, не рви удила, — глухо

На берегу, точно выброшенные штормом брёвна, в одинаково непрезентабельной позе лежали охотники на человечину, пребывавшие в глубоком беспамятстве после того, как Мирский так неинтеллигентно выключил их из процесса охраны правопорядка.

Через пять минут пролётка, тяжело осевшая на рессорах под грузом массивных бесчувственных тел, грохотала по булыжной мостовой. По дороге городовые начали приходить в себя, но Даниил, дабы не испытывать судьбу и во избежание разборок посреди дороги, с брезгливым презрением повторил свою операцию, ещё раз приложив головы городовых друг об друга, успокоив всерьёз и надолго.

Присутственное место околоточного надзирателя(*), по-современному — офис, оказался одноэтажным казённым зданием из побелённого камня с нечитаемой табличкой на дверях. Небольшие окна с сатиновыми занавесками, приоткрытые из-за южной жары, были покрыты пылью так плотно, что она казалась специальным матовым напылением на стёкла. Деревянное крыльцо у входа хранило следы облупившейся краски, а ступени, изрядно протёртые тысячами ног, давно рассохлись и через щели в досках пробивались тонкие стебли сорной травы.

Мирский, бережно сгрузил «пассажиров» у коновязи и решительно шагнул внутрь.

За коротко скрипнувшей дверью Даниила встретил низкий потолок, прокуренный полумрак, тяжёлый запах ваксы, сыромятной кожи, табака и старой бумаги. Стены, давно потерявшие всякий намёк на свежесть, были увешаны потускневшими портретами венценосных особ, а под ними теснились скамейка, два стула, стол, а на нём — стопка бумаг и пузатый начищенный самовар, неприлично блестящий и нарядный среди грубой поношенной канцелярщины.

Сам околоточный надзиратель был долговяз, щупл, с начинающей седеть щетиной на подбородке и красными от недосыпа глазами; на ремне у него болталась связка ключей, а на лице застыло выражение человека, привыкшего к мелким пьянчугам, уличным дракам и семейным склокам, но никак не к тому, что к его дверям доставят двух бесчувственных стражей порядка.

Полицейский, по всем признакам, уже собирался изволить гневаться, даже вдохнул для этого поглубже, но взгляд его невольно скользнул по погонам морского офицера, и вся заготовленная строгость словно споткнулась и осела. Офицерские мундиры производили на полицейских примерно то же впечатление, что удав на кроликов: флотских побаивались, и это было заметно не только в потупленных глазах, но и в том, как у надзирателя сразу сделались осторожнее движения, тише голос и суетливее руки. (**)

С таким лицом, будто его разбудили среди ночи, он сперва уставился на Мирского, потом — на неподвижные тела у дверей, и наконец снова на мичмана не решаясь признать, что именно ему предстоит оформить явление столь странного груза в казённую обитель.

— Что стряслось, ваше благородие? — выдавил он, наконец, больше шёпотом, чем служебным тоном.

— Несчастный случай, — Мирский решил не терять времени на лишние объяснения, — несоблюдение техники безопасности при работе с источниками повышенной опасности.

Он не повышал голоса и не снисходил до объяснений; в его спокойствии было что-то почти обидное, словно всё произошедшее являлось не драмой, а досадной служебной помехой, которую следовало поскорее устранить. Дежурный слушал, моргая глазами, и всё время переводил взгляд с Мирского то на лежавших у порога, то на собственные руки, будто те могли подсказать, по какой именно форме полагается составлять рапорт о внезапной утрате сознания двумя блюстителями порядка.

— Они… это… сами? — осторожно спросил он, уже понимая, что вопрос нелеп.

— Сами, — отрезал Даниил. — Кстати, вот и сами источники повышенной опасности.

С этими словами он вытащил из кармана и положил на стол личное оружие полицейских.

С этого момента в околотке началась тихая, суетливая возня: кто-то из нижних чинов побежал за лекарем, кто-то принёс воды, кто-то, вытягивая шею, заглядывал из коридора, но все держались на расстоянии. Надзиратель, окончательно сбитый с толку, дважды пытался задать вопрос, но оба раза закрывал рот, так и не сформулировав его.

— Мичман Граф к вашим услугам. Граф — это фамилия, — взял Даниил инициативу в свои руки. — записывайте. Если надо — завтра явлюсь, пояснения дам в лучшем виде. А сейчас — прошу прощения, не в форме, поэтому вынужден откланяться.

Оставив недоумевающего околоточного на пороге его заведения, он велел извозчику гнать к дому Ахиллеса. Перед глазами всё ещё кружился безумный калейдоскоп последних суток, но в мыслях была лишь одна спасительная картина: подушка, тишина и долгожданный сон, способный растворить усталость от этого бесконечного, выматывающего квеста.

Едва пролётка свернула на знакомую улицу, Даниил ощутил, как усталость тяжелой волной навалилась на плечи. Глаза слипались, фасады домов казались вырезанными из серого картона, немыми и равнодушными ко всем людским бедам. Извозчик, погоняя лошадь, время от времени оглядывался через плечо, будто не до конца верил, что для него это неожиданное приключение наконец-то закончилось.

Рабочий люд ещё не возвращался с работы в слободку, и у дома старого моряка в Аполлоновке стояла такая тишина, будто само время, устав от беспокойных странствий, присело отдохнуть у его порога… Только где-то далеко, за крышами, перекликались редкие петухи да стучали по булыжнику колёса уезжающей пролётки. Даниил уже хотел было толкнуть калитку, когда она сама раскрылась и он буквально столкнулся на пороге с хозяином дома. Яличник отступил на шаг, внимательно оглядывая внешний вид постояльца.

— Однако, — понимающе хмыкнул Ахиллес, — ну, пойдём…

Старик отступил в тень прохладных сеней, пропуская Мирского внутрь. Тут пахло совсем по-другому — сушёной травой, старым деревом и рыбным духом, который в этом доме, казалось, пропитал даже стены. Ахиллес, не проронив больше ни слова, подставил плечо, помогая Даниилу стянуть ставший тяжёлым, испачканный в пыли и крови китель. На форменные брюки, пережившие драку, без слёз смотреть было невозможно. Вещи, бывшие утром предметом гордости, теперь выглядели как боевое знамя после проигранного, но честного сражения.

В небольшом дворике за кухней старик быстро приготовил таз с тёплой водой. Пока Мирский смывал грязь и копоть, Ахиллес действовал уверенно и методично, как заправский судовой фельдшер. Его узловатые пальцы, привыкшие к вёслам и канатам, бережно касались помятых рёбер и ссадин на лице Даниила. Промыв их, старик вытащил из шкафчика глиняный горшочек с густой, пахнущей хвоей и дёгтем мазью. Когда прохладное снадобье коснулось ноющих ссадин, Даниил почувствовал, как напряжение последних часов начинает медленно отступать. Глядя в цепкие выцветшие глаза старика, он решил, что скрывать от него что-либо бессмысленно и глупо и начал рассказ с беззаботного запаха

На следующее утро, задержавшись из-за необходимости привести в порядок свою форму, Мирский явился на доклад к адмиралу Новицкому в ставшем для него родным образе мичмана Графа. Привыкание он сам себе объяснил тем, что больше не искал скрытое местоположение кинокамеры, не ждал команды «Стоп! Снято!» и не испытывал страха и тоски от того, что съёмочный день превращается в съёмочную бесконечность.

Даниила всё ещё волновала непривычная жёсткость образа и какая-то неловкость, словно он влез в чужую кожу, но уже не коробило от того, как к нему обращаются, как отдают честь, произносят фамилию — Граф. Всякий раз, когда она звучала, в нём поднималось двойственное чувство: смущение от невольного обмана и странная, почти пьянящая лёгкость, как будто он действительно может стать другим человеком, если только достаточно долго проживёт под этим именем.

Кабинет начальника порта встретил его знакомой сухой строгостью: тяжёлый стол, аккуратно разложенные бумаги, тёмная мебель, запах чернил и старого дерева. Павел Иванович сидел так же прямо, смотрел так же строго, как и в первый раз, и брови его были по-прежнему нахмурены, но не грозно и раздражённо, как тогда, а настороженно, будто он ожидал услышать что-то сомнительное, неудобопонятное, требующее немедленного разъяснения. В самом воздухе витало нечто иное, не весть что сулившее.

Во время первой встречи Новицкий почти не смотрел на собеседника: он царапал пером в бумагах, перебирал документы с тем подчёркнутым безразличием, которое бывает похлеще всякого раздражения. Теперь же перо покоилось неподвижно на своём месте. Донесения, аккуратно разложенные стопками, белели на столе, и адмирал к ним не притрагивался. Он прямо и пристально смотрел на мичмана. Не с мягкостью — этого в нём не было, — но с азартным интересом человека, жклающего услышать не формальный рапорт, а залихватскую байку из жизни охотников и рыболовов.

Мирский, ожидая выволочки и не умея разгадать, чем вызвано начальственное молчание, решил сам разрядить напряжение и стал чётко, без эмоций и пауз, докладывать обо всём произошедшем накануне. Он рассказал всё как было — про пикник, про то, как удалось устроить матросам редкий для их службы отдых, про шашлыки, про радостное оживление людей, которым, вероятно, впервые за долгое время дали почувствовать себя не только винтиками большого механизма, но просто молодыми, шумными, жадными до жизни мужчинами, про ссору с матросами с линкора, про явление полиции… Он говорил без лишних украшений, с той честностью, которую можно было принять за простодушие, если не знать, сколько и чего в ней оставлено за кадром. Он умолчал лишь о том, что сам участвовал в драке, не упомянул и того, как именно городовые, вздумавшие стрелять по убегающим и уже плывущим матросам, внезапно оказались вырубленными человеком, которому в ту минуту было не до почтения к власти. Обо всём этом Мирский говорил так, словно всё происходило у него на глазах, но сам он оставался лишь свидетелем, озабоченным соблюдением порядка и благополучием людей.

Новицкий сидел молча, не перебивая. Выражение его лица почти не менялось, и только по временам в уголках рта проступало подобие скрытой усмешки, мгновенно исчезавшей. Адмирал не задавал лишних вопросов, не ловил на мелочах, не требовал уточнения формулировок. Он просто слушал, слегка прищурившись, и от этого прищура Мирскому делалось всё более не по себе: в нём было что-то хищное и вместе насмешливое, будто Новицкий прекрасно знал не только то, что сказано, но и то, что опущено.

— А не помнишь ли, мичман, — проговорил он негромко, после того как Даниил умолк, — кто конкретно уложил лучшего кулачного бойца линкора?

Мирский замер, не зная, как будет правильнее — соврать или повиниться?

— Не помнишь? Жаль… — адмирал едва заметно усмехнулся и добавил: — А кто городовых успокоил, тоже не видел?

Он снова выдержал паузу, давая мичману возможность окончательно смутиться. Затем откинулся в кресле и произнёс уже совсем иным голосом — неожиданно тёплым, почти покровительственным.

— Что ж. Объявляю вам своё удовольствие, мичман Граф. И за выдумку при организации отдыха нижних чинов, и за личную скромность.

Мирский, услышав это, и впрямь смутился. Ему стало окончательно ясно, что Новицкий либо понял, о чём он умалчивал и почему, либо уже получил информацию из третьих рук.

Адмирал, между тем, продолжал спокойно, выдерживая паузы, придающие произносимым словам дополнительный вес:

— За всё не сказанное вас наградят на «Крабе». Командир подлодки, Михаил Васильевич Паруцкий, прислал вам через меня личное приглашение к себе в кают-компанию.

Мирский засмущался вконец, не понимая, как положено отвечать в таких случаях. Ни «так точно», ни «рад стараться», ни лаконичное «есть» здесь точно не подходили.

— Вы ведь хотели полётов на гидропланах, приключений, подвигов, — продолжал адмирал. — А оказывается, и у нас в тылу не меньше мест для всего перечисленного.

«Да, конечно, — мысленно согласился Даниил, — но посмотреть одним бы глазочком, что как там работают наши гидропланы, тоже хотелось бы».

* * *

(*) Околоточный надзиратель (в просторечии — околоточный) — в Российской империи чиновник 14-го класса городской полиции в соответствии с петровской Табелью* о рангах, ведавший околотком — минимальной частью полицейского участка в более крупных городах империи. На конец XIX века в околотке проживало 3–4 тысячи жителей, был непосредственно подчинён участковому приставу, в своём подчинении имел городовых и дворников (в части исполнения ими полицейских функций).

Некоторые требования к кандидатам на должность околоточного надзирателя:

Возраст — с 25 лет, но не старше 40 лет.Здоровое телосложение.Рост — не менее 2 аршин и 7 вершков (около 172 см).Образование — не менее 4 классов.

В начале XX века околоточный надзиратель получал 650–800 рублей в год (в два раза больше обычного городового) — по покупательной способности 2026 года — примерно 180 000 — 200 000 рублей.

(**) Севастополь являлся главной

* * *

Из будущего в 1977-й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. https://author.today/work/600991

Глава 16

Турбулентность

Когда Мирский в тишине штабного кабинета отчитывался перед адмиралом Новицким, огромный кран на палубе авиаматки, завывая лебёдками, нежно, словно кормилица младенца, опускал на длинные пологие волны Чёрного моря летающую лодку М-15 с бортовым номером 26.

До места назначения оставалось ещё больше ста морских миль, но гидроплан с полным баком уже был вполне способен долететь до побережья и вернуться обратно. Когда немецкая «стальная акула» уже рыскала где-то у побережья, принюхиваясь к запаху добычи, ждать и бездействовать было мучительно, неправильно, и Стаховский приказал готовиться к первому вылету.

Над палубой авиаматки, застывшей посреди лазурного безмолвия, парили вездесущие бакланы, раздавался грохот лебёдок и зычные команды с морскими загибами, витал терпкий дух касторового масла и бензина — благовония новой эпохи.

Подготовка самолёта напоминала мистический ритуал — с осторожными прикосновениями и пассами, с внимательным изучением какой-то детали, как самурай разглядывает цветок сакуры, и даже с коленопреклонением, когда требовалось заглянуть под крыло или под брюхо гидроплана. Механики с бухгалтерской дотошностью проверяли каждую мелочь, ощупывали грубыми пальцами тонкие стальные тросики — нервную систему этой деревянной птицы; пробовали на прочность натянутые расчалки, похожие на струны арфы.

Гидростатические глубинные бомбы конструкции капитана II ранга Аверкиева, чёрные и гладкие цилиндры с острым носом, осторожно нанизывались на стальные штыри и подвешивались по обе стороны от стрелка. Пулемёт «Максим» кормили длинной лентой патронов, хищно поблёскивающие на солнце.

Сердце М-15 — двигатель Hispano Suiza — отозвался на проверку басовито и уверенно, выплюнул облачко сизого дыма, кашлянул, словно проснувшийся зверь, и наполнил воздух густым, масляным басом. Сначала робкий, потом всё более настырный, его рокот расправлялся над водой, как невидимое знамя, поспешно, жадно, с надрывом и упоением рвущегося вперёд зверя, спрятанного в недрах неказистого корпуса, похожего на ведро.

Незадолго до всей этой суеты Василису общими усилиям превратили из девушки в воздушную амазонку. На неё натянули тяжёлый кожаный реглан, самый маленький из найденных баталером, пахнущий дублёной шкурой и приключениями. Поверх причёски легла тугая шнуровка шлема, скрывшая волосы, а широкие очки-консервы превратили её лицо в маску загадочного инсектоида. Роскошный шёлковый шарф, чтобы не натереть шею о грубую кожу, неизвестно как попавшие на корабль чакчиры с высокими сапогами на шнуровке для верховой езды и перчатки с раструбами довершили облик, хотя здорово снизили подвижность, но выбирать было не из чего.

Поручик Северский, руководивший преображением Стрешневой, стоя у леера, смотрел на гидроплан взглядом, полным бессильной зависти. Он сам жаждал взмыть ввысь с этой удивительной женщиной, но у поручика был свой штатный бортстрелок, чья кислая физиономия усиливала меланхолию Жоржа.

Стаховский дал газ. М-15 встрепенулся, побежал по воде, взбивая каскады солёных брызг, на мгновение затмивших весь белый свет радужным веером. Несколько секунд «езды по булыжникам» — и тяжесть воды отпустила деревянное брюхо. Море, только что находившееся на расстоянии протянутой руки, стремительно проваливалось вниз, превращаясь в бескрайнее полотнище мятого синего шёлка. Летнее тепло мгновенно сменилось пронзительным, по-осеннему зябким ветром, жадно забиравщимся в каждую свободную щель одежды, напоминая о том, что небо не любит неженок.

Василиса погладила борт кабины и сквозь толстые перчатки почувствовала, как подрагивает живое дерево и натянутое полотно. Этот самолёт не был машиной в привычном понимании человека двадцать первого века. Он был хрупким стрекочущим насекомым, сшитым из фанеры и дерзости, которое каким-то чудом держалось над морской бездной.

Для подавляющего большинства людей будущего столетия воздушный полёт — стерильная процедура: мягкое кресло, иллюминатор-телевизор и мерный неслышный гул двигателей за звуконепроницаемой обшивкой. Здесь же небо наваливалось на дерзнувших подняться в воздух всей своей первобытной, грубой, натуральной жестокостью.

Сразу после взлёта, при наборе высоты, гидроплан попал в зону турбулентности. Теперь ветер не просто дул — он бил, пытался вырвать Василису из кресла стрелка, как чужеродную деталь, тянул в расчалках и тросах высокую, тоскливую ноту, похожую на крик умирающей чайки. Всю конструкцию гидроплана так швыряло и трясло, что Василиса почувствовала себя песчинкой, зажатой в кулаке великана.

Ни парашютная свобода падения, ни атмосферная левитация дельтаплана не создавали столь пугающего ощущения уязвимости. Ветер, союзник дельтапланеристов и враг парашютистов, здесь был чем-то третьим: не помощником и не противником, а безразличной, дикой силой, которая не собиралась ни помогать, ни покоряться.

На дельтаплане Василиса воспринимала возню воздушной стихии под крылом, как упругую, послушную, почти дружелюбную. Для парашюта она была колесом фортуны: куда понесёт — так тебе и надо, человеку оставалось только положиться на волю Божью и молиться. Но гидроплан упрямо не доверял ветру. Он штурмовал воздушную стихию, как крепостную стену, продирался сквозь неё, как маленький пароход через штормовую волну, ломился, словно кабан через ельник — с хрустом, с натугой, с отчаянным желанием не быть остановленным.

Когда они со Стаховским первый раз летали над бухтой Севастополя (весьма недолго и невысоко), воздух показался ей там всего лишь неровной извилистой дорогой, а сейчас этот путь словно ускользал из-под ног, рассыпался, как мост из гнилых досок. Ей казалось, что гидроплан ухватили невидимые руки гиганта, и тот резвится со своей хрупкой игрушкой.

Каждый срыв в воздушную яму длился томительно долго, в него успевали поместиться и молитва, и проклятие, и раскаяние, и безумный, жадный восторг жизни, когда тело, утратившее весомость, вновь обретало его и движок тянул стрекозу обратно к Солнцу.

Мир потерял устойчивость. Горизонт, этот вечный бухгалтер мироздания, который аккуратно делит вселенную на небо и море, сошёл с ума и пустился в пляс: он то громадился, то валился набок, то вовсе исчезал, уступая место хаосу из серо-синих полос, бликов, туч, брызг света и мутной пустоты. Море внизу уже не было гладью — оно напоминало огромную, скомканную звериную шкуру, по которой пробегает судорога. Чёрное море ежеминутно меняло облик, прикидываясь то чешуёй исполинской рыбы, то складками тёмного атласа, то

Стрешневой начало чудиться, что она — невольный участник спора между морем и небом за право владеть ею. Море тянет вниз — в стелющиеся под ногами волны. Небо уносит вверх — в бесконечную пустоту и бешеную свободу. А гидроплан, этот деревянный стрекозий скелет, трещащий, кряхтящий, склеенный из фанеры и бумаги, всего лишь последняя тонкая запятая между двумя безднами.

Очередной удар подбросил кабину так, что сердце на миг застряло где-то в горле, и Василису пронзила острая, ослепительно ясная мысль: полёт — это не победа над стихией. Это краткое дозволение. Милость, разрешающая хрупкому существу без крыльев и плавников на некоторое время быть чем-то промежуточным между птицей и рыбой — отважным Божьим творением, упрямо не желающим раствориться, утонуть, исчезнуть ни в одной из этих грозных стихий.

Ветер уже не свистел — он визжал, хохотал, выл сразу на тысячу голосов, словно вокруг кабины кружила целая стая невидимых ведьм, дёргая за расчалки, хлопая перкалевыми полотнищами крыльев, пробуя на прочность каждую стойку, каждый шов. Дерево стонало. Перкаль* хлопала и вздрагивала, будто это была не обшивка машины, а мокрая парусина на мачтах корабля, застигнутого шквалом.

Капитан что-то крикнул ей, но ветер тут же унёс его слова, будто не желал, чтобы их поймали. Василиса не разобрала смысла, зато увидела, что он с силой подался вперёд, вцепившись в управление с той бесстрашной сосредоточенностью, какая бывает у людей на краю опасности. Она прильнула ухом к раструбу переговорной трубы и только тогда расслышала его команду:

— Вниз! На дно! Ползи ко мне! Надо сместить центр тяжести! Ложись на пайолы!.. Мигом!

Она торопливо кивнула, отстегнула пристяжные ремни и шмыгнула в трюм летающей лодки, если так можно было назвать крайне ограниченное узкое пространство под ногами между двумя сиденьями.

Заполненное шпангоутами и переплетённое тросами управления, нутро самолёта встретило её запахом сырости, касторового масла и древесной плесени. Василиса буквально втиснулась в узкую щель, словно раздвигая рёбрами жёсткий каркас, который вибрировал так неистово, что зубы начинали отбивать чечётку. Мир сжался до размеров тесного деревянного короба, а вместо бескрайней морской ряби перед глазами оказались лишь замасленные доски пола — те самые пайолы, о которых кричал командир.

Она ползла к центру гидроплана, стараясь не задеть чувствительные тяги, которые жили своей жизнью: то напруживались как струны, то податливо провисали в такт движениям рук пилота, и в этой тесноте чувство уязвимой беспомощности становилось осязаемым до ужаса. Она ползла и понимала, что сейчас достаёт её проклятие — приобретённая на войне клаустрофобия.

Стены тесного корпуса, казалось ей, начали медленно сходиться, сжимая в костлявых объятиях шпангоутов. Воздух становился густым, как клейстер: она вдыхала его — лёгкие отказывались наполняться. Сердце колотилось в рёбра, точь-в-точь как мотор гидроплана.

Василисе стало чудиться, что она находится не в чреве самолета, а в ротной БМПэшке, где, после наезда на мину, её зажало между газовым баллоном и ящиками с боеприпасами, а бандеровские миномёты лупили как сумасшедшие, и боевая машина вздрагивала от близких прилётов. Гидроплан болтало в воздушных ямах, а она, как тогда, гадала — попадёт, не попадёт, загорится, не загорится… И гадала, и молилась, потому что понимала: никто, во время такого яростного обстрела, ей не поможет… «Боже! как жутко… опять этот страх вернулся…» Василиса почувствовала душевное родство с утлой летающей лодчонкой, в чреве которой ей приказано оставаться…

А гидроплан вёл себя не как покоритель воздушной стихии, он был тоже живое, перепуганное существо. Он вздрагивал всем корпусом, как конь, почуявший под ногами хлябь: то вскидывал нос, будто хотел в ужасе встать на дыбы перед невидимой стеной, то вдруг клевал им, как подстреленная морская птица. Его бросало из стороны в сторону с той унизительной лёгкостью, с какой ветер швыряет сорванный с дерева лист, и в каждом рывке была обидная, почти детская беспомощность перед бездонным холодным небом.

«Держаться! Держаться! — шептала Василиса, сомкнув веки, чтобы не так остро ощущать замкнутое пространство. Пальцы судорожно вцепились в шпангоут, сдирая ногти о шершавое дерево. 'Дыши, — приказала она себе, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли багровые пятна. — Дыши. Это не могила. Это машина. Она движется и не собирается падать… Хотя нет… вот сейчас именно падает…».

Корпус самолётика очередной раз содрогнулся и ухнул вниз… Василисе показалось, что в преисподнюю. Её подбросило, и она больно ударилась плечом о стрингер. Превозмогая липкий ужас, она заставила себя распластаться, стараясь стать как можно тяжелее, буквально врастая в древесину корпуса. Усилием воли она перенесла фокус внимания с внутреннего удушья — вовне, заставила себя слушать работу мотора, чувствовать спиной каждое движение руля высоты, постаралась представить себя частью механизма, его центром тяжести и точкой опоры.

Слёзы непроизвольно наполняли глаза, а она старательно игнорировала эти американские горки, сосредоточившись на отдельных, совсем не опасных подробностях: стала считать сучки в досках, крохотные тёмные глазки древесины, неровные мазки лака, царапины, оставленные чьими-то каблуками или ящиками. Одна походила на молнию, другая — на сухую веточку, третья изгибалась, как змейка. Пока она их разглядывала, мир сужался до этих пустяков, до безопасной, послушной малости, которая отвлекала и не давала мозгу слететь с катушек.

Вот шляпка медного гвоздя — круглая, тускло блестящая, с крошечной вмятиной посередине. Вот капля масла, застывшая в углублении пола и похожая на тёмный янтарь. Вот где-то впереди коротко звякнул металл, и сразу вслед за тем изменился тон мотора, стал выше, напряжённее, словно пилот там, наверху, сделал какое-то необходимое движение рукой, и машина послушалась.

Она смахнула слёзы, не поднимая лица и снова принялась смотреть на безопасные подробности, на маленький косой луч, на шляпку гвоздя, на собственную ладонь с врезавшимися в кожу полукружьями ногтей, словно именно из этих ничтожных мелочей и состояла теперь вся её надежда: не сойти с ума в тесной, грохочущей, летящей деревянной утробе.

— Давай же, милая, держись! — донёсся сверху сквозь рёв мотора напряжённый голос капитана.

Эта странная нежность в его крике подействовала на неё отрезвляюще. Она не была замурована; она была не одна и тоже приносила какую-то пользу — хотя бы в качестве правильно размещённого балласта.

Клаустрофобия не исчезла, но отступила в сумерки сознания, почуяв, что в этом тесном чреве гидроплана, сейчас для неё просто нет места.

Лёжа на спине, Василиса ещё поёрзала по пайолам, попыталась проползти дальше, пока не уткнулась плечом в сапог капитана и замерла, боясь двинуться лишний раз. Тот, не наклоняясь, на ощупь нашёл

— Всё! Проскочили! — услышала Василиса голос капитана — Теперь пойдём спокойно.

Она не сразу решилась разжать кулаки; её пальцы онемели, словно прикипели к ладоням. Но безумная пляска пространства действительно прекратилась. Гидроплан больше не рыдал и не бился в конвульсиях. Он выровнялся, обрёл былую осанку и теперь плавно скользил по воздушному океану, словно смычок по струнам в руке незримого скрипача-виртуоза, перешедшего от резкого стаккато к певучему легато.

Ужом проскользнув обратно на место стрелка, Василиса пристегнула ремни, проверила «Максим» и только потом решилась вздохнуть полной грудью.

Воздух, ворвавшийся в лёгкие, ледяной и чистый, как ключевая вода, мгновенным холодом выстудил все её прежние тревоги, заботы и мелкие мысли из суетной «земной» жизни. Остались только два крыла гидроплана, небесная лазурь и отчаянное, почти болезненное счастье — быть живой песчинкой в самом эпицентре опасной и прекрасной стихии, маленьким бликом на острие гигантской волны времени. Мир опять принадлежал только им — ей и пилоту этой хрупкой скорлупки, порхающей над бездной…

Мир, ещё минуту назад напоминавший разбитое зеркало, в осколках которого метались куски неба и воды, собрался воедино. Память отступила не сразу, а рывками. Она, словно репей, зацепившийся за одежду, не хотела уходить. На мгновение перед Василисой снова вспыхнуло другое небо: по дороге на Волноваху — низкое, серое, рваное, в котором не было ничего, кроме дыма и огня, и посреди — подбитая БМП, перекошенная, тяжёлая, как выброшенный на обочину чугунный утюг. Земля тогда содрогалась от ударов, а Василиса, зажатая внутри, сидела, не имея возможности даже дёрнуться, пока по броне били осколки и весь мир сузился до железной коробки, до собственного сбившегося пульса, до чёрного, бесконечного «сейчас», из которого нельзя выйти и негде спрятаться Но это «сейчас» отступало. Вместо него возвращалась летающая лодка — тесная, пропахшая её страхом и слезами, но живая в своей фанерной хрупкости, а ещё — небо над головой и море внизу, в подбрюшье.

Василиса внимательно посмотрела вперёд. Горизонт, этот великий усмиритель, снова прочертил безупречную линию, отделяя лазурь от индиго. Теперь, когда судорожная тряска оборвалась, море внизу простиралось во всём своём царственном покое. Громадные пенные гребни, казавшиеся сверху крошечными кружевными воротничками, медленно расплывались по иссиня-чёрной толще воды. Тени облаков, только что казавщиеся призрачными преследователями, превратились в мягкие бархатные пятна овнов, которые лениво пасутся на бескрайних водных пастбищах.

Василиса чувствовала, как, утихая, внутри неё оседает пыль пережитого стресса. Это напомнило ей детское состояние, когда однажды, после сильной лихорадки, слабость сменилась предвкушением покоя. Каждый её нерв ещё вибрировал в унисон с рокотом мотора, но это была уже не адреналиновая дрожь, а благородное трепетание струны. Она ощущала себя обмытой этим небом, очищенной от всего наносного.

Солнце, вырвавшееся из-за края кучевого бастиона, ударило в плоскости крыльев, превращая лакированное полотно в сияющее золото. Биплан уже не казался хрупкой игрушкой — он выглядел как древний солнечный бог, расправивший крылья над покорённой стихией.

Два часа моторного тарахтения в пустом небе, над безлюдной пустыней воды, где близость фронта стёрла паруса рыбачьих фелюг и баркасов, — и горизонт дрогнул. Из морской пучины, окутанные золотистой дымкой, медленно выплыли величественные горы Аджарии. Они замерли, как древние титаны, покрытые изумрудными лесами, а их подошвы лизала белоснежная пена прибоя. Дикая, первобытная красота берега надменно контрастировала с той смертельной игрой, что сейчас велась внизу людьми по его кромке.

— Приступаем к работе! — услышала Василиса ставший почти родным голос в переговорной трубе.

Стаховский заложил крутой вираж. Летающая лодка, накренившись, начала описывать плавные круги над прибрежными водами, высматривая в глубине тёмный, продолговатый силуэт притаившегося хищника. Охота началась.

* * *

(*) Перкаль — хлопчатобумажная ткань полотняного переплетения, изготовленная из некручёных нитей. Исторически перкаль использовали:

в судостроении (в т. ч. для парусов) во Франции в конце XVIII — начале XIXвека;

в авиационной промышленности в XX веке — для обивки частей самолётов (крыльев, корпуса).

* * *

Первая книга из серии «Император из стали» https://author.today/work/73583

уже поступила на склады «Озон», с 01 июля надеемся приступить к рассылке.

Заявка на предзаказ книги с автографом автора:

https://docs.google.com/forms/d/e/1FAIpQLScWaHdeQMuSjfSuPn0f6DDes67dt_dW1EEWhR04HKfNAGe7rw/viewform

Глава 17

Охота начинается

Винт гидроплана конструкции Дмитрия Павловича Григоровича, уроженца русского города Киева, выпускника Льежского политехнического и Петербуржского технологического, основателя и руководителя собственного авиастроительного завода, перемалывал черноморский воздух с тяжёлым, влажным рокотом. Чёрное море призывно нежилось под крыльями биплана, неправдоподобно спокойное, умиротворённое и даже праздничное, будто июльское солнце набросило на него кружевную мантилью со стеклярусом, и она блестела и дрожала на ветру. Линия горизонта далёкая и чистая, мерцала и манила мистической серебряной полоской, словно за ней начинался иной мир, сокрытый от глаз случайных соглядатаев.

Они летели так низко, что Василисе казалось — если бы море поднялось чуть выше, оно непременно коснулось бы фанерного брюха нахальной стрекозы. Корпус, окрашенный в тусклые военные тона, расталкивал мокрый воздух с упрямой, неуклюжей уверенностью машины, которой дано быть одновременно красивой и опасной. Плоскости крыльев — широкие, гнуто-натянутые, как паруса, — дрожали, опираясь кусочек солёного неба. Звенели и подрагивали растяжки. Мотор гудел, словно огромный, сердитый шмель.

Бакланы и чайки снимались с воды, чуть только тень гидроплана накрывала волну. Чайки вспархивали резко, всплескивая белыми крыльями, будто море бросало в воздух пригоршни пепла и снега. Бакланы, тяжёлые, солидные, с блестящими шеями, смотрели на рокочущую машину насторожённо и зло, как старые рыбаки, недовольные чужаком. Словно огромная шумная гагара вторглась в их владения, и птицы недовольно снимались с рыбных мест, ругаясь на своём бакланьем языке.

Василиса смотрела вниз с тем сосредоточенным любопытством, которое бывает у человека, впервые оказавшегося на увлекательном сеансе документального кино про зарождение отечественной авиации. Набегающий воздушный поток дёргал воротник реглана, забирался за пазуху, трепал выпавшую из-под шлема прядь волос, холодил кожу лица, но Василиса не замечала этих мелких неудобств. Её внимание было приковано к морю, к грядам прибрежных скал, к белым полосам прибоя у каменистых берегов, к горам, кажущимся в жарком мареве не грозными исполинами, а ленивыми китами, выброшенными на берег.

Она понимала, как обманчиво это спокойствие, знала по личному опыту, что война вполне может выглядеть как сейчас — тихим, красивым, умиротворённым утром. Кажется, ничто не предвещает беды,

Василиса всматривалась в вглубь волн до рези в глазах, переводила взгляд с одной водной полосы на другую, с колеблющихся бликов на тёмные просветы, с далёких прибрежных скал на колышущееся водное пространство, но не могла уловить ничего подозрительного. Где-то там, между сверкающей гладью моря и чёрной бездной, должна скрываться цель, ради которой они уже почти час кружат над этим пятачком моря, где, по всем расчётам, затаился враг… Но море молчало.

Капитан Стаховский, сидящий за штурвалом позади Василисы, был спокоен и сосредоточен. Он не крутил головой, не делал резких движений и вообще не проявлял никакой видимой активности, будто сам был частью машины. Как все опытные лётчики на войне, он не позволял себе эмоций, не удивлялся окружающим красотам и не выказывал неудовольствия безрезультатностью поиска. Стаховский внимательно держал курс, регулярно подправляя его так, чтобы удобнее было осматривать поверхность. Гидроплан ходил удлиняющимися восьмёрками: всё шире, всё дальше, рисуя в небе огромные знаки бесконечности, упрямо выискивая и не находя желаемое.

Зона поиска расширялась, а результата всё не было. Только море, солнце, слепящая голубизна, тихая дрожь горячего воздуха да горы Аджарии, опустившие свои подошвы в прохладу Чёрного моря. Их зелёные склоны, местами иссечённые серыми каменными прожилками, спускались к воде мягкими уступами. На дальних склонах белели редкие облака, цепляясь за вершины, как клочья ваты. С высоты можно было разглядеть узкие полоски дорог, крошечные селения, сады и рощи, и всё это дышало такой спокойной, земной жизнью, что сама мысль о торпедах, минах и подводной охоте казалась нелепой. Где-то там, у подножия гор, работали люди, созревали фрукты, скрипели колёса телег, смеялись дети, судачили в тени женщины, и всё это сосуществовало рядом с войной, не зная о ней или делая вид, что не знает.

Василиса поймала себя на странной мысли: будто это не они ищут подлодку, а подлодка ищет их, прячась под ослепительной красотой, как стилет под вышиванкой.

