По обе стороны

Пролог. Человеконенавистничество

Я — части часть, которая была

Когда-то всем и свет произвела.

Свет этот — порожденье тьмы ночной

И отнял место у нее самой.

Он с ней не сладит, как бы ни хотел.

Его удел — поверхность твердых тел.

Он к ним прикован, связан с их судьбой,

Лишь с помощью их может быть собой,

И есть надежда, что, когда тела

Разрушатся, сгорит и он дотла.

“Фауст”, Иоганн Вольфганг Гёте

«Тр-р-р-р-р-р-р» – тягостно трещал и трезвонил будильник, знаменуя этим своим стоном начало еще одного сырого осеннего дня.

Свесив нерабочие ноги с края односпальной кровати, левой рукой я подтянул к себе уже давно едва ли не сросшуюся с телом коляску, после чего неприглядным, с виду неловким – раньше зеркало у кровати не было занавешено, так что насмотрелся, – но уже совершенно обыденным движением, перенес свое исхудалое тело на ножной эрзац.

Квартира с утра была промозглой, противно наслаивала на кожу неприятный липкий холод, так что пришлось поскорее облачиться в колючий свитер. Не без труда натянув на ноги аляповатые красные носки с оленями и теплые темные джинсы с начесом и подхватив со стола далеко не новый мобильник, я наконец покатил на кухню.

В коридоре меня привычно встретила невысокая полочка с расставленными рядком фотокарточками в рамочках. Половина из них была опрокинута изображением вниз, являя тем самым своеобразную игру – отгадай, какие детали моей биографии можно смело вырезать. Поодаль от них, как бы отстранившись, похожим на вечный, сном покоились значок и удостоверение мастера спорта. Порой мне хотелось просто взять и выбросить их, забыть, как глупую выдумку, но… Почему-то именно сегодня эти багряные, цве́та свежей венозной крови, призраки былой славы так и просились лечь в мою ладонь.

Небольшого размера книжечка, внутри густо черными и грустными буквами в три ряда были напечатаны все еще мои фамилия, имя и отчество. Чуть левее – фотография, изначально, кажется, бывшая моей.

«Тук-тук» – раздалось со стороны двери именно в тот момент, когда я ставил свои скорбные свидетельства на полку. Значок задорно выпал из коробочки и звонко звякнул по полу.

– Да чтоб тебя… – выругался я на незваного гостя. – Иду уже! Качу, то есть. – негромко поправил я самого себя.

Глазка на уровне лица колясочника в двери предусмотрено не было, так что поглядеть заранее на визитера не представлялось возможным.

– Кто?! – рявкнул я, в сухой надежде быть услышанным на другой стороне.

– Почта! – ответили оттуда.

Чуть отъехав назад от двери, я все же дернул ручку вниз, открывая проход гонцу.

– Вы… – запнулся на первом слоге моей фамилии молодой парень-почтальон.

– Каинсон Илья, все верно, – заведомо согласился с ним я.

– Вам письмо от… – принялся он разглядывать то ли адрес, то ли имя отправителя.

– Не важно, сам прочитаю, – оборвал его я, протягивая руку за письмом. – Что-то еще?

– Нет, ничего, – помотал он головой.

– Ну и отлично, – я захлопнул дверной проем прямо перед носом прозорливого посетителя.

В конце концов добравшись до кухни, швырнул конверт на обеденный стол. Докатившись до ручки холодильника, я крепко зацепился за нее, останавливая движение, чтобы после распахнуть белый шкаф. Ассортимент был не самым богатым, но среди всех веявших серостью и сыростью продуктов выгодно выделялся запечатанный готовый тыквенный суп, который будто только и ждал, чтобы его разогрели в микроволновой печи.

Дотянувшись до прозрачной миски с оранжевой жидкостью, аккуратно опрокинул ее на себя – герметичная пленка не дала моему завтраку разлиться. Подкатившись к микроволновке, забросил туда суп, выставив на электронном циферблате значение «5:00» – даже СВЧ-волны нынче похирели, – нажал «Старт».

Пока с густым гулом грелась пища, мой взгляд зацепился за таинственное нежданное письмо. Обыденно почтовая служба все же потрудилась бы предназначенное мне доставить в ящик с золотистыми циферками «19», располагающийся совсем недалеко – в подъезде. Но тут вдруг решили передать лично. Впрочем, возможно, почтальон был просто кретин, и не было здесь никакой тайны.

Кончиками пальцев подтянув конверт к себе, с сомнением уставился на графу отправителя. Там значилось только таинственное «Предприятие 19», но больше никаких имен или инициалов не было.

Решив все же вскрыть письмо – благо, микроволновой печи полагалось работать еще три минуты и девятнадцать секунд – я аккуратно выудил оттуда вдвое сложенный лист формата А4. На его оборотной стороне – той, которой он был свернут наружу – не значилось ровным счетом ничего, так что я не стал отказываться от искушения и развернул бумагу.

Письмо было оформлено пусть и отчасти как полагается, но в остальном странно: слева – отправитель, обозначивший себя голубой прямоугольной печатью «Предприятие 19», справа – адресат в виде «Каинсона И. Е.», ниже, без оглавления, во много строк шел крупный рукописный текст, завершало все это послание подпись неизвестного мне человека.

Вглядевшись в почерк, я удостоверился в его разборчивости, после чего на время отложил бумагу – через половину минуты должна была известить об окончании работы СВЧ-печь. Тревожно и томно завопить ей я не позволил – прервал гул за семь секунд до назначенного срока. Прихваченным со стола полотенцем вытянул из проема основательно нагревшуюся тыквенную смесь, вынул из выдвижного ящика кривоватую алюминиевую ложку, и с несколько притворным и противным удовольствием принялся быстро заглатывать горячую жидкость, перемежавшуюся кусочками курятины и клочками картофеля.

Выбросив окрасившийся тыквой в почему-то морковный цвет пластик в ведро, спустя полминуты бессмысленного раздумья над тиканьем часов, взял со стола успевшее снова согнуться пополам письмо. Еще раз бегло ознакомившись с именем адресата, наконец перешел к тексту:

«Здравствуй, Илья. Пишу тебе, как будто лично, и обращаюсь так фамильярно, поскольку мы с твоими родителями, еще до того инцидента находились в давних дружеских и …неразборчиво… отношениях.

Долго наблюдая за твоей жизнью с почтительного расстояния, я с большой жалостью и в то же время ликованием делаю (зачеркнуто) отмечаю, что тебе совершенно необходимы перемены. Если ты считаешь иначе – порви и смой письмо в унитаз, забыв как страшный сон. В случае же, если наши мысли не расходятся столь радикально, очень прошу тебя не позднее девяти часов утра в день получения письма (его должны доставить 10 ноября раньше восьми) явиться по адресу Николаевская улица, дом 126 (здание госпиталя, тебя там ждут). Обо всех подробностях на месте.

Рожков Александр Дмитриевич (подписываюсь исключительно из приличия, т.к. имя фальшивое, а действительного раскрыть не могу по долгу службы), ныне в звании полковника».

Тупо уставившись в текст, я долго пытался сообразить, что только что произошло. Разумеется, никакого Рожкова Александра Дмитриевича я знать не знал, а уж о знакомом покойным родителям полковнике неизвестного рода войск и подавно. И все же друзей или знакомых, способных на такой глупый розыгрыш, у меня точно не было. Друзья и знакомые в целом у меня появлялись только на один день в году, и тот – годовщина смерти родителей, так что они были, очевидно, бывшие или нынешние работники банка, но никак не близкие мне люди. К тому же с каждым годом их становилось меньше – нарочно (впрочем, мне же легче) забывали об порядком проредившихся Каинсонах.

Внимательнее вчитавшись в текст приглашения, я зацепился глазом за одну деталь: «здание госпиталя, тебя там ждут». Кто ждет и с какими целями? Почему именно госпиталь? Я ведь не военный. И все же, единственным из подтвержденных недугов, которыми меня наградила жизнь, были нерабочие ноги, а приглашали меня именно в госпиталь.

Мельком глянул на часы – на моих глазах секундная стрелка перешагнула через цифру двенадцать, в то же время часовая встала ровно на восьми.

Если подумать, нужны ли мне вообще перемены? Еще раз взяв в руки бумагу, перечитал своеобразный «План Б»: «порви и смой письмо в унитаз, забыв как страшный сон». Нет, точно нет. Попытайся я забыть одно только письмо, мне пришлось бы предать забвению не менее пяти лет своей жизни вплоть до настоящего момента, чего я отчаянно хотел, но важнее – более отчаянно не мог.

Еще раз перевел взгляд на часы – секундная стрелка весело бежала поверх цифры четыре… Николаевская 126 – это десять минут пешим ходом, не больше. На коляске такое путешествие могло вылиться в полчаса «задорных» гонок по лужам, но я в любом случае успевал в срок.

Не став дополнительно одеваться – если меня ждут, то, наверное, ждут в любом виде, – сразу вкатился в коридор, где снял позвякивающие ключи с висящей на доступном мне уровне ключницы и подкатился к двери. Еще раз оглядел квартиру – значок мастера спорта все так же лежал навзничь на скользком линолеумном полу. Не хотелось изощряться с его подбиранием, так что, взяв с придверной полки паспорт, я щелкнул замком и наконец оставил квартиру пустой.

Шустро скатившись по пандусу лестницы, ведшей к двери подъезда, я полноправно оказался на улице. Во дворе многоквартирного дома меня встретил задорным рычанием мотора грузовик, из него пока еще юные и сильные парни выгружали какой-то предмет мебели, упакованный в картонную коробку. Сам грузовик же был как раз из родственников того, что лишил меня возможности ступать своими ногами. У того, правда, был совершенно комичный номер Х019БА, а раскраска по-идиотски небесно-синяя, но и сходства формы хватило, чтобы пробудить во мне неприятные воспоминания.

Мысленно воображая себе предстоящий маршрут, сориентировался в направлении выезда из двора, куда, набрав крейсерскую скорость, и покатил.

Полчаса, которые я себе величаво приписал, вылились в хмурые пятьдесят две минуты, маячившие теперь на экране мобильного телефона.

П-образное здание госпиталя, к счастью того, кто выписывался отсюда абсолютно здоровым, не обладало никакими удобствами для инвалидов моей масти – даже двух захудалых железных желобов, с большим трудом соответствовавших колесам моего средства мобильности, не наблюдалось. Ан нет, вон выделенная желтой пластмассой кнопка, а рядом шрифтом Брайля, будто какой-то китайской грамотой, выгравирована инструкция к применению.

Прочитать пупырышки со впадинками я, разумеется, не мог, а потому, недолго думая, просто ткнул в неприятно закричавший кругляшок. Прошло не менее сорока секунд (кругляшок, видимо, звенел исключительно мне), прежде чем из дверей госпиталя выбежала молоденькая сестричка в замызганном белом халатике, чтобы взглядом полного оцепенения уставиться на меня. Спустя еще две минуты после ее ухода, мне (хотя скорее ей) на помощь появились двое братьев в таких же халатиках, впрочем, чуть более чистых.

– Мы вас на руки возьмем, а Светка коляску занесет, – информировал меня один из парней, после чего вся троица, решив не дожидаться моего согласия, исполнила свой план, тем самым доставив меня наконец к заветным дверям и даже любезно придержав их, так, чтобы я смог уже своими руками вкатиться в здание госпиталя по адресу Николаевская улица, дом 126, где меня должны были ждать. Истинно, как вина притягивает правосудие, так и недуги притягивают лечение.

– Вы по какому делу? – решила поинтересоваться названная Светкой девчушка. Видимо, инвалидная коляска в ее ум ясности не внесла.

– Мне сказали, меня ждут, – расплывчато ответил я.

Вместо ответа сестра вся выцвела, и через пару секунд споро и чопорно держа спину, убежала, громко топоча ногами.

Вскоре, когда на часах цифра шесть переменилась на семь, из той двери, в которую убежала сестра, вышел статный мужчина примерно моих лет в военной форме, впрочем, безо всяких погонов, взял мою коляску сзади за ручку, коротко уведомил: «Я отвезу вас куда нужно», после чего с завидной скоростью начал толкать меня в неизвестном направлении.

– А по какому я делу здесь? – после того, как минул уже второй поворот, решил поинтересоваться я. Терять-то мне в любом случае нечего, но узнать, куда катится мир и я вместе с ним, все же хотелось.