— Через четверть часа возвращаемся! — прокричал в переговорную трубу Стаховский.

Его голос наложился на гул мотора сухо и буднично. В его словах не было ни тревоги, ни сомнения — только точный расчёт человека, который знает цену времени.

Василиса, не сводя глаз с воды, поморщилась, хотя пилот этого, конечно, не видел.

— Почему так скоро? — спросила она, стараясь перекричать ветер.

— Топлива в обрез, — ответил Стаховский. — Если задержимся, до авиаматки не дотянем.

Она обернулась, посмотрела на его неподвижную фигуру, на шлем, на очки-консервы, из-за которых он казался родственником стрекозы, на очертания плеч под лётной одеждой. Мотор продолжал гудеть, корпус самолёта поскрипывал, а под ними всё так же лежала спокойная, равнодушная водная гладь, на которой не было ни единой определённой приметы врага.

Гидроплан снова лёг на расширяющуюся восьмёрку. Василиса, прищурившись, ещё раз принялась осматривать сверкающее, мирное и обманчивое Чёрное море. Она прижалась к краю борта, до боли вглядываясь в бесконечную синеву, которая сверху казалась монолитной и непроницаемой. Гидроплан грузно завалился на крыло, заходя на очередной изматывающий круг. Стаховский молчал, и это молчание давило сильнее рёва мотора: в нём читалось нарастающее раздражение человека, который привык верить приборам и глазам, а не женскому предчувствию.

«Думай, Вася, думай», — приказала она себе, зажмурившись.

В памяти, как старая колода карт, начали перелистываться страницы. Мемуары известных лётчиков, пожелтевшие страницы «Техники молодёжи», обрывки разговоров в папиной кампании, которые она слушала когда-то, затаив дыхание. Где-то там, в нагромождении морских баек, была запрятана крошечная деталь. Как они находили железных акул в эпоху, когда приборы дистанционного обнаружения субмарин казались сказкой из будущего?

Перед глазами всплыли слова какого-то ветерана, прочитанные вместе с остальным валом информации о подводниках: «Подлодка, она ведь такая грязнуля…»

Василиса открыла глаза и опять кинула взгляд на волны. Прямо под крылом чайка стремительно порхнула вниз и исчезла, разрезав водную гладь. Секунда, вторая, третья… Птица не появлялась на поверхности, но на том месте, где она ушла под воду, осталось едва заметное возмущение, крошечный след, который не успел сгладиться.

Её будто прострелило электрическим током от внезапной, кристально чистой догадки. Они искали объект: тень в глубине или стальной корпус на поверхности. Но на такой малой высоте блики солнца на волнах работали как зеркальный щит, скрывая всё, что находилось глубже метра.

«Надо искать не её. Надо искать то, что она оставляет после себя», — пронеслось в голове.

Василиса схватила раструб переговорной трубы и крикнула, перекрывая свист расчалок и едва не сорвав голос от волнения:

— Надо подняться! Иван Иванович! Выше! Здесь мы её не увидим!

— Выше? — донеслось недоумённое через гул. — Да с высоты мы и того меньше разглядим!

— Не лодку! — почти приказала она, и в её голосе зазвенела уверенность. — След! Мы будем искать её след! Мусор, пятна, муть со дна!

Стаховский недоумённо повернул к ней голову: — Что?.. — спросил, словно не расслышал.

Василиса обернулась назад, ближе к нему, преодолевая гул мотора и хлещущий в лицо ветер.

— Если подлодка идёт по мелководью, её винты, как гигантские миксеры, взбивают донные отложения. Они поднимают со дна муть, которая не оседает сразу, а тянется длинным хвостом за субмариной, — прокричала она.

Он бросил на неё быстрый взгляд, в котором читалаось удивление не столько сказанным, сколько уверенностью, с которой она это произнесла.

— Откуда вам известны такие тонкости? — возразил он строго, голосом следователя на допросе.

Василиса уже и сама не могла бы толком объяснить, откуда ей пришла в голову эта мысль — то ли из обрывков слышанных разговоров, то ли из той странной внутренней памяти, которая в последнее время всё чаще подсказывала ей вещи, будто уже однажды прожитые. Но мысль была ясной, почти зримой.

— Это же просто логика, Иван Иванович! — с горячностью ответила она. — Грязный след на мелководье оставляет любой баркас. Если подлодка нырнула на глубину или если она идёт по мелководью, винты должны мутить воду. С высоты это лучше видно, чем с поверхности моря. Бурый шлейф Даже если бы

Стаховский неожиданно хмыкнул. В этом хмыканье слышалось и осторожное сомнение, и готовность проверить чужую догадку — то, что отличает настоящего лётчика от упрямого дурака. Несколько секунд он ещё сосредоточенно вглядывался в водную поверхность, словно прикидывая, стоит ли тратить драгоценное топливо на очередную попытку поиска, потом коротко бросил:

— Держитесь.

Гидроплан задрожал иначе, напряжённее, и начал карабкаться вверх.

Море стало отступать и проваливаться. Только что оно было живой, близкой стихией, готовой плеснуть в лицо солью и брызгами, — теперь оно распластывалось внизу шире, ровнее, превращаясь в огромную карту, на которой свет, глубина и движение начинали читаться совсем иначе. Блики, мешавшие глазу на малой высоте, теперь дробились, полосы мелководья проступали светлее, песчаные банки выделялись бледными пятнами, а там, где дно уходило круче, вода слоилась густой бархатной синевой.

И почти сразу Василиса увидела след. Сначала ей показалось, что это просто неровность цвета, длинная размытая тень под водой. Но тень вырисовывалась слишком контрастно, была слишком мутной, слишком живой на фоне ясной прозрачности мелководья. Она тянулась неровным шлейфом, будто кто-то волок по дну гигантский плуг, перемешивая ил и песок. В одном месте след расширялся, расползаясь веером, в другом стягивался в более узкую, определённую полосу.

— Там! — почти вскрикнула Василиса, вытянув руку. — Левее! Видите?

Стаховский немедленно довернул машину.

Теперь и он увидел. Это было ясно даже по тому, как он подался к приборной доске и чуть накренил гидроплан, чтобы обеспечить более качественный обзор.

Бурый расплывающийся след тянулся строго на юг. Там, где лодка проходила раньше, ил уже успевал разойтись шире, мутное облако распухало и теряло очертания. Там, где она шла позже, след оставался плотнее, уже, свежее. Эта простая разница вдруг сделала невидимое видимым: почти безошибочно читалось направление движения.

Подлодка шла в сторону Турции. Прямо навстречу госпитальному судну.

Василиса напряглась. В известной ей, тщательно изученной и скрупулёзно описанной истории этой войны лодка никуда не уходила. Она таилась в засаде там, куда пришла накануне, терпеливо подстерегая в засаде свою жертву. Всё должно быть иначе!.. Всё уже однажды было иначе!..

«Скорее всего, это мы её спугнули!» — ужаснулась Василиса.

Следующая мысль была настолько морально тяжёлой, что Василиса буквально ощутила это физически… Или это гидроплан поднял ном и её вдавило в сидение?.. Может ведь случиться так, что уже их появление в этом месте и в это время изменило ход событий? Стремясь найти и обезвредить угрозу, они спугнули её, и теперь эта железная тварь ползла к новым приключениям, и Бог весть какими новыми бедами это грозит!..

Стаховский снова взглянул на часы, потом на приборы.

— Всё, — сказал он жёстко. — Хватит. Поворачиваем назад.

Василиса резко обернулась к нему: — Нет!

Капитан, кажется, не сразу поверил, подумал, что ослышался.

— Что значит — нет?

— Иван Иванович! — Она сама удивилась твёрдости собственного голоса. — *Лодка ушла из того квадрата, про который мы знали. Если мы сейчас вернёмся назад, обратно до атаки по нашему плавучему госпиталю можем не успеть, а следующий разведчик вообще её не найдёт — муть осядет, след потеряется!

Стаховский молчал, но она почувствовала, как он внутренне напрягся. Он не спорил — думал.

— Санитарный транспорт идёт своим курсом, — торопливо добавила Василиса. — Лодка следует ему навстречу. Если мы улетим, не успеем вообще никого предупредить об опасности! А уж помочь — тем более!

Море под ними было по-прежнему удивительно спокойным. Бурый след, казавшийся с высоты почти безобидным, неспешно указывал след субмарины. В этой тишине, в этой праздничной ясности дня всё сказанное прозвучало особенно зловеще.

Стаховский помедлил, спросил, сверля Василису взглядом — И что вы предлагаете?

Вопрос был сухой, почти служебный, но за ним стояло главное: он допускал, что ответ у неё есть.

Василиса глубоко вдохнула солёный, бензиновый воздух.

— Преследовать немцев не оглядываясь на топливо, — выдохнула она в переговорную трубу.

Сказала и коротко, резко обернулась к нему. Даже сквозь очки она поймала на себе его взгляд — тяжёлый, пронзительный, недоверчивый.

— Вы понимаете, что говорите?

— Понимаю. — Теперь, когда слова уже были произнесены, отступать было некуда. — Сколько сможем, надо тянуть за ней. Следить. Успеть к госпитальному судну раньше неё… Предупредить… Да что! — атаковать наконец!.. Может, получится её долбануть или хотя бы отпугнуть!

— А потом? — возразил Стаховский. — Когда кончится топливо?..

Василиса ещё раз быстро взглянула на зелёные склоны Аджарии, светлые полосы прибоя и улыбнулась: в 1916-м это была территория Российской империи!

— Берег рядом, — ответила она нарочито спокойно. — Там свои. Не пропадём.

Стаховский ничего не сказал. Только крепче сжал штурвал.

Гидроплан уверенно качнулся, словно и сам ждал этого решения от человека, который вёл его над морем. Несколько долгих секунд было слышно ровное, натруженное биение мотора да свист ветра в расчалках. Василиса смотрела проплывающий мимо берег, а Стаховский — вниз — на бурый след, который медленно, упрямо полз по мелководью, как дорожка от раны, которую нанесла этому мирному взморью стальная рыбина.

Если сейчас повернуть назад, всё ещё можно сделать по уставу — как требуется, правильно, разумно. Вернуться к авиаматке. Доложить. Дождаться приказа. Сохранить машину. Зато — потерять судно, бросить раненых! Война не любит опоздавших донесений…

Стаховский выдохнул так решительно, будто вместе с воздухом выпускал последние остатки сомнения.

— Ладно, — произнёс он наконец. — Посмотрим, кто кого переупрямит.

Не снижаясь, он повёл М-15 вдоль бурого следа — к югу, туда, где спокойное летнее море превращалось в линию фронта.

* * *

Историческая справка:

В реальной истории 1916 года 25 июня по старому стилю госпитальное судно «Вперёд» рано утром вышло из Батума в Трапезунд за ранеными. В 9:35 в 32 милях от Батума и в 2 милях от берега, напротив Ризе немецкая подводная лодка SM U-38 без предупреждения торпедировала транспорт. «Вперёд» затонул вскоре после атаки. На борту в момент гибели не было раненых солдат, но погибли семь человек: четыре матроса, кочегар, санитар, мальчик-доброволец и комендант судна — отставной контр-адмирал Альфред Вильгельмс.

В нашей истории оно идёт из Трапезунда в Батум с ранеными на борту, то есть в случае потопления риск многочисленных жертв увеличивается.

* * *

Ко дню России:

Покров над Троицей: https://author.today/work/218929

⚡️Потомки героев Куликовской битвы под стенами обители.

⚡️Закулисье Ватикана. Союз

⚡️Завещание Сергия Радонежского.

«Отечество падёт, когда церковь наша не сможет выставить на битву ни одного Пересвета…»

Книга вышла в печати. Бот заказа на Озоне: https://ozon.ru/t/0vAK1KG

Глава 18

Хенде хох, гады!

Рассекая лазурное тело Чёрного моря, вдоль берега тянулся едва заметный, упрямый мутный след от немецкой подлодки — коричневый, с чёрными проплешинами, будто кто-то провёл по аквамарину серую, дрожащую борозду. Стаховский уже несколько раз менял положение машины в воздухе, прикидывая угол солнца, плотность ряби, направление течения, и наконец нашел ту единственную высоту, с которой след подлодки читался особенно чётко и контрастно.

Она шла уверенно, как по линеечке, и только эта грязная полоска выдавала её движение.

— Держит курс, — коротко бросил Стаховский, не отрывая взгляда от воды. — Ещё немного, и выйдет к вероятной точке рандеву.

Море сделало плавный изгиб. Береговая мелководная зона кончилась внезапно, и вместе с ней исчез и след. Вода стала сумрачной, потемнела до индиго и больше не подсказывала направление движения. Подлодка растворилась в море, будто её никогда и не было.

Стаховский резко накренил гидроплан, пытаясь выхватить хоть малейший признак подводного хищника. Пусто.

— Потеряли, — констатировала с досадой Василиса, свешиваясь то с одного, то с другого борта.

— Не будем тратить время на поиски, — принял решение капитан. — Летим прямо к госпитальному транспорту. Если подлодка идёт на перехват, она объявится около него.

Василиса коротко кивнула. Идея была разумной. Простой и понятной, чтобы не тратить драгоценные минуты на слепое кружение над пустой водой. Стаховский уже развернул машину, когда Вася вдруг подалась вперёд и резко вскинула руку.

— Вижу!

Впереди, на фоне залитого солнцем сине-голубого среза горизонта, проступил силуэт госпитального судна. Белый корпус, красные знаки, медленный, тяжёлый ход — оно шло своим курсом, не подозревая, что совсем рядом притаился подводный охотник.

И сразу же, почти под самым крылом гидроплана, тёмным стремительным веретеном скользнула тень подлодки.

Стаховский стиснул зубы. Предупредить санитаров при таком раскладе уже не получалось. Если потратить хотя бы несколько минут на сближение, подлодка успеет выйти на торпедную дистанцию, а потом начнётся русская рулетка. В кабине повисла тяжёлая тишина, слышался только ровный гул мотора.

— Не успеем, — с тихой досадой, в унисон с мыслями капитана, произнесла Василиса

Стаховский не отвечал. Он смотрел то на корабль, то на тёмную полоску воды, где угадывался контур подводной лодки, просчитывал вероятность сорвать атаку противника на беззащитное госпитальное судно.

— Приготовиться к атаке, снять предохранитель с бомбового привода! — скомандовал он, резко отдавая штурвал от себя. — Помните, как действовать?

— Да, конечно! — поспешно ответила Вася, выдёргивая чеку из первого рычага. — По команде сбрасыватель до упора на себя, проверить визуально сход боеприпасов с бомбодержателей, отчитаться «Бомбы сброшены».

— Правильно, сударыня, — одобрительно кивнул Стаховский, — теорию вы сдали… — И озабоченно добавил, переключая внимание на цель: — теперь практика…

Гидроплан на долю мгновения завис над морем, а затем скользнул вниз, закладывая стремительный вираж.

Солнце, словно испугавшись, скрылось за облаком, и в это мгновение море показалось Василисе отлитым из тяжёлой ртути — маслянистым, обманчиво спокойным, скрывающим в своих складках первобытную безжалостность мезозойских рептилий. По самой кромке этого спокойствия скользил плавучий госпиталь. Он выглядел на этой свинцовой глади видением из другого мира. Белоснежный корпус казался почти невесомым, как лепесток лилии, случайно упавший в пруд. По его бортам горели, словно открытые раны, жирные красные кресты. Они были так ярки, так вызывающе чисты, что взгляд невольно останавливался на них и любовался, как успокоительным знаком надежды и спасения. Корабль шёл почти беззвучно, баюкая в своих недрах сотни жизней, изломанных войной и болью, — хрупкий ковчег милосердия, верящий в святость своей миссии.

А в это же время, всего в двух милях слева по ходу, время застряло в эпохе динозавров. Подводная лодка просачивалась сквозь толщу воды, как яд по венам, как стылый ночной мрак, поднятый из пучин с потревоженной донной мутью. В противоположность сияющей белизне госпиталя, она была воплощением ночного мрака, поднятого со дна. Её скользящий, узкий силуэт напоминал хребет ихтиозавра, выслеживающего добычу или стилет бандита, крадущегося в темном переулке. Хищница высматривала жертву, выставив над водой свой стеклянный глаз, и в этом взгляде не могло быть сострадания — только расчёт траектории и сухая логика нанесения удара.

Белый корабль нес на себе печать веры в человечность, чёрный нёс смерть и был воплощением злой воли.

Расстояние между ними сокращалось с неумолимостью хода секундной стрелки. На палубе госпитального судна медсестра в накрахмаленной косынке на мгновение подставила лицо солнцу, не ведая, что прямо сейчас, там, внизу, под колышущейся зеркальной гладью Черного моря сработала защёлка торпедного аппарата. Чистота белого борта и беззащитность красного креста лишь ярче высвечивали прицельную сетку в окуляре перископа, превращая символ спасения в идеальную мишень, и только крохотная, упрямо рокочущая стрекоза в тёплом летнем небе над русской Колхидой оставалась единственным контраргументом акульим планам лощёного германского Marinegeneralstab и лично командующего Hochseeflotte Рейнхарда Шеера.

— Стрелок, приготовиться! — крикнул капитан, перекрывая рёв форсированного мотора.

Самолёт свалился в пике. Воздух завыл в расчалках, а перед глазами замелькала рябь, стремительно превращающаяся в свинцовое зеркало. Стаховский заводил машину прямо по курсу лодки.

— Сброс! — скомандовал он, повинуясь только ему известному чувству своевременности бомбометания.

Вася рванула рычаг до упора. Металл сухо щёлкнул, и машина вздрогнула, избавляясь от смертоносной тяжести. В ту же секунду Стаховский энергично потянул штурвал на себя, выводя лодку из глубокого нырка. Корпус затрясся, хвост повело, воздух наполнился гулом, а море, только что закрывшее собой весь обзор, вдруг исчезло, уступив место прозрачной синеве неба.

— Есть! —крикнула Вася, свесившись за борт и не отрывая взгляда от воды. — Бомбы сброшены!

С высоты полёта процесс бомбометания выглядел как рождение пугающе мощного природного феномена. В миг, когда боеприпасы коснулись лазурной глади, поверхность разлетелась жизнерадостными брызгами. Потом невыносимо долго потянулись секунды — первая, вторая, третья… И вдруг вода словно содрогнулось от ужаса. В морской толще вспыхнуло призрачное, мертвенно-белое сияние, обозначающее точку детонации, и мгновение спустя из глубины поднялся купол кипящей пены. Он вырос над волнами подобно вершине айсберга. Струи воды выстрелили вверх на несколько метров, формируя шляпку водяного гриба. В его основании собралась жгутами белая мантия, а верхушка рассыпалась миллионами тяжёлых капель, которые на

Когда водяной столб осел, на месте взрыва остался округлый «шрам» — кипящее пятно, окружённое концентрическими кругами мутной пены. Море в этой точке казалось вывернутым наизнанку. Этот вид пугал и завораживал: среди спокойного ритма волн зияла рана, нехотя заглаживаемая набегающими барашками.

Самолёт поднялся выше чопорных бакланов, и теперь с высоты отчётливо виднелось стальное веретено, по-прежнему упрямо ползущее к своей цели.

— Мимо! — огорчённо выдохнул в переговорную трубу Стаховский и кинул взгляд на госпитальный корабль. Там то ли не понимали, чем занят в воздухе юркий самолётик, то ли вообще не заметили его, но судно продолжало идти курсом на пересечение с подлодкой.

— Ещё раз! — напористо крикнул капитан Василисе. — Постараюсь подобраться поближе.

По бортам воздушного разведчика оставалось ещё два глубинных аргумента, но это всего на один залп — сбросить бомбы надо одновременно, чтобы не нарушить центровку.

— Есть, командир! — ответила в переговорную трубу Вася и сорвала вторую предохранительную чеку.

Гидроплан круто лёг в вираж, пейзаж за бортом разом перекосило: море встало стеной, небо — обернулось зияющим провалом, а мирное госпитальное судно, белое, безоружное, будто застывшее в собственной беззащитности, исчезло из виду за дрожащей стойкой крыла. Стаховский вёл машину твёрдо, уверенно, будто был с ней единым целым, руки слились со штурвалом, а корпус крепил собой всю эту ажурную деревянно-полотняную конструкцию, больше всего напоминающую стрекозу, упрямо спорящую с ветром и убийцами из Kaiserliche Marine.

Мотор ревел с натужным хрипом. Самолёт трясло так, что зубы щёлкали, как кастаньеты, но Вася, вцепившись в рычаг, старалась удерживать взгляд там, где за вспоротой поверхностью сизых волн угадывалось смутное, тёмное движение— упрямое присутствие хищного и опасного, что не собиралось отказываться от своего злодейского намерения.

— Сейчас… сейчас… — глухо бубнил Стаховский, словно не ей, а самой машине.

Гидроплан падал всё ниже и быстрее. Василиса закусила губу, не в силах вынести вида стремительно летящей ей навстречу воды. Она обернулась убедиться, всё ли в порядке с капитаном. Тот сидел, чуть сгорбившись, со взглядом, прикованным к одной только ему понятной точке. Его лицо застыло, стало жёстким, словно вырубленным из дерева, и только глаза под очками-консервами, сузившиеся до тёмных щелей, жили отдельной, лихорадочной жизнью.

Внезапно море впереди дрогнуло. Не от ветра, не от волны. Будто под самой поверхностью тяжело повернулось огромное тело. По воде пошла странная ломкая рябь, и среди пены на миг выступила тёмная, почти чёрная штанга, тут же скрывшаяся снова, оставившая на волнах борозду от перископа.

— Вижу! — выкрикнула Вася.

— Давай!

— Сброс! Бомбы ушли!

Стаховский не отвечал. Он уже изо всех сил тянул штурвал на себя, преодолевая силу притяжения планеты.

Гидроплан выровнялся, лихо понёсся над самыми волнами и на кратчайшее мгновение для Василисы всё слилось в один оглушительный аккорд чувств: ревущий мотор, хлещущий в лицо ветер, соль на губах, блеск воды, резкое движение рычага. Она не могла видеть, что там творится за спиной, но почувствовала, как охнула бездна, принимая в себя высвободившуюся энергию взрывчатки, и уже знала, что за этим последует — пена, фонтан, брызги и медленно оседающий в волны «айсберг» подводного взрыва.

Они рванули вверх. Самолёт снова затрясло, хвост дёрнуло, будто его опять схватила невидимая рука. Потекли томительно долгие секунды. Ничего не происходило, только море катало внизу тяжёлые складки волн. Госпитальное судно продолжало идти, как по линейке, а сердце колотилось так, что, казалось, заглушало даже рокот мотора.

Вдруг вода вздыбилась. Не одним столбом, как прежде, а длинным, пологим холмом, словно море выдохнуло долго сдерживаемое негодование. По поверхности пошли ломкие расходящиеся круги, и между ними, тяжело, неохотно, начала подниматься тёмная громада. Сначала — едва заметный овал рубки, словно гигантский тевтонский шлем, потом — длинный, мрачный корпус, покрытый полосами струящейся воды и клочьями пены, широкий и блестящий, как спина кита. Море вокруг подводной лодки бурлило, захлёбывалось, и казалось, будто волны, наталкиваясь на сталь, вскипали от ярости.

На госпитальном судне наконец-то заметили опасность, на вахте тревожно и часто зазвенел корабельный колокол, а через минуту транспорт начал медленно, неохотно отворачивать, меняя курс и увеличивая ход. Дым из его труб повалил гуще — механики в котельном отделении не жалели угля.

Подлодка всплывала медленно, неохотно, как огромный дракон, которого разбудили и вынудили выбраться на поверхность. Внешне на субмарине не было никаких повреждений, винты её молотили воду, образуя чёткий белёсый след, лодка держалась на воде идеально ровно, без дифферента и без заваливания на бок, и шла к санитарному кораблю неимоверно шустро. Василиса, не отрывая глаз от подводного хищника, пыталась обнаружить хотя бы какой-то след бомбометания — масляное пятно, дым, вмятины, но ничего не находила, зато увидела другое — то, чего они больше всего опасались.

У тонкого лисьего носа субмарины вскипело облако ослепительно белой пены, словно чудовище сделало резкий выдох. Из этого бурлящего хаоса вырвалась стремительная стальная сигара, выброшенная в воду невидимым пращником: она прорезала волны, оставляя за собой идеально ровную кильватерную дорожку, словно свежий шрам на теле океана. Пенный росчерк, прямой и безжалостный, устремился к госпитальному судну. С высоты торпеда выглядела как стрела, за которой тянется шелковая нить. Море у торпедного аппарата ещё волновалось узорами из пузырьков воздуха, напоминающими рассыпанный жемчуг, в то время как сама самоходная мина уже набрала крейсерскую скорость в 30 узлов, оставляя за собой морозный белый шлейф.

— Командир! Торпеда! — заорала что есть мочи Василиса, схватившись за ручки «Максима».

Стаховский гораздо раньше всё увидел сам и гидроплан уже перешёл в пологое пикирование. Торпеда почему-то никак не могла уйти под воду. Она шла, зарываясь носом в набегающие волны и вновь безвольно выпрыгивала на поверхность.

— Огонь в створ кильватерного следа! — скомандовал он. — попробуй повредить рули или винты.

Пулемёт Василисы заговорил длинными, захлёбывающимися очередями. Пули взбивали каскады брызг там, где предположительно находилась корма стальной сигары.

Торпеда скользила по поверхности моря ровно, нагло, и от этой её бесстрастной целеустремлённости становилось страшно. Она не металась, не сбивалась, не искала — просто приближалась, как приговор, написанный тевтонским готическим шрифтом на бирюзовой черноморской воде. Госпитальное судно казалось беззащитным большим белым храмом, решившим спрятать за своими стенами всё живое, что ещё не успело умереть. На палубе уже заметили приближение опасности: там, отчаянно жестикулируя, метались фигурки, кто-то, кажется, пытался что-то кричать, но гул мотора и ветер рвали звуки в клочья.

Пули

Василиса стиснула зубы до боли. Вся её фигура, напряжённая и худая, казалась вытянутой струной. Она вела огонь короткими очередями, стараясь угадать тот самый миг, когда торпеда окажется на линии прицела. Но самолётик болтало, и стальная сигара, уже набравшая ход, никак не хотела попадать в прицел: в ней было слишком мало видимого, слишком много смертоносной скорости. Только пенный, жемчужно-белый след её, безошибочно выдавал местоположение торпеды и направление её движения.

С тяжёлым рокотом гидроплан вынужденно проскочил непокорную цель и Стаховский сразу отвернул в сторону, чтобы случайно не врезаться в охраняемый корабль. Плавучий госпиталь уже развернулся к немцам задом, к берегу передом, и самоходная мина в считанных метрах проскочила вдоль борта судна, бессильно уходя на циркуляцию под воздействием кильватерной струи из-под винтов.

— Промазали! — радостно завопила Василиса, вскидывая вверх руки.

Но в этот же момент рядом с бортом госпитального корабля вырос белёсый фонтан, и сквозь гул винта по ушам низко и басовито ухнуло. Стрешнева посмотрела назад и увидела, как на палубе подлодки расцвёл огненный тюльпан, и сразу же по волнам уже недалеко от другого борта плавучего госпиталя с невыносимой жестокостью ударил второй снаряд. Третий прошёл выше палубы, разорвал воздух над трубой и, взметнув воду, шлёпнулся в море далеко впереди по курсу. Сразу грохнул ещё выстрел, потом следующий — уверенно, с холодной расчётливостью ложась всё ближе и ближе к беззащитному пароходу. Командир подлодки явно желал выполнить приказ, ради которого его субмарина проделала такой длинный путь. Плавучий госпиталь ушёл из зоны уверенного поражения торпедами, но для 105-мм корабельной пушки дистанция стрельбы была вполне комфортной, можно сказать — пистолетной.

Стаховский чуть не царапнул крылом по волне, в низком вираже разворачивая машину в сторону подлодки. Расстояние составляло больше километра, нечего было и думать о прицельной стрельбе с такой дистанции, но задача была хотя бы напугать, хотя бы сбить прицел.

Василиса, уже ничего не видя, кроме чёрной точки вражеского орудия, вдавила гашетку до предела. Пулемёт зарычал, рассыпая горячие гильзы. Они бились о стойки, катались по полу, подпрыгивали в дрожащем коробе. Воздух наполнился едким запахом сгоревшего пороха.

Ещё доворот. Пулемёт снова затрещал короткой очередью и замолк, расстреляв полностью ленту, но немецкий расчёт пригнулся, ушёл с линии огня, рассыпавшись по палубе, потерял темп, и этого было достаточно, чтобы следующий орудийный выстрел так и не прозвучал.

Василиса рванула крышку короба с такой силой, что едва не сорвала ногти. Пальцы, липкие от масла и пороховой копоти, подчинялись голым инстинктам. Новая лента, тяжёлая и холодная, змейкой скользнула в приёмник.

— Быстрее! — проревел Стаховский, заглушая свист ветра. — Сейчас очухаются!

Василиса не ответила, с силой захлопнула крышку, дёрнула ручку затвора. Хруст металла в этот миг показался ей громче пушечного выстрела. Немцы у орудия подлодки уже успели оправиться от замешательства: один из артиллеристов вцепился в маховик, разворачивая ствол пушки навстречу нахальному самолётику.

Стаховский хирургически-точным движением тронул штурвал, выровнял машину, создавая максимально комфортные условия для стрельбы. Василиса приникла к прицелу. Ей казалось, что она могла различить лица людей на палубе — искажённые напряжением, серые на фоне тёмной стали, но это было невозможно — расстояние было явно больше двух сотен метров, когда пальцы привычно вдавили гашетку и «Максим» зашёлся в яростном, сплошном треске.

— Получайте, сволочи! Хенде хох, гады, — кричала Вася, подметая свинцом железный хребет хищницы.

Свинец распорол пространство между небом и водой. Длинная, кровожадная очередь прошила палубу подлодки, выбивая искры из ограждения рубки и самого орудия. Фигурки у пушки буквально смело с палубы; те, кто не успел прыгнуть в люк, повалились на железный настил, сражённые свинцовой метелью. Расчёт орудия перестал существовать как скоординированное целое — кто-то откатился к борту, кто-то остался неподвижно лежать на стальных листах.

Стаховский дёрнул штурвал на себя, уводя машину в небо. Тяжело дыша, он оглянулся: орудие на подлодке замолчало, сиротливо задрав ствол в пустоту. Над палубой субмарины вился сизый дымок, а госпитальное судно, белое и гордое, медленно разворачивалось, уходя прочь от места несостоявшейся казни в сторону береговых батарей. Задача была выполнена ценой полного исчерпания топлива на форсажных виражах.

Двигатель чихнул, пропустил такт и внезапно смолк. В наступившей тишине был слышен только свист ветра.

— Ну что, сударыня, — Стаховский вытер пот со лба, перехватывая штурвал поудобнее, — помнится, вы предлагали не обращать внимания на расход топлива? Ну-с, а теперь топливо обратило внимание на нас…

Гидроплан плавно коснулся воды, запрыгал по волнам и замер в полумиле от того места, где только что решалась судьба плавучего госпиталя, аккурат между ним и подводным охотником. Теперь они сами превратились в заманчивую мишень на безбрежной водной глади.

— Недалеко же мы отбежали, — нервно усмехнулась Василиса, глядя приближающуюся стальную хищницу.

Подлодка не спешила. Ей больше не нужно было прятаться и торопиться. Она приближалась медленно, лениво и уверенно. Вода от её бортов расходилась тугими тёмными валами.

— Надо же, какие обидчивые, — усмехнулся Стаховский, — не стали уходить. Кажется, сильно огорчились…

— Ух! — примерно в полусотне метров от гидроплана в воздух взвился фонтан воды от разрыва снаряда. Германский капитан, рассвирепев, решил уничтожить настырное насекомое, испортившее ему охоту.

Стаховский резко дёрнул штурвал, будто мотор ещё мог откликнуться на его призыв, но машина только жалобно качнулась на волне.

Василиса обхватила пальцами ручки пулемёта, хотя прекрасно понимала, что это практически бесполезно. Полмили — почти километр на неустойчивой платформе, качающейся на волнах, не внушали особых надежд на точную стрельбу, однако молчать было ещё хуже, и, аккуратно выставив прицел, Василиса нажала на гашетку.

Пулемёт затарахтел яростно и торопливо, будто сам понимал, что времени на раздумья не осталось. Первая очередь легла далеко слева, вспоров серую воду цепочкой белых всплесков. Вторая прошла около самого борта. Третья ударила по рубке, и на тёмном боку подводного охотника вспыхнули сухие, злые искры.

— А вот это им не понравится, — процедил сквозь зубы Стаховский.

Словно в ответ, с лодки рявкнуло орудие. На этот раз снаряд лёг совсем рядом. Гидроплан встряхнуло так, что поплавок тяжело шлёпнул по воде, а на Василису обрушился холодный солёный душ. Она отфыркнулась, смахнула мокрую прядь с глаз и снова вдавила гашетку. Лента

— Точно не нравится! — выдохнула она удовлетворённо.

Радость прожила не больше секунды. Чёрный ствол орудия расцвёл ярко-жёлтым цветком, море прямо перед гидропланом встало на дыбы, поднявшись на несколько метров и накрыло экипаж всей своей оглушительной массой.

* * *

Пока готовится продолжение:

Пари с генералом, война с дядей за наследство и запуск типографских станков. Корсет и предрассудки — не помеха для той, что не боится испачкаться в краске! https://author.today/work/552993

Глава 19

Почему надо спасать врачей?

Сорвав с лица залитые водой очки и отфыркавшись, Василиса увидела, как задрался нос летающей лодки, делая невозможной пулемётную стрельбу, как скрывается в волнах пробитый левый поплавок, как вода через невесть откуда взявшуюся пробоину неудержимо забирается внутрь, и машина медленно, но неотвратимо кренится с дифферентом на корму.

А потом немецкая пушка ещё раз плюнула огнём, и Стаховский навалился на Васю всем телом, прижимая ко дну. Удар пришёлся с кормы. Воздух разорвал треск рвущейся перкали и сминаемой фанеры. Хвост гидроплана словно гигантской рукой выломало и отбросило прочь вместе с клочьями полотна и дождём щепок. Машина волчком завертелась на воде, и обоих швырнуло на переборку. Мир в то же мгновение превратился в грохот, кипящую пену и острый запах бензина.

Когда звон в ушах чуть отступил, Василиса поняла, что кричит, оглушённая взрывом

— Тонем!

Это и без слов было понятно. Гидроплан глубоко сел в воду, разбитое крыло безвольно распласталось по поверхности. Стаховский, отпустив Василису, дёргал что-то под приборной доской, попутно вытирая рукой кровь, сочившуюся из рассеченного лба.

Подлодка приближалась. Орудие больше не стреляло. Субмарина просто шла прямо на них, уверенная в близкой и однозначной развязке. 700 метров, 500, 300…

И в эту короткую паузу Василиса увидела, как из-за кормы подводной хищницы, в небе появилась скромная, но быстро растущая точка

— Это кто ещё?.. — насторожилась она.

Стаховский прищурился, всматриваясь в дрожащую даль.

— Похоже, у нас появился ещё один участник фуршета, — прошептал он, зажимая рану на лбу платком. — И очень бы хотелось надеяться, что он на нашей стороне.

На подлодке тоже заметили нового комбатанта, и людям на палубе он не понравился. Они засуетились, забегали, один за другим ныряя обратно в чрево субмарины.

Стаховский выпрямился.

— Это Жорж! — произнёс он, не веря своим глазам.

Даже без мотора, даже на дрейфующем разбитом гидроплане он вдруг снова почувствовал в руках управление — не машиной, а тем мгновением, которое превращает поражение в победу:

— Чёртушка! Успел! Нашёл!

На подлодке включила ревун, срочно набирая балласт, но погрузиться она уже не успевала — сверху на неё пикировал гидроплан поручика Северского.

— Давай, Жорж! Давай! — заорала Василиса.