– Полковник вам все расскажет, – грубовато выплюнул мой покорный рикша.

– Ах, полковник… – покивал я.

Спустя еще один поворот я был бережно завезен в лифт, в котором сопровождающий уверенно ткнул в кнопку с необычной гравировкой «-13» (безо всяких пояснений для слепых), располагавшуюся, впрочем, выше и «-14» и «-19» – последней в этом странном лифте клавиши.

С прилежным скрипом и тихим воем лифт стал медленно опускаться на положенную высоту под уровнем грунта, где спустя минуту с лишним и замер, послушно открывая двустворчатые дверей.

На минус тринадцатом этаже меня встретил стерильный свет галогеновых ламп и неуютный бетон пола и стен. Мужчина, стоявший до этого, облокотившись о беззеркальную стенку этого странного подземного лифта, наконец снова перешел к своим прямым обязанностям – толкать мою коляску в требуемом направлении.

Быстро прокатившись по длинному коридору со множеством дверей, мы уперлись в тупик с развилкой – левая дверь, правая дверь или дверь посередине. Уверенно выбрав правую, мой немногословный сопровождающий вкатил меня в проем, впрочем, сам оставшись за дверью, которую сразу же и закрыл.

Комната, в которой я оказался, являла собой с одной стороны жуткое, а с другой милое зрелище – задорный паркет из различных пород древесины, ужасно гладкая столешница из поддельного малахита, поддерживаемая дубовыми резными ножками, стены, покрытые снизу светло-серой, будто в желтом доме, краской и сверху нее мелом. Венчал же все это проявление гротеска, кажется, обладатель такого уютного кабинета – скуластый мужчина чуть более пятидесяти лет на вид, короткую шевелюру которого уже в полной мере тронул снежок седины. Одетый в форму неизвестного мне рода войск с полковничьими погонами, увенчанными треугольничком крупных звезд.

– Здравствуй, Илья, – в точности скопировал он, этот совершенно рафинированный, концентрированный colonel, приветствие из письма, притом именно таким голосом, которым я и зачитывал его у себя в голове.

– Александр Дмитриевич? – ответил я вопросом.

– Александр Дмитриевич, – удовлетворительно кивнул он. – Уже догадался, зачем ты здесь?

– Признаться честно, чем ниже спускался лифт, тем меньше догадок становилось, – угрюмо заметил я.

– Закономерно, – согласился он. – Роман, приведи Капельникова! – гаркнул полковник.

За дверью послышалась какая-то возня, негромкие разговоры (кого и с кем?!), скрип и хлопанье дверей, но все эти звуки, похоже, мало интересовали моего собеседника:

– Сейчас приведут ученого, – уведомил он.

– Ученого?

– Да, доктора наук, он расскажет во всех подробностях.

Спустя полминуты дверь, через которую я вкатился в кабинет полковника, распахнулась и в комнате прибавилось людей – вошел невысокий, очкастый, пучеглазый мужчина. По меньшей мере в сотню раз более еврейской наружности, чем я с фамилией Каинсон, одетый в кипенно-белый докторский халатик и коротковатые коричнево-охровые брюки.

– Вы звали, – подтвердил намерение полковника этот предполагаемый Капельников, еще, кажется, не заметив меня.

– Да. Вот при… – задумался полковник.

– Катился, – устало подсказал я.

– Прикатился, – повторил он. – Наш лучший претендент.

– Вы, должно быть, Илья? – наконец обратил на меня внимание ученый. – Меня зовут Алексей Капельников, лучше просто Алексей, – нехитро представился он.

– Угу, – коротко ответил я.

– Введите в курс дела, – приказал полковник.

– Да, точно, – покивал Капельников. – Поначалу все это покажется вам бредом и глупой шуткой, – начал ученый.

– Уже кажется, – почувствовав свое превосходство над этим жалким человеком, перебил его я.

– Ну вот, – поправил он очки – А теперь касательно дела. Скажите, согласились бы вы прожить целую новую жизнь?

В ответ я приподнял бровь. Да, и вправду, розыгрыш.

– А там, в новой жизни, у меня будут ноги? – решил я поломать комедию.

– Да, да, конечно, – начал заверять меня ученый.

– Таки, чего же мы ждем? – карикатурно сложив руки в замок, спросил я.

– Постойте, вам ведь, наверное, интересно, каким образом это возможно?

– Ну, не то, чтобы… Но вы рассказывайте, рассказывайте, – покивал я ему.

– Представьте, что м… – он ненадолго замер, видимо, лихорадочно пытаясь подобрать слово, – что между нашей планетой Землей, нет, нашей с вами вселенной, и некоторым другим миром внезапно проложился мост.

– Угу, – с умным видом я подпер подбородок ладонью, смотря на них двоих поочередно снизу-вверх.

– Но мост, конечно, непременно, в кавычках, – тут же поправился Капельников. – Не в обычном смысле мост.

– Ага, – снова кивнул я этому сумасшедшему дому.

– Наш проект в общем-то так и называется: «Мост», – пояснил он. – И он, этот мост, ведет в тот, иной мир, – снова без необходимости уточнил он.

– Дальше, – помахал я свободной от подбородка рукой.

– Но поскольку мост этот не в привычном смысле мост, ничего материального по нему пронести нельзя, – продолжал Капельников. – Пока, разумеется, – он снова поправил очки. – Мы непременно надеемся, что в скором времени нам удастся его, мост, поменять, расширить, чтобы через него проносить также и предметы.

– Ага-а-а… Я-то тут причем?

– А вот тут самое интересное! – еще шире, с угрозой выпадения, распахнул глаза Капельников. – Если через мост нельзя пронести материальное, через него можно проносить нематериальное!

– Логично.

– Таким образом мы будем отправлять ваше сознание, как нечто нематериальное, на ту сторону по этому мосту.

– Ясно, – я хотел было встать и выйти из кабинета, но, какая гадость эта ваша коляска, не смог.

– Мы уже опробовали эту технологию, – продолжал уверять меня Капельников. – Но в обратную сторону, мы пронесли к нам сознание из того мира!

– И чтобы с ним поговорить, нужен медиум, – заключил я. – Которым я не являюсь, какая досада.

– Нет, зачем же медиум? – снова выпучил глаза Капельников. – Мы поместили то сознание в тело из нашего мира!

– Какое богохульство… – покачал я головой.

– Вы даже сейчас увидите этого человека, – внезапно вмешался полковник.

– Простите, а вы погоны где покупали? Очень мило смотрятся, хочу себе такие же, – любезно улыбнулся я.

В ответ полковник негромко и как бы не задействуя голосовых связок, рассмеялся.

– Пройде… – замялся Капельников. – Проедьте за мной, пожалуйста, я покажу вам его.

– Давайте, что уж там, – хмыкнул я, хватаясь за ручки колес.

Выехав из правой и прокатившись по коридору за этим самым Капельниковым к центральной двери, я мельком обдумал их слова. Вдруг это не глупый розыгрыш? Вдруг и вправду какой-то «мост», какой-то иной мир и вся та чушь, которую мне сейчас пришлось выслушать, окажется правдой? Умом понимаю – быть такого не может, но душой…

– Вот, поглядите, – отпер он дверь, заходя внутрь и приглашая меня следом.

В комнате горел яркий свет, надвое ее разделяла стена из то ли стекла, то ли пластика. С той стороны все: стены, пол, потолок были уложены мягкими разноцветными матами пастельных тонов. С этой же был только голый бетон и две лампы на потолке.

Еще с той стороны стекла действительно сидел человек – неопрятной наружности, с запутанными нестриженными волосами, давно не брит, в черной трикотажной майке с длинными рукавами и таких же штанах.

Только заметив нас, с неслышимыми из-за преграды воплями, он бросился к стеклу, стал колотить по нему кулаками. Только сейчас я увидел, что все его лицо было опухшим, чуть посиневшим. Похоже, от слез. Бедный, бедный проходимец, заволоченный к этим извергам в прозрачную клетку…

– Он разговаривает на каком-то… непонятном языке, – начал объяснять ученый гораздо более уверенным, чем в кабинете полковника тоном. – Фонетический анализ, да, анализ указывает на то, что язык принадлежит к неизвестному земной лингвистике языковому семейству.

– То есть вы отыскали представителя какого-то неизвестного науке племени и поместили его сюда? – со скепсисом уставился я на ученого.

– Нет, нет, ни в коем случае! – покачал пальцем Капельников – Мы действительно пронесли через мост и поместили в это тело сознание с той стороны.

– Это… омерзительно, – резюмировал я.

При любом раскладе – окажись история с иным миром правдой, или если они просто поймали какого-то человека, чтобы поместить в эту клетку, – они явно были настроены серьезно. Впрочем, возможно они просто наняли хороший актерский состав.

– Почему же? Это ведь совершенно уникальный шанс познакомиться с новой для нас культурой, – как ни в чем не бывало, будто перед нами за стеклом не бился в агонии сошедший с ума мужчина, сказал Капельников.

– Можно послушать? – взглянул я на ученого.

– Конечно, – кивнул Капельников, коротко нажимая на одну из двух кнопок оказавшегося у него в руке пульта.

В такт его нажатию часть стеклянной преграды, выделявшаяся немного другим оттенком стекла на фоне остальной монолитной детали, отъехала чуть вверх, буквально на пару сантиметров. В этот же самый момент до меня донеслись пробирающие до дрожи и боли со внутренней стороны бедер крики. Этот человек за решеткой рыдал, кричал, плакал, отчаянно пытаясь донести нам хоть что-то. Мы же его не понимали. Хотя, возможно, просто отказывались понимать? Примерно через четверть минуты Капельников нажал на другую кнопку, снова отгораживая нас от звуков.

– Когда вы его… – нарочно пропустил я слово, чтобы даже ненароком не соглашаться с возможностью того, что «мост» может оказаться реальным.

– Четырнадцать часов назад, – отчеканил Капельников. – Мы хотим в кратчайшие сроки научиться понимать их язык, в то же время он, – показал ладонью на человека за стеклом ученый. – Не хочет идти ни на какой разумный контакт. Именно поэтому было принято решение пригласить вас. Вы будете находиться на той стороне, притворяясь аборигеном, благодаря чему освоите язык.

– Скажите, а вы для вашего розыгрыша язык из книжек Толкина взяли нарочно, зная, что я не читал?

– Простите, о чем вы?

– Да так, – усмехнулся я.

– Время на той стороне течет несколько… иначе, – начал вдаваться в подробности Капельников. – Так что за месяц там, у нас проходит всего около шестнадцати с половиной часов. Это сложно объяснить простыми словами, но…

– Постарайтесь, – грубо перебил его я.

– Мы научились на короткое время входить с проходом, то есть мостом в… резонанс. Находясь в таком резонансе, мы можем менять отношение скорости течения времени тут и там, вплоть до полного соответствия.

– И что это значит? – глядя в глаза этому якобы вырванному из своей реальности человеку за стеклом спросил я у Капельникова.

– Самое долгое, чего нам удалось добиться – семь часов, – невпопад продолжил Капельников.

– Что дальше? – грубее спросил я.

– Таким образом семнадцать часов вы будете проводить на той стороне, за это время там вы проживете месяц. После чего мы будем вытаскивать вас обратно на время вхождения в резонанс с… мостом, и тогда там будет проходить всего ночь, – он объяснял все таким образом, будто моя причастность к их проекту уже была вопросом решенным и обсуждений не требовала.

– А если я не согласен? – все же решил посопротивляться я.

– Простите, но вы уже увидели все это, к тому же пришли сюда по своей воле, так что… Вероятно, отказаться невозможно, – с каким-то злорадством и ехидством проговорил Капельников.

– Ясно, ясно – покивал я, – Ладно, друзья, шутки у вас отменные, и актера, – кивнул я в сторону «мученика», – нашли хорошего, гонорар наверняка заоблачный, но давайте прекращать. Зовите этого своего, как его там… – потер я виски.

– Романа? – неудачно попытался поднять одну бровь Капельников.

– Да, Романа, пусть выкатывает меня наверх.

– Боюсь, Илья, вы не совсем понимаете…

– Боюсь, в этом я с вами согласен, – снова перебил его я.

– Не совсем понимаете, – будто с кнопки паузы продолжил Капельников, – всю серьезность обстоятельств и вашего положения.

– Так просветите же, дорогой мой друг, – издевательски попросил я.

– Я думаю, товарищ полковник справится с этим гораздо лучше меня, – ответил ученый, на пятках разворачиваясь в направлении выхода.

– Ну замечательно, – проскрипел я зубами. – Давайте еще раз поговорим с этим вашим свадебным генералом…

Коротко пропутешествовали обратно в кабинет полковника Рожкова, чью фальшивость от и до я давно уже осознал. И даже больше, был уверен в том, что с родителями моими он никогда не виделся, а в том письме упомянул их и «инцидент» только лишь для убедительности.

– Ну как тебе, Илья? – спросил полковник, как только мы с Капельниковым снова оказались в кабинете с серыми стенами.

– Хорошая постановка, декорации качественные, – ответил я. – А теперь позвольте откланяться, где у вас тут выход? По коридору, а дальше на лифте?

– Лифт заблокирован, – спокойно сказал Рожков.

– То есть вы меня еще и в плену держите, – вздохнул я.

– Подпишете контракт – и ваше положение сразу же сменится на сотрудника, – полковник придвинул ближе к краю стола бумагу, мелко-мелко испечатанную каким-то текстом.

– А дальше умирать за родину, разумеется, – хмыкнул я. – Уж извольте, я пока планирую пожить.

– Я гарантирую – умирать вас никто не пошлет, – заверил Рожков. – Скажу даже больше – уйдете вы на ту сторону гражданским, а вернетесь уже в звании младшего лейтенанта, – «прорекламировал» он перспективы карьерного роста.

– Как заманчиво, – косо улыбнулся я, все же стягивая с гладенького глянцево-наполированного стола полковника названную контрактом бумагу. – Ну, давайте, прочитаю, что вы там навыдумывали.

– Прочитай, Илья, прочитай, – дал мне разрешение полковник. – У нас еще… Капельников, подскажи время, – пощелкал пальцами Рожков.

– Пятнадцать минут десятого, – послушно ответил тот.

– Именно, времени у нас много, больше получаса: прочитать успеешь.

Промолчав в ответ, я со скепсисом уставился на текст контракта. Шрифт был такой мелкий и располагался так плотно, что мне, человеку со все еще хорошим зрением, в пору было подыскивать очки или лупу.

Строгий корпоративный и юридический русский навевал на меня ужасную скуку, но контракт я все же прочитал. Скорее из педантичности и желания дождаться событий через это самое «больше получаса», чем из интереса. Всяких странных пунктов по типу передачи души в распоряжение дьявола там, на удивление, не значилось, но если выкладывать вкратце, контракт подписывался на тысячу суток с возможностью досрочного окончания в случае выполнения некоторых дополнительных (не указанных) условий и моего согласия. Тысячу дней я был обязан провести здесь, прожив, исходя из слов Капельникова, тысячу месяцев в том мире. Прогнозы моей живучести у них были самые что ни на есть позитивные…

Впрочем... Жизнь по пособию безо всяких исключений из рутины ужасно угнетала меня изо дня в день. Раньше-то были выступления, турниры, мастер-классы, а сейчас – серость, сигаретный смог и самобичевание.

– Я согласен.

Глава 1. Харон в белом халате

– Заезжай, – открывая передо мной дверь, указал рукой на проем Капельников. После подписания контракта прошло не более двадцати минут. Он как-то чересчур быстро перешел на “ты”, будто знаменуя этим свое превосходство надо мной теперь уже в роли подчиненного. – Здесь ты будешь проводить большую часть времени, вещей, вижу, у тебя немного, так что располагайся.

– Забрать что-нибудь из моей квартиры…

– Не выйдет. – перебил меня Капельников. – В случае необходимости – предоставим все дозволенное.

Я вкатился в подозрительно сухую, но серую и неприглядную комнатушку с бетонным литым полом и такими же стенами. С бетонного же потолка свисала на веревочке провода одинокая витая лампочка, дававшая белого холодного света достаточно, чтобы в комнате можно было, скажем, читать. После того, как я полковничьей перьевой ручкой оставил на бумаге свою размашистую роспись и капнул кляксу, отношение ко мне в общем-то, без учета Капельникова, не изменилось – Рожков одобряще и больно (будет синяк) похлопал меня по плечу, пожелав удачи в исследованиях, после чего Роман, говоря также сухо и скупо, провел небольшую экскурсию. На этаже помимо кабинета полковника, кабинета сошедшего с ума иномирца, кабинета Капельникова и еще пятерки других кабинетов, включая мой – кабинетом величаво звали бетонный саркофаг – была также столовая, общие душ с уборной и несколько дверей, в которые мне входить не полагалось.

Обставлен бетонный склеп был скупо: кровать, стол с упаковкой полулитровых бутылок воды и печатной машинкой на нем – компьютеры, судя по всему, до Предприятия 19 так и не дошли. Стула не было – обставили все так, будто только и ждали меня. Но, помимо всей относительно узнаваемой и понятной мебели, в дальнем конце комнаты была также и одна странная конструкция – белая силиконовая на вид кушетка на тридцатисантиметровых ножках. Сверху нее, прикрепленная к потолку толстой, увитой проводами стальной мачтой оттенка бирюзовой больничной краски нависла как бы глубокая металлическая крышка.

– Прибор для переноса, – проследив за моим взглядом, объяснил Капельников, – Кстати, уже ведь время, – взглянув на часы, пробормотал он. – Раздевайся по пояс и ложись на кушетку, – сказвал Капельников, кивком вверх указав на белое ложе.

– Уже? – скорее ради приличия поинтересовался я.

– Конечно, на той стороне долго ждать не будут, – поправив очки, деловито проговорил Капельников.

– Кто не будет? – недоуменно спросил я. У меня-то создалось впечатление, что я, так сказать, первый покоритель иного мира…

– Никто, ложись, – безапелляционно оборвал он.

В любом случае, отказываться я не планировал. То ли оттого, что еще не до конца верил в правдивость происходящего, то ли от нелюбви к себе, как-либо «барахтаться» я не стал – покорно и обыденно неуклюже снял всю необходимую одежду и подал Капельникову, который тут же сложил ее на стол. Кое-как, движением совсем не привычным, мне удалось перескочить на кушетку.

Откуда-то у Капельникова в руках появилась банка с лиловыми пилюлями, крышку которой он споро отвинтил и направил содержимое на меня:

– Бери две штуки.

– Что это? – поинтересовался я, подозрительно косясь на странные капсулки.

– Слабое снотворное, – пояснил он. – Необходимо для первого, иногда для второго переноса.

– Вы уже отправляли кого-то до меня? – спросил я, все же зарываясь рукой в банку.

– Только животных, – сквозь пластиково-желатиновый шорох спокойно ответил Капельников.

Я наконец накопал нужное количество пилюль, после чего замер, косясь на бутылки с водой. Капельников понял мой намек и, закрутив крышку банки – после этого она исчезла так же таинственно, как и появилась, – с целлофановым скрипом и хрустом вызволил одну из бутылок и протянул мне. Пить отчего-то хотелось ужасно, а потому, проглотив снотворное, я опустошил бутылку до дна. Выглядело наверняка смешно. Зеркала, слава богу, в этой комнате не было.

– Нужно подождать пять минут, – объявил Капельников. – Снотворному необходимо время, чтобы подействовать. Как только захочешь спать – ложись на кушетку и закрывай глаза: машина сделает все за тебя, – сказав эти слова, он развернулся и быстрым шагом покинул комнату, громко хлопнув при этом дверью.

Сон никак не хотел приходить, впрочем и любые мысли тоже. Пару раз только вспышкой проносились воспоминания о том достаточно неудачливом, чтобы попасть в руки землянам, иномирце, да странный текст и трактовки подписанного мной контракта. События, что разворачивались в моей жизни, скакали чересчур быстро, а потому тот из тараканов в моей голове, что отвечал за панику, пока не успевал проснуться. Пробуждаться ото сна, будь это он, сейчас было самое время, но звонок будильника все никак не наступал. Все происходящее со мной напоминало дюжинную фантасмагорию и вызывало чувство дежавю от своей фантастичности и, тем не менее, судя по всему, по крайней мере отчасти было реальным. Похоже, в кои-то веки ото сна пробуждалась моя собственная жизнь.

Вскоре пришла сонливость и, следуя указу Капельникова, я затащил ноги на кушетку и закрыл глаза. До ушей донесся тихий гул и вибрация – наверное, мачта, к которой крепилась крышка кушетки, выдвигалась и теперь норовила накрыть ее. «А я ведь не знаю отчества Капельникова…», – промелькнула, но унеслась вдаль, будто в загробный мир течением Стикса, последняя на сегодня мысль.

***

Я распахнул глаза и тут же зажмурил их от ослепившего меня ледяного света. Я лихорадочно пытался то ли легкими, то ли горлом захватить хоть глоток воздуха. Старался разогнуть сжавшуюся в спазме диафоагму, весь слушающийся остаток тела наоборот изогнулся дугой. От этого резкого движения я повалился на холодный бетонный пол. Меня вырвало липкой желчью и лиловыми оболочками пилюль. Наконец мне удалось вдохнуть.

Не знаю, сколько мне пришлось пролежать на забирающем всякое тепло полу в таком унизительном положении, боясь пошевелить телом. Упал я крайне неудачно, так еще и конечности после, судя по всему, шестнадцати часов неподвижности ужасно затекли. Скрипнула дверь, в комнату кто-то вошел.

– Вставай, заползай на коляску и в душ. После столовая и до следующего погружения Рожков ждет от тебя отчет, – приказал голос Капельникова.

Глава 2. Сто двадцать дней

Отчет от 11 ноября 2012:

Еще несколько таких погружений, и я сойду с ума. Вы хоть представляете, каково это – прожить месяц в беспомощном теле без возможности встать, поговорить, унять скуку или боль?! (грубо заштриховано ручкой)

Мне было велено писать как умею и вообще все, что взбредет в голову – так и поступаю. Мне, кажется, назначили квоту в сколько-то там слов, но я забыл число. Напишу заведомо больше. В жизни не писал отчетов такого рода, не обессудьте.

Самочувствие ужасное, голова раскалывается. Едва теплый душ, невкусный ночной завтрак в компании аспиранта Капельникова и короткий перерыв не помогли. Перенос, судя по всему, прошел успешно. На той стороне я действительно провел месяц. Наверное. Точно определить не вышло. Не знаю, было ли так запланировано с самого начала, но меня забросило в тело новорожденного. Я стал свидетелем собственного появления на свет, открытия собственных легких. Теперь понимаю, отчего дети так кричат.

За месяц я не научился даже видеть, так что чего-то конкретного описать не могу. Родился я, наверное, в не очень большом городе. Есть мать и отец – все как полагается. Разговоров не понимаю, но, исходя из реакций людей, тело у меня здоровое. Культура, наверное, близка к европейской. Нужно больше времени для оценки. Язык и вправду не похож на те, которые я знаю. Технологическое развитие – неясное. Телевизоров или радио не наблюдал.

Черт, выглядит слишком благополучно, как вытаскивать лист из этой печатной машинки? (много раз перечеркнуто ручкой).

Очень хотелось бы узнать о тех дополнительных условиях, которые позволяют досрочно выполнить контракт. А еще об ассортименте дозволенных мне предметов.

Каинсон И. Е.

Отчет от 16 ноября 2012:

Сошествие с ума, кажется, – это какой-то химический процесс в мозгу или изменение его строения. Не помню, где читал. То ли у Воннегута, то ли в научных работах Медуны. Вероятно, сумасшествие человека наподобие меня невозможно в полной мере. Для него требуются одинаковые химические процессы в двух телах, что трудновыполнимо. Не могу сказать точно – не знаю, как работает “мост” и мозг при работе с ним.

Пытаюсь сидеть. Начал отчетливо видеть. Очень плохо понимаю чужой язык. Кажется, меня назвали Энди или что-то в это роде («эн» какое-то гортанное, не могу повторить ни в тексте, ни вслух).

Колясок у них не изобрели, меня выносили на руках на какую-то людную площадь. Там сейчас конец лета, празднуют сбор урожая. Автомобилей на той стороне нет, все увиденное напоминает реконструкцию средневековой Европы: повозки, мостовые, замок, немного (перечеркнуто) достаточно грязи и подобное.

Требую витамины и высококалорийное питание.

Каинсон И. Е.

И спрей от кашля.

Отчет от 22 ноября 2012:

Черт возьми, я могу ходить! (плотно заштриховано ручкой)

Если не ошибаюсь, насчитал уже больше 365 дней. Наверняка ошибаюсь. Год у них, похоже, примерно такой же, как у нас. Сезоны сменяются с той же скоростью.