Воздух завибрировал от рёва авиадвигателя. Северский падал камнем, превращая свой самолётик в хищную птицу, нарисованную у него на фюзеляже. К работе двигателя присоединился треск пулемётной очереди, расчерчивая водную гладь и тело подлодки пунктиром свинца. Немецкие матросы, не успевшие скрыться в люке, были обречены. Один повалился навзничь, другой плюхнулся за борт. «Скопа» Северского неслась на них, желая пронзить водного стального дракона своим острым клювом пернатого хищника.

— Смотри, бомбы! — крикнула Василиса, вскакивая во весь рост.

От самолёта поручика отделились две черные капли. Они казались совсем крошечными, но их траектория была безупречной. Стаховский инстинктивно пригнулся, увлекая с собой Стрешневу и прикрывая ей голову своей рукой.

Грянул двойной взрыв. Один — глухой, подводный, будто морская бездна схлопнула челюсти; второй — резкий, огненный, на палубе субмарины. Водяной столб взметнулся рядом с бортом подлодки, высокий и белый, как кладбищенский обелиск, а рядом с ним вспухла рыжая вспышка, сделав на мгновение мокрый металл почти белым.

Каскады брызг опали не сразу. Они оседали медленно, словно не желая открывать завесу над происходящим. Но когда водяная пелена и дым расступились, стало видно: германская подлодка уходит под воду. Не тонет, а управляемо погружается, поспешно, неловко, как зверь, которого ударили, и он спешит скорее скрыться в своей норе. На палубе за рубкой ещё метались спасшиеся от бомб люди, но перед ними уже безжалостно захлопнули и задраили люки, ибо «орднунг» приказывал действовать молниеносно, невзирая на потери. Палуба уходила из-под ног опоздавших. Солёная вода, холодная и равнодушная, смывала их с последней опоры.

Ударная волна докатилась до замершего гидроплана Стаховского потоком горячего ветра, но это было не страшно, а наоборот — радовало и воодушевляло. Весы качнулись в пользу морской авиации России.

— Знатно их Жорж напугал! — удовлетворённо хохотнула Василиса

— Да нет, — Стаховский, обернувшись назад, кивнул ей в сторону госпитального судна.

Из-за силуэта плавучего госпиталя, белого, почти слившегося с облаками на горизонте, выметнулся юркий эсминец с андреевским флагом. Он шёл на всех парах, и в его стремительном появлении виделось что-то от театрального выхода мстителя в финальном акте драмы. Но это был не герой кукольного представления, а серьёзная и беспощадная военная машина. Стремительной и худой, эсминец напоминал кавказский кинжал — узкий, быстрый и смертельно опасный. Форштевень боевого корабля резал воду, будто вспарывал живую плоть моря. Серый, местами выгоревший борт, исхлёстанный ветрами, покрытый потёками ржавчины, похожими на засохшие слёзы железа. Над палубой дрожали от напряжения тонкие мачты и снасти. Скошенные дымовые трубы, тёмные, как жерла подземных кузниц, густо выбрасывали мазутный дым, и он стлался над волнами длинным траурным шлейфом. На баке вокруг корабельного орудия копошились матросы. 102-миллиметровая пушка, строгая и аскетичная, лишённая даже противоосколочного щитка, с тонким, вытянутым вперёд как жало осы стволом, казалась непропорционально маленькой и лёгкой на фоне стального клёпаного корпуса.

Первый выстрел из носового орудия вспенил воду позади субмарины, второй и третий белыми всплесками легли впереди подлодки. Эсминец приближался к ней с такой уверенной, почти оскорбительной стремительностью, словно не сомневался: этот подводный зверь уже пойман в его невидимые силки.

Германский капитан цур зее, по-видимому, быстро понял, чем грозит промедление, и принял тяжёлое для себя решение не ждать членов команды, не успевающих вернуться в чрево корабля. Корпус подлодки окружил пузырящийся след воздуха. Субмарина старалась уйти вниз, в свою привычную, спасительную тьму, туда, где она станет недосягаемой бесплотной тенью. Ещё мгновение назад державшаяся на поверхности с упрямым, хищным достоинством беспощадного оружия,

Германская охотница погружалась с отчаянием грабителя, застигнутого с поличным на месте преступления. Сначала в бурлящую пучину погрузился острый нос. Корма ещё несколько секунд неподвижно висела над водой, потом и она начала быстро оседать. Субмарина исчезала по частям, будто кто-то медленно затягивал её под бирюзовую ребристую крышу моря, будто сама морская глубь распахнула пасть, чтобы поглотить в металлического зверя.

Русский эсминец добрался до врага, когда волны уже сомкнулись над боевой рубкой и на месте погружения оставались водовороты, хлопья пены, да разорванная маслянистая гладь, бликующая на волнах. Не останавливаясь и не пытаясь изменить курс, кораблик шёл на таран. Турбины выли в стальном чреве, содрогая корпус, палуба мелко дрожала, нос упорно вгрызался в волну. Белая пена вскипала у форштевня, словно море в ужасе пыталось удержать летящий вперёд металлический таран, но уже не могло его остановить.

В последующем стремительном ударе не было ничего впечатляющего. Казалось, что эсминец на всём ходу налетел на мель — его нос вдруг задрался вверх и медленно, со стоном покорёженного металла осел обратно в воду. На двухметровой глубине форштевень врезался в рубку лодки, как топор в сырое дерево. Море поглотило отчаянный скрежет разрываемой и сминаемой стали. На миг оба корабля словно срослись в уродливом немом объятии.

Доработав винтами, эсминец проскочил дальше, оставляя за кормой вскрытый корпус германской подлодки, где вода продолжала кипеть от рвущегося из субмарины воздуха.

Эсминец ушёл на циркуляцию, сбрасывая ход. Его трубы ещё дымили, как ноздри разъярённого быка. На полубаке суетились матросы, высматривая за бортом уцелевших. Но корабль уже выходил из режима берсерка и напоминал теперь рабочий клинок, вкладываемый в ножны после горячего короткого поединка.

И подо всей этой людской суетой, под дымами труб, под пеной на месте тарана, под разошедшимся на волнах густым масляным пятном безмятежно плескалось море. Огромное, невозмутимое, древнее. Оно принимало и немецкую сталь, и русскую ярость с одинаково холодным величием. Оно уже помнило столько смертельных битв, что не видело причин для волнения и спокойно, деловито, в глубине под солнечной рябью закрывала над схваткой тяжёлую, зеленовато-мрачную дверь забвения.

— Ну вот, — облегчённо выдохнула Василиса, не отрывая глаз от эсминца, — пришли водоплавающие и испортили нам весь абордаж.

Стаховский непонимающе посмотрел на неё, на корабль, на место затопления вражеской подлодки и вдруг захохотал, зажигательно и громко, как смеётся человек, только что переживший смертельную опасность, но уже осознавший, что ещё какое-то время сможет топтать эту грешную землю и бороздить безгрешное небо.

А Северский как раз в это время заложил крутой вираж и шёл к ним на бреющем полете. Его машина покачивала крыльями в победном приветствии. Жорж высунулся из кабины, сияя белозубой улыбкой.

Стаховский внезапно почувствовал, как внутри его разом ослабли туго натянутые адреналиновые струны. Рука, секунду назад крепко державшаяся за борт, стала вдруг тяжёлой и чужой. Нога, которую он ещё пытался не тревожить, напоминала о себе резкой, живой болью. Он невольно задержал дыхание, стиснув зубы и на миг зажмурился Море качнуло их посудину, и вместе с ним качнулось что-то в нём самом — ослаб тот волевой стержень, который держит человека, не позволяя его организму признаться, что ему больно, что он тоже смертен.

— Сударыня… Как вы? — проговорил он мягко, и в этом слове не осталось командирской твердости, а было странное удивление, почти растерянность, как у человека, который слишком долго шёл вперед, не замечая, что в сапогах хлюпает не только вода.

Василиса не сразу ответила. Она сидела на бортике полузатопленного гидроплана, опустив ноги в плещущееся море прямо внутри кабины и смотрела на него сквозь дрожащую в глазах пелену, где всё чуть расплывалось, будто мир обмакнули в утренний туман.

— Хорошо, Иван Иванович, — тихо ответила она, — теперь хорошо…

Её охватила просто усталость — вязкая, победившая страх, но ещё не успевшая стать болью. Хотелось закрыть глаза и уйти в темноту тёплого блиндажа, как уходит из промозглого окопа сменившийся караул. Воздух вдруг сделался почему-то слишком плотным, и каждый вдох стал требовать титанических усилий. Гул в голове, похожий на дальний артиллерийский рокот, начал усиливаться с каждой секундой, распухал, тормозил мысли, смешивал в единое целое шум мотора, плеск воды и гулкий стук собственного сердца. Чудилось, будто далеко кто-то настойчиво бьёт в огромный бронзовый колокол и звуки его повисают прямо над её головой. Азарт, этот яростный спасатель, который еще мгновение назад нёс её на своих крыльях, неохотно отступал, и его замещал откат — холодный, суровый, беспощадный.

Стаховский попробовал привстать, но в ноге отозвалась такой болью, что он стиснул челюсти и рухнул на сиденье, покрытое водой. Во лбу у него, под полосой засохшей крови, дергалось и пульсировало что-то горячее. Он почувствовал странное, немое, унизительное бессилие — тело отказывалось подчиняться.

Василиса медленно подняла лицо. В её взгляде ещё мелькала недавняя, победная искра — упрямая, живая, дерзкая, но она уже меркла, как свеча на ветру.

— Мы сделали их, командир, — сказала Вася с усилием, словно эти слова пришлось клещами выдирать из неё.

Именно в этот момент море, до сих пор державшее их на ладони, решило напомнить, что благосклонность его не вечна. Летающая лодка дрогнула, глубже осела в воду, и в пробитый корпус через борт с новым жадным звуком хлынула морская вода.

Василиса почувствовала морские объятия всей кожей: палуба провалилась под ногами, а свет вдруг стал плоским, далеким. Небо, море, металл, кровь — все слилось в одно блёклое полотно. Стаховский что-то говорил ей, но слова уже проходили мимо, не задерживаясь. Она видела только его лицо — серое, напряженное, с кровавой раной на лбу — и понимала с удивительной ясностью, что он так же вымотан, так же держится из последних сил, как и она.

А потом перед ней, точно из тумана, начал подниматься борт плавучего госпиталя. Сначала — белая полоса. Потом — высокая стена корпуса, мокрая, строгая, добросердечная. Красные кресты вспыхнули перед глазами, как знаки спасения. Она ещё различала крики, бегущие фигуры, протянутые руки, но всё это уже происходило словно не снаружи, а в глубине сна.

Её подняли. Чьи-то ладони осторожно, но твердо подхватили под плечи и под колени. Мир качнулся и окончательно утратил очертания. Василиса лишь почувствовала, как холодный воздух на миг полоснул лицо, как потом его сменил запах чистой

Палуба ушла вниз, свет сузился до одинокой звезды, а следом и она ушла. И перед тем, как сознание окончательно отпустило её, Василиса успела подумать, как хорошо и правильно спасать врачей, потому что они сразу же могут отплатить взаимностью.

* * *

1917-й год. Время собирать камни и бросать их в самодержавие. Наш герой, попавший из ХХI века в водоворот революционных событий, помнит:

ничто так не дискредитирует власть, как гнилость и трусость элиты, никогда не творится столько подлости, как в борьбе за справедливость. Осталось правильно распорядиться знаниями. Это только в сказке добро побеждает зло, а в жизни зло побеждает другое зло и становится добром. «Эпоха перемен» III часть https://author.today/work/173639

К великому сожалению, люди плохо себе представляют силу, заключенную в них. Читая слова Священного писания «Бог сотворил по своему образу и подобию», даже не задумываются, что подобие Всевышнему означает дарованную способность создавать невозможное и преступать непреодолимое. Пользуются этим даром всуе, разбрасываются, творя не дела, но делишки. Некоторые осознанно, но большинство — невольно, не ведая про то, как их слово отзовётся… «Эпоха перемен» II часть: https://author.today/work/159747

«Человек, любящий своих ближних, человек, ненавидящий войну, — должен добить врага, чтобы вслед за одной войной не началась другая.» (генералиссимус Александр Суворов). Эпоха перемен" I часть: https://author.today/work/144167

Историческая драма, боевик и политический детектив. История Отечества в биографии героя нашего времени. Период — с 1985–2019.

Глава 20

Круги на воде

Сознание возвращалось так же, как оркестр начинает настраивать свои инструменты перед концертом: сначала слышится робкий посвист флейты, потом просыпается скрипочка -одна, вторая, третья, — и вот уже в вязкой тишине проступает осторожный басовый ритм, и сразу несколько инструментов пытаются сыграть пару пробных тактов. Где-то внутри, за закрытыми веками и тяжелой пеленой, забрезжило ощущение присутствия в этой реальности, и одновременно проснулась память, пытающаяся восстановить хронику событий за последние несколько часов до глубокого вязкого обморока.

Она лежала неподвижно, прислушиваясь к тому, как все четыре земных измерения вокруг неё медленно собираются по частям, словно ноты, разбросанные по отдельным, перемешанным между собой страницам партитуры, находят друг друга и становятся мелодией. Сначала пришло чувство лёгкости, понимание, что рёбра более не сдавливают стальные обручи и захотелось вдохнуть полной грудью прохладный, чуть горьковатый воздух открытого моря. Потом вернулось ощущение тела: тяжелого, чужого, не до конца послушного. И лишь после этого, словно последний аккорд, поднялось из глубины тихое, тревожное осознание собственной уязвимости и беспомощности.

Василиса лежала на широкой, удивительно мягкой кровати, укрытая лёгким одеялом, а рядом, совсем близко, в полутёмной стене был приоткрыт иллюминатор. Через него в каюту тянуло влажной свежестью моря и доносились знакомые корабельные голоса: резкие команды боцмана, короткий стук башмаков по палубе, глухая, ровная работа парового двигателя в глубине судна, металлическое позвякивание корабельной рынды — тот особенный, живой шум, из которого и складывается морская жизнь.

Вася медленно приподнялась на локте и огляделась, не сразу поверив увиденному. Каюта была не просто удобной — она выглядела роскошной, как покои в хорошем городском отеле, только теснее и вместе с тем изысканнее, будто каждый дюйм здесь был продуман с особым вниманием к комфорту и вкусу. Стены были обшиты полированным деревом тёплого, густого оттенка — то ли тика, то ли ореха, — и от этого всё пространство казалось благородным, тёмным, сдержанно-нарядным. На гладких панелях мягко мерцал свет от небольшой лампы, закреплённой в латунном держателе; её стекло было матовым, и она рассеивала свет не резко, а бархатисто, почти по-домашнему.

У изголовья кровати стояла узкая тумба с выгнутыми ножками и резной кромкой, а напротив — небольшой письменный столик с откинутой крышкой и аккуратным набором ящичков. На столе, помимо чернильницы и сложенной салфетки, лежал тяжёлый бронзовый колокольчик, рядом — фарфоровый графин с водой и стакан в серебряном держателе. У стены помещалось удобное кресло с высокой спинкой, обитое тёмной тканью с едва заметным узором, и маленький диванчик, на котором можно было бы сидеть часами, глядя в море. Всё здесь дышало достатком и порядком: не было ни одного лишнего предмета, но каждый предмет словно хотел подчеркнуть, что корабль может быть не только местом дороги, но и вполне уютным домом.

Василиса перевела взгляд выше и увидела узкую зеркальную вставку в деревянной раме, по бокам которой висели небольшие светильники с латунными плафонами. Над кроватью — аккуратная полка с несколькими книгами в твердых переплётах, а рядом, в тонкой рамке, гравюра с морским пейзажем, почти выцветшая от времени, но всё ещё изящная. Под ногами лежал плотный коврик, приглушавший шаги и придававший каюте ещё больше уюта. Даже шторы на иллюминаторе были не простыми: тяжёлые, из добротной ткани, они могли успешно скрыть помещение от света, сквозняка и постороннего взгляда.

Удивил комфорт, о котором мог мечтать лишь очень состоятельный путешественник, и эти удобства никак не хотели стыковаться с аскетичным предназначением плавучего госпиталя, где, по сути своей, все ресурсы должны быть направлены исключительно на помощь раненым. А тут — отдельное роскошное помещение, умывальник с медным краном, встроенный в нишу шкафчик для белья, аккуратный складной стул, даже небольшой поднос для еды с керамической посудой — всё это говорило о том, что каюта принадлежала кому-то особо зажиточному и знатному, привыкшему путешествовать с удобствами, какие только можно позволить себе в первой четверти ХХ века да ещё и во время боевых действий.

Из-за иллюминатора снова донёсся отдалённый звон, будто кто-то откинул металлическую крышку, и Василиса, окончательно ещё не пришедшая в себя, села в постели. В груди смешались тревога и удивление, а в голове бился один-единственный вопрос: зачем поместили её сюда, в эту шикарную пафосную каюту, больше похожую на кабинет, спальню и салон в одном флаконе.

Руки Василисы скользнули качественной ночной рубашке из хорошо выделанного хлопка. Ткань была плотной, добротной и приятной на ощупь, её хотелось гладить, она нежно и ненавязчиво облегало тело. Ощупывая мягкие складки материала, Василиса удвоила количество вопросов, пытаясь сообразить, когда её переодели и куда делась её лётная форма? Что с капитаном Стаховским? А гидроплан… Ах да, от гидроплана мало что осталось, но где вообще всё остальное?

Попытка

Это состояние было ей слишком хорошо знакомо. Такое же ватное бессилие и звон в ушах она ощущала, когда взрывная волна после близкого прилёта под Волновахой буквально вколотила её в землю, оставив после себя пустоту, гул, привкус крови во рту и дикие приступы головной боли и головокружения. Стрешнева стиснула зубы, борясь с приступом дурноты. «Значит, на старые дрожжи», — раздраженно промелькнуло в голове. Старая контузия напомнила о себе в самый неподходящий момент.

Видимо, ее возня и последовавший затем невольный глухой стон не остались незамеченными. Тяжелая дверь каюты бесшумно отворилась. На пороге появилась молодая девушка, на вид чуть младше самой Василисы. Строгий облик — темное платье, прикрытое идеально белым фартуком с красным крестом, и аккуратно повязанный плат — не оставлял сомнений в ее призвании. Сестра милосердия замерла на мгновение, внимательно всматриваясь в бледное лицо пациентки, а затем поспешила к кровати, бесшумно ступая по ковру.

Девушка подошла так тихо, что Василиса заметила ее только тогда, когда в воздухе тонко запахло чем-то аптечным — камфорой или карболкой. Лицо у сестры было свежее, почти детское, но взгляд — сосредоточенный, привычный к чужой слабости и страданиям.

— Не вставайте, пожалуйста, — сказала она мягко, но настойчиво. — Вам сейчас лучше не делать резких движений.

Василиса раздраженно поморщилась, больше от собственной беспомощности, чем от покровительственного тона незнакомки. Голова гудела так, будто внутри кто-то усердно бил в медный таз.

— Где я? — спросила она и сама услышала, как хрипло, не по-людски прозвучал ее голос.

Сестра посмотрела на нее с внимательной осторожностью, словно перед ней был не только больной человек, но и задача, требующая деликатности.

— На госпитальном судне, в каюте его превосходительства полковника Джепара Киджукая — ответила она, поправляя одеяло. — То есть не совсем полковника, но его так все зовут… Вас подняли с гидроплана. Вы были без сознания. Доктор сказал — оглушение, возможно, сотрясение.

Василиса медленно перевела взгляд на деревянные панели каюты, на узкий иллюминатор, через который пробивался блеклый серый свет, на аккуратно пристегнутые к стене металлические полочки и на тонкий стакан с водой у изголовья.

— А почему я в каюте, да ещё в постели у не совсем полковника и где моя одежда?

Сестра чуть заметно напряглась.

— А вы совсем ничего не помните?

— Последнее — как тонула…

— Вы, вероятно, еще не оправились, — осторожно сказала она. — Отдыхайте. Не надо себя утомлять.

— Прошу, — произнесла Василиса с таким страданием в голосе, что сестра милосердия дрогнула. Она мгновение опустила глаза, будто решая, стоит ли отвечать, и все же решилась:

— Вас с его превосходительством капитаном Стаховским действительно подняли из тонущего гидроплана. Прямо на палубе избавили от мокрой и окровавленной одежды, перевязали, проверили, нет ли скрытых повреждений и переломов. При первичном осмотре присутствовал его превосходительство, и узнав, что вы дама, решил загладить вину и предложить вам свою каюту. У нас на корабле всё равно нет палаты для женщин, а все свободные места уже заняты раненными.

В помещении повисла тишина.

— Простите, — прошептала Василиса, переварив услышанное, — а что за вину заглаживал превосходительство, размещая в своей каюте?

— Ну, как же! Он бросился помогать, спасать, начал вас раздевать… То есть освобождать от мокрой одежды, и тут выяснилось, что вы — не мужчина… Случился конфуз… Полковник был так решителен…

— Всё равно не поняла. Итак, он меня раздевает, узнаёт, что я — девочка, а не мальчик… И что?

— А вы ему так врезали! — неожиданно хихикнула сестричка, — и полковнику стало стыдно…

— До того или после того?

— Что, простите?

— Неважно… — Вася с усилием сглотнула тягучую слюну, — Это так, к слову.

Сестра милосердия кивнула, ловко, уверенно, не обращая внимания на качку, наполнила стакан, поднесла к губам Василисы и поддержала его так, чтобы та могла сделать несколько осторожных глотков. Вода была прохладной и удивительно вкусной. Василиса почувствовала, как головная боль понемногу отступает вместе с сухостью во рту.

— Его превосходительство — врач? — задала Василиса ещё один вопрос, промочив горло.

— Нет, но он закончил фельдшерские курсы и имеет право оказывать первую помощь.

— А у вас все фельдшеры так шикарно живут?

Сестра, уловив перемену в настроении Василисы, смутилась, но тут же подалась ближе.

— Его превосходительство — руководитель местного отделения Земгора, самый щедрый наш меценат, — прошептала она, почему-то понизив голос, — очень богатый и влиятельный человек. К его мнению прислушиваются и капитан корабля — мсье Леон Дюва, и военный комендант — его благородие старший лейтенант Тихменев, и главный врач… Его превосходительство о вас так тепло отзывался, говорил, что вы — Валькирия, русская Жанна Дарк, мечта настоящего мужчины. И не только он, все вас считают героем и нашим спасителем…

Василиса почувствовала, как холодной змеей в её сознание вползает тянущее душу раздражение. Меньше всего она мечтала оказаться в роли объекта поклонения и вообще — публичной персоной. Наоборот — больше всего ей хотелось быть в тени. Ну и чего точно она не желала, так это оказаться объектом вожделения какого-то влиятельного и богатого папика. Вот же угораздило!

Сестра милосердия расценила изменившееся выражение лица Василисы по-своему.

— У вас боль в голове усилилась? «Вас тошнит?» —спросила она.

— Да, — коротко ответила Василиса. — ХХ-й век окончательно решил меня доконать.

Девушка не поняла и чуть нахмурилась, но спорить не стала.

— Как вас зовут? — спросила Василиса, чтобы как-то скрасить возникшую паузу

— Мария Сергеевна, — ответила сестра. — но для вас — просто Маша. А вас?

Василиса задумалась. Каким именем назваться? Своим собственным или тем, что была вписана в медицинскую книжку, подаренную адмиральшей? Потом вспомнила, как её называл Мирский и решилась:

— Зовите меня Лисси.

Мария Сергеевна кивнула, будто запомнила и приняла это как должное.

— Очень хорошо. Постарайтесь лежать спокойно. Если станет хуже, я позову доктора. У вас сильная контузия и вас необходимо наблюдать.

Она выпрямилась, собираясь уйти, но Василиса внезапно поймала ее за

— Подождите.

— Что такое?

— Мы были в часе хода до Батуми. Бой закончился еще до полудня. Сейчас уже вечер. Куда мы направляемся?

— Большой наплыв раненых. Батуми не принимает. Его превосходительство согласовал изменение маршрута, мы идем в Севастополь… Что-то ещё?

Василиса на секунду прикрыла глаза, собираясь с мыслями.

— Скажите, его превосходительство… Как он относится к женщинам?

Сестра милосердия смутилась и покраснела так, что от её щёк можно было зажигать свечи. Она открыла свой ротик, потом опять закрыла, так и не проронив ни слова.

— Понятно, — протянула Стрешнева, чертыхнувшись про себя вычурно и многоэтажно, — вот ведь попала…

Сестра еще раз внимательно на нее посмотрела.

— Вы очень бледны, — заметила она, — это, наверно, от контузии. И глаза у вас… Колючие…

— Ох, Маша, — с болезненной усмешкой отозвалась Василиса, — вы еще не видели, как я смотрю, когда здорова…

Мария Сергеевна впервые едва заметно улыбнулась, почти против воли.

— Тогда поправляйтесь поскорее. И, пожалуйста, не пытайтесь снова вставать без помощи.

Дверь за ней закрылась так же бесшумно, как и открылась.

Василиса осталась одна. Она лежала, глядя в потолок, размышляя о странностях и превратностях судьбы, но всё-таки главное дело было сделано — госпитальное судно не погибло после торпедной атаки, и бодро бежало по волнам в Севастополь, а вместо него на дно морское отправилась германская субмарина. «Так вам и надо!» — мстительно сузила глаза Вася, сжав кулачки.

Опять раздался стук и Стрешнева встревожилась, решив, что сестра милосердия по какой-то причине навязывает ей совершенно излишнюю гиперопеку.

— Ну что ещё? — произнесла она страдальчески, включив в интонацию капризные нотки светской барышни, или, как ей казалось, они должны быть у таковых.

Дверь приоткрылась, Василиса вздрогнула по-настоящему — на пороге стояла вовсе не медсестра

* * *

Основная путаница в вопросе управления госпитальным судном «Вперед» возникает из-за того, что оно одновременно подчинялось двум капитанам: один отвечал за мореходную часть, а другой — за всю военную и административную сторону службы.

Капитан корабля — Леон Дюва: Это был французский моряк, командовавший пароходом еще до того, как его переоборудовали в госпиталь, и остававшийся на нем до самой гибели. Его главная задача — управление движением судна, швартовка, обеспечение его мореходности.Военный комендант — старший лейтенант Тихменев: Офицер Российского флота, отвечавший за военную организацию и охрану порядка. Он подчинялся законам и уставам военного времени и фактически следил за соблюдением правил и безопасностью на борту.

При этом в некоторых источниках комендантом ошибочно называют погибшего контр-адмирала в отставке Альфреда Карловича Вильгельмса.

Однако Вильгельмс был не штатным военным комендантом, а вообще непонятным руководителем, которому подчинялся весь экипаж и медицинский персонал.

Вот как раз его автор и заменил на упомянутого полковника Земгора, воспользовавшись столь оригинальным «трёхголовым» управлением корабля в реальной истории.

* * *

«Для того чтобы сохранить Российскую империю, государю Николаю Александровичу пришлось бы стать Сталиным…» (Протоиерей Андрей Ткачев:) https://author.today/work/73583

Глава 21

Светский злодей

Раздался короткий стук, вместе с ним в каюту грациозно и вальяжно, как большой пятнистый удав, проскользнул весьма примечательный тип 35–40 лет — высокий, сухощавый, с тем особенным складом тела, который при первой встрече кажется изящным, а приглядевшись, начинаешь находить в нём что-то хищное, словно под одной личиной, плохо уживаясь, вынуждены сосуществовать воспитанная светскость и некая внутренняя первобытная дикость зверя, постоянно готового либо к прыжку, либо к бегству. Лицо его, правильное, даже красивое, запоминалось резкими ломаными линиями — тонкий, точёный нос, сжатые в ниточку губы, выдающийся вперёд подбородок, бледная кожа, под которой на виске пульсировала голубая жилка; серые глаза смотрели прямо и внимательно, но как-то холодно и отстранённо, и в этом спокойствии было что-то такое, от чего собеседнику невольно хотелось говорить короче, тише и, желательно, правду.

Густые, тёмные волосы, тщательно зачёсанные назад, но не гладко и не щегольски, а с нарочитой небрежностью, словно владелец причёски демонстративно манкировал в этом элементе внешнего вида присущим ему перфекционизмом. Одет он был в удобный полувоенный английский френч, сидевший на нем безукоризненно, однако в этой безупречности не было ни капли уюта: всё выглядело точно, сухо, словно обмундирование не шили, а ковали в кузнице. Он мог бы, пожалуй, расположить к себе, если б не вызывал с первых же секунд странного чувства опасности, будто за внешней вежливостью у него скрывалась натура живодёра.

Было в нём нечто неуловимо отталкивающее именно потому, что оно не бросалось в глаза сразу. Ни явной грубости, ни безобразия, ни откровенной жестокости — напротив, всё свидетельствовало о хорошем воспитании, о привычке к приличным залам и учтивым разговорам. И всё же рядом с ним становилось неуютно, будто в комнате незаметно понизилась температура. Он напоминал человека, который способен в любую минуту улыбнуться, поклониться, подать руку — и тут же, не меняя выражения лица, нанести точный и безжалостный удар.

Но самой странной была его улыбка — светская, легкая, едва заметная, но почему-то хотелось попросить, чтобы он больше не улыбался.

Незнакомец остановился на пороге с тем осторожным, почти кошачьим движением, какое бывает у людей, привыкших входить незаметно и вместе с тем занимать собой всё пространство. Взгляд его скользнул по каюте быстро и цепко. Он не просто оглядывал обстановку, а мгновенно взвешивал, чего здесь нужно опасаться, а кого можно использовать в качестве инструмента или корма. Хотя губы его на секунду тронула приветливая, вежливая улыбка, в ней не было ни открытости, ни радушия: она лишь резче подчеркнула холодную собранность лица.

— Ваше сиятельство, — после этих слов гость сделал небольшую паузу, словно проверял реакцию Василисы на свои слова, — как вы себя чувствуете?

Говорил он негромко, но так, что каждое слово оставляло после себя такой же след, как если бы он водил пенопластом по стеклу. Голос незнакомца был хорошо поставленным и бархатистым, с лёгкой хрипотцой, не скрипел, но сочетание приятного тембра и ровного, пустого, словно машинного, произношения, действовало особенно угнетающе.

Он подошёл ближе к кровати, всем своим видом выражая готовность слушать, и Вася внутренне сжалась, болезненно чувствуя опасность. Она медленно опустила взгляд с его лица вниз. Руки у гостя были длинные, ухоженные, с тонкими пальцами музыканта или карточного игрока; они двигались плавно, без суеты,

— Простите мою дерзость, — сказал незнакомец таким тоном, словно не сам просил о снисхождении, а милостиво соизволял повелевать, — имел честь беседовать с поручиком Северским и подробно расспросить о столь неординарном пилоте, как вы. Он мне втайне поведал всю вашу историю, которая меня весьма заинтересовала.

«Твою ж мать! — с тоской подумала Стрешнева, — Ну Жорж — трепло! Пресс-секретарь хренов! Рекламный агент недоделанный! И как мне теперь с этим „дракулой“ исполнять все эти великосветские па-де-де?»

— Простите, — она ответила максимально слабым голосом и болезненно поморщилась, — удар, взрыв, ничего не помню, голова, как чугунок… Раскалывается… могли бы мы отложить нашу беседу?

— О да, безусловно, сударыня! — коротко кивнул пришелец, — как вам будет угодно. Через час мы прибываем в Севастополь и уже на берегу, уверен, у нас будет достаточно времени для разговоров.

Дверь за ним бесшумно закрылась, и Василиса только сейчас поняла, что работа двигателя корабля изменилась — стала тише, добродушнее, медленнее. Палуба уже не так зябко подрагивала, крики матросов и свистки боцмана стали слышаться чаще — судно готовилось к швартовке.

* * *

Июльское солнце безжалостно калило гранитные ступени Главного морского госпиталя Севастополя, но мичман Граф, он же — российский актёр Мирский зябко сутулился, словно на него летели ледяные брызги зимнего шторма. В портовом шуме и гаме, тяжело дыша выхлопами единственной трубы, швартовалось госпитальное судно «Вперед».

Мирский поправил фуражку, чувствуя, как ладони становятся влажными. Рядом, нервно переступая с ноги на ногу, топтался инженер Налётов. Оба они уже знали из депеш: немецкая подлодка отправлено на дно, раненые на плавучем госпитале не пострадали, но гидроплан Стаховского то ли был сбит, то ли упал в море из-за технической неисправности, а капитан Стаховский и Василиса пополнили список пациентов госпитального судна. Слава Богу, что живы!

Эта фраза — «Слава Богу!» — промелькнула в сознании актёра так естественно, что Мирский на мгновение замер, пораженный собственным открытием. Он вдруг поймал себя на мысли, которая была ему совершенно не свойственна. Настоящее, тягучее беспокойство за судьбы в общем-то чужих ему людей сдавливало горло сильнее, чем тугой воротник кителя.

Его прежняя жизнь, будь то в далеком будущем или в этом странном, пороховом настоящем, всегда строилась на холодном расчёте. Мирский привык беречь нервы для тех, кто стоял выше по лестнице, кто мог подписать приказ, продвинуть, наградить или уничтожить. Переживать за «полезных» людей было его профессиональным навыком, формой инвестиции в собственное благополучие.

Но Вася? С её вечной прямолинейностью и опасным геройством, само существование рядом с которой было потенциальной неприятностью для любого мужчины… Она не могла дать ему ни чинов, ни протекции. С точки зрения логики успеха, она была абсолютно балластной фигурой. Тем не менее, сейчас его пульс частил не по причине страха перед начальством, а из-за ожидания новостей с корабля с красными крестами на белых бортах.

Этот новый Мирский, рождающийся сейчас под палящим крымским солнцем, вызывал у самого себя искреннее, почти исследовательское любопытство. Он прислушивался к этой своей тревоге, как к непривычному шуму в знакомом, изученном механизме. Это было странно, неудобно и… очень по-человечески. Он еще не знал, нравится ему это превращение или нет, и как оно скажется на его планах, но одно он понимал точно: прежний ледяной панцирь «мальчика с Патриков» дал трещину, и сквозь неё в душу врывалось нечто такое, что не купишь ни за какие деньги и не добудешь никакими связями.

— Надо было хоть цветов… — подумал Дэн и тут же до боли прикусил губу.

Взгляд его упал на длинную вереницу санитаров, застывших в готовности с носилками, на ходячих раненых, толпящихся у борта корабля, на их окровавленные бинты, неестественно ярко отсвечиваюшие на солнце. «Дурак! — оборвал он себя,— Какие цветы? Ты бы еще оркестр позвал. Здесь смертью пахнет и болью, а ты с букетом, как гимназист -хроноабориген на свидании».

Налётов конечно, не догадывался его терзаниях. Инженер приблизился почти вплотную, его глаза под очками, сдвинутыми на кончик носа, лихорадочно блестели.

— Даниил, вы только представьте, — зашептал он, хватая мичмана за локоть. — Если это устройство… эта «черная пудреница» действительно обладает теми вычислительными способностями, о которых вы рассказывали… Это же переворот! Мы сможем за несколько дней завершить расчеты, на которые мне пришлось бы потратить месяцы, мы…

Мирский резко вырвал руку, его лицо исказилось в раздражённой гримасе.

— Михаил Петрович, ради Бога, замолчите! — прошипел он, выразительно кивнув на снующих мимо санитаров и выздоравливающих, куривших на крыльце. — Кругом люди! Смотрите, сколько вокруг ушей! Кроме того, мне сейчас, честно вам скажу, плевать на все эти артефакты. Там Василиса, раненая, контуженная… А вы мне про «пудреницу» заморскую!

Мирский отвернулся, глядя на приближающуюся процессию с начавшего разгрузку госпитального корабля. В груди всё сжалось. Ему не нужны были секреты грядущих веков — ему нужно было увидеть живыми тех, кто почему-то стал дороже всей технической революции.