Понимание языка значительно улучшилось, могу передвигаться на ногах, крайне неуклюже. Родителей, если передавать примерное звучание, зовут Эмиль и Анри. У меня две старшие сестры и с недавних пор младший брат. Фамилии у семьи, кажется, нет, но живем не бедно. На стене висит меч, иногда он оттуда пропадает. Отец, вероятно, им зарабатывает на жизнь.

Очень нужны блокнот и карандаш – составлю заметки о языке. Два блокнота.

Каинсон И. Е.

***

Мне предоставили блокноты и карандаш. Блокнотов отчего-то три, а с карандашом принесли жесткий и рассыпающийся красно-синий ластик. Уже когда отдавал отчет аспиранту Капельникова, понял, что карандаш не нужен – есть ручка. Я ее все равно редко использую.

До следующего «погружения», как здесь называли мои сеансы новой жизни, оставалось еще около трех часов. На двенадцатый раз тех же неприятных эффектов, что и в первый, уже не было, так что никакого страха я не испытывал. К тому же отчеты я наловчился строчить во всем хорошие: быстрые, достаточного объема, удовлетворяющие начальство, к тому же для меня крайне выгодные – можно проявить наглость и попросить что-нибудь.

В оставшееся свободное время хотелось составить небольшой словарик понятных мне конструкций языка другого мира, тем более об этом недвусмысленно намекнул сам Рожков, но стоило мне открыть блокнот, в мой «кабинет» безо всякого стука вторгся Капельников:

– Готов? – только перейдя через порог, спросил он. Я захлопнул блокнот и, не откладывая в сторону ручки, вопросительно поднял бровь, глядя ему в глаза. – Будешь разговаривать с Образцом-ноль. Важных дел у тебя сегодня не предвидится, так что направляешься к нему в камеру.

Странным образом у этого человека отсутствовало всякое представление об уважении и личном пространстве. Под Образцом-ноль на Предприятии 19 понимался тот бездомный бедняга, в тело которого заселили сознание не меньшего бедняги с той стороны.

– Полковник Рожков велел мне составлять словарь языка, – попытался отвертеться от предложения я. Идти куда-либо откровенно не хотелось.

– Рожков может и подождать, – сказал как отрезал Капельников, – а вот Образец без контакта с людьми в скором времени может… испортиться, – подобрал он чуть ли не самое гадкое из всех возможных слов.

Спорить с Капельниковым не было никакого смысла, так что пришлось сдаться и согласиться с его условиями. Воздух в моем обиталище прогревался каким-то специфическим, неясным мне способом и отчего-то был гораздо суше, чем на всем этаже. Мы оказались в коридоре, меня передернуло от промозглости и зябкости. Тонкая хлопчатобумажная хаки – зеленого цвета казенная футболка с длинным рукавом и просторные парусиновые штаны отлично подходили для пребывания под колпаком на силиконовой кушетке, но были не самым хорошим решением для перемещения по остальному Предприятию 19.

Ехать до камеры запертого здесь уже больше десяти дней бедолаги пришлось недолго: выбраться в коридор, налево и вот она – дверь. Физически я не был здесь всего двенадцать дней, но сознанием – целый год. По ощущениям, внутри совсем ничего не изменилось. Разве что иномирец выглядел чуть более опрятно – его обрили (наверняка насильно: на скуле виднелся запекшийся кровоподтек), вымыли и переодели в менее походящую на смирительную рубашку одежду. Сейчас он сидел в уголке и обессмысленным взглядом смотрел на порванный стык мягких матов. В остальном все было идентичным: пастельные стены, стеклянная перегородка, яркие лампы. Посредине дурдомоподобной комнаты заключенного, одиноко лежала опрокинутая вверх дном белая эмалированная миска – наверное, от супа. Следов размазанной по полу пищи я не наблюдал, к тому же ложки на той стороне имелись. Похоже, иномирец питался исправно.

– Если мост работает так, как мы предполагаем, мы можем относительно точно выбирать географическое положение контакта, – внезапно произнес Капельников, когда мы вошли в комнату. – Если, конечно, тот мир сферической формы. Другими словами, вы с ним, – он кивнул на человека за стеклом. – Должны разговаривать на одном языке.

– Я все еще очень плохо говорю, только более-менее понимаю, – поправил его я.

– Ребенок в возрасте двенадцати месяцев уже должен уметь произносить простые конструкции. У тебя же есть опыт изучения других языков, так что, я полагаю, разговор может состояться, – обломал меня Капельников.

– Ладно, открывайте уже, – вздохнул я, опираясь подбородком о ладонь.

– Я сделаю щель, пятнадцать сантиметров. Этого должно хватить, чтобы звук проходил хорошо, – ответил он, доставая из кармана все тот же, что и в первый день, пульт с только двумя синими силиконовыми кнопками. Капельников нажал верхнюю кнопку, одному ему понятным методом выверяя время, за которое стеклянная дверца должна была сдвинуться на пятнадцать сантиметров вверх. Так и произошло.

Иномирец повернул на нас голову. Взглядом таким же пустым, что и секунду назад, он глядел поочередно то на меня, то на Капельникова.

– Я где-то читал о том, что ментально здоровый человек не может так плавно двигать зрачками, смотря на неподвижные объекты, – выразил я сомнения.

– Он пока не полностью адаптировался к этому телу, такой эффект нормален, – ответил Капельников, доставая из кармана какое-то устройство: небольшая черная коробочка с несколькими кнопками на одной из сторон и сетчатым металлическим шариком сверху – наверное, диктофон. – Собакам на привыкание требуется около трех недель. – Он нажал одну из кнопок на диктофоне. – Ты можешь начинать.

– Хорошо… – со вздохом ответил я, подкатываясь ближе к проему. Оказавшись совсем близко, чтобы привлечь к себе внимание, я постучал по стеклу костяшками пальцев. Но прозрачная перегородка не издала ни звука. Я обернулся на Капельникова.

– Это специальный беззвучный пластик, – пояснил он, – Скажи Образцу что-нибудь.

– Ясно… Здравствуйте! – громко поздоровался я на языке того мира.

Услышав, судя по всему, знакомую речь, иномирец оживился: его глаза широко раскрылись, он встал на ноги и, шатаясь, медленно пошел в сторону дверного проема.

– О чем с ним разговаривать? – повернулся я на Капельникова.

– Спроси имя, возраст. Темы не важны, главное – сам факт разговора, – объяснил он.

– Меня… зовут Илья! А как зовут… вас?! – так же громко, но запинаясь, продолжил я. На самом деле я не был в полной мере уверен, означают ли произносимые мной фразы то, что предполагается, но, тем не менее, надеялся на лучшее.

– Где я? – тихим, будто отвыкшим от речи, голосом спросил иномирец.

– Что он говорит? – приказным тоном скорее утвердительно, чем вопросительно, произнес Капельников

– Спрашивает, где он, – перевел я. – Сказать ему, что он в другом мире?

– Скажи, что он в гостях у известного полководца, – ответил Капельников.

– Я знаю не все слова.

– Переведи, как выйдет.

– Вы гость… великого воителя, – ответил я иномирцу. – Как вас зовут?

– Алит, – хрипло ответил он.

– Его, кажется, зовут Алит, – перевел я Капельникову.

– …непонятно… я здесь? Вы говорите ...непонятно… Кто вы? …непонятно…? – быстро и небрежно произнес он.

– Я не совсем понимаю, что он говорит… Спрашивает, кто мы, – перевел я Капельникову. – Я… плохо понимаю вас, – ответил я иномирцу.

– …неразборчиво… – он махнул рукой и, развернувшись, побрел прочь от двери.

– Постойте! – крикнул я, постучав ладонью по стеклу.

– Позови его, – сказал Капельников.

– Алит!

Иномирец никак не отреагировал на мой оклик – он уселся на то же самое место, с которого встал минуту назад и уставился на ту же прореху в обивке стен. «Он же ее, наверное, и прорвал», – догадался я.

– Хорошо, – кивнул Капельников, нажимая на одну из кнопок диктофона. – До погружения, – он посмотрел на часы, – еще больше двух часов. Поезжай заполнять словарь, – этими словами Капельников поставил точку первому вербальному контакту. – И еще, – окликнул меня он, когда я уже разворачивал коляску в сторону двери, – нужно застенографировать все реплики на другом языке. С дословным переводом, – добавил он мне работенки. – Тебе принесут магнитофон. Разбери, что он там бормотал.

– Понял, – коротко согласился я.

***

Отчет от 28 ноября 2012:

Родители взялись за меня. Вернее, переложили это на старших сестер. Только сейчас запомнил их имена: Лайла и Ойли.

Год у них поделен на четыре… периода. Как времена года, но они разного размера. Летний период длится, если переводить на наши месяцы, от середины мая до конца сентября, около 140 дней. С числительными пока точно не разобраться. Осенний как будто всего 30 дней, а зимний около 120. Сейчас наступил весенний – от начала марта и до середины мая.

Сон по ту сторону, судя по всему, отражается и здесь. Если пересчитывать, мозг спит примерно столько, сколько и нужно.

Требую чяй (наискось перечеркнуто ручкой) чай и сахар-рафинад.

Каинсон И. Е.

Дневниковая запись от 4 декабря 2012:

Могу бегать и прыгать

Насчитал уже два года. Приблизительно в день моего двухлетия всем семейством, кроме младшего брата, пошли в какое-то странное строение, где нас долго окуривали дурно пахнущими травами: Ойли даже потеряла сознание (ой ли, наверняка притворялась). А потом поливали тыльные стороны кистей воском. Расплавленный воск, как оказалось, горячий и оставляет ожоги. Не серьезные, но неприятные. Наверное, какой-то религиозный обряд. Никакой символики, подобной той, что была в этой «церкви», дома я не видел. Наверное, родители не очень религиозные.

После прочтения сегодняшнего отчета Капельников наверняка снова заставит беседовать с Алитом. Возможно, на этот раз выйдет не как в прошлый. Давно не видел Рожкова. Впрочем, он тут и так скорее для поддержания атмосферы. Наконец узнал имя аспиранта Капельникова – Георгий. Странный парень, сло́ва из него не вытащишь.

Все еще не понимаю, чего от меня требуют, и какова финальная цель этого проекта «Мост».

Составляю словарь. Ничего святого в речи по ту сторону не осталось. Просто гадость, а не язык. Как будто не для людей.

(приписано мелким почерком внизу страницы) Чай принесли тридцатого, заварил только сейчас, в 7:29. Просто отвратительный на вкус, как банные веники. Попросил поменять на нормальный.

Отчет от 16 декабря 2012:

По ту сторону прошло уже, кажется, 3 года.

Лайло научила меня цифрам. Система счисления у них другая, основана на счете по фалангам всех пальцев, кроме большого. Где-то читал, что такая была у египтян. Вместо десяток – дюжины. Будет неудобно.

Отчего-то мой третий день рождения решили праздновать. Странно, что на той стороне вообще празднуются дни рождения. Мне, как старшему из сыновей (как я понял, мальчиков до меня не было), даже устроили небольшой банкет. Перед этим, разумеется, ходили в местный храм, лицо мне намазали окрашенным в черный воском, рисовали им какие-то узоры. Бесовщина.

В гости приходил знакомый Эмиля, старик. Кажется, он какой-то знаменитый долбильщик то ли лодок, то ли тарелок. Я так и не разобрал, чем он так знаменит. Судя по всему, хотят отдать меня к нему в подмастерья. Надеюсь, не прямо сейчас, а когда чуть подрасту.

Каинсон И. Е.

Дневниковая запись от 30 декабря 2012:

Второй месяц натурально бью баклуши. Вырезаю из дерева ложки, вилки, шпатели и еще черт (“о” грубо перерисована в “е”) разберет что. Монотонность медленно убивает меня. Говорил с отцом касательно меча – наплел ему с три короба о том, что хочу, как и он, быть рыцарем и тому подобное. Говорит, мол, маловат еще. В как будет шесть или семь – обещал учить.

Сегодня в столовой Предприятия 19 установили небольшую елочку. Даже с гирляндой, она даже включена в розетку. Внезапно объявился второй аспирант Капельникова – просит называть его Алексом. Заигрался мальчик. Зато с ним по крайней мере можно разговаривать. Он, как оказалось, читает мои отчеты. Сегодня минут двадцать расспрашивал о той стороне. Я просто уехал.

Сумасшествием уже совсем не пахнет, каким-то образом мне удалось влиться в этот переменчивый график.

Стенограмма разговора с Образцом-ноль от 10 января 2013:

Илья Каинсон: Здравствуйте!

Образец-0: Угу.

Илья Каинсон: Как вы сегодня себя чувствуете?

Образец-0: Плохо.

Алексей Капельников: Спроси о его профессии.

Илья Каинсон: Кем вы были до того, как попали сюда?

Образец-0: Человеком.

Алексей Капельников: Нам нужно узнать что-нибудь о государствах на той стороне. География, этносы, экономика.

Илья Каинсон: Вы уверены в том, что он все это знает?

Алексей Капельников: Нет. В любом случае, есть ты.

Илья Каинсон: Как вы зарабатывали на жизнь?

Образец-0: Покупал пряности на юге, продавал на севере.

Илья Каинсон: Он был странствующим купцом.

Алексей Капельников: Спроси, в какой стране он закупал товар, а в какой продавал.

Илья Каинсон: В какой стране вы продавали пряности?

Образец-0: Канрови.

Илья Каинсон: Он продавал пряности в той же стране, в которой я родился по ту сторону.

Образец-0: Послушайте, когда уже меня отсюда выпустят? В вашем доме уважение к гостю – пустой звук. Это я уже понял.

Илья Каинсон: Он спрашивает, когда его выпустят.

Алексей Капельников: Ответь, что его выпустят, как только узнаем все, что нужно.

Илья Каинсон: Это ведь ложь?

Алексей Капельников: Да. Ложь или истина – неважно.

Илья Каинсон: Вас выпустят, как только великий воитель узнает все, что ему нужно.

Образец-0: Значит, меня держат в плену…

Илья Каинсон: Алит, постойте!

Образец-0: Послушайте, Иль-я, этот ваш колдун поместил меня в чужую личину. Это черная магия. Я не выберусь отсюда. Так что и на вопросы отвечать не буду.

Алексей Капельников: Что он сказал?

Илья Каинсон: Он понял, что его поместили в другое тело и отказывается отвечать на вопросы. Еще сказал что-то о черной магии. Наверное, народное поверье.

Алексей Капельников: Скажи, что его будут пытать.

Илья Каинсон: Вас будут пытать.

Образец-0: Меня уже пытают.

Алексей Капельников: Аудиопроигрыватель тебе принесут, я жду стенограмму.

Илья Каинсон: Будет сделано.

Отчет от 22 января 2013:

Эмиль все-таки отменил мое бытие подмастерьем долбильщика тарелок и взялся за обучение владением мечом. Фехтование у них, как ни странно, средневековое. Не спортивно и не красиво, зато эффективно.

Странным образом на той стороне хотя и присутствует доля патриархата, она не настолько явно выражена, как можно было предполагать. Женщин обучают грамоте и арифметике практически наравне с мужчинами. На Ойли возложили обязанность учить меня читать. Система письма у них хитрая, слоговая, сверху-вниз слева-направо. В ближайшие дни попытаюсь реконструировать.

Школ на той стороне, судя по всему, нет. Или они только для высшего дворянства, к которому я не отношусь.

Жду инструкций – демонстрировать ли свои знания. Относится как к фехтованию, так и к общим познаниям наук.

Каинсон И. Е.

Дневниковая запись от 4 февраля 2013:

Проявлять экстраординарные способности к наукам было на короткой перспективе ошибочной стратегией – все книги, что были в доме – две: учебник фехтования (доставшийся наверняка по блату) и сборник сказок – я давно прочитал, и Анри теперь то и дело подсовывает мне литературу, взятую на время у каких-то знакомых семьи. Социальное положение у нас не самое высокое, но кое-какие связи, похоже, имеются.

Алит практически отказывается разговаривать. Пытать его все же не стали и оставили в покое. Скорее всего не от зачатков гуманизма Капельникова, а оттого, что не сочли пытки подходящей стратегией. Наверняка хотят взять его измором.

Снова приходил Рожков, принес зачем-то бутылку коньяку под предлогом премии за хорошо составленное пособие по языку той стороны. Алекс ее же через два часа изъял под предлогом того, что алкоголь отрицательно влияет на эффективность перехода. Я все равно такой крепости ничего не пью, а ребятам с их работой самое то. Шутка. Не смешная.

В возможности выйти на улицу покататься по гололеду мне отказали. От долгого лежания, пусть и на каком-то специальном силиконовом матрасе, руки стали несколько уже и слабее. Пока не критично, но потом будет хуже.

Все еще не понимаю, в чем заключается финальная задача проекта. Впрочем, возможно мне этого знать и не нужно.

Отчет от 18 февраля 2013:

Эмиль наконец осознал мой талант к фехтованию и по каким-то связям пристроил к своему бывшему – ныне отставному – начальнику учиться. Как мне сказали, этот человек обучает искусству меча сыновей (иногда и дочерей) всяких купцов и мелких дворян.

У них определенно существует какая-то система книгопечатания, но при попытке расспросить все почему-то замолкают. Странная история.

Попросил Анри раздобыть атлас. Географическую карту части света (мир у них пока не весь изучен), восстановленную по памяти, прилагаю к отчету. Могут быть неточности, но для каких-нибудь простейших изысканий, наверное, сгодится.

Недавно меня отчего-то стали пугать какой-то «проверкой» в возрасте двенадцати лет. Возможно, у них какая-то кастовая система, и проверка требуется для подтверждения статуса мещан или кого-то там еще. Переходная стадия между мелким дворянством и простым людом.

Требую какой-нибудь миостимулятор и больше белка в пище.

Каинсон И. Е.

Отчет от 2 марта 2013:

Никогда не видел, чтобы мечом можно было разрубить камень размером с арбуз. Фехтование у них ненормальное. Или люди. У меня могут быть галлюцинации по ту сторону?

Прошу какой-нибудь там отдел Предприятия 19 предоставить научные выкладки, свидетельствующие о возможности такого маневра. А еще камень и саблю с лезвием.

(приписано ручкой крупными буквами) Олимпийская не подойдет!!!

Нестор (он, кажется, какой-то южанин) заметил мои успехи в области их искусства меча. Уделяет мне особенное внимание на тренировках.

Анри наперебой с сестрами пророчат мне будущее ученого мужа. Так и мечтают сбагрить какому-нибудь старому звездочету. Никаких положительных аспектов у социального положения ученого, тем не менее, по ту сторону, кажется, нет. Разве что попасть в загребущие лапы какого-нибудь графа и считать для него самые передовые акведуки во всей Канрови. Жду инструкций – в какую сторону двигаться.

Каинсон И. Е.

***

С глубоким гулом гидравлическая мачта притягивала к себе металлическую крышку аппарата для переноса. Голова гудела и слегка кружилась, но в целом самочувствие было нормальным. Колпак отъехал достаточно высоко вверх, так что я смог аккуратно сесть. Миостимуляторы на руках и шее заставляли мышцы мелко подрагивать. Я дернул рукой провода, отцепляя присоски.

Взгляд привычно зацепился за нехитрые часы с календарем. 1:04, 10 марта 2013. Воскресенье. И тем не менее, выходного у меня не предвиделось: расписать новый отчет, уточнить слова и правила в пособии по языку, черкнуть что-нибудь в дневнике (исключительно чтобы не потерять счет времени и рассудок). Возможно, Капельников опять пристанет со своим Образцом-0, которого непременно нужно одарить лаской и любовью. Даром, что он уже как два месяца больше трех слов за день не произносит (в основном что-то вроде «Поди к черту» или «Не буду отвечать»).

В дверь постучали. «Точно не Капельников, – догадался Илья». В дверь обычно стучал Алекс. Я все же смирился с этим его требованием к имени – отец у него был австралиец.

– Войдите, – выдыхая, отозвался я, поднимая с пола длиннорукавную футболку.

Вот только в комнату вошел не Алекс, а Капельников. Заклинило его что ли?

– Собирайся, нужно уезжать.

Вот те нате!

Глава 3. Замысел

Шелест шин. Темнота и тепло. Ветер от встречных машин пошатывает фургон. Рулит Роман, снова в своей обычной одежде без погонов.

Прошло уже почти два часа с момента моего пробуждения ото “сна”. Стоило только Капельникову сказать это свое “нужно уезжать”, как мир покатился калейдоскопом: сборы впопыхах, перегруженный лифт, испуганная дежурная сестричка в госпитале, петляния перед выездом из города. Мы отчаянно заметали следы, но, кажется, не чтобы от кого-то оторваться, а исключительно чтобы лишить меня всякого чувства ориентации.

Мы ехали в каком-то фургоне. Помимо меня внутри были также Алекс, Георгий и Капельников. Обстановка была несколько напряженная. Впрочем, возможно мне так только казалось. От голода всегда ведь приходят недовольство, нетерпеливость и злоба. А есть хотелось ужасно. Шутка ли – за восемнадцать часов я выпил только литровую бутылку воды, и ту не целиком.

– Сейчас остановимся, возьмешь ему на заправке чего-нибудь, – как будто прочитав мои мысли, сказал Капельников Алексу, кивая в мою сторону.

Роман верно понял намек, и через пару минут мы начали сбавлять скорость. После свернули вправо и окончательно остановились. Алекс дернул ручку двери-купе, она поддалась и отъехала в сторону. Мелькнуло меченое звездами ночное небо, маячили мотыли у яркого фонаря, мешкали люди у машин, мерцали мелодию цикады. Там, за дверью, был ужасно большой, иногда доверчивый, а иногда коварный, одновременно красивый и уродливый мир, словно судьбой-злодейкой сведенный задним числом лично для меня к инвалидной коляске и бетонной коробчонке на глубине сорока метров. Именно сейчас отчего-то хотелось пробежаться ногами по траве. Именно тут, не на той стороне…

Вернулся Алекс. Мне выдали будто бы заранее специально обезвоженный гадкий заправочный сдвоенный френч-дог с кислой и жидкой уксусной горчицей, бессахарный зеленый чай, сдобренный горстью корицы, и три салфетки. Хотелось кашлять и двустволкой этого самого френч-дога прострелить себе обе ноги. Все равно толку никакого – бегать-то они не могут. Фургон снова тронулся, стал набирать скорость.

– Можно наконец узнать, куда и почему мы едем? – до этого, когда мы еще были под землей, я уже задавал этот вопрос, но получил в ответ только сухое “позже”. Сейчас же я намеревался вызнать все.

Капельников посмотрел на часы. Стрелки у них были фосфоресцирующие, но за день, проведенный, скорее всего, в лаборатории под светом неполноценно подделывающих солнце ламп, так и не успели зарядиться и теперь светили очень тускло. Циферблат он разглядывал с минуту.

– Можно, – наконец констатировал Капельников. – Теперь мы отъехали достаточно далеко, и ты точно не сможешь куда-нибудь исчезнуть.

– И что это значит?

– Старое расположение Предприятия 19 попало в руки наших… конкурентов. Можно даже сказать недоброжелателей, противников. – произнес он.

– Старое расположение? Противников? Но мы, разве, не государственная организация? – не понял я.

– Конечно государственная. Противники из-за океана. Понятно какие, я полагаю?

– Угу, – хмуро кивнул я. – Не понятно, почему вы не рассказывали о них раньше.

– На самом деле мы тоже узнали о них не так давно. – очень просто объяснил Капельников. – “Мост” мы обнаружили первыми, но через какое-то время оказались, разумеется, не единственными, кто смог им пользоваться.

– И что в этом плохого? И что такого в том, что известно наше расположение? Не могут же они отправлять ракеты прямо в центр города?

– Не могут. Они будут действовать не так радикально, но тем не менее, очень эффективно. – удивил он меня, – Сейчас стоит вопрос военного преимущества.

– Военного преимущества? Новая холодная война?

– Именно. На данный момент основной целью проекта является военное освоение той стороны. Для этого и нужен материальный “мост”. – пояснил он.

– В моем контракте было написано о мирном изучении, – негромко произнес я.

– Изначально цели проекта было, конечно, мирными. Но после объявились конкуренты, и “мостом” заинтересовались уже военные. – Капельников выкладывал на стол козыри один за одним.

– Что такого, например, можно сделать, зная расположение?

– Отобрать нашу монополию на установку резонансов. Секундного отключения электричества будет достаточно, чтобы перетянуть одеяло на себя, и тогда мы больше не сможем регулировать отношение течения времени по ту сторону и здесь.