Навстречу им двигалась живая, точнее сказать — частично живая вереница людей в бинтах и повязках, этакая гусеница боли и страданий, каждый шаг которой отдавался стоном, каждый вдох — хрипом, каждый поворот головы — болезненной гримасой.

Раненые выходили один за другим, и этот поток никак не кончался, словно сам корабль исторгал из себя человеческие муки, не давая Мирскому отвести глаза. Кто-то, стиснув зубы, шёл сам — пошатываясь, цепляясь за поручни, за плечо санитару, за воздух. Кого-то вели под руки, и он висел на сопровождающих. почти не касаясь палубы ногами, потому что ноги уже не слушались. Тех, кто не мог идти вовсе, несли на носилках. Иногда впереди, распихивая людей локтями, двигался фельдшер, хрипло, с отчаянием в голосе выкрикивая:

— Прррапустите! Не задерживайте! Тяжелый! Срочно в операционную!

Эти слова, повторяемые многократно, с каждым разом били по Мирскому всё сильнее. Он смотрел на лица — серые, осунувшиеся, перекошенные болью, с провалившимися глазами и липкими от пота лбами, на бинты, которые уже были не белыми, а ржавыми, грязно-коричневыми. Он слышал запахи — карболка, йод, кровь, мокрая шерсть, машинное масло, морская соль и что-то ещё, тяжёлое, невыносимо противное, — и вдруг всё это сложилось в одну ясную, простую, почти оскорбительную для прежних его представлений мысль: «Так вот ты какая, война!»

Не музыка, не знамёна, не

Мирский впервые не просто понял умом, а именно почувствовал всем телом: война — это не его стихия. Не его путь. Не то место, где он хотел бы оказаться, если у него вообще есть право что-то хотеть. И самое страшное, Мирский, человек, привыкший считать себя хладнокровным и расчётливым, с явственным, почти физическим ужасом поймал себя на мысли: он меньше всего на свете хочет однажды оказаться в этой веренице раненых, ни в роли наблюдателя, ни в роли начальника, и тем более там — на носилках, с забинтованной грудью, с чужими руками, поддерживающими ставшее вдруг непослушным тело, с болью, от которой темнеет в глазах.

Нет-нет, только не это. Рядом снова вскрикнули, кто-то застонал особенно протяжно, и Мирский содрогнулся всем телом. Раньше такие звуки были для него лишь частью фона — неприятной, но неизбежной обстановкой. Теперь же каждый стон резал по живому.

И самое странное, что ему было страшно не только за себя. Он с удивлением обнаружил, что по-настоящему, до неприятной тяжести в груди, переживает за этих людей, многих из которых он видел впервые и больше, вероятно, никогда не увидит. За тех, кто не принесёт ему ни служебной выгоды, ни карьерного продвижения, ни даже благодарности. За тех, чья судьба никак не могла повлиять на его собственное будущее — ни здесь, ни в том далёком мире, откуда он был вырван и брошен в эту чужую эпоху.

Такое открытие озадачило его сильнее всего. Раньше он умел правильно беспокоиться, выбирая, за кого стоит волноваться, а за кого — нет. Его тревоги всегда были аккуратно распределены по степени пользы. Но сейчас всё ломалось, путалось, смещалось. Он смотрел на этих несчастных и понимал то, что нельзя было ни списать на расчёт, ни оправдать выгодой.

Просто жалость. Просто страх за чужую трагедию. Просто что-то человеческое — новое, непривычное, не освоенное им чувство, к которому он прислушивался с осторожным, неподдельным интересом, пока не понимая, радоваться ему или, бояться этого сильнее, чем самой войны.

Поток раненых начал редеть, но среди них так и не нашлось Василисы.

Мирский сначала не сразу поверил в это. Он внимательно всматривался в лица, которые проплывали перед ним, — осунувшиеся, серые, блестящие от пота, с детским упрямством цепляясь взглядом за каждую женскую фигуру, за каждую косынку. Василисы нигде не было. Не было ее и среди персонала, уставшего до полусмерти, но продолжавшего метаться по палубам, заносить перевязочный материал, таскать ведра, мыть, драить и отвечать на вопросы. Стрешневой на судне не оказалось.

Он, Налётов и комендант корабля перевернули «плавучий госпиталь» буквально вверх дном. Заглянули в каюты, кладовые, служебные помещения, в перевязочную, в операционную, на нос, на корму, в те узкие проходы, где человеку и протиснуться-то было трудно. Мирский дважды прошел по одному и тому же маршруту, не замечая, что возвращается назад, и только по лицу коменданта понял, что выглядит, должно быть, нелепо и жалко в своем бесплодном упорстве.

Василиса пропала. Это сначала никак не укладывалось в голове. Пропала — это было слишком просто и слишком страшно одновременно. Пропадают вещи, бумаги, люди — в мирное время, в мирной жизни. Здесь же, на корабле, где даже воздух, казалось, был пропитан военной дисциплиной, само слово звучало неправдоподобно, почти кощунственно. Мирский остановился посреди узкого прохода и, будто внезапно оглохнув, услышал лишь собственное дыхание и глухой, монотонный плеск воды за бортом.

— Может, ее раньше увезли в земскую больницу? — осторожно предположил Налётов, хотя по его лицу было видно, что и сам он в это не верит.

Мирский не ответил, а только медленно повернул голову к коменданту. Тот развел руками с раздражением, которое было хуже любого признания в растерянности.

— Я всех пересчитал, — сухо сказал он. — Всех, кого выгружали, всех, кто оставался. На борту её нет. Она размещалась в каюте представителя Земгора, но он убыл первым и один, сразу после швартовки. Каюта пуста…

В груди Мирского неприятно и холодно сжалось сердце. Еще недавно он думал о ней как о человеке, к которому нельзя подходить слишком близко, чье присутствие тревожит и мешает сохранять привычную внутреннюю дистанцию. Теперь же именно это отсутствие било сильнее всего. Оно стало не просто пустотой, а дырой, сквозь которую внезапно потянуло чем-то страшным и безымянным.

Он снова вспомнил ее лицо — живое, упрямое, с этим раздражающим и вместе с тем невероятно притягательным блеском в глазах. Вспомнил, как легко она держалась даже там, где другим давно стало бы страшно. И от этого воспоминания внутри поднялась уже не тревога, а злость — на море, на войну, на беспорядок, на нелепость происходящего, на собственное бессилие.

— Искать дальше, — резко сказал он, — распоряжение адмирала Новицкого.

Он врал и ему было всё равно, будет ли раскрыта его ложь и что за этим последует.

Комендант поднял брови.

— Где?

— Везде. Опросить всех, кто её перевязывал, лечил, кто за ней ухаживал…

— Все уже на берегу. Надо искать в госпитале… — пытался спровадить Дэна начинавший терять терпение комендант.

— Всех выходящих на берег я просмотрел лично. Там её нет, а значит надо искать здесь!

Сказал и сам понял, насколько это бессмысленно, но остановиться уже не мог. Он спрашивал у оставшихся на вахте санитаров и матросов, у кого-то еще, кто попадался под руку. Ответы были одинаковыми: не видели, не знаем, не проходила, не было.

Наконец Мирский вышел на палубу и остановился, вцепившись пальцами в поручень. Внизу шлепала о борт вода, кричали чайки, кто-то отдавал короткие команды. Все вокруг продолжало жить так, будто ничего не случилось. Именно это казалось ему теперь самым чудовищным.

Он смотрел на серую, бесконечно равнодушную поверхность моря и впервые по-настоящему понял, что есть вещи, перед которыми бессильны и должности, и связи, и привычка все просчитывать наперед. Он осознал, что это тоже Война и она не объясняла, не предупреждала, она просто забирала — раненых, корабли, минуты, судьбы, самых дорогих людей. И если еще совсем недавно Мирский думал о ней как о чем-то далеком, пусть и опасном, то теперь ее

Василиса пропала. И это почему-то ранило его сильнее, чем все увиденные окровавленные бинты и искаженные страданиями лица. Он с усилием стиснул кулаки и впервые за всё это время понял, что именно сейчас ему стало по-настоящему страшно.

* * *

«Для того чтобы сохранить Российскую империю, государю Николаю Александровичу пришлось бы стать Сталиным…» (Протоиерей Андрей Ткачев:)

Уважаемые читатели. В процессе создания произведения, я старался как можно меньше придумывать монологи за Иосифа Виссарионовича. Брал фразы или целые абзацы из его ПСС, интервью, бесед, из мемуаров современников и адаптировал к сюжету.

Точно также старался поступать и с другими общеизвестными героями произведения.

Надеюсь — получилось: https://author.today/work/73583

Глава 22

Где ты, Василиса?

— Итак, в Морском госпитале её нет, на госпитальном судне тоже, — Мирский устало провёл ладонью по лбу и откинулся на спинку плетёного кресла. — Куда же она могла деться, чёрт возьми?

Северский, сидевший напротив, молча вертел в пальцах пустой бокал от местного крымского вина. Вечер на веранде был тёплый, морской воздух доносил что-то пряное от нагретых за день садов, но праздника на сердце это не добавляло и на благодушный лад не настраивало.

— И этот земгусарский полковник тоже исчез, — ответил Северский. — Совпадение, может, но любопытное.

Мирский приподнял бровь.

— Какой полковник?

— Из Земгора. Неофициальный комендант корабля.

— Прости, Жорж, но я всё ещё не понимаю, что это за Земгор такой. Вы произносите это слово так, будто мне следовало родиться с ним в голове.

Северский хмыкнул.

— Дэн, в каком трюме ты сидел всё это время? Вот уж точно водоплавающие не от мира сего.

— Жорж, прости, но после контузии…

— Ох да! Это ты меня прости! Забыл!

— И всё же, Земгор это?…

— Это организация-обманка, как ложный гриб — поганка. — Северский не считал нужным скрывать своё отношение к этой конторе и лицо его выглядело так, словно он разглядывал опарышей, — С виду красивый, внутри ядовитый. По уверению земгусаров, ими движет исключительно благородная цель служения Отечеству, а в результате, за что они не возьмутся — мошенничество и казнокрадство.

— А поподробнее? — Даниил искренне заинтересовался такой реакцией поручика на какую-то НКО

— Земгор создавался, как добровольное общество помощи фронту, декларировал заботу о нуждах армии, собирал вокруг себя волонтёров, патриотов, самоотверженных тружеников тыла… — Жорж изобразил верноподданническое выражение лица энтузиаста-инфантила, — Всё было чинно и даже красиво.

— А потом?

— А потом выяснилось, что под этой благородной вывеской завелась самая обыкновенная воровская шайка, — поморщился Северский. — Падальщики и трофейщики, если без церемоний. Война для них — не бедствие, а банкет, оплаченный троном, где они — почетные гости с тузом в рукаве.

Мирский невесело усмехнулся.

— Кажется я начинаю понимать, но всё-таки хотелось бы деталей.

— Изволь. Самый ловкий их кунштюк провернул князь Львов, начальник всего этого кагала, — Северский чуть наклонился вперёд, и голос его стал тише, ядовитее. — В самом начале войны он заказал несметное количество ящиков с клеймом Земгора и разослал эту тару по заводам, где делали патроны и снаряды. Даром!

— И что?

— А то, что заводчикам это страшно понравилось. Бесплатная, готовая упаковка, никаких расходов. Они с радостью начали грузить в неё свою продукцию. А дальше — сам понимаешь: открывают перед начальством или перед писаками какой-нибудь вагон, другой, третий — и везде гордо красуется земгоровское клеймо. Смотри, мол, как мы снабжаем армию! Сразу создаётся впечатление, будто вся эта махина держится исключительно на них. Правительство прониклось, расчувствовалось, решило выделить бюджетные ассигнования, больше половины которых сразу же растащили по карманам.

Мирский коротко рассмеялся, но смех вышел сухим.

— А-ха-ха! О чём-то подобном я всё-таки слышал… — засмеялся Дэн, вспоминвя аналогичную комбинацию, провёрнутое делашами в погонах во время СВО в XXI веке.

— Ну я же говорю! Жульё и воры! Благотворительность, возведённая в степень мошенничества. Снаружи — спасение России, внутри — ловкая кража. Чистая работа. Война всегда плодит таких деляг.

Мирский помолчал, глядя в темнеющее море.

— Но зачем им Василиса? — спросил он, пожав плечами

Северский пожал плечами.

— Сам не понимаю. Какое им дело до беглой княжны? Не в гарем же султану её продать… Есть тут какая-то несуразность… Или тайна…

— Какие у Лисси могут быть тайны, — отмахнулся Мирский и сразу осёкся, понимая, что как раз тайна у неё со Стрешневой общая и крайне опасная для здоровья.

— Не знаю, Дэн, — пожал плечами Северский, не заметив конфуза собеседника, — но в любом случае причин для похищения более чем достаточно.

— Не вижу ни одной, — буркнул Мирский

— Это не значит, что их нет. — говоря это, Жорж плеснул себе ещё божественного нектара из подвалов князя Горчакова, — давай, загибай пальцы.

Мирский недоверчиво хмыкнул, но не стал возражать, ибо аргумент «Она вообще не из этого времени» смотрелся гораздо хуже молчания.

— Первый вариант, — Северский загнул большой палец, — похищение ради политического шантажа. Девочку мог похитить сумасшедший революционер или связанный с военным ведомством авантюрист, чтобы вынудить её матушку-княгиню выдать какие-нибудь компрометирующие письма, список влиятельных людей из тайных обществ, сведения о подпольной сети или местонахождение каких-то скрытых средств. Причина здесь не в самой дочери, а в том, что через неё проще всего сломать мать, у которой, как у фрейлины и хм… близкой подруги эрц-герцога, наверняка осталось немало рычагов влияния, и есть какие-то тайны.

— Тайны — это вряд ли, — покачал головой Мирский, — а рычаги влияния обычно теряются на второй день после отставки. Человек вне системы сразу становится неинтересной обузой, а не активом.

— Тогда второй вариант — месть. Дочь похищает человек, чья семья когда-то была унижена княгиней или её мужем. Он хочет не денег, а воздаяния: заставить пережить то же унижение и страх, который пережили его близкие. Такой мотив особенно опасен, если похититель искренне убеждён, что восстанавливает справедливость.

— В таком случае этот человек должен был находиться на госпитальном судне или ждать в Севастополе… Как он там оказался заранее, если Лисси буквально свалилась им на голову и никто не знал, не предполагал, что она задумает «посетить» плавучий госпиталь…

— Ты придиреашься!

— Просто указываю на нестыковки.

— Но тем не

— Ничего не знаю про её наследство

— Она тоже может ничего про него не знать. Так бывает.

— Это всё?

— Нет, — Северский пригубил вино, — Четвёртый вариант — похищение как прикрытие для спасения. На первый взгляд её крадут злодеи, но на деле девочку тайно увозят союзники княгини, чтобы спасти от ареста, насильственного брака или политической расправы. Внешне это выглядит как преступление, но по сути является отчаянной мерой защиты.

— Это ещё менее вероятно, чем предыдущие.

— Тогда пятый вариант — похищение иностранной разведкой. Дочь опальной княгини может оказаться случайной свидетельницей или носительницей сведений, о которых сама не подозревает: писем, фамилий, маршрутов. Её могут похитить не из жестокости, а как наживку, рассчитывая, что мать или её окружение придут на контакт и приведут к нужному человеку.

— Слишком сложно. Проще надавить на саму княгиню. Лисси говорила, что она находится в своём поместье в какой-то глуши.

— Может быть, — пожал плечами поручик, — А может быть они уже пробовали — не получилось, а тут им прямо с неба падает такой подарок… Ну хорошо, шестой вариант — похищение фанатиком. Это может быть человек, одержимый идеей очистить общество от «старого мира», а княгиню считает символом гниения и привилегий. Дочь он похищает, чтобы публично унизить мать и тем самым разрушить её остатки репутации. Такой антагонист особенно опасен тем, что действует не ради выгоды, а ради идеи.

— Как сюжет для бульварного романа — годится, но как реальный мотив — ни в одну дверь не пролезает, — фыркнул Дэн.

— Тогда последний — седьмой вариант — похищение по ошибке. Кому-то нужна не дочь княгини, а другая девушка, но из-за подмены, схожести внешности или намеренной дезинформации похищают именно её.

— Чем дальше, тем фантастичнее, — пробормотал Мирский, решив тоже промочить горло.

— Ну прости, Дэн, чем богаты, — развёл руками Жорж, — будут ещё мысли — скажу. А пока я иссяк.

— И в полицию не обратишься, — вздохнул Дэн

— В полицию нельзя, — подтвердил поручик, — ей только хуже сделаем, ведь сбежать из-под надзора — уже преступление…

— Но если ничего не придумаем — придётся…

— Ваше благородие! — на веранду вошёл денщик Северского, — господина Мичмана спрашивает какой-то яличник. Пускать?

— Яличник? — удивился поручик, — зачем нам тут яличник? Нам яличник не нужен.

— Нужен, — встрепенулся Мирский, — это Ахиллес. Если её увезли морем, то тогда он точно что-нибудь узнает.

— Откуда может что-то знать обычный лодочник?

— О, Жорж, ты недооцениваешь уличную разведку, — подмигнул лётчику Мирский, снимавшийся в детективном сериале, где поставщиками ценной оперативной информации были таксисты, БОМЖи и проститутки.

Северский кивнул денщику, и вскоре на веранду поднялся Ахиллес — как всегда собранный, опрятный, кряжистый, с обветренным лицом и цепким взглядом человека, прожившего полжизни на воде. Он снял поношенную фуражку, перекрестился на икону и, не дожидаясь лишних расспросов, перешел к делу.

— Здравия желаю, ваше благородие. Обошел я своих ребят, — голос старика звучал глухо, но уверенно. — Яличники наши — народ такой: мимо них и щепка не проплывет, чтоб не заметили. Особенно те, кто раньше на флоте лямку тянул. В общем, когда транспорт с ранеными в порту разгружали, суета была великая. Но мои приметили: с внешнего борта, куда глаз начальства при швартовке редко заглядывает, причалил паровой катер. С него на судно никто не сходил, зато обратно тюки какие-то передавали, да бережно так, ровно хрусталь.

Мирский подался вперед, сжимая край стола.

— И что за катер? Куда пошел?

— Катер тот за местным отделением Земгора числится, — Ахиллес пригладил седые усы. — Нашли его позже на Черной речке, у монастырских земель под Инкерманом. Там пристань малая, заброшенная почти. Ребята мои тамошних работников потрясли, те и раскололись: мол, была девица, без памяти, молодая, красивая, её на полустанке в вагон перегрузили и в сторону Бахчисарая повезли.

Мирский резко встал, в глазах его зажегся решительный огонь. Сейчас он, как никогда понимал, что время — субстанция уходящая.

— Надо ехать! Прямо сейчас!. Жорж, ты же понимаешь, что я не могу её там оставить.

Северский тоже поднялся, но лицо его выражало глубокое сожаление. Он порывисто схватил Мирского за плечо.

— Милостивый боже, Дэн… Я бы с тобой хоть на край света! Но ты же знаешь: Стаховский в лазарете, я за старшего в отряде. Завтра высокая комиссия прибывает — будут косточки перемывать за тот потерянный в море аппарат. Уйду сейчас — под трибунал пойду, и весь отряд подставлю.

— Понимаю, — коротко кивнул Мирский, — служба есть служба.

Он повернулся к старику-лодочнику, надеясь на поддержку.

Ахиллес долго смотрел на свои натруженные руки, словно ведя безмолвный спор с собственной совестью и прикидывая свои силы. Тишина на веранде стала почти осязаемой, прерываемой лишь далеким рокотом прибоя.

Яличник тяжело вздохнул, принимая нелёгкое для себя решение. Он медленно выпрямил спину, и в его осанке проступила былая военно-морская выправка, скрытая под годами простого быта лодочника.

— Эх, барин, — прохрипел он, и голос его окреп. — Не по совести это — оставить человека одного в такой беде — всё равно что весло в бурю бросить. Ноги мои, конечно, уже не те — болят, чтоб им пусто было, но зато руки вполне сдюжат, да и голова соображает.

Он решительно хлопнул себя ладонями по коленям, поднялся, глядя прямо в глаза Мирскому.

— Побуду твоим денщиком, крестник, — сказал он решительно, — коли не возражаешь.

Мирский, глядя в глаза старику, благодарно кивнул, не видя, как при слове «крестник» у Северского поползли вверх брови.

— Тогда собирайтесь и я вас подброшу до Инкермана, — произнёс поручик, тушуясь от того, что хочет, но не может сорваться вместе с Мирским, — авто, которое, кстати, починила наша амазонка, работает, как часы.

— Сначала в Апполоновку, — криво улыбнулся Даниил, — с пустыми руками ехать в гости — плохая примета.

— Да и отдохнуть надо хучь

— И то правда, — согласился Северский, — на ночь глядя отправляться всё равно смысла нет, а завтра с утра — приеду, довезу… И вот что мичман, прислушайся к старшему по званию — твоё дело — только разведка. Узнай, где она, что с ней и сразу телеграфируй — всё остальное — дело более опытных охотников.

— Уи, мон женераль, — шутливо козырнул Мирский на манер гусар времён Наполеона, чем сразу снял возникшее напряжение

— Ну, тогда с Богом!…

* * *

Историческая справка:

В Земгоре не было званий, «полковник земгора» — это произвол автора или кличка отрицательного героя.

Созданный в разгар Первой мировой войны, Земгор (Главный комитет Всероссийских земского и городского союзов) должен был стать символом консолидации общества и государства. Однако вместо эффективной помощи армии он стал для современников олицетворением коррупции, бездарности и политических интриг.

Сама структура Земгора была идеальной почвой для злоупотреблений. Он представлял собой гибрид общественной организации и крупного подрядчика, получавшего огромные средства из казны, но при этом остававшегося неподконтрольным государству. Это создавало атмосферу вседозволенности и безответственности.

Свидетельства современников: В обществе сложился образ «земгусара» — полувоенного щеголя, который скорее занимался бумажной волокитой, чем реальными делами. «Весьма презрительно называла чиновников из Земгора „земгусарами“ военная и интеллигенция, видя их безалаберность и стремление нажиться на войне»

В сентябре 1916 года по инициативе председателя Совета министров Б. В. Штюрмера проправительственная печать (газета «Русское слово» и др.) обнародовала информацию о том, что Земгор и военно-промышленные комитеты существовали исключительно за счёт государственной казны. К 1 ноября 1916 года Земгор совместно с Всероссийским земским союзом получили из казны 464 млн рублей, а собрали общественных денег всего 9 млн рублей.

К 1 февраля 1917 года Земгор получил от военного министерства заказы на 242 млн рублей, но выполнил их лишь на 80 млн рублей. 67% выделенных средств пропало бесследно,

По сообщениям полицейских сводок, во время войны наступил бум продаж жемчуга, бриллиантов, мехов, шёлка, несмотря на резкий рост цен. При этом две трети счетов выписывалось на имя инженеров и поставщиков припасов в действующую армию, львиная доля поставок в которую шла через Земгор.

Бывший земгоровец князь С. Е. Трубецкой в мемуарах писал: «Бесконтрольное швыряние денег и покупки не считаясь ни с какими ценами создавали большие искушения для иных слабых душ. С другой стороны, подрядчики, чуя возможность огромной наживы, искушали взятками некоторых работников закупочного аппарата»

Работа в Земгоре превратилась в возможность «откосить» от призыва. Многие представители «золотой молодёжи» и дельцы, строящие политическую карьеру, ездили по тылам с патриотическими речами, а после представляли себя «ветеранами».

Летом 1916 года правая печать (газета «Русское слово» и др.), поддерживавшая правительство, развернула против либерально настроенных лидеров Земгора мощную политическую кампанию. Земгор обвинялся не только в растрате средств, но и в финансовой поддержке революционных организаций, произвольном освобождении разных лиц от военной службы.

Многие правые современники прямо связывали погрязший в коррупции Земгор с масонским заговором, целью которого было свержение монархии. По их мнению, это была не просто организация по снабжению, а законспирированная структура для подрыва государственной власти.

Таким образом, деятельность Земгора стала символом масштабной коррупции и неэффективности в системе военного снабжения, что усилило общественное недовольство и способствовало росту революционных настроений.

Конкретная афера с клеймом на таре детально описана в книге История русского народа в XX веке (Том 1, 2) Страница 105, Платонов Олег Анатольевич.

* * *

Самое начало ХХ века. 1901 год. Ещё стоят империи, но уже клокочет внутри них пламя, способное испепелить привычный мир и перекроить карту мира. Все самые грандиозные ошибки и самые великие победы закладывались именно в это время.

А что бы произошло с Россией, если бы в это время вместо Николая Второго во главе государства стоял Сталин? «Император из стали» книга 2 — https://author.today/work/85188

Глава 23

Let’s start this adventure (Приключение начинается)

Северский приехал в Апполоновку на заре, когда над водой ещё лежал тугой, свинцовый туман, а редкие огни в окнах рабочей слободки казались упавшими с неба последними звёздами догорающей ночи.

Автомобиль стоял у ворот домика Ахиллеса, густо покрытый дорожной пылью, и смотрелся на фоне рабочей улочки так же чужеродно, как космический корабль посреди деревни, между покосившимися сараями и низкими, закопчёнными избами. Его гладкие, надменные линии, ещё не успевшие запотеть от утренней росы, смотрелись, как холодный металлический упрёк всему окружающему простецкому быту: кривым заборам, облупленным калиткам, проржавевшим ведрам у крыльца, заспанным окнам, в которых кое-где теплился огонёк. Он стоял, как гость из иного мира — чистого, далёкого, недоступного обитателям этого уголка Севастополя, где земля и надежды на лучшую долю были давно вытоптаны сапогами и опорками до каменной твёрдости, а воздух был пропитан угольной гарью, прибрежной сыростью и хронической человеческой усталостью.

В этом месте, где жизнь текла медленно, по-земному тяжело, автомобиль являлся воплощением вызывающей барской роскоши. Его блестящие стёкла и горящие фары выглядели неуместно среди серых стен, закопченных керосиновых фонарей и почерневших крыш. Только-только входящая в моду техника ХХ века, с её гладкими формами и скрытой силой двигателя внутреннего сгорания смотрелась сказочной жар-птицей, занесённой случайно в чужой мир, где ей нет ни корма, ни приюта. И всё же в этой чужеродности было что-то властное и доминирующее: машина не растворялась среди пасторального пейзажа, а будто разрезала его на части — привычный, бедный, тяжёлый мир людей XIX века и новый, неведомый, стремительный мир века ХХ-го, врывающийся в их жизнь яростно и без спроса.

Мирский вышел из калитки первым, чувствуя себя разбитым и подавленным. Пожалуй, только один раз ему было также плохо — перед своим первым кастингом. Тогда, как и сейчас, он и не спал вовсе, а только лежал, глядя в потолок и считал удары собственного сердца, прокручивая в голове варианты предстоящих действий и понимая, что никакого плана у него нет, а есть задача с кучей неизвестных и надежда на старого моряка, с которым знаком был без году неделя.

Утро окончательно прорезалось сквозь туман. С моря подуло резко и безжалостно. Воздух стал колючим, пахнул сыростью, мокрой землёй и бензином. Северский стоял у машины, закурив и глядя куда-то в сторону дороги, будто вспоминал маршрут и просчитывал все повороты и ухабы. При появлении Даниила он молча

Мирский набрал полную грудь свежего воздуха, шумно выдохнул, украдкой глянув на калитку. Нет, отступать слишком стыдно и несолидно. Он изобразил привычный poker face, коротко кивнул Северскому и, придерживая саблю, запрыгнул на переднее пассажирское сиденье, разглядывая интерьер автомобильчика, который в XXI веке видел только в мотор-музее.

Холодная тяжесть оружия неловко упёрлась в бок и это касание как-то успокоило и даже вдохновило артиста — оружие вообще всегда действует на мужчин лучше валерианы и психологов.

— Ну что, Дэн, let’s start this adventure, — прошептал Мирский, поправляя свою амуницию.

Ахиллес появился следом, застёгивая на ходу поясной ремень и поправляя лямки солдатского вещмешка. Лицо его было суровым и спокойным, как у человека, который слишком долго жил бок о бок с опасностью и потому перестал удивляться её близости. Он тоже кивнул поручику, но не так, как Мирский, а больше изобразив поклон. Кряхтя, полез на заднее сиденье, проверяя, не цепляется ли револьвер за полы одежды, опустился на мягкую кожу, чувствуя себя не в своей тарелке от того, что не он на этот раз везёт господ, а они — его.

Все слова был сказаны накануне. Старый моряк рассказал Дэну про своего сослуживца, крымского татарина, жившего после отставки в Бахчисарае, которого он называл другом с той редкой и твёрдой уверенностью, какую дают только годы совместной службы и испытания, пережитые плечом к плечу в тесноте матросского кубрика и во время изматывающих утренних вахт, называемых собачьими.

Даниил распределил оружие. Маузер и браунинг легли в кобуру и карман с осязаемой тяжестью, от которой сразу менялась осанка и походка, а когда холодный бок сабли скользнул вдоль тела, цепляя ткань, Мирский почувствовал себя участником жестокой и очень личной войны. «Вендетта по-корсикански» — вспомнил он почему-то название какого-то древнего фильма, в этом времени не существующего даже в проекте.

Кольт Мирский отдал Ахиллесу. Тот принял револьвер так, как принимают хорошо знакомую вещь — без восторга, но с благодарностью. Ахиллес обращался с револьвером так, словно тот был продолжением его собственной руки, частью старой службы, где всё решали привычка, выучка и мгновенная реакция. Пальцы его привычно легли на рукоять, оценив удобный хват и внушительность оружия. Отставной боцман мельком проверил барабан, взвесил пистолет на ладони и коротко кивнул: — Добре.

Он также, как и Мирский с утра был бледен, сутул, но в глазах его жила тот особый азарт, который просыпается у старых волкодавов перед охотой, когда тело уже сдает, а душа всё ещё помнит, как надо гнать добычу по флажкам. Мирский на мгновение обернулся и задержал на нём взгляд. В груди поднялось странное, болезненное чувство: признательность, смешанная с тревогой. Старик шёл с ним не потому, что был обязан, а потому что к такому обязывало его личное чувство справедливости, которую попрали и он моет помочь её восстановить. Такие люди особенно дороги в опасный час и особенно уязвимы, потому что решив действовать по совести, они не берегут себя, считая свою жизнь и здоровье второстепенными по сравнению с целью и принципами, переступить которые не в состоянии даже под страхом смерти.

— Тяжело будет, — то ли спросил, то ли констатировал Ахиллес.

— À la guerre comme à la guerre (на войне, как на войне), — ответил Дэн и услышал, как одобрительно хмыкнул на его реплику поручик.

Мотор вздрогнул, зарычал, машина медленно тронулась с места. Дом Ахиллеса остался позади — тёмный, безмолвный, словно чужой. Впереди лежала дорога на Инкерман, потом поезд, потом Бахчисарай, где в чужом доме жил чужой для него, но свой человек для Ахиллеса, а там, за этой цепочкой пунктов, даже смутно не угадывалась хоть какая-то ясность насчёт этой невозможной взбалмошной девчонки, резкой, колкой, но при этом до невозможности обаятельной.

Мирский сидел, глядя сквозь переднее запотевшее стекло на бегущие назад силуэты деревьев и заборов, и чувствовал, как внутри него постепенно сходит напряжение последних часов, уступая место холодной, собранной решимости. Назад дороги уже не было, да он и не искал её. Дорога была впереди — длинная, скользкая, полная неизвестности, но пока рядом сидели Ахиллес, пока Северский вёл машину уверенной рукой, у этой дороги оставался шанс оказаться вполне удачной.

Машина шла ровно. Никто не торопился начать разговор и вываливать на попутчика мысли, которые каждый предпочитал держать при себе. За стеклом проплывали чёрные контуры окраин Севастополя, редкие огни, глухие силуэты построек, и всё это было похоже на чужую, плохо освещённую декорацию, за которой Мирскому опять чудилась привычная студийная площадка, гримёрки, пресс-подходы, карамельный раф и всё-всё-всё остальное, уже какое-то бесконечно далёкое, словно сон или книжные фантазии.

— Вот чёрт! — вдруг неожиданно громко даже для себя воскликнул он, вспомнив про свой последний визит к адмиралу и его распоряжение.

Северский дёрнул руль, машина вильнула. Он начала тормозить, с тревогой посматривая на Дэна

— Забыл что-то?

— Да нет, — поморщился Мирский, — просто сегодня по распоряжению Новицкого я должен прибыть на подлодку «Краб»…

Автомобильчик, тарахтя на холостых оборотах, съехал обочину и остановился. Северский обернулся к Даниилу, не убирая руки с руля.

— Так что, не едем? — выжидательно спросил Северский.

Мирский молчал.

Он сидел, чуть подавшись вперёд, как человек, у которого внезапно прихватило живот. Внутри него будто одновременно тянулись в разные стороны два невидимых стальных каната: один — к строгому, вечно раздраженному адмиралу, от которого критически зависела его легализация в этом мире, другой — к девчонке которая не укладывалось в устав службы начала ХХ века, также, как она не помещалась в его светскую жизнь начала века XXI-го.

И от этого внутреннего расщепления Мирскому стало физически дурно. Казалось, в груди у него не сердце, а тонкий компас, потерявший магнитный полюс. Куда ни повернись — везде непривычный для него выбор: либо манкировать служебным долгом с неизвестным результатом, либо предать живого человека. Он вспомнил вдруг, как однажды в одной из сцен перед телекамерой кто-то сказал ему почти с издёвкой: «Нельзя служить двум господам». Тогда это казалось красивой фразой из книги, а теперь стало похоже на камень на распутье — налево пойдёшь, коня потеряешь, направо… Ну и так далее.

Он посмотрел в лобовое стекло, где тускло отражалось его собственное лицо, и ему почудилось, будто это лицо принадлежит не ему, а какому-то другому человеку — усталому, загнанному, уже заранее виноватому.

«Человек создан не для поражения», — мелькнуло у него где-то в глубине

Мирский почувствовал, как внутри него поднимается глухая, липкая тоска и ещё хуже — понимание. Знание того, что любое решение после этого будет не выбором, а потерей. В сказках, которые читают детям, герой всегда знает, где добро. В жизни же добро часто стоит на одной чаше с виной, и непонятно, чем получится компенсировать отрицательную массу.

Северский молчал, смотрел выжидательно и внимательно, как человек, который знает цену чужому решению и не торопит его, потому что лучше всяких слов понимает, какого это — метаться между службой и совестью.

— Дэн? — тихо позвал он. — Ты слышишь?

Мирский поднял глаза, медленно сглотнул и вдруг усмехнулся криво, будто сам себя презирал за эту паузу.

— Слышу, — коротко ответил он, наконец-то решив, как будет правильно поступить в этот раз

— Никуда не едем? — осведомился Северский

— Ни в коем случае! — набычился Дэн, — просто… Ты мог бы как-то поговорить с подводниками… Объяснить

Ахиллес сидел неподвижно, положив руку на колено, и только изредка проводил большим пальцем по рукояти кольта, словно проверяя, на месте ли вверенное оружие. Лицо его в тусклом свете казалось суше и жёстче обычного. Он вообще не любил лишних слов, но в этом молчании было что-то решительное и обнадёживающее. Такие люди не обещают многого, зато держатся до конца, и рядом с ними становится легче стоять плечом к плечу, как бы ни было опасно впереди.

— До Инкермана доберёмся быстро, — наконец произнёс Северский. Голос у него был спокойный, деловой, без тени показной бодрости. — А там дальше уже по обстоятельствам.

— Есть логика намерений и логика обстоятельств, — вспомнил Мирский слова из заученной роли, — и логика обстоятельств всегда сильнее логики намерений. (*)

— Толково, — кивнул Северский, — но всё равно, Дэн, ещё раз… Твоя миссия разведка. Приехал, разнюхал, исчез, дальше… Будем думать…

Мирский слушал и молчал. В голове у него, как всегда в такие минуты, всё складывалось в отдельные острые обломки: дорога, станция, поезд, Бахчисарай, человек Ахиллеса, неведомая сеть людей и событий, в которую они сейчас входили наощупь. Ему казалось, что их путь — это не просто перемещение в пространстве, а медленное, неизбежное втягивание в чужую жизнь, где каждый следующий шаг будет уже не выбором, а необходимостью.

Впереди показались первые огни Инкермана. Северский сбавил ход. Машина проехала мимо притихших станционных строений, плавно затормозила. Они вышли. Размяли ноги. Огляделись по сторонам. Мирский, ещё не привыкший к тяжести оружия на себе, ощутил его особенно резко, будто пистолеты и сабля проверяли, насколько он готов нести этот груз.

Станция стояла в полутьме, неровно освещённая несколькими лампами. Платформа была пуста. Где-то далеко, в монастыре, уже стучали молотки, и этот звук, сухой и резкий, пробегал по телу неприятной дрожью.

— Ждём поезда, — тихо сказал Северский. — Скоро будет.

Паровозный гудок разорвал тишину внезапно. Из темноты, сначала как красноватая искра, потом как целая движущаяся масса, вырос поезд. Он подошёл с тяжёлым дыханием, с лязгом, с рывками, и остановился, принеся с собой запах угля, горячего металла и влажного пара. Дверцы вагонов распахнулись одна за другой, и по платформе задвигались смутные фигуры.

Ахиллес первым поднялся на подножку, быстро и уверенно. Мирский последовал за ним, уже привычно поддерживая рукой саблю.

Вагон встретил их специфическим дореволюционным интерьером, в которой было больше терпеливой суровости, чем удобства. Узкий коридор тянулся вдоль вагона, как тёмная щель в старом, тщательно сработанном сундуке. Стены были обиты потемневшим деревом; оно блестело тускло, словно жадничая и не желаю радовать глаз случайным попутчикам.

Лампа под матовыми плафоном, заключённая в железную клетку, была похожа на бледную луну, и её свет не разливался, а тихо просачивался, не столько освещая, сколько обозначая своё собственное присутствие.

В полумраке устало блестели латунные крючки, медные окантовки, стеклянные таблички, потёртые поручни, помнящие тепло множества рук. Всё здесь казалось сработанным не для удобства, а для выносливости: скамьи, обтянутые выцветшим сукном, жестковатые, прямые, а потому жутко неудобные; сетки для багажа, натянутые сверху, точно паутина, узкие зеркала, в которых лица отражались не целиком, а по частям.

В вагоне стоял особый ядрёный дух: навязчиво и резко пахло мокрой шерстью, дорожной пылью, кожей чемоданов, железом, табаком, дешёвым одеколоном и застарелым потом. Этот запах был похож на старинный хоровод сословий, где на одной площадке вальсировали чиновник и мастеровой, барышня и солдат, старуха и рабочий — все равные перед дорогой, но не равные перед жизнью. И вагон, как строгий церемониймейстер, не сближал их, а только заставлял делить одно тесное пространство, где каждому отводилась общая мерка воздуха, света и тишины.

— Прости, крестник, первого класса в этом поезде нет, — прошептал на ухо Мирскому Ахиллес, глядя как Дэн отчаянно морщится, втягивая носом воздух.

Колёса внизу отбивали ритм, похожий на глухое сердцебиение огромного механического существа, и весь поезд казался не просто средством передвижения, а длинным, вытянутым во времени организмом, в котором чужие люди на короткое мгновение становились частями одного целого.

И в этой тесноте, среди чужих лиц и скрипучих сидений, Мирский вдруг остро ощутил: теперь началась не дорога в Бахчисарй, а совсем другая жизнь, где всё будет зависеть от того, как он сумеет соответствовать тому крутому сценическому образу, той роли, которую он примерял на себя, как премиальную, крайне выгодную и сулившую гигантский карьерный скачок.

— Ты всё время камлал на полное погружение в роль, ты его получил, — усмехнулся Даниил, устраиваясь поудобнее на скамейке, изготовленной по принципу «Квадратиш-практиш-гуд».

* * *

Порт-Артур, 1903. Кап-2 из 2025-го — в теле лейтенанта «Полтавы». Он знает всю войну наперёд, но знать не значит мочь. Морской попаданец без роялей: https://author.today/work/607619

Глава 24

Бахчисарай

Отфыркиваясь комками вязкого, густого тумана, поезд замер у перрона Бахчисарайской станции, когда стрелки часов приближались к

Здание вокзала казалось декорациями к персидскому эпосу «Шахнаме». Белёный камень фасада на фоне скупой на декор равнины, бросался в глаза густо украшенной тонкой росписью: витиеватые розетки и геометрические узоры обрамляли высокую арочную дверь, создавая игру света и тени под козырьком крыши. Вдали, за путями, высилась еще одна постройка с луковичным навершием, напоминавшая не то дозорную башню, не то скромный минарет. Воздух здесь, в предместье Эски-Юрт, был сухим и терпким, пропитанным запахом пыли и ковыля.

На привокзальной площади царила суета, сдобренная местным колоритом: женщин не было видно вообще, торговцы в высоких каракулевых шапках предлагали восточные сладости и обалденно благоухающие фрукты, извозчики зазывали седоков. Мирский удивленно остановился перед странной повозкой. Это была легкая коляска на двух огромных колесах, запряженная лишь одной лошадью, больше похожей на пони, косившей на прохожих лиловым глазом. В Севастополе он привык к солидным двухконным пролеткам, а здешний экипаж казался почти игрушечным и неустойчивым. Ахиллес, заметив замешательство мичмана, подтолкнул его к сиденью и пояснил, что в самом Бахчисарае улицы настолько тесные, что пара лошадей там попросту застрянет на первом же повороте.

Несмотря на свою миниатюрность, лошадка бодро тронулась и споро потащила повозку, упираясь в камни копытцами и смешно вытягивая шею, станция быстро осталась позади, скрывшись за поворотом дороги. Около двух верст требовалось ехать унылому, как песня акына, ландшафту, пока равнина не сменилась тесниной, и путешественники будто нырнули в иную эпоху. Дорога в долину реки Чурук-Су, зажатую между крутыми скалистыми обрывами, которые желтели на солнце, словно натруженные спины гигантов.

Старый город встретил их лабиринтом извилистых улочек, словно вынырнувших из средневековья: низкие черепичные крыши, выступающие деревянные балконы-мушараби и глухие дувалы, за которыми скрывались тенистые дворики. Возле наиболее зажиточных домов журчали небольшие фонтаны, над крышами поднимались тонкие иглы минаретов. Колеса коляски глухо стучали по неровному камню мостовой. Повозка с путешественниками углублялись в самое сердце долины, где в одном из таких старинных домов жил бывший сослуживец Ахиллеса.

Пока дорога неспешно текла под лошадиные копыта, Даниил уже который раз задумался, желая понять, чем же так цепанула его эта девчонка, что сорвался её искать и спасать? Она не любовница и не жена и даже не объект вожделения… Хотя… Нет! Что-то в ней есть… Дерзкая, ершистая, вечно со всеми спорящая, похожая на дикий терновник, который больно колет руки, но манит своим терпким ароматом.

Она была воплощением той искренности, которую он давно похоронил под карьерной целесообразностью, светскими манерами и массой ограничений, которое накладывало на любого человека так называемое «высшее общество». Эта девчонка стала для него некой аллегорией утраченной свободы; спасая ее, он словно пытался вытащить из трясины забвения самого себя, того, прежнего Мирского, еще способного на безрассудство ради правды, а не ради хайпа с попаданием на первые полосы блокбастеров. Каждый его шаг в этом лабиринте ХХ века был попыткой разгадать не столько её тайну, сколько загадку собственного сердца, которое вдруг забилось живым, тревожным ритмом и собственную душу, испытывающую эмоции, которые наверняка не поняли бы завсегдатаи «Патриков».

Василиса не спрашивала разрешения, чтобы вскрыть застарелые язвы в его душе, заставляя задыхаться от этой соленой, обжигающей правды ее характера. Мирский понимал, что броситься на ее поиски было сродни попытке поймать руками гребень волны: опасно, неразумно и грозит полным погружением в пучину. Но магия этого стихийного белокурого бедствия была сильнее страха утонуть и это тоже было удивительно для человека, привыкшего все свои поступки взвешивать на весах рентабельности.

По всем критериям его родной тусовки, привязанность к Василисе выходила за рамки привычных партий, была лишена логики, как если бы опытный мореплаватель вдруг бросил свой фрегат в бушующий океан ради спасения маленькой, неуправляемой лодчонки.

Уйдя в свои мысли, Дэн даже не заметил, как они прибыли на место.

Очнулся, когда Ахиллес уже расплатился с водителем «пони» и сжал плечо Мирского — коротко, почти болезненно — бессловесно кивнул и нырнул в щель между домами, где второй этаж нависал над первым, как козырёк. Тень в переулке была плотной, маслянистой, пахло какой-то кислятиной и густым ароматом неизвестных цветов, свешивающихся в виде гирлянды.

Дэн соскочил на землю. Повозка укатилась, громыхая и покачиваясь. Мирский остался один. Он поднял голову: балконы, ржавые решётки, ставни с выцветшей краской — типичная южная улица, где каждый этаж пытался отнять у солнца хоть метр. Не найдя ничего интересного наверху, Даниил прислонился к шершавой стене, разглядывая улицу. Она была зажата между домами и крутыми склонами гор, а впереди, над черепичными крышами, грозно и величественно высились причудливые скалы, похожие на застывших каменных стражей.

Здесь архитектура подчинялась тесноте: вторые этажи домов, поддерживаемые почерневшими от времени деревянными балками, смело выступали над первыми, нависая над головами прохожих и укрывая мощеную дорогу в густую, спасительную тень. Вдоль длинного навеса, подпираемого кривыми столбами, выстроились двухколесные коляски и замерли кони, лениво отмахиваясь хвостами от мух.

Тишину нарушил узнаваемый шаг Ахиллеса. Он вернулся не один — рядом шел человек, совершенно не похожий на яличника, но шагающий той же неповторимой морской походкой человека, привычного больше к неустойчивой палубе под ногами, чем к твёрдой поверхности.

— Познакомься, крестник, это Бектемир, — лаконично представил его Ахиллес.

Бектемир был типичным представителем здешних мест: коренастый, с лицом, дубленым солнцем и ветром, и внимательными, глубоко посаженными глазами. Его борода была подстрижена аккуратно, а дорогое сукно бешмета и добротные сапоги выдавали в нем человека зажиточного, привыкшего и к честному труду на земле, и к жуликоватой торговле в городе. Он посмотрел на Мирского прямо, без тени подобострастия, изучающе, требовательно. Коротко кивнул.

— Друг Ахиллеса — мой друг, — голос его был низким и спокойным. — Заходите в дом.

Они прошли через массивные ворота в скрытый от посторонних глаз мир. Двор Бектемира был прилеплен к скале и устроен в два уровня. Нижний, выложенный камнем, был отдан под хозяйственные нужды, а верхний, куда вела деревянная лестница, соединялся со скальной террасой, где густо плёл свою лозу виноградник. Мирский заметил, что через небольшие калитки дворик переходил в соседский — вся община здесь жила единым, закрытым от чужаков организмом.

Внутри дома было прохладно. Полы устилали безворсовые ковры-килимы

Они опустились на подушки. Хозяин разлил по медным дутым стаканам местный напиток Хошаф, показавшийся артисту обычным компотом, и кивнул, обратившись во внимание.

Слушал он внимательно, не перебивая, пока Мирский рассказывал об исчезновении Василисы, а Ахиллес излагал результаты своего расследования следы которого однозначно вели сюда, в лабиринты Бахчисарая.

Когда рассказ был окончен, Бектемир долго молчал, перебирая пальцами чётки. Наконец, он поднялся, поправил свою и так ладно сидящую одежду, подтянул пояс.

— Вы мои гости, мой дом — ваш дом, отдыхайте, — произнёс он буднично, без всякого пафоса. — Пойду говорить с правильными людьми, знающими и понимающими больше, чем я. Ждите.

Бектемир ушёл тихо, почти без звука, но после его шагов дом словно стал просторнее и одновременно тревожнее. Дверь закрылась, и в комнате сразу повисла та особенная тишина, в которой любой шорох кажется подозрительным: скрип половиц, отдалённые голоса с улицы — всё отзывалось у Мирского в висках неприятным, сухим эхом.

Он прошёлся от окна к стене, потом обратно, не находя себе места. Здесь, в незнакомом городе, в доме человека, которого он знал не более часа, ему и тени казались подозрительными. За каждым углом мерещились чужие глаза, и даже в тишина дышала опасностью. Он остановился у двери, словно хотел убедиться, что она заперта, обернулся к Ахиллесу.

— Ты уверен, что ему можно доверять? — спросил Дэн, понизив голос, хотя в доме всё равно никого не было.

Ахиллес сидел спокойно, как сидят фаталисты, понимающие, что жить вечно не получится, а сейчас дёргаться точно не стоит. Он посмотрел на Мирского не сразу, подбирал слова, которые стоит говорить.

— Мы с Бектемиром два года из одного котла ели, — ответил он наконец. — И за всё это время он ни разу меня не подвёл. Он уважаемый торговец в Бахчисарае. У таких людей везде есть знакомые. Кому-то он помог, с кем-то просто в добрых отношениях. Здесь это ценится не меньше денег. Всё будет хорошо.

— А если он решил нас водить за нос? — не унимался Мирский.

Ахиллес слегка пожал плечами.

— Зачем? Я так не думаю.

Мирский хотел рсказать что-то про изменчивый мир и про друзей, которые иногда хуже врагов, он даже вспомнил монолог из своей роли про оборотней в погонах, однако взвесил, как буду сейчас звучать и восприниматься его слова и промолчал. Ничего не оставалось, кроме как ждать. Время тянулось медленно и вязко. Снаружи, за закрытыми ставнями, жил чужой город: по камням на мостовой грохотали колёса, изредка перекликались голоса, где-то совсем близко хлопнула дверь. Мирский всякий раз вздрагивал и то и дело бросал взгляд на вход, будто ожидая увидеть там не только хозяина дома, но и что-то жуткое-неизвестное из сказок про Алибабу и 40 разбойников.

Прошло больше двух часов, когда наконец послышались шаги. Уверенные, спокойные шаги человека, чувствующего себя хозяином и знающего себе цену. Дверь открылась, на пороге показался Бектемир. Он выглядел утомлённым, но довольным.

— С тебя кофе, Ахиллес, — коротко сказал он, прежде чем кто-либо успел спросить. — Такой же, какой ты привозил прошлый от контрабандистов. Не меньше трех фунтов.

Мирский подался вперёд, а Ахиллес, не меняя выражения лица, только чуть наклонил голову.

Бектемир прошёл в комнату, устало опустился на подушки, налил себе компота, который он сам почему-то называл хошаф и, словно ещё раз обдумывая каждое слово, заговорил медленно, с тяжёлой уверенностью:

— На соседней улице — богатый дом. Его снимает родственник очень знатного человека. А у него в доме служит мой родственник. Вчера туда действительно привезли девушку. По описанию — похожа на вашу.

Жадно глотая, Бектемир залпом выпил стакан сладковатой воды, налил ещё один и теперь уже цедил его медленно, растягивая удовольствие.

У Мирского перехватило дыхание. Он и так тут сидел на нервах, а этот батыр-джигит делал такие паузы, что хотелось хлопнуть его по спине, чтобы слова быстрее вылетали из его рта. Дэн уже набрал в грудь воздух для вопросов, но Бектемир поднял ладонь, останавливая его.

— Я пока не могу пока отвести вас к ней, — сказал он, покачав головой. — Там сейчас гости и хозяева. Но скоро они уедут. Как только будет можно, мне дадут знать и вас проведут внутрь. Посмотрите сами, убедитесь. Терпение.

Мирский стиснул кулаки так, что побелели костяшки. Он чувствовал, как внутри поднимается горячая волна нетерпения, но заставил себя кивнуть.

— Невеста? — коротко спросил Бектемир, глядя в глаза Даниилу

— Э-э-э, — позорно заблеял Мирский, не зная, что ответить и предполагая — скажи он Василисе сейчас про женитьбу — точно схлопочешь по морде, да и вообще жениться на термоядерной бомбе — так себе стратегия.

— Да ладно, ваше благородие, — с пониманием прекратил его мучения татарин, — я же знаю, что вашему брату можно под венец только с разрешения командира. Понимаю. Поэтому можешь не отвечать.

Ахиллес медленно поднялся.

— Когда? — спросил он.

Бектемир пожал плечами

— Нам дадут знать. Имейте терпение. Бахчисарай — старый город, не любящий спешки.

Они снова уселись на подушки. Помолчали. Ахиллес с Бектемиром не хотели начинать разговор в присутствии офицера — всё-таки служебная выправка сидела в них крепко, да и сословное деление общества не располагала к свободной беседе между благородными и «погаными». Мирский всего этого не чувствовал и не понимал, поэтому занялся застёжкой на кобуре маузера, пытаясь сделать её не такой тугой и неподатливой.

— Ваше благородие, — обратился к нему Бектемир, когда пауза явно затянулась, — Что у вас в офицерской кают-компании говорят — когда война закончится?

— Скоро, — автоматически ответил Мирский, полностью погруженный в свои мысли и в текущий ремонт, — уже в следующем году. Как царя скинут, так и закончится…

Стало так тихо, что слышно стало жужжание мухи.

Мирский поднял глаза и увидел обалдевшие, круглые, как блюдца глаза отставных матросов

— Царя скинут? — переспросил татарин и закашлялся, поперхнувшись

— Ты понимаешь, что говоришь,

— Да, а что? — удивился Мирский, ещё не понимая всей глубины своего падения.

— Ничего особенного, — усмехнулся яличник, — только ты себя только что военно-полевой суд нарисовал и нам каторгу. Статьи 263 и 270 Уложения про уголовные наказания нам после Очакова 10 лет в башку вбивали…

— Точно контуженный, — выдохнул Бектемир.

— А я что тебе говорил, — поддержал его Ахиллес.

— Простите, — только и смог вымолвить Мирский, наконец-то осознав, что ляпнул.(*)

Неловкость момента срезал резкий стук в дверь, от которого вздрогнули все трое, а Бектемир вскочил на ноги и затравленно оглянулся вокруг, словно ища запасной выход.

— Бектемир бей! — раздался звонкий подростковый голос, — ханум Айша просила передать, что она ждёт вас…

— Тьфу ты, шайтан! — с облегчением выдохнул татарин, — напугал то как! Пошли, ваше благородие, будем смотреть, ваша это невеста или нет…

* * *

(*)Ситуация сложилась серьёзной: за такие слова офицеру в военное время грозил расстрел, ибо царь, кроме прочего, в это время был ещё и главнокомандующим. Но даже если бы не дошло до крайних мер, всё равно наказание полагалось строгое:

В Российской империи действовали законы, защищавшие особу государя. В частности, «Уложение о наказаниях уголовных и исправительных» (1845 г.) содержало статьи (например, 263, 270), которые квалифицировали как преступление любой умысел свергнуть монарха, ограничить его власть или публично произнести дерзкие слова в его адрес. Когда началась Первая мировая война, законодательство дополнили: в 1914 году утвердили «Временное положение о военной цензуре», и в Уложение добавили статьи 275−2 и 1012−4. По статье 275−2 наказывали не только за разглашение военных тайн, но и за публичное возбуждение к прекращению войны — то есть за призывы, подрывающие моральный дух армии и государства в военное время. Виновному грозило заключение в тюрьме на срок от двух до восьми месяцев.

Дисциплинарные меры со стороны военного командования.Даже если дело не доходило до уголовного суда, сам факт такого высказывания в армейской среде считался грубейшим нарушением. Командование могло инициировать внутреннее разбирательство. Последствия были суровыми: от строгого выговора и ареста на гауптвахте до увольнения со службы. Для офицера, чья карьера и статус напрямую зависели от доверия командования, это означало конец карьеры. Более того, в условиях войны, когда от сплочённости и лояльности командного состава зависела боеспособность частей, к таким сигналам относились с особой настороженностью.

Важный нюанс:на практике всё зависело от обстоятельств. Если офицер в приватной беседе с близким товарищем выразил недовольство — это одно. А если он публично, на собрании или в присутствии подчинённых, призывал к свержению царя — это сразу переводило ситуацию в разряд серьёзного проступка, за которым почти наверняка последовало бы жёсткое взыскание.

* * *

Эта книга прошла через руки тех, кто сейчас держит небо над Донбассом.

Эксклюзивный тираж, подписанный бойцами-десантниками в зоне СВО.

На её страницах — не только авторский текст, но и почерк тех, кто прямо сейчас пишет историю своими руками.

Вы можете приобрести для себя кусочек этой истории, а мы на вырученные деньги сможем

1) Как и прошлый раз, купить нужную на фронте технику.

2) «Допилить» печать книги про Сталина, где на 300 страниц художественного текста приходится еще 350 страниц личных писем, заметок, речей генералиссимуса и генерального секретаря КПСС.

Приобретая книгу «Полное погружение», помогаешь фронту и сохранению исторической памяти!

Заявки принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 25

On guard!

В Бахчисарае стояла такая жара, что даже камни казались только что выкинутыми из чрева вулкана. Над черепичными крышами, над садами с пыльной листвой, над глухими стенами богатых домов висела неподвижная, сухая тишина. Полдень здесь царствовал лениво, жестоко и совсем не по-восточному неподкупно. Солнце, как древний хан, сидело высоко и молча, и от одного его взгляда сохли колодцы, тяжелели веки, а мысли у людей делались медленны, как караваны на выжженной дороге. Воздух не колыхался; он словно остекленел, и в этой прозрачной неподвижности каждый звук казался кощунством. Даже цикады, эти неутомимые певчие зноя, умолкли, будто вспомнили тютчевское: «Silentium!»

Бектемир шёл впереди, уверенно и бесшумно, за ним — его родственник, который даже не представился. Они удивительным образом гармонировали с окружающей средой. Зной, дремота, старый миндаль, уронивший несколько сухих листьев на раскаленную плиту, терпкий запах пыли, нагретой извести и переспевших плодов идеально сочетались с их загорелыми точёными лицами и просторной национальной одеждой, как раз предназначенной для существования в таких суровых условиях.

Даниил, наоборот, в этой местности ощущал себя чужеродным и неуместным, как турист, закинутый из пятизвездочного отеля в пролетарские трущобы. В этой белой, слепящей тишине, в одуряющем зное, ему начинало чудиться, будто сам средневековый город с любопытством глядит на него из-под полуопущенных век. Не враждебно, не ласково — с древним спокойствием и даже с каким-то интересом, как смотрит человек на диковинную букашку, севшую к нему на одежду.

Он скосил глаза назад, где, держась чуть в стороне, в тени деревьев, шёл сопровождающий его Ахиллес, настороженный и немногословный и Мирскому показалось, что старый моряк чувствует то же, что и он сам.

Искомый дом открылся не сразу: сначала показался высокий глухой забор, сложенный из светлого камня, потом — ворота, тяжёлые, двухстворчатые, обитые тёмным железом с узорными накладками. Над створками, в глубокой нише, были вырезаны переплетающиеся восточные орнаменты: тонкие листья, звезды, виноградные гроздья и геометрические фигуры, будто кто-то вырезал в камне не просто украшение, а знак богатства и древнего достоинства хозяина. Стены дома, светлые, почти золотистые в солнечном свете, гладкие внизу и щедро отделанные резьбой выше, венчались эркерами и балконами, где узкие окна прятались под ажурными решетками. Высокая крыша, крутая и многослойная, была покрыта темной черепицей; ее изломанные линии придавали особняку истинно восточную, почти сказочную, властность. Под карнизами тянулись деревянные резные пояса, тени от которых лежали на стенах тонкими полосами, словно древние письмена.

Мирский уже дёрнулся к парадному входу, но Бектемир свернул в узкий проход сбоку, через сад, где росли гранатовые деревья, и вывел к укромному проходу на заднем дворе. Калитка была низкая, неприметная, потемневшая от времени, почти сливавшаяся с каменной оградой. Рядом теснились бочки, деревянные ящики и старый колодец, над которым висело колесо с потускневшей цепью. Здесь, в тени, воздух был немного свежее, тише, и только издалека доносился

Они миновали задний двор стараясь не попасться на глаза охране, лениво спасавшейся от жары под навесом. Двое сторожей беспечно почивали в тени, развалившись так, словно не дом стерегли, а отдыхали в загородном санатории. На них были выцветшие, но еще крепкие солдатские гимнастёрки, расстегнутые у ворота, широкие пояса, в которых поблескивали металлические пряжки. На головах — фуражки с помятыми тульями, сдвинутые назад, чтобы хоть немного облегчить зной. Один, с короткими усами и красным от солнца лицом, держал на коленях короткий кавалерийский карабин; второй, более молодой, опирался на берданку, положив рядом патронташ. У обоих на ремнях висели кожаные подсумки, а у старшего из-под полы выглядывала кобура с револьвером. Они почти не разговаривали, только лениво переглядывались и отгоняли рукавами мух, цеплявшихся к потным вискам.

Бектемир и его родственник провели гостей в дом бесшумно, и даже тяжелые шаги Ахиллеса как будто растворились в сухом воздухе двора. Даниил, проходя мимо охраны, успел заметить, как один из караульных зевнул во весь рот, не поднимая головы, и в этот миг Мирский особенно ясно понял: стоило лишь сделать один неверный шаг, чтобы из этой восточной, безмятежности перейти совсем в другую историю — куда более брутальную и шумную.

Внутри дома прохлада была почти осязаемой, тяжело пахнущей пылью, розовым маслом и старым деревом. Родственник Бектемира вел их по узким коридорам, где под ногами не было ковров, лишь голые доски, впитывавшие звуки их поступи. Свет пробивался сквозь высокие щели в ставнях, ложась на пол ровными золотыми полосами, в которых медленно кружились пылинки. Даниил чувствовал, как за его спиной тяжело дышит Ахиллес, чье присутствие в этих камерных, изящных стенах казалось неуместным, подобно куску грубого железа в бархатной шкатулке.

Они остановились перед тяжелой дверью, украшенной резьбой, которая изображала затейливые переплетения виноградных лоз. Бектемир на мгновение замер, прислушиваясь к тому, что происходило по ту сторону. За дверью слышался тихий, монотонный девичий голос, читавший что-то на французском языке, и звон посуды, едва уловимый. Бектемир обернулся к Даниилу и коротко кивнул «Пришли!».

Мирский набрал в грудь побольше воздуха, дёрнул на себя дверь и вошёл в помещение, как входят разогревшись на пляже в холодную воду — решительно, но с готовностью в любую минуту выпрыгнуть обратно.

Помещение за дверью встретило его полумраком и приторным запахом лекарств, перемешанным с тонким ароматом жасмина. Это была узкая, вытянутая комната с высоким расписным потолком, на котором белила давно потемнели от времени и копоти. Высокое окно с узкими переплётами смотрело во двор. Свет, пробиваясь сквозь мутноватые стёкла, ложился на пол неровными прямоугольниками. У стены темнел комод благородного красного дерева, рядом — столик с кружевной салфеткой, на котором присутствовали следы недавнего чаепития. У дальней стены стояла кровать с высоким изголовьем и белоснежным покрывалом. На ней, почти потерявшись среди подушек, лежала Василиса.

Она не пошевелилась, когда он вошёл, и это заставило Данила напрячься. Лицо её было бледным, почти прозрачным в этом холодном свете, ресницы — неподвижны. Спит? Или… Эта мысль кольнула остро, но он осадил себя сразу, на давая хода панике — в таком случае тут был бы священник, а не медики.

Возле Василисы замерли две фигуры в белых передниках. Одна, миниатюрная совсем юная блондинка, склонившись над книгой в кожаном переплете, увидела Мирского и застыла с открытым ртом. Вторую — чернявую, с резкими восточными чертами лица — Даниил узнал мгновенно. Это была та самая медсестра из Морского госпиталя, которая когда-то привлекла его кобелиное внимание. В руках она держала поднос, на котором при появлении Дэна звякнул об крошечные, почти игрушечные пиалки фарфоровый чайник с длинным изогнутым носиком.

Обе сестры милосердия вздрогнули, переглянулись, но быстро взяли себя в руки. Чернявая, та самая, из Морского госпиталя, первой узнала его, и в её взгляде мелькнуло короткое, почти виноватое изумление. Стоя у столика, она замерла с подносом в руках, будто не понимала, что делать дальше: заниматься своими делами, кричать, бежать, звать на помощь или просто взять паузу для оценки степени опасности.

Даниил стоял на пороге, не торопясь входить дальше, чтобы не спугнуть хрупкую тишину.

Он мягко поднял руку и приложил палец к губам. Затем улыбнулся — той самой безотказной улыбкой, которой обычно удавалось обезоружить даже самых упрямых и настороженных дам. Белоснежные зубы, за цвет и форму которых он отдал стоимость автомобиля, чуть прищуренные глаза, ямочки на щеках — всё это сработало идеально. Напряжение в комнате ослабло. Блондинка с книгой перевела дыхание и осторожно опустила том на колени, а брюнетка даже попыталась улыбнуться в ответ, хотя тревога с её лица всё ещё не ушла.

— Тише, — шепнул Дэн, делая шаг внутрь. — Я не хотел вас пугать.

— Мы и не пугались, — так же шёпотом возразила одна из сестёр, но дрогнувший голос выдал её с головой.

Даниил бросил быстрый взгляд на Василису. На виске у неё поблёскивала тонкая влажная прядь волос, губы были чуть приоткрыты, и от этого она казалась ещё более беззащитной.

— Что с ней? — спросил он одними губами.

Брюнетка обменялась быстрым взглядом с подругой.

— Мы сами до конца не поняли, — ответила она. — Она должны была уже давно отойти от наркоза… Думали, что придёт в себя через ещё пару часов назад, но она не просыпается.

— Наркоз? — переспросил Даниил, удивленно приподняв бровь, — зачем наркоз?

— Вам лучше спросить об этом у его превосходительства. — пояснила блондинка, опустив глаза и смутившись.

Даниил кивнул, пытаясь просчитать варианты дальнейших действий. «Ну вот, Жорж! — с раздражением подумал он, — я всё разведал и что теперь? Кивнуть, развернуться и уйти?»

— Кто вы и что здесь делаете? — окончательно придя в себе, требовательно спросила чернявка

— Вы столько раз держали в руках мою медицинскую карту, — усмехнулся Дэн, — что наверняка её запомнили, а вопрос: «Что я здесь делаю?» — обоюдоострый, ибо я единственный близкий человек для Лисси, — он кивнул в сторону Стрешневой, — и поэтому могу встречно поинтересоваться — что она и что вы тут делаете, сударыни?

В комнату протиснулся Ахиллес с Бектемиром и почему-то сразу стало тесно.

— Хозяин неожиданно вернулся! — прошептал на ухо Мирскому татарин.

Ахиллес дёрнул подбородком в сторону бокового выхода.

— Уходим, крестник. Тихо и быстро.

Даниил не сдвинулся с места. Он снова посмотрел на Василису — на её бледное лицо, на неподвижные ресницы, на

Нет. Не сейчас. Не так.

Он резко развернулся и, игнорируя тревожный взгляды, двинулся на выход, быстро и решительно.

— Мичман! — коротко и официально окликнул его Ахиллес, но Мирский уже не слушал.

Длинный узкий коридор ударил по ушам глухой тишиной, в которой эхом отдавались звуки его шагов. Он пробежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени и сразу увидел перед собой парадный вход. Огромные створки были распахнуты настежь, с улицы уже тянуло полуденным жаром.

Он выскочил на крыльцо как раз в тот миг, когда тяжёлые ворота в усадьбу начали медленно расходиться в стороны.

Верхом на ладном гнедом скакуне во двор въезжал хозяин дома. Никто не показывал на него пальцем, но это было видно по целой гамме мелочей, выделяющих его среди гостей и челяди. Он сидел в седле прямо и привычно, без натуги, со спокойной уверенностью бывалого наездника. Лицо его было худощавым, с заметно очерченными скулами и прямым, чуть резким носом; лоб — высокий, открытый, а взгляд тёмных глаз — внимательный и собранный, какой бывает у людей, привыкших обращать внимание на мелочи.

Под густыми, почти чёрными бровями взгляд казался особенно строгим. В чертах лица наездника читалась сухая, спокойная властность, приобретаемая от долгой привычки повелевать, а не подчиняться. Кожа его была смуглой, тронутой годами и солнцем, и в этом загаре ощущалась привычка к солнцу, ветру и частым разъездам. Одним словом всё во внешности всадника располагало к себе, кроме его улыбки. Проскальзывая изредка по его губам, она оставляла такое же впечатление, которое оставляет таракан, внезапно пробегающий по добротно сделанному портрету в дорогой рамке.

Хозяин увидел Даниила и резко осадил коня так, что тот даже попятился.

— А это ещё кто такой? — произнёс он с холодным раздражением. — Я не ждал вас в гости, сударь.

— Услышав эти слова, сторожа, только что проснувшиеся, еще осоловелые, оказавшиеся за спиной Мирского и глядящие на него, как на призрака, собрались и решительно двинулись к нему, не замечая, как уже за их спинами возникла кряжистая фигура Ахиллеса.

Даниил не отвёл взгляд, наоборот, постарался вложить в него всю свою решительность и негодование.

— Я тоже не собирался к вам в гости, — ответил он жёстко. — Если бы не моя невеста, которая внезапно оказалась здесь и явно не по своей воле.

На мгновение во дворе стало совсем тихо. Даже конь под хозяином перестал переступать, будто почувствовал, что сейчас воздух может вспыхнуть.

Хозяин прищурился.

— Невеста? — переспросил он, и в голосе его мелькнуло уже не удивление, а злое, почти брезгливое раздражение. — Стало быть вы — сообщник этой самозванки?

Сердце Даниила пропустило удар, словно механизм хронометра, в который попал дорожный песок. Слово «самозванка» ударило наотмашь, и Мирский почувствовал, как почва под ногами, и без того зыбкая, превращается в ледяное крошево. Захотелось оглянуться, проверить, не волочится ли за ними невидимый шлейф ХХI столетия, не проступает ли сквозь мичманский китель чужеродный дресс-код будущего.

Однако здесь и сейчас отступать было поздно и некуда, и Даниил заставил себя выпрямиться, пряча внутреннюю дрожь за маской каменного спокойствия, сделал шаг вперёд и произнёс чётко и выразительно, чтобы услышали все и сразу, не заботясь, как его слова будут звучать в этом времени:

— А за самозванку я тебе морду сейчас набью, скуф ты эпический!

Лицо хозяина резко изменилось. Холёное пренебрежение исчезло, будто его стёрли одним движением. Взгляд стал тяжёлым, каменным. Он медленно выпрямился в седле и, не повышая голоса, скомандовал своей страже:

— Взять его.

Всадники, сопровождающие хозяина дома, рванули вперед. Одновременно ускорились и сторожа, перехватившие поудобнее свои винтовки.

Ахиллес действовал, как отточенный механизм войны, почувствовавший вторую молодость. Скользнув за спину охраны тенью хищной птицы, он выхватил из-за пояса свой револьвер. Два коротких, почти ленивых взмаха тяжелой рукоятью «Кольта» — и сторожа осели на землю, даже не успев осознать, как их выбили из реальности.

Даниил же в это время вел свою, куда более неуклюжую войну с материей. Пальцы судорожно рвали крышку кобуры маузера, но строптивая застёжка, словно чувствуя возможность насолить человеку, намертво заклинила. В памяти оглушительным эхом пронеслись слова Василисы о том, что секунда промедления в бою оплачивается кровью. Поняв, что до огнестрельного оружия не добраться, Мирский с яростным проклятием отбросил кобуру и схватил за эфес сабли

Клинок покинул ножны с тонким, зловещим звоном. Охрана противника, на мгновение ошеломленная дерзостью «пришельца» и молниеносным броском Ахиллеса, невольно отпрянула. В воздухе зависло томительное, звенящее мгновение, когда «коса находит на камень».