– Ясно… Куда мы, в таком случае, едем?

– К другому устройству для переноса. Всего по стране их три.

– Ну хоть с этим без тайн… – вздохнул я. – За океаном, получается, есть такой же, как и я “ныряльщик”? – предположил я.

– Верно. Возможно и несколько, но мы не уверены в возможности переноса более двух человек при текущем состоянии “моста”. Точно известно об одном. Мы называем его “Красный октябрь”.

– Почему так?

– Его идея, – Капельников указал на Алекса. – Прицепилось, переиначивать не стали.

– Постойте, – вдруг вспомнил я. – Что станет с Алитом? Его перевезут? – не сказать, чтобы я сильно за него переживал, но все же стало интересно.

– Образец-ноль? Перевозить слишком затратно – пока он будет находиться на старом месте. Если станет доставлять проблемы – усыпят. – холодно констатировал Капельников. Слова он подбирал так, будто говорил о какой-то бесноватой собаке.

– Приехали, – вдруг сказал Роман. Фургон начал медленно останавливаться.

Глава 4. По обе стороны

Дневниковая запись от 13 марта 2013:

Спустя три дня освоился на новом месте. Второе устройство для переноса оказалось на переоборудованном военном аэродроме. По словам Алекса, во всей округе в радиусе по меньшей мере тридцати километров нет ни единой деревни, так что мне разрешили свободно выезжать на улицу и перемещаться по территории передислоцировавшегося Предприятия 19. Взамен, правда, нацепили на руку браслет с противной пищалкой, оповещающий о скором погружении.

Комнату для проживания и заполнения отчетов мне выделили побольше и раздельную с комнатой для погружений. Новый “кабинет” даже с окнами и старенькими телевизором. К антенне или кабелю он не подключен, но имеется около ста дисков с в основном советскими фильмами.

Капельников наконец прояснил некоторые моменты – его отдел сейчас работает непосредственно над аппаратом физического “моста”. Сама идея предполагает так называемое “двустороннее согласие”, то есть аналогичную машину нужно построить и на той стороне. Моей целью, согласно новому плану, является как можно большее влияние и развитие науки на той стороне. В идеальном случае такое, чтобы еще во время действия первого контракта на 1000 дней (разумеется, после него могут быть и 2 и 3: так просто меня не отпустят) можно было инициировать открытие прохода. Интересно, в идею Капельникова вписывается тот факт, что технологический скачок позволит иномирцам дать землянам отпор?

Отчет от 22 марта 2013:

У них снова весна, причем довольно характерная, даже чересчур. Карикатурная. Удалось определить примерную географическую широту – около 47 градусов северной широты. Долготу они черт-те как меряют, не разобрался пока.

Нестор то ли стал что-то подозревать, то ли не нарадуется такому “талантливому” ученичку. С разрубанием камня судя по всему какой-то хитрый трюк. Не знаю с чем связано, но получается повторять по ту сторону, но не на этой.

Анри обещает подыскать мне наставника. Уламывает Эмиля передумать насчет меча. Учитывая новые директивы, жду инструкций, какой вариант предпочтительнее.

Снова требую миостимуляторы.

Каинсон И. Е.

***

Тренировались мы в небольшом полуподвальном помещении. С сеном, постеленным на полу, крохотными окошками под потолком и босиком. Фехтование на этой стороне, судя по всему, было каким-то древним культом – строгая система обучения существовала уже по меньшей мере четыре века (Нестор любил поболтать, так что и история искусства меча была мне знакома). Также педагогические методики, учитывая специфику здешнего социума, были достаточно эффективными и развитыми. Нет, телесные наказания никто отменять не думал, но учеников даже делили в какие-то группки по возрасту и умениям. В моей, например, было еще шестеро: я, трое мальчишек и две девчонки – от десяти до тринадцати лет. Запоминанием их имен я в общем-то даже не утруждался.

Около трех дней назад мне исполнилось двенадцать. Дни рождения здесь отчего-то отмечались раз в три года. Вероятно, из-за системы счета: так, чтобы в одной “руке” из двенадцати фаланг-годов было четыре пальца-именин.

Нестор, наставник фехтования, вынул из-за пазухи пергаментную самокрутку и закурил от настенной лампы. Табака здесь пока не было – либо как вида, либо пока не открыли – курили какие-то пахучие галлюциногенные травы. Один раз Нестор решил меня разыграть и предложил такую самокрутку. Ну я, от нечего терять, и согласился. После полчаса проваландался в бреду.

– Будешь? – с усмешкой предложил он. Сейчас был приблизительно минутный (обычно с крайне мутными границами) перерыв между упражнениями и спаррингами.

– Спасибо, откажусь.

– И правильно, – хохотнул он. – Начинаем! Всем выстроиться в очередь перед манекеном!

По команде наша маленькая группа сформировала людскую перфоленту. Правило было простым – издеваться над манекеном согласно программе, которую нам сегодня продемонстрировал Нестор. До этого мы выполняли ту же самую связку ударов просто по воздуху, теперь же перешли к имитатору человека.

Мечи у нас были уже не деревянные, а самые настоящие металлические. Только не заточенные. Некоторые были настолько старыми, что ржавчина на лезвии нарастала наростами и отслаивалась слоями.

Первым в очереди стоял тринадцатилетний парень из разряда тех, которые в этом возрасте оттого, что к воде не приближатся, собственного отражения не видят и превращаются в карикатуру на обезьяну. Сейчас он не вполне умело, скорее даже бесталанно, исполнял последовательность взмахов и тычков. Деревянный кузен Германа никак не реагировал на эту клоунаду.

Скрипнула дверь. Нестор и я одновременно обернулись на звук. Через открытый дверной проем зашли трое. Все в странных одеяниях – черные сюртуки на серебристых пуговицах с чересчур длинными рукавами, к концу расширяющимися, в темно-коричневых кожаных высоких сапогах и сероватых лосинах. Возраст и внешний вид сильно варьировались – лет шестидесяти, уже поседевший усатый старичок, что называется с косой саженью во плечах, напоминающий дюжинного головореза, гладкообритый мужчина лет сорока и щуплый русый парень где-то между двадцатью и двадцатью пятью. У всех под левым глазом красовалась одинаковая татуировка черного продолговатого прямоугоальника.

– Проверка, – обыденным голосом произнес старший из троих. Постойте, проверка?! – Всех детей старше двенадцати выстройте в ряд. Это не займет много времени, но так требует закон.

Нестор хмурясь смотрел на посетителей. Я в целом был занят тем же. Что за проверка такая? Почему именно дети старше двенадцати? Какой такой закон?

– Вот вечно эти… – буркнул Нестор, – Всем старше двенадцати построиться в ряд! – огласил он комнату. После подошел ко мне, хлопнул по плечу и холодно полупрошипел-полупрошептал на ухо: – Только попробуй завалить.

Все из обучающихся здесь должны были знать счет по крайней мере по руке, так что объяснять, что такое двенадцать, не пришлось. В тренировочном зале началась небольшая суета, которая, впрочем, довольно скоро утихла – дети были дисциплинированными, так что выстроились предельно быстро.

– Гектор, приступай, – кивнул на лысого старик.

– Угу, – отозвался тот. Он подошел к первому в ряду парнишке. Ему, как и мне, кажется, совсем недавно исполнилось двенадцать.

Названный Гектором сделал несколько замысловатых пассов руками, поднял два указательных пальца на уровень глаз и с головы до ног оглядел мальчишку, после чего что-то шепнул (кажется, “ничего”), удовлетворительно кивнул, хрустнул костяшками и перешел к следующему.

Одна такая, как я понял, “проверка” занимала около семи секунд, так что очередь очень скоро добралась до меня: детей такого возраста у Нестора занималось не больше двух десятков.

Гектор подошел ко мне, провел ту же самую комбинацию взмахов руками. По воздуху расползся едва уловимый запах озона. Гектор оглядел меня.

– Ничего… – протянул он, уже сгибая указательные пальцы. – Ан нет, – вдруг замер он.

– Что там? – спросил Нестор.

– Оливер, этот твой! – крикнул Гектор самому младшему из троих посетителей.

***

Отчет от 5 апреля 2013:

Этот Оливер Грейвс… он, кажется, самый настоящий маг. Это не глупый розыгрыш или какая-то шутка. Я серьезно, у них есть что-то вроде магии!

Называют они это довольно специфическим словом, я добавил его в словарь. Не вижу смысла передавать здесь его фонетику, буду называть просто магией. У меня также нашли этот “недуг”, но настолько слабый, что отдали в ученики самому замухрыжному из магов. Мечта Анри в общем-то исполнилась.

Та проверка, которой меня пугали (см. отчет от 18 февраля), оказалась проверкой на эту самую магию. У простого люда маги, кажется, не в почете, но, согласно букве закона, стоят как бы над всеми остальными.

Мы теперь переехали во что-то вроде башни… Не как у колдунов из сказок, а скорее общежитие. Всего пять этажей, на каждом проживают уже титулованный маг и его ученики.

У меня есть некоторые догадки касательно разрубания камня мечом. Вероятно, в этом тоже задействован какой-то сорт магии. Не уверен, насколько это стыкуется с общей теорией “меча и магии” той стороны (есть ли она вообще?). Сверхъестественное рубить-то может в принципе практически кто угодно.

Каинсон И. Е.

Отчет от 15 (перечеркнуто ручкой) 17 апреля 2013:

“Пересказал Оливеру “Математические начала…”. Со всеми иллюстрациями и доказательствами, разумеется. Его очень впечатлила сама концепция численного мироописания. Он и до этого, по моим наблюдениям, проявлял больший талант к науке, чем к магии (меня он ей в общем-то и не учит – отлынивает от прямых обязанностей).

По моему мнению он наиболее всего подходит для реализации аппарата физического “моста”. Требуются более подробные инструкции и, возможно, проектирование образца аппарата с учетом феномена магии.

Книгопечатание по ту сторону основано на магии. Существуют специальные типографские автоматы, способные копировать рукописный текст. Этим, похоже, объясняется сравнительно небольшая цена книг – литературу в небольшом количестве может себе позволить даже мелкое рыцарство.

Требую еще два блокнота и новую ручку – нужно зафиксировать наблюдения касательно принципов работы магии.

Каинсон И. Е.

Дневниковая запись от 4 мая 2013:

В этом месяце Оливеру приспичило описывать движение небесных тел. Сидел целыми днями в своем кабинете, что-то считал. Нашел, кажется, несостыковку в то ли перигелии, то ли прецессии какой-то из планет. Последний раз такая несостыковка привела к теории относительности. Попрошу Капельникова подыскать какую-нибудь тему, чтобы отвлечь внимание этого недоволшебника перезвездочета.

Пока заполняю отчеты, потихоньку пересматриваю все диски с фильмами. По солнцу и климату прикинул географическое положение – скорее всего к востоку от Москвы. В целом не так уж и плохо.

Прогулки (прокатки?) и миостимуляция вроде помогают. Чувствую себя несколько лучше. Из-за того, что цикл погружений и бодрствования меньше суток, теперь “просыпаюсь” около пяти утра. Даже вижу зеленую траву.

Алекс с Романом отчего-то решили заняться тренировками. Снарядов тут нет, так что таскают колеса от самолетов. Странные парни. Им троим – Георгию, Роману и Алексу – 22, 23 и 24. В каком порядке – не запомнил.

***

Стрижи стрекотали свою песню. Стоял вечер. Сегодня, по моим расчетам, был последний день погружения. Около двадцати трех часов день должен был кончиться, и тогда наступить на той стороне.

Изобретатель, маг, гениальный ученый и просто хороший парень Оливер Грейвс сегодня планировал проверять работоспособность “своего” нового изобретения – телескопа. В действительности же он сам мало что изобретал: целый штаб земных ученых, используя меня в качестве передатчика, каждый местный месяц подкидывал ему задачку, приближающую нас к открытию феномена “моста”. Впрочем, телескоп нужен был исключительно чтобы выиграть время.

Несмотря на все зазывания, я по понятным причинам упорно отказывался от ночных наблюдений. И все равно, даже сославшись на жуткую головную боль, мне пришлось выйти на улицу и какое-то время стоять рядом с ученым мужем. Он в это время все никак не мог навестись на здешнюю луну. Штатив безбожно скрипел, кряхтел и стонал, отказываясь подниматься выше определенной отметки.