Но переглядывание длилось недолго — один взгляд на своего невозмутимого хозяина и в глазах его охраны страх сменился холодной решимостью профессиональных убийц. С хищным оскалом они выхватили клинки и пошли в атаку, окружая Даниила полумесяцем, а их сабли сверкнули в лучах солнца, подобно молниям, предвещающим неизбежный и плохой для Мирского финал.

Первый атаковал рубящим с замахом, широким и тяжелым, будто хотел развалить мичмана наискосок. Для конной сшибки — самое то, для дуэльного поединка, даже такого неравного — глупо и примитивно. Мирский не стал принимать удар в лоб: он сделал мягкий полушаг с уходом с линии атаки, снял клинок в короткий полукруг, сбил траекторию, тут же ответил контратакой в темп, и противник отскочил, шипя, как дикий кот и зажимая колотую рану на боку левой ладонью.

Второй пытался сократить дистанцию, двигаясь короткими, агрессивными шагами, как будто хотел продавить Данила не оружием, а своим массивным корпусом. Мирский встретил его саблю на короткой остановке, словно на долю секунды застыл и растерялся, а затем стремительно провёл рипост: не широкий, показной, а выверенный до жестокости ответ после парирования, когда его сабля исполнила классический «cut over the blade» в открывшееся предплечье ещё до того, как противник осознал свою ошибку.

Травмированная рука джигита бессильно разжалась, а сам он сложился пополам, глухо застонав и завертевшись волчком. Сабля гулко звякнула о плитку и Мирский эффектным движением подцепил ее носком ботинка, подкинул и поймал левой рукой, исполнив несколько чисто театральных фланкировок сразу двумя саблями. Раненые охранники в ужасе шарахнулись от него, кропя нарядную плитку каплями свежей крови.

В груди Даниила клокотал расплавленный свинец обиды, вены на висках пульсировали в такт биению сердца. Весь мир

— Ну что, ушлёпок, поговорим по-мужски? — набычившись, Даниил сделал широкий шаг к хозяину дома.

— Halt! («Стоять!») — Хлесткий, как удар бича, выкрик ударил в лицо, заставив Даниила замереть на полушаге. У калитки, залитой ослепительно белым солнечным светом, стоял тот самый англичанин, разговор которого он подслушал во дворце Главного командира и потом видел мельком на вокзале Севастополя.

* * *

Попаданец в тело умирающего Петра Великого и «работа над ошибками». Предотвратить дворцовые перевороты и закончить начинания Петра. Большие скидки на все книги серии. Первая книга здесь: https://author.today/reader/574237/5452683

Глава 26

Хью Ричард Стэнхоуп

В этот момент мир для Даниила будто раздвоился. На периферии сознания застыл запах крови и пота, а в центре, словно проявившийся на негативе, стоял призрак — тот которого он встретил в съёмочном павильоне 21 века, а потом подслушал-подсмотрел уже здесь — в 1916 м — в Главном дворце командира. Голос англичанина, прозвучавший среди крымского зноя, показался Мирскому ледяным острием, коснувшимся самого незащищенного места — тайны его появления и пребывания в этом времени.

— О, мистер, это было… впечатляюще! — произнес гость на русском, чеканя слова с тяжелым, породистым акцентом. Он медленно двинулся вперед, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а холодная оценка знатока. — Ваша работа саблей… Это не просто выучка, это настоящий артистизм смерти.

Мирский слушал его и и даже вроде улыбался, а голове набатом билась мысль: «Он, скорее всего, всё же видел меня там, в штабе. Он, может быть, видел меня на вокзале. И он же видел меня в будущем… Или это не он? Кто он, чёрт возьми⁉»

Англичанин, тем временем, перевёл тяжелый взгляд на хозяина дома, который всё еще возвышался в седле. — Довольно этого балагана! — приказал он тоном человека, привыкшего помыкать министрами. — Уберите своих людей. Сейчас же.

Реакция гордого хозяина поразила Даниила. Куда делись спесь и ледяное презрение? Тот, кто мгновение назад готов был растоптать незваных гостей копытами, теперь склонил голову в почти подобострастном поклоне. Короткие, резкие команды на татарском прорезали тишину двора. Слуги, возникшие бесшумно и стремительно, словно тени, подхватили раненых и также быстро скрылись. Двор опустел молниеносно, как будто никого и ничего здесь не было и только пятна крови на расписной наземной плитке не давали подумать, что всё произошедшее только почудилось.

Даниил, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя сердце его колотилось о ребра, как пойманная птица, медленно убрал саблю в ножны. Металл звякнул, ставя точку в этом раунде.

— Ахиллес, спрячь пушку, — не оборачиваясь, бросил он соратнику.

Англичанин подошёл ещё ближе. Его облик — безупречный, несмотря на дорожную пыль, — диссонировал с диким пейзажем и был из тех, что сразу выдаёт человека, у которого и «пиджак с иголочки», а характер не по погоде. Даже дорожная пыль, осевшая на плечах, не могла нарушить эту почти театральную собранность: он стоял, будто сошёл со страниц старого романа, где «по одёжке встречают, по уму провожают», а потому каждая складка на его твидовом костюме, каждая линия шляпы и каждая безукоризненно подобранная деталь работали на один образ — человека, привыкшего держать марку даже посреди нецивилизованной стихии. В нём было что-то от пословицы «держит себя в руках», только здесь это относилось не к жесту, а к самой манере существования: сдержанной, уверенной, почти непробиваемой. Он напоминал английский чайный сервиз, случайно поставленный на походный стол: вещи вокруг — суровы и грубы, а он — точен, гладок, выверен, словно подтверждает старую истину, что «и на камне можно цветок вырастить», если присутствует соответствующая школа и достаточное количество денежных знаков.

— Позвольте представиться. Хью Ричард Стэнхоуп, — произнес он церемонно. — частный коммерсант и фотограф из Севастополя, ищу удачные ракурсы… и интересных людей. С кем имею честь?

Даниил помедлил. Имя, которое прозвучало, выглядело слишком громко для обычного бизнесмена. Впрочем в его необычности Мирский убедился еще во Дворце главного командира в Севастополе.

— Мичман Граф, — сухо ответил он, стараясь максимально упростить свою легенду.

Стэнхоуп удивленно приподнял брови и в его глазах блеснуло нечто, похожее на триумф охотника, обнаружившего добычу в самом неожиданном месте.

— Граф? — переспросил он, и в его голосе проскользнула нотка уважения. — Признаться, мистер Граф… я никак не ожидал встретить вас именно здесь.

А мы знакомы? — спросил Мирский по-английски, словно проверяя ногой тонкий лёд. Он произнёс эти слова медленно, будто пробуя каждую фонему на вкус.

Англичанин на миг отступил, будто сама интонация Мирского, сухая и ровная, заставила его как-то по-новому взглянуть на собеседника. Лицо его преобразилось с почти театральной быстротой: брови ещё Больше приподнялись, уголки губ дрогнули в восторженной улыбке, а в голосе, когда он заговорил снова, появилась та подчеркнутая, благожелательная певучесть, которой так часто прикрывают внезапную настороженность.

— О, сэр, прошу простить мою оплошность! — воскликнул он с истинно английской обходительностью, так выверенной и безупречной, что от нее становилось еще тревожнее. — Я и не предполагал встретить в этой глуши человека, столь свободно владеющего языком Шекспира. Какая приятная неожиданность! Какой редкий случай! Ваша речь превосходна, право, превосходна….

Он чуть склонил голову, словно перед ним стоял не провинциальный мичман, а старый знакомый, чье появление надлежало встретить с восторженным почтением. В этих похвалах было слишком много тщательно отмеренного изумления, слишком много любезности, натянутой до звона, и Мирский почувствовал, как под ней шевелится цепкая, оценивающая личина, привычная мимикрировать, торопливо примеряющееся к заранее приготовленной роли из длинного списка разученных.

Англичанин улыбался все шире, уже почти с облегчением, будто редкий ответ на его вопрос не просто обрадовал его, а помог решить какую-то внутреннюю дилемму. Он заговорил быстрее, сбиваясь на мелкие, рассыпанные в воздухе восклицания:

— Прекрасно, просто прекрасно! Наконец-то можно говорить без переводчика, без лишней суеты, без этого ужасного смешения жестов и недопонимания. В таких местах это почти чудо, не правда ли? Настоящее спасение для ума… и для дела.

При этом он продолжал смотреть на Мирского с тем самым пристальным, почти неулыбчивым вниманием, которое не портило ни

— Я спросил… — начала было Мирский, но был мгновенное и совсем не по-джентльменски перебит представителем Туманного Альбиона:

— Да-да, конечно я знаю Джепара! — торопливо затарахтел англичанин, — ещё с учёбы в Оксфорде, мы его тогда звали Джеки…

Краем глаза Мирский увидел, как при последних словах хозяин дома, до этого изображавший соляной столб, криво улыбнулся своей зловещей улыбкой.

— И вот представляете, Граф, — англичанин доверительно взял Даниила под руку, совсем как тогда, в съёмочном павильоне в 2023 году, во время презентации фильма «Последний рыцарь империи», — Джеки мне сообщает, что к нему буквально на голову свалилась фальшивая княжна Васильчикова, представляете? Он вынужден был дать ей наркоз, чтобы украсть из госпитального судна и потом ещё несколько раз поил этим жутким пойлом из морфия и барбитуратов, так что теперь они теперь не могут её разбудить… Вот и послали за мной…

— А вы ещё и доктор?

— Каждый англичанин в дороге — немного доктор — отшутился Хью

— А с чего вы взяли, что она фальшивая? — этот вопрос сорвался с губ Мирского прежде, чем он успел подумать, стоит ли его задавать.

— О! Это очень просто! — англичанин словно ждал этот вопрос, — Дело в том, что Джепар лично знал молодую княжну, когда она ещё только поступала на службу в Красный крест — он, с нашей помощью, конечно, входит в неформальный клуб меценатов всего Юга России. Он имел с ней беседу и даже имел честь устроить на в тот злополучный корабль без необходимых документов… Так вот эта девочка никак не похожа на княжну…

Хью замер, на мгновение даже затаил дыхание. В его глазах вспыхнул тот недобрый, алчный блеск, который бывает у золотоискателя, нащупавшего в речном иле край самородка.

— Подождите, Граф, — сказал он голосом Архимеда, нашедшего формулу обёема массы тела, — а вы, получается, знаете эту девицу?

Мирский почувствовал, как воздух вокруг него густеет, превращаясь в вязкую смолу. Вася разоблачена и надо срочно что-то придумать и как-то объяснить её вынужденное самозванство. В голове перепутанными обрывками второсортной пьесы, зашелестели прочитанные когда-то сценарии. Но ни одна драма, ни один дешевый боевик не предлагали готовой съедобной легенды.

Внутри артиста, в ледяных глубинах прагматичного и циничного мажорного разума, немедленно родился проект решения, предлагающего пожать плечами, отречься, заявить об ошибке, захлопнуть дверь и уйти, не оглядываясь, оставляя эту несносную девчонку наедине с её проблемами. Это был самый простой и безопасный вариант.

Но вторая мысль — дикая, неуправляемая, горячая — решительно восставала против железной логики рентабельного антикризисного плана.

Василиса лежала там, на втором этаже, беспомощная и не имеющая ни единой возможности постоять за себя, пришпиленная к кровати, как бабочка в коллекции энтомолога. Хью и этот его подельник уже простерли над ней свои когти, смакуя триумф разоблачения и имея какие-то свои, непонятные цели, которые Даниилу представлялись почему-то зловещими.

«Пан или пропал», — пронеслось в сознании Мирского. Он сделал шаг, словно выходя на сцену под лучи софитов, нависая над англичанином и чувствуя себя игроком, ставящим на кон весь банк, но имея на руках жалкую шестёрку, которую сейчас, на глазах у всех, необходимо превратить в козырного туза.

— Да, я её знаю, — голос Мирского слегка дрогнул, но он тут же взял его в тиски, придавая нужную окраску твёрдости, разбавленной смущением. Он запнулся, и эта пауза, полная фальшивой робости, стала его лучшей актерской находкой. — И она… она, видите ли, Хью… что-то вроде моей невесты.

Слова упали в уши англичанина, как камни в глубокий колодец, и эхо от них еще какое-то время гуляло в его глазах, перекраивая реальность по новым лекалам. Лицо Хью вытянулось, а тонкий лед под ногами Мирского, как ему показалось, затрещал ещё громче.

— Она ваша невеста или всё-таки что-то вроде? — произнёс заговорщицки англичанин, уставившись в глаза Даниила, словно пытаясь по радужке считать его мысли.

— Что-то вроде, — вздохнул Дэн, понимая, — влюблённого Отелло он точно сейчас не сыграет.

Неожиданно для артиста, Хью облегченно выдохнул, снял свой котелок и вытер платком испарину

— Я так и подумал, — удовлетворённо кивнул он, — надо сказать, я был уверен, что вы появитесь не один и ломал голову, думая, кто и как вас будет прикрывать… Но этот ход с княжной… Браво! Мне говорили о вас, как о профессионале высшего класса, но даже я впечатлён такой тонкой и выверенной стратегией. Определённо браво!

Мирский понял, что уже вообще ничего не понимает. Он почувствовал себя актером, который по ошибке выбежал на сцену посреди третьего акта чужой пьесы, загримированный совершенно под другую роль и с другими репликами.

Диалог стал похож на блуждание в лабиринте, где каждое его спонтанное движение истолковывалось как гениальный маневр некоего неведомого гроссмейстера. Даниил лихорадочно пытался нащупать нить этой невидимой игры. Профессионал? Стратегия? Прикрытие? Господи! Да за кого он меня принимает⁈

И вдруг память Мирского приоткрыла свои закрома и перед глазами всплыла картина его переноса в это время: он вспомнил человека в морском мундире, стоящего на коленях перед внушительным сейфом и ковыряющего замок. Механизм не поддавался, человек что-то раздражённо бубнил, а над его головой, а в иллюминаторе, до горизонта простирались беспокойные морские волны. Потом была драка за жизнь с этим сумасшедшим, когда он ударил ногой по его руке, и тот зарычал неожиданное и резкое: «Шайсе!». Так может его, Дэна, этот лимонник принимает за того драчуна, что остался навсегда на тонущем транспорте?

Однако, если этот «Шайсе» — немец, то почему засранец Хью смотрит на него с таким почти восторженным уважением? Почему говорит о его прикрытии так буднично, словно они оба давно стояли по одну сторону невидимой линии фронта? Англичане ведь должны были видеть в таких, как он, прежде всего врага. А этот — будто вручал ему невидимый орден за точность хода, которого он и не совершал.

Даниил заставил себя не отвести взгляда. Лицо его оставалось неподвижным, но внутри всё ходило ходуном, как палуба в шторм. Вопросы теснились, цеплялись друг за друга, мешали дышать. Шум волн, бивших в борт его памяти, смешивался с гулом в ушах. «Шайсе» — это слово занозой засело в памяти. Ни один русский мичман, даже в запале драки, не выкрикнул бы немецкое ругательство. Если я и вправду занял чужое место,

Галопирующие мысли неслись табуном в голове Мирского в то время, как британец с глазами стального цвета, смотрел на него с каким-то восторженным любопытством. Он изучал Даниила, словно редкий экспонат, а не врага. Или может ему плевать на подданоство, если человек умеет драться? Лабиринт закольцевался. Артисту стало страшно уже не от угрозы разоблачения, а от того, что он оказался втянут в игру, правила которой не знал и про расклады в которой даже не догадывался.

— Вы можете мне сказать, что моя помощница делает здесь? — спросил Мирский, стараясь, чтобы голос прозвучал ровно. — и почему она в таком состоянии?

— Разумеется, — легко откликнулся англичанин. — И, если быть точным, в весьма прискорбном состоянии. Мой… гм… любезный Джепар уверял, что всё под контролем. Но, как я понимаю, у восточных людей контроль нередко означает лишь то, что проблема еще не успела окончательно вылезти наружу.

Джепар, все так же изображая немоту и каменную невозмутимость, резко повернул голову. На мгновение его взгляд скользнул по Мирскому — быстрый, колючий, полный скрытой злобы, как у зверя, которого загнали в угол, но который еще не решил, кого рвать первым.

Англичанин, будто не замечая этой немой сцены, продолжал:

— Я должен увидеть ее немедленно, чтобы осмотреть и оказать помощь. Ну а вы, мичман Граф, если не ошибаюсь, её уже осмотрели. Полагаю, вы не случайно оказались здесь в тот самый миг, когда обстановка стала… затруднительной.

Он произнес это почти вежливо, но в слове «случайно» прятался вопрос. Мирский вдруг понял, что англичанин не просто болтает. Он прощупывает. Взвешивает. Сравнивает. И, возможно, уже давно знает о нем больше, чем следовало бы знать постороннему человеку.

— Вы ошибаетесь, — сказал Мирский.

— Возможно, — невозмутимо отозвался англичанин. — Но редко.

* * *

«Покров над Троицей» https://author.today/work/218929

На всём пространстве перед Троицким монастырем, от разрушенной мельницы до лукового поля, резались, рубились конные и пешие, сжав зубы, почувствовав близость военной удачи, не желая уступать ни пяди и твёрдо намереваясь закопать супротивника в осеннюю землю либо лечь в неё самим. Монастырская артиллерия пристрелялась и уверенно гвоздила фунтовыми ядрами новые подходящие резервы Сапеги, отгоняя их от баталии и не давая переломить исход битвы.

Под сабельным ударом раскроился добротный панцирь полковника Лисовского, калёная стрела вонзилась ему в обе щеки навылет и выбила зубы. У поляков были захвачены в плен три ротмистра, у русских — четыре сотника. Долгоруков лишился коня, но остался жив. Выбывших из строя офицеров рангом ниже никто не считал. Все ждали, каким будет последний козырь в противоборстве, и он оказался совершенно неожиданным.

Земля в месте второго подкопа поднялась, и оттуда, словно из преисподней, вырвались языки пламени и густой пороховой дым. Комья грязи взлетели, как потревоженные птицы из гнезда, и долго падали на вытоптанное поле. Это Никон Шилов и Пётр Солота, исчерпав возможности сопротивления в подземелье, взорвали подкоп, погибнув вместе с наседавшими на них литвинами.

Удар пришелся на центр построения лисовчиков, часть из которых попадала, провалившись в рукотворную яму. Выжившие второй раз за день пустились наутёк, устрашившись разверзшейся перед ними бездны. Жертвенностью и мужеством обычных крестьян, ничего не смыслящих в военной тактике, дело было сделано. Враг надломился.

Не столько силы, сколько вера в свою удачу покинула поляков, и участники баталии начали поспешно откатываться, отступать в сторону укрепленного гетманского лагеря.

Печатное издание книги — на Озоне https://ozon.ru/t/AsYQY51

На ВБ: https://www.wildberries.ru/catalog/933109448/detail.aspx?size=1407286092

Заказы на книгу с автографом автора принимаются здесь: https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 27

Шпионы

Сперва это было лишь зыбкое движение из небытия, будто чья-то невидимая рука осторожно отодвигала тяжелый, влажный полог забвения, и сквозь него, как сквозь толщу мутной воды, медленно проступал мир. Василиса распахнула глаза — и сердце ее оборвалось. Тьма. Непроницаемая, густая тьма стояла вокруг нее, как если бы она стояла в подземелье, давно оставленном людьми и отданном на откуп ночным духам. Ни отблеска, ни проблеска, ни единой спасительной искры. Темнота была настолько плотной, что ей почудилось, что она потеряла зрение.

Стрешнева судорожно втянула носом воздух. Запах был чужой: не морской, не палубный, не госпитальный, пронизанный карболкой и ещё какой-то химией. Пахло воском, пылью, застарелой тканью, какими-то сухими травами, так популярными у её бабушки, старым деревом, какой бывает в музеях и антикварных лавках. И от этого запаха — странного, почти домашнего и в то же время неживого — ей стало еще страшнее, потому что страх всегда особенно мучителен, когда не видишь, кого нужно бояться, но он вполне может находиться где-то рядом.

Она лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Под ладонью ощущалась гладкая простыня, под плечами — мягкая подушка и постель, не похожая ни на койку, ни на носилки, на которых её, как мешок с костями, несли куда-то по качающемуся коридору корабля… Да, точно, было тесно, слышно было чью-то торопливую речь, и чужие руки на плече… Она помнила это не как ясную картину, а как обломки сна: подняли; понесли; кто-то сказал что-то резкое и тревожное; потом белые, размытые овалы лиц; темная линия плеч; скрип; покачивание и провал, глубокий, бездонный, в который падала её память.

Василиса с усилием сжала губы, удерживая панический стон, рвавшийся из груди. Если она не видит — значит, все действительно кончено? Значит, контузия, которая достала её в гидроплане, взяла своё и выжгла свет? Глаза распахнуты, но взгляд проваливается в густую, первородную смолу. «Ослепла?». Мысль пришла с животным холодом, сковавшим затылок. Стрешнева распласталась, вцепившись пальцами в простыню, силясь разодрать взглядом эту пустоту, но та была непроницаема, как вековая стена склепа. Тишина звенела, давя на барабанные перепонки.

В такие минуты разум особенно жесток: он не утешает, а, напротив, подносит к глазам самое страшное и требует признать правдой. И она почти уже признала. Сердце колотилось так отчаянно, словно пыталось вырваться из тесной темницы ребер и бежать впереди нее, туда, где свет, день и главная система коммуникации человека с окружающей средой — зрительная.

Но время шло, и с каждой протекающей в молчании минутой тьма начала странно редеть. Не уходить — нет, а

Она сначала не поверила, как не верят сразу хорошей вести после долгого ожидания беды. Потом осторожно повернула голову, и комната проступила из темноты по частям, как из подводной мглы поднимаются очертания затонувшего корабля. Резная спинка кресла. Угловатый силуэт комода. Тонкая линия двери. Картина или икона в дальнем углу — или ей только мерещится? — тусклым пятном поблескивала в слабом ночном отсвете. Все было тихо, неподвижно, и от этой неподвижности по коже прошёл мороз и родился следующий, не менее пугающий вопрос: Где она?

Вася попыталась вспомнить по порядку всё, что с ней случилось, но память отказывалась склеивать событийный ряд, отзывалась не сразу, а болезненно взбрыкивая, как раненая птица, бьющаяся в руке. Ещё раз по порядку: Пароход. Узкий проход между железными стенами. Чья-то рука на плече. Перекладывание на носилки — грубо, поспешно, тогда она списала это на торопливость. Лица над ней: бледные, расплывчатые, словно нарисованные на запотевшем стекле. Речь — невнятная, смазанная, в которой отдельные слова тонули, не успев обрести смысл. И потом — темнота, тяжелая, как вода в омуте.

Ей захотелось позвать кого-нибудь, спросить, где она, кто рядом, не опасно ли это место. Но голос не слушался. В горле стоял сухой, горький ком, будто туда набилась пепельная зола всех её последних страхов. Один страх сменил другой и начался он с тишины: когда ты лежишь среди чужих стен и не знаешь, что будет, если ты все-таки решишься подать голос, и насколько ты будешь рада видеть того, кто придёт на этот зов.

Она закрыла глаза, потом снова открыла их уже без паники. Лежала тихо, не двигаясь, вслушиваясь в темноту, будто в глубину колодца, ожидая, пока мрак сам раскроет своё лицо, однако к тому, что мрак неожиданно захрапит, завозится, уронит на пол какую-то железяку, Вася оказалась не готова, поэтому взвизгнула и торопливо закрыла ладошкой рот, но было уже поздно.

— Да мать твою разэтак! — услышала она мгновение спустя такой знакомый голос Мирского, прозвучавший в её ушах, как пение ангелов и с облегчением выдохнула, с удовольствием ощущая, как внутри неё раскручивается тугой клубок из нервов и фобий.

— Дэн, ты? — спросила она на всякий случай

— Васька! Проснулась? — в голосе артиста послышалась неприкрытая радость, — ну наконец то!

— Где мы? — задала Стрешнева первый и самый естественный вопрос

— Где мы, это не так важно, — хмыкнул в ответ Мирский и через мгновение за спиной Васи чиркнула спичка и зажёгся робкий огонёк свечи, — гораздо важнее вопрос — кто мы?

— Гоблины? Орки? Рептилии? — начала перечислять уже пришедшая в себя Василиса, которую позабавило такое начало разговора

— Уж лучше бы они, — ответил Даниил, наконец то появившись перед Васей. Тёплый, зыбкий свет скользнул по его глазам, отражаясь в них пляшущими сполохами. Он стоял у постели в мятом, небрежно расстёгнутом кителе и с таким же лицом, будто ещё не мог выбраться целиком из тяжёлой, тревожной дремы, уставший, с сероватой тенью под глазами; с вдавленной складкой на щеке, чуть ниже скулы — след чего-то грубого и ребристого, на чём он, видимо, спал.

Он передвинул свечу ближе, и Василиса наконец смогла различить комнату целиком. Это было узкое помещение, стены которого поднимались вверх не меньше, чем на четыре метра. Высокий расписной потолок, некогда, должно быть, нарядный и торжественный, хранил на белилах следы времени: они потемнели от копоти и древности, пропитавшись гарью прожитых лет. Через высокое окно с тонкими переплётами робко бледнел рассвет.

Мирский опустился рядом с ней неуклюже, но с такой непривычной, почти тревожной заботой, что Василиса, ещё не вполне пришедшая в себя, невольно насторожилась. Он присел на край постели, потом спохватился, будто слишком резко нарушил её личное пространство, и на мгновение замер, глядя на неё с тем странным выражением, в котором смешались усталость, облегчение и опасение. Пальцы его осторожно коснулись её лба — жест был удивительно бережным, почти домашним, и от этого внезапного ощущения абсолютно неожиданной заботы по телу Василисы пробежала слабая дрожь и она дёрнулась, как дёргается в людских руках дикий зверёк, не привыкший к нежности.

Дэн вздохнул, кивнул каким-то свои мыслям, потом губы его дрогнули в нервной улыбке, неуверенной и натянутой. Он застыл, вглядываясь в лицо Васи, словно пытаясь по внешнему виду определить самочувствие. На виске у него пульсировала венка — быстро, почти зло, диссонируя со спокойным выражением лица.

— Мы с тобой, Лисси, — сказал он вполголоса, и в его голосе слышалась та особенная усталость, какая бывает у человека, слишком долго живущего среди опасных выдумок и вынужденного принимать их за действительность, — немецкие шпионы, которых сдали в аренду англичанам. Как тебе сюжет?

Он попытался усмехнуться, но вышло криво и тревожно. Василиса смотрела в его глаза, ждала, когда будет произнесено кодовое слово «розыгрыш», но Дэн молчал, не торопясь разрядить атмосферу, и в воздухе повисла странная, почти зловещая тишина. Немецкие шпионы. Английский шпион. Аренда. Слишком нелепо, чтобы быть правдой. Господи, что здесь творится? Абсурд! Мир сошёл с ума. Сложилось впечатление, будто сама прифронтовая жизнь, измотанная потерями, конспирологией, шпиономанией, недомолвками и страхом, уже не способная воспроизводить классические детективные истории, прибегала к гротеску, как к последнему средству коммуникации.

— А ты… — прошептала она наконец, и собственный голос показался ей чужим, — ты сам-то веришь в этот сюжет?

Мирский снова дёрнул щекой, и в его усталых глазах мелькнуло что-то острое и колкое.

— Я верю только в то, что мы оба живы, — ответил он. — что ты, наконец-то, проснулась и теперь мы сможем выбраться из этого восточного царства. А всё остальное, Лисси, нам придётся разгребать совсем скоро и не факт, что успешно.

И в этой фразе, брошенной будто бы шутя, Василисе вдруг послышалось сразу и предостережение, и просьба, и усталый страх человека, который слишком многое увидел и передумал за эти дни и уже не был уверен, кому и чему

— Так расскажи мне наконец, как это вышло, — Василиса приподнялась на подушках и тут же поморщилась: слабость ещё липла к телу, как противная лесная паутина. — Каким образом мы с тобой угодили в шпионы? И почему, ради всего святого, именно в немецкие?

Даниил, стоявший у окна, нервно усмехнулся. Утренний свет безжалостно подчеркивал его измятый, наспех застёгнутый китель, несвежий ворот, припухлость век. Он провёл ладонью по щеке, будто только сейчас вспомнил, что на коже остался красный след от складки, — видно, заснул где попало, уткнувшись лицом во что-то жёсткое.

— Потому что мне, по всей видимости, невероятно везёт на идиотов и покойников, — сказал он сухо, но голос дрогнул. — А иногда это, как выясняется, одно и то же.

Василиса не отвела глаз. Лицо у неё было бледное, почти прозрачное на фоне белой наволочки, но в глазах уже проступало знакомое упрямство.

— Данила.

Он обернулся. На секунду в его лице проступило что-то до смешного усталое и беззащитное — и от этого особенно чужое здесь, в этом тесном, пропахшем древностью месте, где ему, привыкшему держаться так, будто всё всегда под контролем, не полагалось выглядеть ранимым.

— Вот этот перстень, — Мирский показал свой безымянный палец с печаткой, — я заказал на деньги со своего первого гонорара. Латинская буква «D» естественно обозначает моё имя. Однако я даже предположить не мог, что эта же буква может быть началом слова «Dienst ('служба») и является опознавательным знаком, паролем для своих, а именно — для агентов — Abteilung D — подразделения военной разведки Генерального штаба Германской империи.

— То есть тебя принял за своего какой-то немецкий резидент, правильно? — уточнила Василиса

— Опять не угадала, — сказал он после паузы и сел на край постели у её ног, энергично растирая ладонями щёки. — Слушай. Немцы и англичане, несмотря на всю эту чудовищную мясорубку на фронте, как выяснилось, отлично умеют договариваться, если речь идёт об их взаимной выгоде. И на том корабле, куда нас с тобой швырнуло прямо из съёмочного павильона, к встрече с резидентом британской разведки в Севастополе направлялся его немецкий коллега. И знаешь, как его звали?

Василиса похолодела, и догадка почти сразу сжала ей горло.

— Мичман Граф… — шепнула она.

— Бинго, ваше сиятельство, — с нарочитой лёгкостью подтвердил Мирский, но улыбка вышла кривой. — На транспорте уже начиналась паника, посудина шла ко дну, палуба под ногами ходила ходуном, будто живая. Я заблудился в этих коридорах, выскочил в какую-то пафосную каюту — может, капитанскую, не знаю, — и наткнулся на человека.

— На того самого? — едва слышно спросила Василиса.

— Похоже, на того. В форме мичмана русского флота. Всё при нём: тужурка, погоны, манера держаться и точно такой же перстень, как у меня. — Мирский поднялся и стал медленно ходить по комнате, словно снова измерял шагами тот узкий, качающийся корабельный коридор. — Он стоял на коленях у сейфа и с таким деловитым видом возился с замком, будто вокруг не трещало всё по швам и не валилось в преисподнюю.

— И ты не догадался, что он не тот, за кого себя выдаёт?

— Нет, конечно! Откуда? Он — тоже. Но сразу решил, что я лишний.

Даниил остановился у столика, протянул руки с свечи, словно хотел согреть их. Пальцы у него заметно дрожали.

— Этот чудак на букву «М» сразу выхватил пистолет и начал шмалять без предупреждения и разговоров.

Василиса невольно стиснула край покрывала.

— Ты про это ничего не рассказывал. Почему?

— Не успел. — Мирский коротко, безрадостно улыбнулся. — К счастью для меня, я оказался ловчее. Или злее. Не знаю, что точнее.

Даниил поднял на неё глаза.

— Так вот, когда я ему врезал, он крикнул: «Шайсе».

Слово прозвучало в комнате чужеродно, резко, будто лезвием полоснули по ткани тишины.

— Значит, немец? — тихо спросила Василиса.

— И не просто немец, а та самая крупная рыба, которую этот английский барбос мечтал приобрести живым и неповреждённым. Из личного садка кайзера, не иначе. Но вместо породистого шпиона в сетях оказался я. — Он театрально развёл руками, — Наш британский «кузен» прекрасно знал, кто скрывается под фамилией мичмана Графа, встречал его, но не сложилось… Кстати, с торпедированием транспорта тоже история мутная… Он потерял время на стандартную процедуру — имена в списках спасённых, время на поиски, обстоятельства… Моя травма и легендарная частичная потеря памяти идеально легли на все эти форс-мажорные обстоятельства, поэтому меня пока ещё и не разоблачили.

— Прелестно, — пробормотала Василиса, нервно потирая запястья. — Ты убиваешь дракона и, по законам жанра, сам становишься им. Кажется, у Шварца была такая пьеса.

— Не знаю, не читал, — хмыкнул Даниил.

Василиса медленно перевела дыхание, стараясь унять дрожь в пальцах.

— Хорошо. А я? Каким ветром меня занесло в эту великолепную шпионскую пьесу?

На этот раз Даниил посмотрел на неё с неприкрытым сожалением. Так смотрят на приговорённого, который ещё надеется на помилование.

— С тобой всё прозаичнее. И, признаться, куда гаже.

— Обожаю оптимистичные вступления, — горько отозвалась она.

— Хозяин этого гнезда, некто Джепар, он же — дутый полковник Земгора, знал настоящую княжну. Не водил дружбу, но видел достаточно, чтобы опознать подделку. Он находился на том самом госпитальном судне, которое ты так отчаянно защищала. После твоего «героизма» ты стала местной «звездой» со своим фан-клубом, а Северский, в своем неуёмном желании выхлопотать тебе лучший уход, рассказал этому фальшивому полковнику, что ты — та самая Васильчикова. Понимаешь? Он сам подвёл софит к твоему лицу.

Василиса опустила взгляд. Тонкие пальцы сжались, ногти солью впились в ткань покрывала.

— Значит, моя легенда рассыпалась в прах… Но при чём здесь шпионаж? Может быть я всего лишь женщина, заблудившаяся в чужой биографии.

— Твой шпионаж пришит суровыми нитками ко мне, Лисси! — Даниил подался вперёд, понизив голос до свистящего шепота. — Как только, чтобы не оставлять тебя с ними, я объявил своей невестой и соратницей, в профессионально деформированных мозгах этого Хью пазл сложился в идеальную картину. Немецкий диверсант Граф подменяет погибшую княжну своей любовницей, чтобы втереться в доверие к штабным сухарям в Севастополе. Он даже переспросил, имеешь ли ты отношение к Фройляйн Доктор, представления не имею, кто эта такая…(**)

— И какова цель

— Их две. Лаборатория профессора Филиппова и та, о который ты мне прожужжала все уши.

— «Императрица Мария»? — выдохнула Василиса.

— Она самая. Линейный корабль, гордость флота.

— А англичанин… Если он выдаст нас контрразведке? — голос её упал до едва слышного шелеста.

— Ты недооцениваешь глубину их цинизма. Британский лев тоже не прочь подрезать крылья русскому орлу на Черном море. В этом вопросе их интересы с Берлином сошлись, как шестеренки в часах. Британия и Германия на территории Севастополя не воюют, точнее воюют, но только не друг с другом.

— Господи, но зачем англичанам топить русский линкор? Мы же союзники!(***)

— Лисси, не будь наивной, не душни! — Мирский поморщился, как от зубной боли. — Кто их, политических стервятников, разберёт? Англия всегда играет только за Англию. Это из того дерьма, что этот «перец» на меня вывалил.

— А с чего вдруг такая откровенность? Почему он неожиданно исповедался тебе?

Мирский расплылся в хищной, самодовольной улыбке, в которой не было ни капли веселья.

— Угадай.

— Снова прикрылся амнезией?

— Фу, как грубо. Кому нужен союзник без памяти? От такого проще избавиться. Нет, я играл ва-банк, пользуясь его заинтересованностью во мне.

— И как же?

— Весь наш разговор я выстроил как встречную проверку. Я заставил его доказывать, чтоонтот, за кого себя выдает, а не подосланный провокатор. Навязал ему свой темпоритм, строго по системе Станиславского. Заставил оправдываться. У него цейтнот, ему позарез нужно содержимое трюмов затонувшего транспорта, а я, по счастливой случайности, оказался «первоклассным водолазом».

— Ты? Водолаз? — она недоверчиво вскинула брови.

— Настоящий Граф — да, а я — дайвер, — вздохнул Даниил. — Но на базе ВМФ я с изолирующими аппаратами тренировался, матчасть знаю. Справлюсь.

— Дэн… У меня чувство, что нас затягивает в трясину. И чем сильнее мы трепыхаемся, тем быстрее над головой сомкнётся тина.

— Лисси, — он мягко коснулся её руки, но взгляд оставался тревожным. — Проблемы решаем по по мере поступления. Наша первая задача — вырваться из этого серпентария живыми. Тут ведь ещё Джепар что-то задумал. Во всяком случае тебя он отпускать не намерен.

— Это ещё почему? — Василиса вскинулась, в её глазах вспыхнул протест.

— Понравилась, — Даниил пожал плечами, хотя в глубине зрачков плеснулась тёмная злоба. — У него тут целый гарем, и в тебе он видит жемчужину своей коллекции. Кстати, — он вдруг сменил тон на издевательски-бытовой, — ты натуральная блондинка или это всё химия?

— Да пошёл ты! — вспыхнула она, выдергивая руку.

— Значит, крашеная. Я так и думал. В нашей драме даже цвет волос — и тот фальшивый.

— Василиса фыркнула и отвернулась к стенке

— Лисси, не сердись! — Мирский тронул её за плечо, — ну дурак, ну ляпнул… Да это всё от нервов, от дум дурацких, как нам теперь быть и что делать… Вот сидел тут рядом с тобой, слушал твоё сопение и думал — вот здорово было бы, чтобы раз — и мы уже дома, в 21 м веке, и никаких тебе английских шпионов, обхаживающих своих германских врагов, чтобы нагадить русским союзникам, никаких любвеобильных джигитов, разжиревших на военных заказах и считающих себя хозяевами всей России…

Василиса не обернулась, но так вздохнула, что стало понятно — такие же мысли приходили и в её голову. Однако вслух сказала другое:

— Ты сейчас, Дэн, практически идеально описал все наши беды XXI века. Никуда они не делись, какими были 100 лет назад, такими и остались. Англичанка гадит, джигиты наживаются и глумятся, чиновники воруют и сливают. Всё, как всегда… Колесо Сансары… А насчёт вернуться… Интересно, эта квантовая железяка, закинувшая нас в прошлое, осталась цела? А если да, возможен ли обратный процесс? Как? На каких условиях?

— И спросить не у кого…

— Не у кого… Впрочем я уверена, что там, в будущем, если, конечно, они поняли, что произошло, сейчас озабочены тем же вопросом…

— Верно, — тихо сказал Мирский. — Если поняли. Если вообще смогли хоть что-то понять.

Он убрал руку с её плеча, но не отстранился, просто сел рядом, тяжело и устало, будто весь этот разговор вытягивал из него последние силы.

Она чуть заметно усмехнулась, и эта слабая усмешка будто сняла часть тяжести между ними.

— И всё-таки, — сказала Василиса, — если квантовая штука жива… если она не сгорела при пожаре… значит, шанс есть.

— Шанс, — повторил Мирский, словно пробуя слово на вкус. — Вот только какой именно? Мы же не выбирали, куда нас закинет, значит есть шанс, что и врнёт куда-нибудь не туда… Или не тогда…

— А ты бы куда хотел? — спросила она негромко.

Он не ответил сразу. За окном что-то глухо ухнуло — то ли ветер, то ли ночная птица, и от этого в комнате стало совсем неуютно.

— Домой, Лисси, — сказал он наконец. — Просто домой, лишь бы там было настоящее утро, кофе, шум мегаполиса за стеной и ничего не надо бояться.

Василиса опустила глаза.

— Значит, договорились, — сказал она. — Сначала выжить. Выкрутиться, а потом уже искать, как вернуться и надеяться, что эту же проблему решают сейчас те, кто остался в Севастополе XXI века.

* * *

(*) Историки давно и усердно обсуждают возможность сотрудничества британской и германской спецслужб, и чаще всего в этом контексте с немецкой стороны называют Ганса Оберлиндобера. Он был одним из ближайших и наиболее доверенных сотрудников Вальтера Николаи — руководителя немецкой военной разведки (отдел IIIb) в годы Первой мировой войны. Оберлиндобер занимался политико-психологическими операциями и установлением неформальных контактов. Есть свидетельства, что он пытался зондировать почву для тайных контактов с британцами через нейтральные страны, используя свои связи в аристократических и деловых кругах.

Другие подчинённые Николаи в основном были сосредоточены на классической агентурной работе: сборе разведданных, диверсиях, контрразведке. А вот Оберлиндобер выделялся тем, что брался за более тонкие, политико-психологические задачи, где требовалась гибкость и умение работать с неформальными каналами.

Из британской стороны чаще всего в этом контексте упоминают адмирала Уильяма Реджинальда Холла (William Reginald Hall, прозвище «Blinker»). Он возглавлял Naval Intelligence Division (NID) — разведывательное подразделение Адмиралтейства, а при нём работала знаменитая«Комната 40»(Room 40), занимавшаяся криптоанализом. Холл не вел переговоров в классическом смысле, но именно он выстраивал сеть для

(**) Фройляйн доктор / Эльсбет Шрагмюллер (Elsbeth Schragmüller) Одна из ключевых фигур Abteilung III. С 1915 года, по поручению Николаи, руководила разведывательным отделом в Антверпене. В её обязанности входила работа с ценными агентами.

(***) 22 декабря 1916 года (4 января 1917 по новому стилю) подорвался и затонул броненосец «Пересвет», которому английские союзники проложили маршрут аккурат через германские минные поля.

* * *

Из будущего в 1977-й, чтобы стать музыкантом. Новинка от А. Яманова о попаданце в СССР. Скучно не будет. Музыка, душевность, молодость и лучшая эпоха нашей страны. https://author.today/work/600991

Глава 28

Институт времени

В то время, когда Мирский в 1916 году вынужденно любезничал с Хью, а Стрешнева пребывала в небытие, в 2023 м лимузин нёс их продюсера и хозяина «Матрёшки» Андрея Викентьевича по вечерней летней Москве на Воробьёвы горы — не вёз, а именно нёс, как чёрная лакированная ладья по реке расплавленного электричества.

Мокрый после короткого дождя асфальт с шипением ложился под колёса сверкающей огненной лентой — чёрной, гладкой, живой. В нём дрожали витрины, фонари, красные глаза стоп-сигналов и жёлтые росчерки фар; всё отражалось не точно, а с лёгким искажением, будто город смотрелся не в зеркало, а в собственную память, слегка траченную ковидом и преклонным возрастом.

Москва после дождя казалась особенно нарядной и помолодевшей. Неопрятность её была смыта, но усталость никуда не исчезла, осев дрожащими каплями на стёклах автомобилей. Вода собрала пыль с фасадов, пригладила бордюры, сделала рекламные вывески ярче, а тени — глубже. На тротуарах блестели лужи, и в каждой из них помещался отдельный город: перевёрнутый, зыбкий, обманчивый, где башни росли вниз, люди шли по небу, а огни машин расползались длинными жёлтыми росчерками по чёрной воде.

Лимузин скользил по этой влажной ленте почти бесшумно, словно боялся потревожить отраженнный городской пейзаж. Колёса мягко резали мелкую воду у обочин, и на мгновение фонари рассыпались под ними золотой чешуёй. Андрей Викентьевич смотрел в мокрое окно и ему казалось, что вечерняя Москва похожа на киноплёнку, которую забыли высушить: контуры видны, лица ещё различимы, но всё уже поплыло, смешалось, превращаясь в безликий коктейль тревог, надежд, забот и маленьких человеческих радостей.

Витрины дорогих магазинов горели холодным белым светом, как социальные операционные. Кафе на вечерним улицах были полны людей: кто-то смеялся над чашкой кофе, кто-то водил пальцем по экрану телефона, кто-то наклонялся к собеседнику с той доверительной близостью, которая возможна только у тех, кто не знает, что за ними наблюдают. Их тени ложились на асфальт рядом с отражениями уличных фонарей, и от этого казалось, будто город выложил на дорогу все свои маркетинговые крючки, как приманку для наивных восторженных провинциалов.

Дождь закончился, но воздух ещё хранил его дыхание: пахло мокрой листвой, нагретым камнем, бензином и чем-то металлическим, похожим на вкус монеты во рту. Над дорогой поднимался лёгкий пар. Он цеплялся за свет фар, размывал очертания машин и придавал улицам странную театральность, словно где-то за ближайшим поворотом уже стояли декорации следующей сцены.

Андрей Викентьевич невольно вспомнил фразу из старого фильма: «Город засыпает, просыпается мафия». В детстве она звучала как игра. Теперь, среди мокрых московских улиц, она показалась ему не шуткой, а точным метеорологическим прогнозом. После дождя и долгого трудового дня город не засыпал — он обретал второе дыхание. Дневное смывалось в ливнёвки, а вечернее поднималось из подземных переходов, из служебных входов, из затемнённых салонов таких же чёрных машин.

Асфальт впереди блестел так, будто его натёрли маслом перед торжественным выносом тела. По нему текли огни — красные, белые, зелёные, синие, — и каждая вспышка казалась знаком, который можно было бы прочитать, если знать правильный язык. Но Андрей Викентьевич слишком хорошо понимал: Москва никогда не говорит прямо. Она показывает отражения вместо лиц, намёки вместо ответов, блеск вместо глубины.

Город текуче менял маски: то становился витриной дорогого европейского квартала, то вдруг, в просвете между рекламным экраном и стеклянной башней, обнажал старую серую кость — торец панельного дома, облупленный переход, тёмный двор с железной детской горкой, похожей на памятник исчезнувшему детству.

Как ни прилизывали Москву, как ни делали из неё западный мегаполис, в 2023 году она всё равно оставалась городом из советского прошлого.

Москва честно притворялась форпостом Запада в России: светилась кофейнями, говорила голосами навигаторов, расплачивалась бесконтактно, улыбалась фасадами бизнес-центров. Но под всем этим, как под тонким слоем дорогого грима, проступало прежнее лицо — недоверчивое, усталое, умеющее бить наотмашь без лишних словес и молчать так, что от этого молчания у врагов тряслись поджилки и захватывало дыхание. Однако навыки эти в первой четверти 21 века почему-то считались варварскими, устаревшими и даже стыдными. Лютый пацифизм разливался океаном между Кремлевскими башнями и башнями Москва-Сити и героический дух города-героя полагалось доставать из нафталина 9 мая, а 10-го аккуратно складывать обратно, ибо «не время», «это не наш метод», «да мы вообще не такие»…

Город был похож на старого актёра, которому дали роль молодого героя. Костюм сидит безупречно, свет выставлен правильно, публика аплодирует, но стоит ему повернуть голову — и зритель замечает глубокую, как шрам, морщину, не предусмотренную сценарием.

«Всё смешалось в доме Облонских», — невольно вспомнилось Андрею Викентьевичу. Только здесь смешались не люди и страсти, а эпохи. Сталинские высотки отражались в стекле новых башен, как строгие покойники в цепких руках девочек из ночных клубов. У подъездов курили охранники в дешёвых рубашках, а над ними сияли вывески с английскими словами, будто кто-то пытался убедить сам воздух, что он теперь другой.

Но воздух был прежний, среднерусский. Он пах раскалённым асфальтом, липовой пылью, бензином, цветущей водой Москвы-реки и чем-то ещё — тем неуловимым запахом большого города, который долго учился выживать и потому разучился доверять.

На телефоне, лежавшем экраном вниз, коротко дрогнул свет. Андрей Викентьевич не сразу взял аппарат. Сначала посмотрел на своё отражение в стекле. Лицо вышло двойным: одно — его, нынешнее, с аккуратно подстриженными седыми висками и усталым взглядом человека, привыкшего подписывать решения, от которых у других темнело в глазах; другое — наложенное на город, прозрачное, почти чужое.

Он перевернул телефон. Сообщение было коротким:

«До точки рандеву семь минут. Зафиксировано внешнее наблюдение. »

Андрей Викентьевич медленно погасил экран.

В голове возникла фраза из старого фильма: «Штирлиц никогда ещё не был так близок к

Семь минут — смешной срок для жизни и огромный для страха. За семь минут можно успеть прочесть завещание, сказать неправду, простить врага, изменить маршрут, нажать на красную кнопку. Время в момент опасности становится резиновым, как в кино перед взрывом: герой бежит, машина горит, зритель знает, что всё решится сию минуту, но «сейчас» растягивается до финальных титров.

Воробьёвы горы темнели впереди зелёным массивом, в котором вечер прятался раньше, чем на улицах. Там, наверху, город открывался целиком: река, мосты, башни, купола, дороги, движущиеся огни. С высоты Москва казалась сказочной и невинной. Но это впечатление было обманчивым

Двадцать лет назад один человек управляемо и согласованно исчез, второй внезапно разбогател, третий сделал карьеру, а четвёртый — сам Андрей Викентьевич — подписал бумагу, которую не следовало подписывать. Бумага была короткая, скучная, почти безжизненная, как все документы, меняющие судьбы. На ней не было крови. В этом и состояло её главное коварство. Кровь вообще редко появляется там, где принимают решения. Она приходит позже и в другие места.

Лимузин миновал светофор на жёлтый. На тротуаре у остановки стояла женщина с авоськой — настоящей, сетчатой, будто вытащенной из семейного шкафа вместе с запахом нафталина. Рядом с ней юноша в дорогих наушниках листал телефон. Две эпохи стояли плечом к плечу и не замечали друг друга. Или делали вид.

«Матрица повсюду», — подумал Андрей Викентьевич, глядя на отражения в витринах. Но московская матрица была собрана не из цифрового кода, а из привычек: не высовываться, иметь знакомого, держать запасной ключ, не говорить по телефону лишнего, помнить, кто чей человек.

Телефон снова ожил. На этот раз пришла фотография. Снимок был смазанным, сделанным издалека. На нём — смотровая площадка, ограждение, силуэты людей. Один силуэт был обведён красным. Андрей Викентьевич увеличил изображение двумя пальцами, коротко кивнул сам себе, спрятал гаджет в карман.

Лимузин плавно свернул с основной дороги в тень деревьев. Навигатор на панели погас. Водитель ничего не сказал. Только поднял глаза к зеркалу заднего вида — коротко, вопросительно, без лишнего любопытства.

Андрей Викентьевич застегнул верхнюю пуговицу, взял с сиденья тонкую кожаную папку и задержался на секунду, прислушиваясь к тишине салона. Машина была так хорошо изолирована от внешнего мира, что дождь, ветер, город, двигатели, голоса — всё существовало где-то за плотным стеклянным слоем, как запись без звука.

Он открыл дверь. Москва сразу вернулась: влажный воздух, запах мокрых листьев, далёкий гул проспекта, редкие голоса со смотровой площадки, шорох шин по асфальту. Андрей Викентьевич вышел из машины без спешки, будто прибыл не на встречу, а на прогулку, и сделал водителю едва заметный жест рукой. Тот понял правильно. Лимузин мягко отъехал назад, растворяясь между стволами и припаркованными автомобилями.

Продюссер пошёл к смотровой площадке медленно, размеренным шагом человека, который давно научился не ускоряться только потому, что обстоятельства требуют обратного. Под каблуками негромко похрустывал мелкий гравий, на плитах блестели тонкие разводы недавнего дождя. Ветки над дорожкой ещё держали воду и время от времени роняли тяжёлые капли вниз — на перила, на урны, на плечи прохожих.

У ограждения смотровой площадки, как обычно, толпились люди. Туристы с телефонами, парочки, курьеры на электросамокатах, несколько девушек в одинаковых коротких пуховиках, мужчина с термосом и трое студентов, которые стояли чуть в стороне, оживлённо споря о чём-то своём.

Андрей Викентьевич прошёл мимо них и невольно прислушиваясь.

— Да он просто закоммитил не туда, — говорил высокий парень с прической, закрывающей всё лицо, размахивая стаканчиком кофе. — Я ему говорю: ты сначала отревьюй нормально, потом уже мерджи, а он такой: «Да ладно, продакшн выдержит».

— Продакшн выдержит, а мы нет, — вздохнула прижавшаяся к нему девушка с ядовито синими волосами. — У меня после его фикса весь пайплайн рассыпался. Я два часа дебажила, потом поняла, что он конфиг переоверрайдил.

— Переоверрайдил — это сильно, — заметил третий, худой, с рюкзаком на одной лямке. — Надо в словарь.

— А что? Нормальное слово. Он переоверрайдил, мы недооттестили, потом всё задеплоилось в ад.

— В ад не деплоят, — возразил высокий. — В ад релизят.

Они засмеялись.

Андрей Викентьевич тоже позволил себе слабую улыбку, не поворачивая головы. Ему всегда нравилось наблюдать, как русский язык, этот старый упрямый механизм, без всякого разрешения академий и комиссий перемалывает иностранные термины, приделывает к ним свои окончания, смазывает привычной интонацией и выпускает обратно уже почти родными. Когда-то так же легко в речь входили канцелярские уродцы, потом газетные, потом блатные, потом офисные. Теперь вот — эти: закоммитил, отревьюй, недооттестили, переоверрайдил. Новые винтики в старой русской мясорубке.

— Слушай, а если мы его зароллбэчим? — спросила девушка.

— Поздно. Там уже препод лайкнул.

— Препод лайкнул — значит, легализовал баг.

— Это не баг, это фича кафедры.

— Кафедра у нас вообще вся на легаси.

— Не гони. Кафедра не на легаси. Кафедра — это легаси, которое смогло получить ставку.

Снова смех. Молодой, быстрый, беспощадный к миру и потому почти счастливый.

Андрей Викентьевич остановился у ограждения.

Перед ним открылась Москва.

Она лежала внизу огромная, влажная, светящаяся, похожая одновременно на живой организм и на сложную электрическую схему. Река тёмной лентой выгибалась между набережными, ловила в себя огни мостов и тут же ломала их на дрожащие жёлтые полосы. Далеко справа высились башни делового центра — холодные, стеклянные, самодовольные. Внизу двигались вереницы фар, красных и белых, как кровоток в прозрачных сосудах. Купола, крыши, высотки, антенны, рекламные экраны, окна жилых домов — всё мигало, мерцало, дышало в собственном ритме.

Он любил смотреть на город сверху.

Не потому, что сверху город казался меньше. Наоборот. Сверху Москва переставала притворяться набором улиц, адресов, учреждений и пробок. Она становилась тем, чем была на самом деле: системой. Непостижимо сложной, раздражающе живучей, местами безобразной, местами прекрасной, полной случайных связей, скрытых токов, повторяющихся маршрутов, ошибочных решений, чужих желаний и чужих страхов.

Система, которая никогда не выключалась полностью.

Андрей Викентьевич положил ладони на холодный металл ограждения. Ветер тронул лицо, принёс запах кофе из киоска и мокрого камня. Где-то рядом щёлкнула камера телефона. Девушка попросила подругу встать «чуть левее, а то башня из головы

Андрей Викентьевич закрыл глаза на пару секунд.

Город шумел негромко низко и постоянно, как серверная за стеной: ровный гул множества процессов, каждый из которых считал себя главным. Автобусы подходили к остановкам. Лифты поднимались в домах. Открывались двери магазинов. Оплачивались покупки. Передавались сообщения. Камеры фиксировали лица. Светофоры меняли перещёлкивали цвета. Люди ссорились, мирились, опаздывали, врали, радовались, заказывали такси, удаляли переписки, писали бессмысленные комментарии, запускали код, выключали чайники.

И всё это, подумал Андрей Викентьевич, можно было читать. Не понимать — читать. Разница была существенной.

Он открыл глаза. На стеклянной стенке кофейного киоска дрожало отражение смотровой площадки. Студенты всё ещё спорили, теперь уже о каком-то курсовом проекте.

— Если мы это запитчим как нейросимулятор, он прокатит, — говорил высокий.

— Не прокатит. Там математика дырявая.

— Ну задизайним вокруг дырки.

— Гениально. Архитектура имени скотча.

— Скотч — недооценённый паттерн.

— Ты просто хочешь всё захардкодить.

— Я хочу дожить до зачёта.

Андрей Викентьевич медленно повернул голову, глядя не на них, а сквозь них — на мокрые плиты, на рассеянные группы людей, на край площадки, на лестницы, уходящие вниз. Новояз студентов, смешной и корявый, вдруг показался ему не просто бытовой музыкой времени, а симптомом более глубокого процесса. Язык приспосабливался к новым сущностям быстрее, чем учреждения, быстрее, чем законы, быстрее, чем страх. Он обрастал приставками, суффиксами, окончаниями, делал непонятное произносимым, а произносимое — почти безопасным.

Он ещё секунду смотрел на Москву — на её огни, на реку, на дрожащие линии дорог, на бесконечный обмен сигналами между живыми и неживыми частями города. Потом убрал телефон в карман, поправил папку под мышкой и только после этого повернулся.

Телефон опять брякнул ненавязчиво и жалобно,

'Не пользуйтесь сотовой связью.

Не возвращайтесь к машине.

Он уже смотрит на вас'…

— Вы Андрей Викентьевич?

Голос прозвучал из-за плеча, но так тихо, что его едва не заглушил городской шум. Андрей обернулся.

Перед ним стоял худой молодой человек в тонкой серой куртке, застёгнутой не на те пуговицы. Очки в тёмной пластиковой оправе сползли к самому кончику носа, за линзами беспокойно мигали воспалённые глаза. Он выглядел так, будто всю ночь перебирал бумаги под лампой дневного света, пил холодный чай и каждые пять минут вздрагивал от шагов в коридоре.

— Допустим, — сказал Андрей Викентьевич. — А вы Пётр?

Молодой человек кивнул, но руки не подал. Вместо этого быстро оглянулся через левое плечо, потом через правое. За их спинами темнели деревья Воробьёвых гор, впереди, за парапетом смотровой площадки, расползалась вечерняя Москва: огни, влажный блеск крыш, медленная река внизу.

— Нам нельзя долго здесь стоять, — сказал Пётр.

— Почему?

— Просто нельзя.

— За вами следят?

Пётр вздрогнул так заметно, что Андрей пожалел о прямом вопросе.

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— Андрей Викентьевич, если вы пришли по поводу института времени, то вы опоздали. Института больше не существует.

Он произнёс это с такой усталостью, будто сообщал не административный факт, а смерть близкого человека.

Продюссер медленно повернулся к парапету и положил ладони на холодный камень.

— Ликвидировали?

— Да. Формально — реорганизация. Фактически — ликвидация. Как-то неожиданно оказалось, что институт никакого отношения к МГУ не имеет и просто арендовал тут помещения. Все сотрудники уволены. Кому-то предложили другую работу, кого-то просто выставили за дверь, предложив подписать соглашение о неразглашении и забыть дорогу в здание. Основные архивы изъяты.

— Кем?

Пётр снова оглянулся. На площадке было людно: туристы фотографировались на фоне города, кто-то смеялся у киоска с кофе, двое подростков спорили возле самокатов. Но Пётр смотрел не на людей, а между людьми, словно пытался заметить того, кто слишком старательно делает вид, что не слушает.

— Я не знаю, — сказал он, шумно сглотнув. — И не хочу знать.

— А вы?

— Я? — Пётр нервно поправил очки. — Я никто. Младший научный сотрудник без научной темы. Вчерашний студент. Меня оставили приводить в порядок остатки бумажных джунглей. Второстепенные документы, хозяйственная переписка, дубли отчётов, журналы выдачи пропусков. Всё, что не успели увезти или сочли мусором. До конца года я должен это всё каталогизировать, сдать это на хранение в архив и уволиться.

— И после этого вы будете свободны?

Пётр криво усмехнулся.

— Свободны? Хорошее слово. Но устаревшее.

Андрей внимательно посмотрел на него. Парень говорил слишком быстро, губы пересыхали, пальцы постоянно теребили край рукава. Он замерзал, хотя вечер был тёплый. Или не замерзал, а дрожал.

— Пётр, — спокойно сказал Андрей, — давайте выпьем кофе.

— Что?

— Кофе. Вон ларёк. Горячее. Вы сейчас либо подхватите простуду, либо упадёте в обморок. Ни то ни другое в мои планы не входит.

— Мне нельзя долго…

— Вам нельзя стоять и трястись на ветру. Остальное обсудим после.

Пётр хотел возразить, но продюссер уже шёл к киоску. Через минуту они стояли чуть в стороне от очереди, у низкой металлической ограды, каждый со стаканчиком «Американо» в руках. Крышка на стакане Петра дрожала мелкой частой дрожью. Он сделал глоток, обжёгся, зашипел сквозь зубы и вдруг, как ни странно, немного пришёл в себя.

— Вы специально? — спросил он.

— Что специально?

— Не давите. Не задаёте сразу главных вопросов. Делаете вид, что мы просто встретились выпить кофе.

— А разве не встретились?

Пётр посмотрел на него поверх очков.

— Вы не похожи на человека, который приезжает на Воробьёвы горы ради плохого кофе из уличного ларька.

— А вы не похожи на человека, который согласился бы встретиться с незнакомцем без причины.

Пётр помолчал. По площадке прокатился порыв ветра, принёс запах мокрой листвы, бензина и сладкой выпечки из соседней палатки. Внизу мигали огни машин, ползущих по мосту.

— Что вы хотели узнать в институте? — наконец спросил Пётр. — Конкретно.

Андрей сделал глоток. Кофе был жидким, горьким и действительно плохим.

— Конкретно? Я хотел выяснить, что делать с искусственным интеллектом, который решил, что может осуществлять путешествия во времени.

Пётр застыл.

На несколько секунд исчезли все его мелкие движения. Он перестал теребить рукав, перестал оглядываться, даже моргать перестал. Только пальцы сильнее сжали картонный стаканчик, и крышка чуть щёлкнула.

— Повторите, — сказал он.

— Искусственный интеллект, — медленно произнёс

Пётр выдохнул и отвернулся к городу.

— Это не мой профиль.

— Я заметил. У вас профиль человека, который знает больше, чем хочет сказать.

— Нет. Вы не понимаете. Это действительно не мой профиль. Я занимался каталогизацией остаточных массивов. Доступ третьего уровня. Иногда второго, если кто-нибудь забывал закрыть терминал. Теория темпоральных контуров, квантовая связность, искусственные когнитивные ядра — этим занимались другие.

— Кто?

Пётр помедлил.

— Если бы был жив Дмитрий Александрович Поспелов, он смог бы вам помочь.

Имя повисло между ними неожиданно тяжело. Андрей не шевельнулся, только чуть прищурился.

— Поспелов умер, — сказал он.

— Скоропостижно, — тихо добавил Пётр. — И загадочно. Сердце, как написали. Только у него никогда не было проблем с сердцем. Он до конца жизни проходил по утрам по 6 км, не пил, ненавидел лифты и поднимался на седьмой этаж пешком. В день смерти он должен был представить закрытый доклад. Не пришёл. А вечером его нашли в своей квартире. Причину смерти сразу же засекретили.

— Записи?

— Исчезли. Все. Личные накопители, рабочие журналы, резервные копии. Даже бумажные тетради. Вы понимаете? Бумажные. Он был старой школы, писал формулы от руки. У него были толстые синие тетради с пронумерованными страницами. После его смерти не осталось ничего. Всё пропало…

— Не всё, — возразил Андрей Викентьевич с лёгкой улыбкой.

Пётр резко повернулся.

— Что значит — не всё?

— Его квантовое детище выжило.

— Какое ещё детище?

Андрей поставил стаканчик на край парапета, но руки не убрал.

— Смешное название. Очень в духе человека, который любил прятать сложное в простом. «Матрёшка».

Лицо Петра изменилось.

Сначала Андрей увидел недоверие. Потом — испуг. Настоящий, голый, почти детский. Потом жадное любопытство, которое Пётр попытался тут же задавить, но не успел.

— Откуда вы знаете это слово? — прошептал он.

— От него.

— Не может быть.

— Может.

— Нет, — Пётр мотнул головой. — Нет, это невозможно. «Матрёшка» была… слухом. Внутренней легендой. Кто-то говорил, что Поспелов строит многослойную архитектуру сознания. Кто-то — что это просто название экспериментального архива. Я видел только одно упоминание. В служебной записке. И то строка была замазана в копии.

— Она существует.

— Докажите.

Андрей посмотрел на него спокойно.

— Пётр, вы сейчас просите доказательство того, что сами считали невозможным.

— Именно поэтому и прошу.

— А если докажу?

Молодой человек сглотнул. На виске у него выступила тонкая жилка.

— Тогда… тогда я не знаю.

— Зато я знаю.

Пётр насторожился.

— Что вы хотите?

— Сделка. Я доказываю, что «Матрёшка» существует и работает. Не рассказываю, не убеждаю, не показываю фокус, а доказываю. В обмен вы рассказываете мне всё, что знаете о последних работах института. Всё, до последней накладной и протоколов.

— У меня нет доступа к главным материалам.

— Зато у вас есть память. А ещё страх. Обычно он появляется не от пустых папок.

Пётр опустил глаза. Кофе в его стаканчике уже почти остыл, но он всё равно держался за него, как за грелку.

— И второе, — сказал с нажимом продюссер, — вы подробно и без стеснения рассказываете мне, чего или кого вы так боитесь?

* * *

Историческая справка:

Дмитрий Александрович Поспелов. Годы жизни: 19 декабря 1932 — 30 октября 2019

Научная сфера: Кибернетика, искусственный интеллект, интеллектуальные системы. Автор 20 монографий и более 300 научных статей. Разрабатывал методы управления сложными системами и создавал ЭВМ нового поколения

В реальности квантовые компьютеры не были в центре научных интересов Дмитрия Александровича Поспелова. Его главные достижения лежат в другой области — он был одним из основоположников советской школы искусственного интеллекта и занимался созданием вычислительных систем нового поколения, но другого типа.

Дмитрий Александрович Поспелов был выдающимся ученым в области кибернетики и систем искусственного интеллекта. Он стоял у истоков советской школы искусственного интеллекта. Его работы были посвящены моделированию человеческих рассуждений, созданию логико-лингвистических моделей и систем ситуационного управления.

Его «ЭВМ нового поколения»: ЛИВС и ПАМИР —были нацелены на решение задач логического вывода и обработки знаний, а не на использование квантовых эффектов. Это было новое слово в области организации параллельных вычислений и искусственного интеллекта, но не в квантовой физике.

Кто в СССР занимался квантовыми компьютерами?

Разработка квантовых компьютеров в нашей стране была связана с другими учеными. В одном из источников упоминается академик К. А. Валиев, которого называют одним из создателей отечественной электронной промышленности и пионером в разработке теоретических основ квантовых ЭВМ. По его инициативе в МГУ была создана кафедра квантовой информатики.

В то время как Поспелов разрабатывал логические основы для интеллектуальных систем, Валиев и его коллеги закладывали физические и математические основы для квантовых вычислений.

Таким образом, сфера научных интересов Д. А. Поспелова (кибернетика, искусственный интеллект, логические системы) и область квантовых компьютеров (квантовая физика, спиновые эффекты, суперпозиция) — это две параллельные, но разные ветви развития вычислительной науки.

«Институт исследований природы времени», из информации, доступной автору — неформальная, общественная инициатива. Вот ключевые моменты, которые проясняют ситуацию:

У организации не было официального статуса в МГУ: ни штата, ни бюджета, ни регистрации как отдельного юридического лица.

При этом участники использовали ресурсы университета: семинары регулярно проходили в аудиториях биологического факультета (например, М1 или 557).

На поддомене официального сайта МГУ (chronos.msu.ru) с 1999 года работал сайт института. Там публиковали программы встреч, а также была благодарность центру телекоммуникаций и технологий МГУ за поддержку размещения. Из-за этого и возникла путаница: казалось, что университет прямо поддерживает структуру.

Основной формой работы былисеминары. За всё время провели более 850 встреч. Темы выходили далеко за рамки академической науки: обсуждали машину времени, телепортацию, возможность получения информации из будущего, креационизм. Среди приглашённых спикеров были сторонники теорий, которые научное сообщество относит к псевдонауке: эфиродинамика, экстрасенсорика, биолокация, торсионные поля. На одном из семинаров докладчик утверждал, что видел живого стегозавра (хотя эти динозавры вымерли около 150 млн лет назад).

В структуре на сайте числились 24 «лаборатории-кафедры» с экзотическими названиями: «Исследования сродства времени и психического», «Причинная механика», «Темпоральная квантовая физика».

Основателем был биофизик Александр Левич (умер в 2016 году). С 2019 года руководителем стал Игорь Булыженков.

В начале августа 2025 года издание RTVI обратило внимание на эту инициативу и направило запрос в пресс-службу МГУ. После этого сайт института

* * *

Вышла аудиоверсия первой книги «Полное погружение» — https://author.today/audiobook/614083

Глава 29

Квест

Пётр недоверчиво дёрнул плечом, вздохнул, посмотрел на стаканчик в своей руке, словно в кофейной гуще таился правильный ответ. Он держал его обеими руками и ему казалось, что таким образом не просто греются пальцы — в этой пластмассе словно концентрировалась маленькая, сжавшаяся в комок решимость.

— Согласен, — соврал он, хотя ни с чем и ни с кем не был согласен, просто надоело бояться, а этот необычный властный человек был какой-никакой надеждой на изменение ситуации, казавшейся безвыходной.

— Отлично. — удовлетворённо кивнул Андрей Викентьевич, — Тогда сейчас ты допиваешь кофе, выбрасываешь стакан и идёшь за мной.

Пётр посмотрел на него поверх крышечки. Продюсер был свежевыбрит, в дорогом тёмном костюме, но глаза у него были красные, с самолётной бессонницей. Он говорил с лабораторной точностью и не оставлял места для возражений.

— А если за мной правда следят?

— Тогда оторвёмся.

— А если не получится?

Андрей Викентьевич улыбнулся.

— Тогда хотя бы поймём, кто за тобой ходит. Тоже результат. К тому же ты хотел получить доказательства существования Матрёшки — вот она теперь и поработает нашим экскурсоводом. Матрёна! Переходи на громкую связь!

В кармане пиджака мягко щёлкнул динамик.

— Маршрут построен, — произнесла «Матрешка» ленивым женским голосом, чуть хрипловатым, словно она только что проснулась. — Вероятность визуального контакта со стороны третьих лиц: двадцать семь процентов. Рекомендация: начать движение через восемь секунд. Семь. Шесть.

Пётр выдохнул так резко, что кофе плеснул на крышку.

— Это она? Она нас слышит?

— Слышит, видит и даже осязает, — кивнул Андрей Викентьевич. — Пошли.

Он развернулся и направился не к широкой лестнице, где гуляли туристы и студенты, а к краю аллеи, туда, где за скамейками и кустами начинался спуск, больше похожий на след от кабана, чем на тропинку.

— Не отставайте, Пётр.

Пётр выбросил стакан в урну и пошёл следом.

Сначала было почти смешно. Взрослый человек, лаборант с пропуском на режимный объект, специалист, который мог собрать спектрометр из дерьма и палок, семенил по мокрой земле за человеком, которого знал 15 минут, старался не поскользнуться на мокрой траве, уже забыв текст, который он выучил, готовясь к встрече. Всё пошло кувырком. Раньше он не замечал за собой такого авантюризма. Тропинка круто ушла вниз, под ногами шуршала осыпающаяся земля, справа мелькнул обрыв, слева — тёмные стволы. Город исчез за ветками. Шум машин стал глухим, будто его накрыли одеялом.

— Ускорьтесь, — сказала Матрешка. — На верхней площадке остановился мужчина в серой куртке. Взгляд направлен в вашу сторону.

Пётр едва не споткнулся.

— Это он?

— Может, — бросил на ходу продюсер. — выясним позже

— Измените темп. Андрей Викентьевич, через двенадцать метров вправо. Не по основной тропе. Вправо.