Еще издали я услышал неторопливый цокот копыт. Сначала долго не мог определиться с направлением звука, но после все же увидел его источник: к нашей пятиэтажной башне-общежитию, стоящей на отшибе города, уверенно приближался некто на лошади. Сначала мне показалось, что едет ребенок, но когда всадник приблизился, я разглядел в нем карлика. Спасибо хоть не горбатая девочка…

Карлик на лошади наконец приблизился к башне и остановился возле нас. Своим силуэтом лошадь перекрыла обзор на, судя по всему, только попавшую в поле зрение луну, так что Оливер наконец оторвался от окуляра и разогнулся. Увидев новое действующее лицо он удивленно-испуганно дернулся и смешно подскочил на месте. Интересно, его больше напугала лошадь или карлик в седле?

– Вы – Оливер Грейвс? – спросил карлик. Голос у него был какой-то как будто клоунский. Уровень гротеска стремительно рос.

– Тогда это для вашего ученика, – гонец вынул из-за пазухи тощий прямоугольный сверток, размером с треть его самого, после чего протянул мне.

– Мне?

– Ему?

– Вы ведь Энди э-э-э… – замялся карлик, пытаясь вспомнить мою несуществующую фамилию.

– Да, – прекратил я его потуги.

– Тогда точно вам.

Я аккуратно перенял сверток из его рук.

– А от кого? – поинтересовался я.

– Не знаю, – гонец пожал плечами, после чего шпорами споро поднял лошадь на дыбы, развернул ее в ту сторону, откуда прибыл и рысцой поскакал туда.

– Интересно, что там? – поинтересовался Оливер, поглядывая на сверток.

– Не знаю, – покачал я головой, – Простите, сэр, у меня ужасно болит голова. Я пожалуй пойду в башню. – постарался отвертеться я.

– Ладно уж, – негромко ответил Оливер. Он опять приложился глазом к окуляру, и всего остального мира для него не существовало. – Но потом расскажешь, что там было.

– Непременно, – не стал спорить я.

В действительности мне самому было ужасно интересно узнать, что находится в этом загадочном свертке. Эмиль и Анри хотя и знали мое местоположение, передачки обычно подписывали. И доставлял их не карлик. А тут девственно чистый пергамент и предельно экстравагантный курьер.

Большая часть башни спала, так что я старался не шуметь. Тихо поднялся на четвертый этаж и зашел в свою комнатушку. Здесь стояли только стол с подсвечником и кровать. Аккуратно уложив сверток на стол, я присел на спальное место. Сегодняшний день был довольно насыщенным, и одновременно не оставлял после себя никаких воспоминаний. Деятельность была, а результат – нет. Щелчком пальцев (таким фокусам Оливер все-таки научил меня) поджег фитиль свечи. Разгоралась она не быстро, света давала мало и сильно коптила.

Спустя полминуты я наконец перебрался за стол. Ножом перерезал бечевки, стягивавшие посылку, надорвал пергамент.

Внутри стопкой лежали плотные листы желто-серой бумаги. Они были исписаны текстом. Но было одно “но” – текст был написан латиницей. В моей голове сразу же промелькнули с десяток мыслей, но все они были вытеснены одной единственной – “читать”. Написанные явно женской рукой косые росчерки неумело выведенных прописных букв перемешивались в сплетенные между собой французские и английские слова. Они складывались в совершенно бредовый сюжет о лете, лотерейных билетах, влюбленности:

Wrench, merci, en volant! Resolve, brother. Lui dis – win ticket. Lui dis – win ticket… Summer, win ticket, mobile. Star, alas! Be low, beast. Raw port him! élève idiot même. me ne vu sa jeez pas été gagnant ticket sa! me ne sera comme pas: jeans, rest, cruise, cheers… What? Verity vehicle, Is va mieux? Pas plaque il y a sa Lui dis win ticket Lui dis: "cher, oups, ticket pré, n'a cher!" Ton Vache il y a. His Neige à chenille bouleau nu. Wisdom of…

Свет моргнул. Я вынырнул. Из телевизора голосил в поставленной на повтор “Заставе Ильича” Роберт Рождественский:

– Люди – винтики! – возгласил он.

– Lui dis – win ticket… – тихо вторил ему я.

***

Отчет от 22 мая 2013:

Получил новую посылку от Эмиля и Анри. Снова всякие безделушки, пара варежек (и зачем они мне?), письма.

Оливер доделал телескоп. Всю эту ночь планирует наблюдать, так что смогу подкинуть ему на стол какие-нибудь чертежи или выкладки – изготовление ветряной мельницы с новым профилем лопасти он пока отложил.

Магии по прежнему учит только “на пальцах” – дает направление в библиотеку (до нее 4 часа пути), где я должен брать книги. Некоторые новые идеи касательно природы магии прикладываю к докладу.

Каинсон И. Е.

***

Я проснулся на стуле в своей комнате. Было уже утро. Свеча давно прогорела. Листы из свертка лежали также, как и вчера. На земле я поразмыслил над запоминающимися фрагментами (прочитал я только первую страницу). Скорее всего текст был замысловатой фонетической аллюзией.

Я аккуратно приподнял первый лист, после второй, третий, четвертый… На них всех было в таком же извращенном варианте записано стихотворение Роберта Рождественского “Винтики”. Пятым листом шел лист с мелким текстом и витиеватым автографом: “Crush nu october”.

– Красный октябрь, – тихо прочитал я.

Текст плохо поддавался расшифровке, приходилось читать по нескольку раз, но в конце концов он складывался в следующее сообщение на русском:

“Здравствуй, Энди. Или мне стоит называть тебя Ильей? Если читаешь это, то наверняка Илья. Уверена, что читаешь. Мое имя тебе пока неизвестно, но ваши называют меня агент “Красный октябрь” (как это трогательно и мило звучит).

Я прекрасно осведомлена как о вашем проекте “Мост”, так и об аналогичном “Фронтир” с нашей стороны. Их цели одинаковы, аналогичны и инструменты – мы с тобой. История циклична: пятьсот лет назад европейцы захватили Америки, сейчас земляне захватывают Гесу. Хотят отобрать у этого чистого, милосердного и по-настоящему волшебного мира его законное будущее. Я нахожу это ужасным. Уверена, ты тоже.

Поэтому у меня есть предложение. Мы саботируем открытие переходов с нашей стороны, а также порвем нити, связывающие нас с Землей. Проживем полноценные и яркие жизни здесь, без всего ужаса нашего родного мира.

Если ты согласен, отправь ответное письмо. Адрес указан на обороте этого листа. Не обязательно в том же стиле. Данная мера – исключительно для твоей же безопасности. Ты не соврешь, если тебя будут проверять на полиграфе.

P.S. Я ставлю все на то, что мы с тобой похожи. Молю, не подведи.

P.P.S. У тебя наверняка возникают вопросы, отчего я пишу на русском. Расскажу при личной встрече.”

Еще по ходу чтения, я глубоко задумался. Эта сторона была действительно… волшебной. Чистой и непорочной. Но отчего-то до этого момента я не видел этой чистоты. Или… не хотел видеть? Как не хотел Капельников услышать слов Алита, а только хотел получить его знания, так и я – не видел в этом мире ничего, кроме собственных ног.

И стало вдруг так горько в горле от этого понимания. Столького я… не увидел. Пропустил мимо глаз и ушей, не заставил задержаться в памяти. Что я знал да хотя бы о Канрови? Магия, древние фехтовальщики? Вот глупый звук, пустой! О чем думают люди? Чего хотят в жизни? Кем работают? Дробильщики тарелок, да рыцари!

Я… я хочу видеть. Снова смотреть на мир, как чертовых шесть лет назад на другой стороне. Нет, пусть иначе. Научиться смотреть. Начать с чистого листа.

Но… я боясь. Капельникова – коварного и бесчеловечного. Милосердного на вид, но совершенно непонятного Рожкова. Страшусь неудач, ошибок. Будто блохи в банке, боятся прыгнуть выше ее стенок, я боюсь переступить тот полумагический контракт с его тысячей дней и совсем недавно вскрывшимися “дополнительными условиями”.

Я перевернул бумагу с посланием. На обороте действительно значился адрес. Я напишу. Я увижусь с ней. И все будет так, как это должно произойти. Не ради себя, а ради людей этого мира.

***

Отчет от 27 мая 2013:

Оливер быстро понял суть фундаментального обоснования магии. Исходя из его слов, с этими знаниями можно будет изготавливать гораздо более точные и эффективные магические приборы.

На данный момент Оливер занят изготовлением какого-то нового оптического приспособления. Он, кажется, вывел формулу заклинания идеальной линзы. Подробностей он мне не разглашает.

Предлагаю уже сейчас раскрыть ему феномен связи миров. Проект наших противников может быть уже занят проектированием специализированной модели аппарата для расширения перехода с той стороны.

Оливер работаем так усердно, что даже не пошел в город на праздник сбора урожая. Пошел я один. Там ко мне цеплялась какая-то мещанская девушка. Татуировку, как у всех магов, мне только наметили – тонкий едва видимый контур.

Жду комментариев касательно свободы личной жизни по ту сторону.

Требую еще один блокнот и ручку.

Каинсон И. Е.

Отчет от 8 июня 2013:

Оливер работает над прибором для, цитата, “кратковременных пробоев между мирами”. Я уже не вполне понимаю всю специфику новой терминологии, которую он ежедневно вводит в употребление для описания всех обнаруживаемых им эффектов.

На деньги, полученные с продажи заклинаний идеальных линзы и зеркала – сумма там поистине огромная – купили отдельную башню. У их магов, судя по всему, какая-то мания на владение собственной башней. На верхнем этаже наемные рабочие смонтировали наконец доработанную им ветряную мельницу с новым профилем лопастей.

Для работы аппарата расширения перехода будет необходима механическая мощность.

Каинсон И. Е.

Отчет от 21 июня 2013:

Весь месяц идет ужасный ливень. Просто буря. Притом какая-то магическая: разогнать ее заклинаниями не смогли даже титулованные маги.

Оливер открыл эффект воплощения магии в переходную энерго-материальную форму. Иными словами – батареи магии. Патент был продан федерации магов. Серебро привезли на повозке. На выручку заключили контракты на пять лет с магами из столицы.

Предлагаю Предприятию 19 подключиться к разработке новой модели аппарата для материального переноса. Проект противников может быть воплощен уже в течение этого года.

Требую предоставить данные о последствиях смерти для реального тела по ту сторону и наоборот – что станет с тем телом в случае смерти здесь.

Каинсон И. Е.

***

Стол, книга, подсвечник, чернильно-черная ползучая темень за окном. Мерно шелестит дождь. Льет так плотно, что не слышно уже никакого перестука капель по крыше – только мерное шипение воды.

“Тук-тук-тук” – кто-то стучал во входную дверь башни. Конечно, просто так я бы этого не услышал, но Оливер проложил по всему зданию какие-то хитроумные им же изобретенные устройства, передающие звук стука во входную дверь по всем этажам.

Сам Оливер, несмотря на совсем не располагающую к путешествиям погоду, куда-то уехал, так что открывать нужно было мне. Взяв со стола подсвечник, я вышел из комнаты, быстрым шагом переместился к лестнице и практически бегом спустился вниз, оказавшись перед дверью.

Стук прозвучал настойчивее. Я убрал щеколды, взялся за ручку. Снова стук. Я открыл.

Дождинки замерли на полпути к земле – в воздухе, по одежке, на ресницах. По ту сторону дверного проема стояла девушка. На ее голове был мешковатый капюшон из грубой покоричневевшей от времени и тягостей ткани. И волосы у нее были шелковисто-рыжие, как осыпавшаяся наземь хвоя. Еще не совсем сухая, но уже споро и красно разгорающаяся. Ярко-бирюзовые глаза бликами сверкали на свечном свету – буйно и весело плясал по тревожным зрачкам желтоватый огонек.

Блеснула синей многолапой змеей молния. “Энди… – негромко прошептала она одними губами.” С запозданием на полсекунды рыкнул гром. Мир снова ожил.

– Входи скорее, – немного растерянно ответил я. Это была она. Агент “Красный октябрь”. На самом деле ее звали Моника. В этом мире ей было, кажется, примерно как и мне – восемнадцать или девятнадцать. Совсем еще молодые.

Я снял с ее плеч намокший и от этого потяжелевший кожаный плащ. Под плащом у нее была еще накидка из льняной вощеной ткани и дорогая на вид для этого мира блузка.