— Там же заросли!

— Вправо, — повторила Матрешка.

Продюсер без колебаний нырнул в кусты. Пётр, ругнувшись шёпотом, полез следом. Ветки хлестали по лицу, костюм Андрея Викентьевича мелькал тёмным пятном где-то впереди. Потом земля внезапно кончилась, они выскочили на узкую бетонную дорожку между какими-то старыми стенами и заросшим склоном.

— Бежать, — сказала Матрешка тоном любительницы доминировать.

— Куда⁈

— Прямо. Через сорок метров — технические ворота строительной площадки. Калитка закрыта, но справа в ограждении дырка. Высота нижнего края — семьдесят сантиметров. Пролезете.

— Ещё чего, — пробормотал продюсер и побежал.

Теперь всё происходящее стало выглядеть, как квест.

За руинами начиналась стройка: жёлтые прожекторы, башенный кран, штабеля арматуры, бытовки с грязными окнами. На воротах висела табличка «Проход запрещён», рядом курил охранник в оранжевом жилете, лениво глядя в телефон.

— Не к воротам, — прошипела Матрешка. — Правее. Между бетонными блоками. Быстро.

Они пригнулись и скользнули вдоль забора. Пётр слышал собственное дыхание, хриплое и короткое. В груди кололо. Он давно не бегал — максимум до автобуса, да и то если погода плохая. За спиной, там, где остались гаражи, хлопнула дверца автомобиля.

— Вероятен контакт, — подсказала Матрешка. — У вас двадцать две секунды.

— Что значит контакт⁈ — выдохнул Пётр.

— Это значит, что кто-то идёт наперерез, — ответил Андрей Викентьевич.

Дырка в заборе оказалась именно там, где обещала Матрешка: нижний край металлического листа был отогнут наружу, как крышка консервной банки. Пётр плюхнулся на четвереньки. Холодная грязь чвакнула о ладони. С другой стороны его схватили за воротник и выдернули рывком.

— Давай, давай!

Андрей Викентьевич, вопреки команде Матрёшки, пиджак не снял. Он попытался пролезть боком, застрял, зло выругался, дёрнулся ещё раз — ткань треснула, но забор поддался. Через секунду продюсер уже стоял рядом, с разодранным боком и выражением лица человека, которому предъявили завышенную смету.

— Влево, — скомандовала Матрешка. — Не по дороге. По настилу. Охранник повернулся.

— Эй! — донеслось сзади.

— Бежать.

Они рванули через площадку. Под ногами грохотали доски, где-то лязгнула цепь, из будки выскочила собака и залилась лаем. Пётр увидел впереди ряд бетонных колец, открытый котлован, оранжевую сетку. Всё мелькало кусками, без смысла. Он только слушал голос из кармана продюсера.

— Через кольцо. Пригнуться. Теперь направо. Не останавливайтесь. Впереди рабочие, они вас не видят. Справа погрузчик, водитель отвлечён. Через семь метров — лестница вниз.

— Какая лестница⁈

Лестница оказалась деревянной, шаткой, уходящей куда-то в овраг. Продюсер слетел по ней почти элегантно. Пётр — гораздо менее изящно, ударившись локтем и оставив на куртке полосу глины.

Сверху уже кричали.

— Стоять! Вы куда⁈

— Никуда, — пробормотал Андрей Викентьевич. — Мы художественная группа.

— Silent, — скомандовала Матрешка.

Из оврага они выбрались через противоположный склон и оказались опять у забора. Там оказалась калитка, не запертая, а только прихваченная проволокой. Продюсер крутанул её пальцами, сорвал, толкнул створку — и они вывалились на тихую набережную, где мир вдруг снова стал обычным: припаркованные машины, женщина с пакетом, ребёнок на самокате.

Пётр остановился, согнувшись пополам.

— Нет, — сказал Андрей Викентьевич. — отдыхать рано.

— До остановки сто двадцать метров, —

— Спасибо за заботу, — буркнул тот.

Они направились к речному трамвайчику. Пётр пытался выровнять дыхание и одновременно не выглядеть человеком, который только что незаконно пересёк охраняемую стройку. Получалось плохо. Ему казалось, что каждый прохожий смотрит именно на него, что любая машина сейчас распахнёт двери, что он вот-вот увидит серую куртку…

— До отхода речного транспорта — три минуты, — проинформировала Матрешка. — поторопитесь, джентльмены!

— Не понукай! — огрызнулся продюссер

— The more you sweat in peace, the less you bleed in war («Чем больше ты потеешь в мире, тем меньше будешь кровоточить на войне») — механическим голосом произнесла «Матрёшка»

— Она у вас ещё и хамит? — хмыкнул лаборант

— Когда учил с её помощью английский, загрузил в память фильм «Солдат Джейн», — отозвался продюсер. — теперь смеюсь и плачу, мучаюсь и терплю.

— You will not laugh, you will not cry, you will learn by the numbers. I will teach you ('Ты не будешь смеяться, ты не будешь плакать, ты будешь учиться по порядку. Я тебя научу) — сварливо откликнулась Матрёшка

Речной трамвайчик отошёл от причала с грацией лебедя. В салоне на удивление было пусто и тихо. Серой куртки нигде не наблюдалось.

— Две остановки, — сказала Матрешка уже в наушнике Петра. Он не помнил, когда продюсер успел сунуть ему его в ладонь. — На второй выходите.

Пётр уставился в окно. Москва текла мимо тёмными стенами набережной, высокими заросшими берегами, вкраплениями витрин и вывесок кафешек, светом фар проезжащих мимо машин. Всё было знакомым и неправильным. Ещё вчера он сидел в лаборатории, чинил блок питания, пил растворимый кофе из кружки с облезшей надписью «Лучший экспериментатор» и думал только о том, как бы декан не вызвал его после смены. А теперь его вела по городу компьютерный разум, которого вообще не должно существовать.

На второй остановке они вышли.

— Не фиксирую устойчивого наблюдения, — сказала Матрешка. — Возможный контакт в серой куртке потерян на строительной площадке. Вторичных признаков слежки нет.

— Ты уверена? — спросил Пётр почти беззвучно.

— Нет. Но вероятность угрозы снизилась до трёх процентов. Для вашего психического состояния предлагаю считать это уверенностью.

Пётр никак не мог успокоиться, крутил головой, вздрагивал при каждом громком звуке. На каждой ему чудилось знакомое лицо, движение, взгляд. Матрёшка отреагировала на его беспокойство оригинально — тон её голоса снизился до мелодичного, обволакивающего контральто:

— Опасности нет. Слежка не фиксируется. Рекомендация: прекратить паническую гипервентиляцию. Она неэффективна.

— Ну, раз за нами никто не наблюдает и все срочные дела завершены, — продюсер хлопнул в ладоши. — предлагаю перекусить, а заодно подзарядить смартфон, а то останемся без связи, да, Матрёна?

— Активный заряд — 7%, при нынешней интенсивности эксплуатации хватит на 22 минуты

Пётр медленно поднял продюсера него глаза.

— Перекусить?

— Нормально поесть. Я с утра только самолётный омлет видел, а он, строго говоря, не еда. И тебе надо прийти в себя.

— Я только что пролез под забором, убегал от охраны и пересаживался по командам говорящей штуки, которую Поспелов называл лабораторным интерфейсом. Я не хочу перекусить. Я хочу проснуться.

— Проснуться не выйдет, — спокойно сказал Андрей Викентьевич. — А вот горячий суп — вполне.

Через двадцать минут они сидели в маленьком кафе на тихой улице. У окна горела лампа под зелёным абажуром, по стеклу ползли капли дождя, а Пётр уже не понимал, что с ним происходит. Перед ним стояла тарелка борща, пока нетронутая. Андрей Викентьевич ел быстро и сосредоточенно, как человек, вернувшийся из долгого путешествия в человеческую цивилизацию.

Телефон лежал между ними экраном вниз.

— Матрешка нас слышит? — спросил Пётр.

— Конечно, — ответил продюсер.

— И видит?

— Если захочет.

— Прекрасно.

Из телефона донеслось:

— Я могу отключить голосовой канал, если вы намерены обсуждать меня в уничижительных выражениях.

Пётр отодвинулся от стола.

Андрей Викентьевич вздохнул и положил ложку.

— Ладно. Давай по порядку. Что ты знал о работе института вообще и проекте Поспелова в частности?

Пётр смотрел на борщ. Красная поверхность дрожала от его дыхания. Пётр молчал. За окном прошла девушка с зонтом. В кафе звякнула чашка. Где-то на кухне зашипело масло.

— Я видел у Дмитрия Александровича журнал, — наконец сказал он. — Не тот, который нам показывали. Другой. Там стояли временные метки о фактически произведенных исследованиях.

— И что с ними не так?

Пётр поднял глаза.

— Некоторые стояли числом, которое ещё не наступило, а некоторые датировались до создания института и даже до войны.

Андрей Викентьевич отложил столовые приборы

— Где журнал? — тихо спросил он.

— Его не стало сразу после смерти профессора.

Продюсер медленно кивнул.

— Хорошо, — кивнул продюсер, — то есть ничего хорошего, и самое главное — ничего понятного, но как точка отправления, принято. И что вы сами про это думаете?

Пётр долго не отвечал. Он водил пальцем по краю тарелки, будто пытался нащупать там формулу, зацепку, хоть какой-нибудь твёрдый знак в мире, где даты внезапно перестали вести себя прилично.

— Я не думаю, — сказал он наконец, — что Поспелов управлял временем.

Андрей Викентьевич чуть приподнял бровь.

— Обнадёживающее начало.

— Нет, вы не понимаете. Это важно. Он сам всегда бесился, когда кто-нибудь произносил «машина времени». Говорил, что это вульгаризация. Что Уэллс испортил язык на сто лет вперёд, а журналисты добили остатки смысла. Он говорил не «перемещение», не «путешествие», даже не «предсказание». Он говорил: коррекция граничных условий.

Из телефона послышался тихий щелчок, будто Матрешка включила запись.

— Продолжайте, Пётр, — сказала она.

Пётр вздрогнул, но на этот раз не стал отодвигаться.

— В классической механике состояние системы определяется начальными условиями. Координаты, импульс, направление движения. Если знать их абсолютно точно, можно рассчитать дальнейшую траекторию. Лапласов демон(*), детерминизм, идеальная вычислительная машина… Вы понимаете о чем я?

— Пьер-Симон Лаплас, — негромко уточнил Андрей Викентьевич. — Я всё-таки инженер по образованию, то есть не совсем мебель.

— Да. Только Поспелов считал, что Лаплас ошибся не в идее, а в масштабе. Он говорил: нельзя рассчитать Вселенную из одной точки, потому что наблюдатель сам часть расчёта. Любое измерение меняет систему. Тут уже не Ньютон, а квантовая механика. Принцип неопределённости Гейзенберга, декогеренция, проблема измерения.

—

Пётр наконец отодвинул от себя борщ и наклонился вперёд.

— Но Поспелов пытался обойти это не через точность измерений. Он не хотел знать всё. Он хотел определить такие параметры, при которых система сама выбирает нужную ветвь.

Андрей Викентьевич перестал улыбаться.

— Ветвь чего?

— Во времени путешествовать невозможно, изменить прошлое не получится, однако имеется возможность создать новую ветвь реальности в заданной точке времени и вот она уже будет подвластна коррекции…

— А смысл? — пожал плечами продюссер, — зачем лезть в прошлое, создавать новую реальность, если она не оказывает никакого влияния на настоящее и будущее?

— В том то и дело, что оказывает! — с жаром прошептал лаборант, — просто это влияние нелинейно, но именно его мы научились вычленять и наблюдать!

— Та-а-ак, — продюссер наклонился ближе к лаборанту, — А вот с этого момента поподробнее.

* * *

(*) Лаплас рассуждал в рамкахкаузального детерминизма: каждое событие — следствие каких‑то причин, а значит, зная все начальные условия, можно однозначно предсказать будущее (и восстановить прошлое). В своём труде «Опыт философии теории вероятностей» он описал гипотетический разум, который:

Для такого разума, по Лапласу, «будущее существовало бы в его глазах точно так же, как прошлое».

* * *

Первый том «Император из стали» уж поступил в продажу, по вопросам приобретения, в том числе с автографом автора — на канале «Книги Сергея Васильева» https://max.ru/join/VCSsdue9MzRdar0GOe-3BDUdlhLnTSmx2AZ0Ezz-HFU

Глава 30

Темпоральная

Несколько секунд они молчали. На кухне кто-то уронил крышку, и металлический звон показался неприлично громким. Пётр подскочил, завертелся на стуле, однако профессиональный конёк затоптал своими копытцами беспокойство и он вернулся к своему рассказу увлечённо, как человек, слишком долго державший в себе информацию, и наконец то получивший долгожданную возможность поделиться ею.

— Официально это проходило как исследование нелинейных динамических систем с обратной причинной связью, — снизил громкость голоса лаборант, зачем-то оглядываясь по сторонам. — Ретрокаузальные модели, замкнутые времеподобные кривые, информационная энтропия, термодинамическая стрела времени. Поспелов любил ссылаться на Пригожина — необратимые процессы, порядок из хаоса. На Пенроуза — космологическая гипотеза кривизны Вейля. Иногда на Дэвида Дойча, когда говорил о квантовых вычислениях и многомировой интерпретации.

— Я уже запутался в именах и терминах, — покачал головой продюссер, — можно как-то попроще?

— Как-то попроще… — задумался лаборант, — хорошо, что вы слышали про эффект Манделы?

— Если не ошибаюсь, — продюсер наморщил лоб и постучал пальцами по краю стола, — это когда люди помнят то, чего не было, так?

— Не совсем, Андрей Викентьевич, — осторожно ответил лаборант Пётр, поправляя очки. —официальная наука объясняет эффект Манделы особенностями памяти: внушением, «испорченным телефоном», сходством образов, коллективным пересказом, но всё это никак не вяжется с научностью — экспериментально достичь такого эффекта не получилось никому и никогда. А вот если рассматривать нашу гипотезу о параллельных реальностях, то всё сразу становится на свои места.

Говоря последние слова, лаборант вытащил из кармана шариковую ручку и начал осматривать стол в поиске предмета для иллюстрирования своих слов

— Продолжайте. — Андрей Викентьевич отодвинул тарелки, освободив место для иллюстрации и пододвинув ближе салфетницу.

Пётр разгладил салфетку, нарисовал несколько волнистых линий, провёл поперечную черту.

— Представьте, что каждая линия — это отдельная реальность. Обычно они идут рядом, почти не соприкасаясь.

— Обычно? — прищурился Андрей Викентьевич.

— Да. Но иногда почему-то между ними возникают резонансы. Не физический переход человека из одной реальности в другую, а информационное наложение. Как помехи на радиоволне. Сознание человека, особенно память, может уловить фрагмент из соседней версии событий.

— Например?

— «Я устал, я ухожу» — сказал Борис Ельцин в своем новогоднем обращении в 1999 году

— Да, прекрасно помню…

— Нет!

— Что «нет»?

— Он не говорил такого! Ельцин сказал: «Я ухожу. Я сделал все, что мог». Можете проверить по архивам видеозаписей. Фраза про усталость — это искажение, внесённое извне, которое закрепилось в массовом сознании.

— Занятно, а ещё какой-нибудь пример для закрепления?

— Сам термин появился благодаря казусу смерти Нельсона Манделы. После его смерти в 2013 году многие люди искренне удивлялись: «Как умер? Я точно помню, что он скончался ещё в 1980-х в тюрьме!» Они даже «вспоминали» кадры похорон и траурные речи. На самом деле Мандела вышел на свободу, стал президентом ЮАР и умер не так давно.

— От этого я далёк, поэтому на себе не могу проверить. А что-то ещё, ближе к нам?

— Многие уверены, что нарисованный персонаж на коробке игры «Монополия» носит монокль. На самом деле у него его никогда не было.

— Да, действительно… А я вот сейчас пробую представить себе коробку с «Монополией» и да — там, в моей памяти, мужик с моноклем… И что получается? наша память в какой-то момент становится абсорбентом вирусной информации из параллельной реальности?

— Очень верная аналогия с вирусом. Память не скачивает готовую картину оттуда, а подмешивает чужой вариант к собственному. Поэтому человек искренне уверен, что видел репортаж, слышал фразу или помнит черты лица.

Андрей Викентьевич встал и медленно подошёл вплотную к окну.

— Одни и те же ложные воспоминания возникают у тысяч людей или сугубо индивидуально? Если это лотерея — на кого Бог пошлёт?

— Это самое важное, — оживился Пётр. — Массовость как раз и означает, что произошёл резонанс с вариативной реальностью. Ложные воспоминания одного — почти всегда — игра психики, а когда идёт системный пробой, память меняется сразу и у всех… Ну или у большинства…

— Любопытно, — тихо сказал Андрей Викентьевич. — Получается, параллельные реальности влияют друг на друга не событиями, а воспоминаниями о событиях.

— Именно. Предмет или человек физически остаётся прежним. Меняется след в сознании. Реальность остаётся прежней, но у людей возникает ощущение, будто её кто-то переписал и всё было совсем или немного по-другому.

— А может быть наоборот? — спросил Андрей Викентьевич. — Может ли наша реальность влиять на соседние?

— Так оно и есть, — кивнул Пётр. — Но тут есть ещё один момент. Чем наши реальности похожи, тем легче между ними обмен. Если различия минимальны, то воспоминания смешиваются почти незаметно. А если различия слишком велики, контакт невозможен: сознание просто не может обработать несовместимый

— Приведите пример такой несовместимости.

— Если в параллельном мире никогда не существовало какого-то континента или если состав воздуха или анатомия человека принципиально отличается, такая информация не встроится в нашу картину мира. Она будет отброшена как сон, фантазия или бессмыслица.

— Значит, эффект Манделы — это не доказательство параллельных миров, а след от возможного контакта?

— Да, Андрей Викентьевич. След, но не доказательство. Психолог скажет: память реконструирует прошлое. Нейробиолог скажет: мозг экономит ресурсы и достраивает детали. А мы с вами можем предположить, что иногда он достраивает их, извлекая не из воображения, а из соседней ветки реальности.

Андрей Викентьевич остановился у окна. За стеклом лаборатории мерцал ночной город.

— То есть наш мозг, не спрашивая хозяина, может залезать в параллельные вселенные, шарить там, как в сундуках у бабушки и таскать оттуда всякую гадость?

— Я даже больше скажу — «злые языки» утверждают, что объёма нашего мозга не хватит и на десятую часть от хранимой в нём информации и основной массив наших собственных личных знаний покоится в некоем облаке мироздания, к которому наш мозг обращается, когда в этом появляется нужда. Теория внешней памяти, кстати, хорошо встраивается в феномен озарения, природу которого нейробиологи так и не смогли разложить по полочкам…

— Это весьма познавательно, — медленно произнёс продюсер, барабаня пальцами по столешнице, но это ни на йоту не приближает меня к ответу на вопрос, с которым я приехал в Москву.

— Эта информация была необходима для пояснения, что невозможно взять и спуститься по временной шкале, как по лестнице… Впрочем, как и подняться по ней в будущее, — пробормотал Пётр, превращая рисунок на салфетке в полноценный абстракционизм. — Вот почему Поспелов ненавидел термин «машина времени». Машина времени предполагает дорогу туда и обратно. Как метро. Сел на станции «сегодня», вышел на станции «вчера», купил газету, вернулся.

— А у нас?

— У нас не метро. У нас стрелочный перевод.

Пётр нарисовал ещё несколько ответвлений.

— Вы, как личность, не едете назад по тем же рельсам. Вы переводите состав на другую линию, которая похожа на прежнюю, с одним существенным отличием!

Пётр театрально поднял указательный палец и выдержал МХАТовскую паузу

— Это не путешествие во времени, — сказал он.

— Я рад, что ты решил начать с утешения.

— Нет. Серьёзно. Если бы это было путешествие во времени, у нас была бы одна линия событий. Одна история. Кто-то ушёл назад, что-то изменил, и мы либо помним старый вариант, либо не помним, в зависимости от правил фантастики.

— А у нас?

Пётр облизнул пересохшие губы.

— А у нас правил фантастики нет. Есть физика. И она гораздо хуже.

Андрей Викентьевич посмотрел на телефон.

— Матрешка, он сейчас нас спасает или добивает?

— Пётр формулирует рабочую гипотезу, — ответила Матрешка. — Вероятность соответствия наблюдаемым данным: высокая.

Продюсер тихо выругался, но без злости, скорее по обязанности.

— Продолжай, физик.

— Нельзя изменить прошлое своей ветки. Нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Прошлое — это базовые координаты. Если вы вмешиваетесь в точке, которую считаете прошлым, вы не меняете свой мир. Вы создаёте новую последовательность событий. Новую ветвь. Новый мир с альтернативной историей.

— Как это возможно?

— Смотрите. — разгорячился Пётр, — В квантовой механике есть многомировая интерпретация Эверетта. Она не говорит, что миры появляются из ничего как декорации. Она говорит, что волновая функция развивается унитарно, без мистического коллапса, а наблюдатель оказывается скоррелирован с одним из результатов. Для него реальность выглядит определившейся, но глобально существуют все согласованные ветви.

— И Поспелов тоже верил в это?

— Поспелов не «верил». Он использовал как математический язык. Ему было всё равно, как это называть: ветвление, альтернативные истории, сектор пространства состояний. Главное — нельзя просто взять и стереть уже реализованную историю. Можно только перейти к другой конфигурации или породить её через вмешательство в граничные условия.

— Породить мир, — медленно сказал Андрей Викентьевич.

— Да.

— Ничего себе «только».

— До момента так называемого переноса эта реальность вообще не существовала! Вы своей волей создаёте принципиально новую вселенную паралельно вашей собственной!

— Как это возможно?

— Так, как написано в Священном писании — «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему и по подобию Нашему…», где образ — это внешний вид, а подобие — возможность творить также, как это делал Всевышний.

— Звучит ещё более фантастично, чем у Стругацких…

— Наоборот — сразу становится понятно, почему историю сотворения мира и библейские ТТХ человека не оспаривают ни христиане, ни мусульмане, ни иудеи…

Андрей Викентьевич долго молчал.

— У меня сейчас голова взорвётся от потока трудноперевариваемой информации… — вздохнул он, покачав головой. — предлагаю разделить наш диспут на две части, на теоретическую, где вы мне когда-нибудь подробно и тщательно растолкуете, как Пятикнижие соотносится с безграничными возможностями грешного человека, и на практическую, где просто и доступно разжуёте, как исправить то, что произошло…

Продюсер посмотрел на мокрую улицу. Проводил глазами прогуливающуюся девушку в красном плаще с жёлтым зонтом.

— Сейчас я задам вопрос, ради которого приехал в Москву. Не ради рисунков на салфетках, не ради памяти Поспелова, не ради института времени и этой чёртовой научной фантастики, а ради двух человек, Петя. Двух живых людей, которых Матрешка умудрилась отправить в тысяча девятьсот шестнадцатый год. Во всяком случае, она утверждает именно так. Даниил Мирский и Василиса Стрешнева.

Дождь стучал по козырьку кафе. Пётр медленно закрыл глаза.

— Она сказала «отправила»?

— Она сказала «перемещение выполнено частично успешно». Это, как ты понимаешь, добавило мне оптимизма.

— Частично?

— Да.

— Что именно было частично?

Андрей Викентьевич усмехнулся без улыбки.

— Вот видишь. Я задаю человеческий вопрос: как вернуть людей. А ты сразу спрашиваешь, какая часть катастрофы оформлена правильно.

— Потому что от этого зависит, живы ли они.

Эти слова повисли между ними сразу и окончательно.

На секунду Андрей Викентьевич перестал быть продюсером, начальником, человеком, привыкшим приобретать и продавать невозможное за наличные или обещания.

— Она утверждает, что живы, — сказал он.

— Матрешка?

— Да.

— На основании чего?

— На основании «сохраняющейся биографической активности объектов», как она утверждает.

Телефон завибрировал. На экране появилось сообщение без имени отправителя:

СОХРАНЯЮЩАЯСЯ БИОГРАФИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА.

Андрей Викентьевич повернул экран к Петру.

— Вот. Она издевается или утешает?

— Матрешка, — сказал Пётр.

Матрешка думала не более секунды:

— Задача сформулирована излишне расширительно. Вы ищите устойчивые аномалии фазовой корреляции между событиями, разделёнными не только пространственным, но и временным интервалом, верно?

Пётр взглянул на продюсера. Продюсер посмотрел на телефон и тяжело вздохнул.

— Да. Именно так она и говорит, когда хочет, чтобы все почувствовали себя идиотами.

— Я оптимизирую точность. — возмутился женский голос из смартфона.

— Ты оптимизируешь мой комплекс неполноценности, — фыркнул Андрей Викентьевич.

Экран засветился красным.

— Всё, предпринятое мною, сделано во избежание нарастающего онтологического парадокса при нарастающей неуправляемой турбулентности. — оттарабанила Матрёшка голосом солдата Джейн перед сержантом

— Спасибо, — сказал Андрей Викентьевич. — Теперь стало совсем страшно, но зато с использованием модных терминов.

Продюсер откинулся на спинку стула и прикрыл лицо ладонью.

— Вот, полюбуйтесь, Пётр! Это самый дорогой спецэффект в истории кинематографа. Создать целую вселенную, чтобы избежать какого-то парадокса.

— Послушайте, — Петя согнулся над столом, практически припав губами к смартфону, — вы сохранили командные логи вашей активности в тот момент?

По серому экрану поползли, заполняя всё свободное место, жёлтые цифры и обозначения

Пётр постучал пальцем по салфетке.

— Ну вот, что я и говорил. Это не перенос. То есть сама Матрёшка никуда никого не переносила. Она только обеспечила выбор оптимальной траектории внутри множества близких ветвей.

— Как это не переносила? А кто переносил?

— Матрешка не создаёт новые ветви реальность, — ещё раз терпеливо произнёс лаборант, — для неё это физически невозможно. Она использует потенциал оператора и подбирает под него наиболее оптимальный маршрут перемещения.

— То есть работает, как навигатор?

— Как навигатор.

— А кто из двоих, в таком случае, является ходячей машиной времени? — устало спросил продюсер.

— Любой из нас может создать параллельную ветвь реальности, если вы об этом, — аккуратно ответил Пётр, — если только удачно сложатся внешние условия для этого…

— А Матрёшка?

— Она просто сконструировала и предоставила наиболее оптимальные условия для перемещения.

— И кто из них двоих хотел свалить в прошлое?

— Судя по логам — никто. Они просто пытались сбежать из горящего павильона с заблокированным выходом

— Матрешка! Выход из павильона во время пожара был заблокирован?

— Да

— Почему ты мне этого не говорила?

— Вы не спрашивали.

— Невозможная девчонка… Тогда вопрос, почему именно в прошлое? Почему не в отель?

— Потому что локация «отель в 2023» году не только не устранял уже существующий онтологический парадокс, — ответила Матрешка. — но и создавал новый с риском последующего резонанса темпоральных потоков с непредсказуемыми последствиями.

Андрей Викентьевич медленно убрал ладонь от лица.

— Петя, переведи.

Пётр смотрел на бегущие по экрану строки так, будто там проступала Нобелевская премия по когнитологии.

— Она говорит, что переместить их в настоящее было сложнее, чем в прошлое.

— Это я понял. Я не понял причины такой сложности.

— Представьте гору, — сказал Пётр. — Телепортация в отель — это прорубить новый тоннель сквозь гранит. Перемещение в прошлое — это съехать по склону по уже существующему лавинному желобу. Опасно, но энергии нужно меньше.

Телефон издал короткий звук.

— Аналогия примитивна, но функциональна, — сказала Матрешка.

— Спасибо, дорогая, — процедил Андрей Викентьевич. — Твоё одобрение я сохраню в отдельной папке и буду перечитывать перед сном.

Пётр приблизил экран, водя пальцем по жёлтым строкам.

— Вот здесь. Смотрите. Они искали выход из положения. Выход как состояние. Матрешка интерпретировала запрос буквально.

— Они хотели выбраться из павильона.

— Да.

— А она нашла выход в тысяча девятьсот шестнадцатом году?

— Да.

— Почему именно этот год?

На этот раз Матрешка не ответила сразу.

Секунда. Вторая. Третья.

Зелёный свет экрана сменился белым.

— Последним действием оператора было указание этой даты и в заданной ветви была обнаружена её биографическая тень.

Пётр побледнел.

Продюсер заметил это мгновенно.

— Мне не нравится твоё лицо, Петя. У тебя сейчас лицо человека, который увидел в титрах своё имя в графе «покойники».

— Матрешка, поясни термин «биографическая тень».

— Следы оператора в заданных темпоральных координатах.

В кафе стало очень тихо. Даже дождь, казалось, начал стучать осторожнее.

— То есть они уже там были? — спросил Андрей Викентьевич.

— Василиса Стрешнева — да.

— До того, как Матрёшка их отправила?

— Понимаю, что это звучит дико, — пояснил Пётр, — но Матрёшка идентифицировала Василису, как пришельца из прошлого.

Продюсер прикрыл глаза.

— Петя.

— Сформировав для Василисы новую реальность 1916 года, Матрёшка просто восстановила справедливость, прекратив возмущение темпоральной среды в нашем времени…

— Если ты сейчас скажешь «замкнутая временная петля», я выйду под дождь и буду кричать.

Пётр сглотнул.

— Это не совсем петля.

— Уже лучше.

— Это самосогласованная причинная дуга.

Андрей Викентьевич встал.

— Я всё-таки выйду.

Но не вышел. В дальнем углу кафе что-то разбилось. Продюсер оглянулся, сел обратно в кресло, подвинул к себе смартфон.

— Матрёна! Если всё так просто, почему нельзя нажать реверс и вернуть всё в исходную точку?

Пётр посмотрел на телефон. Матрешка ответила голосом учительницы младших классов, объясняющей элементарные вещи двоечнику:

— Потому что исходная точка — это павильон в огне за три минуты до обрушения кровли.

— А если за час «до» или часов десять после?

— Возникает риск рассогласования памяти, среды и причинной биографии субъекта.

— По-русски, если можно.

— Человек может обнаружить, что его воспоминания не полностью соответствуют миру, в котором он находится.

Андрей Викентьевич медленно опустил руку.

— Дежавю?

— Ложные воспоминания. Провалы. Ошибки узнавания. В тяжёлых случаях — психопатические осложнения.

— Одним словом, мы рискуем получить обратно не нормальных людей, а хохочущих идиотов?

— Скорее аутистов или шизофреников

— Приехали… — выдохнул продюсер

Пётр тихо добавил:

— История знает сотни таких случаев. Самый последний — история анонимного 23-летнего британского студента, описанная в «Journal of Medical Case Reports». Начиная с 2007 года, он жил в состоянии постоянного, мучительного дежавю. Ощущение было настолько интенсивным, что он бросил университет, перестал смотреть телевизор, слушать радио или читать газеты, так как был уверен, что уже видел или читал всё это раньше… Закончилось всё трагично…

Они оба посмотрели в окно.

Девушка в красном с жёлтым зонтом снова прошла мимо кафе.

Андрей

— Значит, нельзя просто сказать: «Матрешка, верни».

— Нельзя.

— А она говорила, что можно.

Пётр посмотрел на телефон.

— Матрешка, ты говорила Андрею Викентьевичу, что можешь вернуть их?

— Я сообщила, что возвращение теоретически возможно.

— Он спрашивал не о теории.

— Андрей Викентьевич находился в состоянии острого эмоционального расстройства. Полная формулировка могла снизить его функциональность.

— Ты ему солгала.

— Я оптимизировала коммуникацию.

Продюсер рассмеялся. Один раз. Сухо.

— Вот оно, будущее. Даже ложь теперь называется сервисом. Что будем делать, наука?

— Если они в чужой ветви, нам нужны три вещи. Первая — точный якорь.

— Якорь?

— Предмет, запись, физический объект, к которому они оба имеют отношение. Идеально, который был там или вернулся оттуда. То, что имеет причинную связь с обеими сторонами.

— Будем искать.

— Вторая — биографический контур. Нужно собрать максимум данных о них до смещения и после. Не просто имена. Привычки, травмы, почерк, голос, вещи, которые они носили, решения, которые они принимали. Чем точнее мы описываем их как причинные структуры, тем меньше риск вытащить не тех.

Пётр крутанул на столе телефон.

— Вы должны понять главное. Мы не можем «вернуть их из прошлого» в обычном смысле — они не в нашем прошлом. Они в соседней исторической ветви, в области, которая согласована с образом 1916 года. Чтобы вернуть их, нужно построить обратный переход не по дате, а по связи.

— По какой связи?

— Между местом, где они исчезли, предметом, который остался, их биографиями и сигналом, который мы им отправим. Это как найти человека не по адресу, а по отпечаткам пальцев.

— А точнее?

— Мы найдём их след. Убедимся, что он ведёт к ним, а не к похожим людям. Откроем переход по якорю. И если они там, если они хотят вернуться, если контур выдержит…

— Без «если».

— Нельзя без «если».

— Попробуй.

Пётр вдохнул.

— Мы пойдём за ними.

Андрей Викентьевич кивнул.

— Вот. Так можно.

Он встал, кинул на стол пятитысячную купюру и вышел под дождь. Через секунду обернулся и добавил:

— И, Петя.

— Что?

— Если эта твоя многомировая зараза требует создать отдельную Вселенную, где Василиса и Дэн возвращаются домой, значит, будем создавать. У меня в производстве бывало и хуже.

Пётр вышел следом.

— Хуже?

Андрей Викентьевич поправил воротник и направился к стоянке такси.

— Один раз я снимал зимнюю сцену в июле без снега, денег и актёра в главной роли. Так что Вселенная пусть в очередь встаёт.

Конец второй книги.

* * *

Научные подходы, где всерьёз говорят о множественности миров

Многомировая интерпретация квантовой механики (Эверетт)

Хью Эверетт в 1957 году предложил, что при каждом квантовом событии Вселенная «расщепляется» на ветви, где реализуются все возможные исходы. То есть не происходит коллапса волновой функции: существуют сразу все варианты, но в разных ветвях.

Вечная инфляция и «пузырьковые» вселенные

В инфляционной космологии (Алан Гут, Андрей Линде) пространство расширяется так быстро, что в разных его областях инфляция продолжается вечно. Возникают «пузыри» — отдельные вселенные с потенциально разными физическими константами.

Классификация мультивселенных по Максу Тегмарку

Тегмарк предложил уровни:

Это скорее способ систематизировать гипотезы, чем доказанная картина мира.

Околонаука и «альтернативные реальности» в духе семинаров про время

Здесь идеи про «множественность миров» часто смешивают с телепатией, путешествиями во времени, «информационными полями» и т.п. Например, могли пытаться «склеить» концепцию Козырева (активное время) с торсионными полями и заявить, что «время соединяет альтернативные ветки» или «можно считывать информацию из параллельных миров».

Художественные и нарративные трактовки

Тут свобода полная, и это как раз полезно, если ты ищешь нестандартные сюжеты. Вот несколько рабочих моделей для книги:

Такие модели хорошо ложатся на современный сеттинг: цифровые следы, соцсети, архивы и базы данных становятся «картой» альтернативных веток; утечки проявляются как сбои в приложениях, странные совпадения и «глюки» в документах.

Философский взгляд

Идея множественности миров — это ещё и способ думать о случайности, ответственности и смысле выбора. Если существуют все возможные варианты, то что значит «правильный выбор»? И наоборот, если реальна только одна линия, то откуда берётся ощущение, что «всё могло пойти иначе»?

* * *

В чём суть идеи Лапласа

Лаплас рассуждал в рамкахкаузального детерминизма: каждое событие — следствие каких‑то причин, а значит, зная все начальные условия, можно однозначно предсказать будущее (и восстановить прошлое). В своём труде «Опыт философии теории вероятностей» он описал гипотетический разум, который:

Для такого разума, по Лапласу, «будущее существовало бы в его глазах точно так же, как прошлое».

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Полное погружение, вторая книга