– Дождь так неожиданно пошел, понимаешь… – глядя на капли, стекающие с плаща, начала будто оправдываться она.

– Это не природная буря. Скорее всего искусственная. – проговорил я.

– Ага… – кивнула она.

Мы уже почти три года знали друг друга и общались по переписке – как в деловых моментах, так и в личных – но отчего-то запланированный момент личной встречи не выглядел каким-то особенным. Разговор висел одинокой лампой накаливания на тонком проводке, грозясь вот-вот перегореть.

– Пойдем в гостиную, – поманил я рукой, разворачиваясь в сторону коридора, – Ты голодная? – обернулся я на Монику.

– А? Нет… Хотя да, голодная, – чуть увереннее ответила она. Я чуть улыбнулся.

– Не обессудь, есть только запеченная кабанья нога, можем разогреть над камином.

– Ты еще говоришь “не обессудь”, – усмехнулся она, поравнявшись со мной. – Я, кажется обещала рассказать, отчего писала на русском…

– Давай за столом все обсудим, – оборвал ее я. Ей, кажется, хотелось рассказать об этом даже больше, чем мне узнать. Я невольно задел ее своим оголенным предплечьем. Блузка была насквозь мокрая. – Слушай, может для начала переоденешься в сухое?

– Ой, совсем забылась, мокрое же все, – она трижды быстро хлопнула ресницами.

– На третьем этаже есть гардеробная, там можешь в целом что угодно брать… Тебя проводить?

– Спасибо, я сама найду, – полуулыбнулась она.

– Я тогда буду в гостиной. Это дальше по этому коридору. – предупредил я, – Если потеряешься – кричи, – порекомендовал я с усмешкой.

– Ага, – кивнула Моника, разворачиваясь в сторону лестницы.

Я все-таки добрался до гостиной, в которой на удивление исправно горел камин. Из нее перешел в небольшую кухню. Уже было совсем поздно, так что наемная повариха уже уехала в город. Из-за дождя приходилось оплачивать ей крытую повозку, но по карману это почти не било.

Кабанья нога – одна из двух, другую съели – нашлась на законном месте – в глиняном кувшине. Она была обернута в пергамент, так что пришлось, громко шелестя, высвобождать ее.

Пока я располагал окорок над вблизи огня, в гостиную тихо вошла Моника. Я оглядел ее: она надела одну из моих старых еще небольшого размера сорочек, какие-то брюки и “домашние” кожаные сандалии. Роста мы были почти одинакового, так что на Монике одежда не висела.

– Сейчас нагреется, – разрядил я сгустившуюся неловкую тишину. – Есть чай, травы, вино, – предложил я.

– Вино не буду, – покачала она головой, – Лучше травы какие-нибудь. Есть пустырник или мята? – осведомилась Моника.

– Должны быть, – неуверенно ответил я. – В кухне наверное, сейчас схожу посмотрю.

– Пойдем вместе, я узнаю, если не подписаны.

– Хорошо, – согласился я. – Я вряд ли отличу даже чабрец от полыни. – усмехнулся я. Моника тихо усмехнулась.

В кухне было темно, и если кабанью ногу найти в темноте было не сложно, то для поиска мешочков с травами пришлось зажигать свет – привычным простейшим заклинанием я разбросал огоньки по свечам.

– Почему заклинание фонарика не используешь? – спросила Моника.

– Такое есть? – удивился я. – Вот уж Оливер, ни черта мне не рассказывает…

– Ладно уж, пусть свечи остаются, – прыснула она.

Я открыл шкаф с травами и сразу потянулся за подписанным пустырником. То же самое сделала Моника, так что мы оба схватились за один и тот же мешочек. На пару секунд воцарилось молчание, прерываемое лишь звуками дождя.

– Пустырник, – нарушил я тишину. – Я заварю.

– Ага, – рассеянно кивнула она.

Пока на огне грелся пузатый медный чайник, мы жадно и молчаливо уплетали за обе щеки кабанятину. Вкуса я совсем не чувствовал, а вместо этого забвенно смотрел на веснушки на лице Моники. “Только весна, а они уже тут как тут, – подумалось мне”. Наконец мясо закончилось, а аппетиты поутихли. Теперь мы только ждали, пока закипит вода.

– Ты, кажется, хотела рассказать… – начал я.

– Ах, да, верно, – опередила мне Моника, – Я хотела рассказать, отчего писала на русском. Я сама канадка, но мать у меня была русская. – объяснила она. И зачем нужно было делать из этого такую тайну? – Я нье очьен хорощо говорью, но читать могу. – сказала она на русском с сильным английским акцентом.

– Довольно неплохо, – не найдя что ответить, сказал я.

– Спасибо, – кивнула Моника. На секунду стал слышен только шум дождя.

– Вода, кажется, закипела, – я встал с кресла, подойдя к камину. В действительности стенки чайника только начали покрываться крупными пузырьками.

– Да, и вправду.

Надев на руку стойкую к огню рукавицу, я снял чайник с огня и разлил отвар по глиняным кружкам. Наверняка заварены пустырник с мятой были неправильно, но сейчас отчего-то было вовсе не до педантичности.

Пока остывал травяной чай, мы с Моникой молчали. Мысли отчего-то совсем исчезли из головы, а оттого и разговоров совсем не было.

– Сколько ты добиралась сюда? – наконец спросил я первое пришедшее в голову.

– Двадцать дней. С лишним.

– Трудная дорога была?

– Не слишком. У меня уже татуировка хорошо видна, так что проблем не было, – ответила Моника. – Мне тебя Энди или Илья называть? – внезапно перевела она тему.

– Илья. Но не при Оливере, – уточнил я.

– Иль-я, – произнесла она мое имя, как бы пробуя на слух. Получалось у нее это на французский манер, как бы “il ya”. – Поняла.

– А тебя…

– Моника, – быстро ответила она, – Здешнее имя у меня совсем странное. Можешь, конечно, “Красный октябрь”... – лукаво улыбнулась она.

– Лучше Моника, – согласился я.

– Да, лучше Моника.

– В башне есть свободные комнаты… – начал я, – На четвертом, кажется, этаже, и на втором. – я представил примерную планировку башни. – В общем выбирай.

– А ты на каком живешь? – зачем-то спросила она.

– На четвертом. Оливер на пятом. На шестом мельничный вал, там жить невозможно. – объяснил я.

– Тогда на четвертом, – быстро проговорила Моника. – Давай только допьем сначала, а потом уже пойдем? – кивнула она на стакан в моих руках.

– Да, хорошо, – не стал спорить я.

Уже через две минуты отвар закончился и мы зачем-то торопливо поднимались по лестнице. Деревянные ступени стучали гулко и добротно. Вскоре мы с Моникой уже шагали по коридорам четвертого этажа, а через минуту стояли у входа в пустую комнату. Вещей у нее было немного, все умещалось в походную сумку, которую я нес в левой руке.

Двери в башне были без замков, так что я уверенно дернул ручку на себя, взмахнул рукой, зажигая освещение, придержал дверь, впуская внутрь Монику, после чего зашел сам.

– Здесь давно не жили, так что может быть немного пыльно, – я поставил сумку возле одной из стен.

– Ничего страшного, – простодушно отозвалась Моника.

– Отлично, – удовлетворительно кивнул я. – В таком случае располагайся и обустраивайся. Я буду у себя – это направо и вторая дверь. – ответил я, уже разворачиваясь в сторону двери.

– Постой, Иль-я, – окликнула меня Моника. Я обернулся. Она расстегнула верхнюю пуговицу сорочки. – Не мог бы ты… остаться здесь еще на какое-то время?

Черт, вот оно что…

– Да, разумеется, – я улыбнулся уголками губ.

Fait accompli. И первый снег. И счастье быть живым.

Дневниковая запись от 5 июля 2013:

Моника переехала в условоенное место открытия обоих переходов – с моей стороны и заокеанской. Я договорился с некоторыми сильными магами и мечниками касательно дня Х. Предчувствие ужасное.

Капельников ходит довольный, как кот, объевшийся сметаной. Рожков приехал на Предприятие 19. Даже Алита перевезли. И нашли же эти “огромные”, по словам Капельникова, деньги.

Выдали обещанное звание младшего лейтенанта и форму все еще неизвестного мне рода войск. А еще наградную грамоту и табельный пистолет.

Атмосфера какого-то праздника. Такое ощущение, что еще чуть-чуть и начнут водить вокруг моей силиконовой койки хороводы и жечь чучело Дяди Сэма.

Дневниковая запись от 7 июля 2013:

Завтра в 21:04 по московскому времени должен открыться переход. Нигде в этом мире не фиксировал, теперь же пишу здесь: мы с Моникой (она же “Красный октябрь”, если это читает Капельников или кто-то из его шайки) решили устроить диверсию. Два аппарата для материального перехода будут располагаться вплотную. Ваша же решимость вас и погубит.

Войска “Моста” и “Фронтира” пройдут через переходы. Также будут сильные того мира. Произойдет прямое боевое столкновение. С высокой вероятностью из-за близости устройств связь между мирами может схлопнуться. Это будет наилучшим развитием событий.

Что будет со мной – уже не важно. Я больше не хочу быть взаперти.

Эпилог. (В)неземная свобода

Мачта оттянула на себя крышку аппарата переноса сознания. Я аккуратно сел. В комнате уже стоял довольный и улыбающийся во все тридцать два зуба Капельников. Улыбка его была, впрочем, скорее оскалом. Плотоядным и кровожадным.

– Ну что, герой, надевай парадный китель и погоны, – хохотнул он. – Будешь снова одним из первых на той стороне!

– Угу, – кивнул я, заходясь сухим кашлем. От нервозности у меня всегда начинало болеть горло.

– Отчего такой кислый?

– Да сон плохой приснился, – съязвил я.

– Понимаю, – покивал Капельников. Я давно заметил, что никак не могу установить его настоящего. Он будто перетекал из одного состояния в другое, становясь все время разным человеком: запинающийся ученый, лукавый кукловод, весельчак и душа компании… – Но я серьезно. Тебе нужно присутствовать. Ты сделал невероятный вклад в дело…

– Не нужно, – перебил его я. – Я все понимаю. Через пять минут буду.

– Отлично, – кивнул Капельников. Уже через секунду он развернулся и вышел из комнаты для “погружений”.

Негнущимися руками я взял с прикоечной тумбочки свою обычную одежду, кое-как нацепил на себя. Футболку, кажется, даже задом наперед. Взгляд зацепился за зеркало на стене. Синяки под глазами, осунувшийся вид, растрепанные волосы… С трудом, движением ужасно неуклюжим, перелез на коляску. Коротко прокатился до “кабинета”, где переоделся в форму и взял гладкий, по-глупому глянцевый Макаров.

Пришлось выехать на улицу и перебраться в один из старых ангаров – там располагалась наша часть аппарата для материального перехода. Внутри уже ждали Капельников с Рожковым.

– Встречайте героя! – хохотнул Рожков.

– Здравия желаю, – шуточно отозвался стоящий чуть поодаль Алекс.

– Ну что, поедешь? – Капельников кивнул в сторону переливающейся перламутром арки перехода. Больше всего она напоминала опоры моста, на плоскость которых натянули разноцветную лайкру и светили с той стороны. При мне внутрь вмаршировал стройный квадрат солдат в такой же, как и у меня светло-сиреневого окраса форме.

– Там сейчас чуть ли не безопаснее, чем тут. Резонанс выровнен на значение “один к одному” и будет держаться так, пока переход не будет закрыт, – зачем-то вставил Алекс.

– Угу, – коротко кивнул я.

– Солдатам будет приятно увидеть тебя, – фальшивил мыслью Рожков.

В это время я уже развернулся и катил в сторону прохода. Десять метров… пять… три… один… можно дотянуться рукой и…

Щелк! Грохот стрельбы, звон и скрежет металла, крики, стоны. Я поискал взглядом то место, где еще в теле этого мира стояла Моника. Сейчас она лежала с простреленной грудью, глупо улыбаясь глядела на закрытое черным дымом небо.

На эту сторону пришла смерть. Смерть в обличии одинаковых, похожих друг на друга, как близнецы бледно-индиговых человечков, смерть в обличии таких же, но уже зелено-песочных. Проход не схлопнулся. Случился самый неблагополучный из раскладов.

Я вынул из кобуры пистолет. Холодный ствол ледяным металлом обжег гладкообритый висок.