Плагиат на плагиате! Спин-офф. Хроники пушистого мизантропа. Как я стал мемом и решил закрыть этот литературный проект

1. Ошибка компиляции, или Как стать пушистым клише

Переход между сценами был выполнен из рук вон плохо.

Никакого плавного затемнения, ни грамотно выстроенной экспозиции. Автор этой халтуры просто вырвал Германа из привычного небытия и швырнул в новую локацию, забыв прописать базовые сенсорные детали. Сначала появилось осязание. Кто-то бесцеремонно нарушал его личные границы, производя ритмичные тактильные манипуляции в области затылка.

Затем включился звук.

— Ой, какой милашка! Кого тут разбудили? Чьи это такие сладенькие глазки?

Реплика была чудовищной. Синтаксический сахар зашкаливал до такой степени, что у Германа виртуально свело зубы. Никакого подтекста, сплошная картонная патока, рассчитанная на самую непритязательную целевую аудиторию.

Он попытался открыть глаза, чтобы испепелить взглядом графомана, посмевшего обратиться к ведущему редактору «Пегас-Пресс» в столь уничижительном тоне. Веки слушались странно, словно мышечный каркас лица переписали на совершенно другом, дешёвом движке.

Вспышка мягкого, неонового света резанула по сетчатке. Клеший сфокусировал зрение.

Над ним нависало лицо девицы. Типичная представительница поколения победившего клипового мышления: в глазах — пустота и отражение голографических интерфейсов, на губах — дежурная улыбка потребителя лёгкого контента. В воздухе вокруг неё плавали полупрозрачные окна нейросетевого чата с таймкодом: 14 ноября 2045 года.

Она снова потянула к нему свои руки.

— Сейчас мы снимем утренний рилс для твоих подписчиков, мой сладкий пирожочек! — проворковала девица, активируя парящий над ней дрон-камеру.

Сладкий пирожочек? Это было уже слишком. Нарушение субординации, оскорбление чести и достоинства, полное отсутствие стилистического вкуса. Герман набрал в грудь побольше воздуха, готовясь выдать жёсткую, многоэтажную рецензию на её умственные способности, внешний вид и манеру речи. Он хотел сказать ей, что если она немедленно не уберёт свои конечности, Герман оформит ей такой разнос, после которого её не возьмут даже писать аннотации к освежителям воздуха.

Его голосовые связки напряглись, силясь выдать идеально поставленный баритон профессионального критика:

— Мяу!

Звук повис в воздухе. Строгое, сухое, академическое «Мяу».

Герман замер. Дрон-камера издала тихий писк, фиксируя его смятение. Девица захлопала в ладоши, и на её голографическом интерфейсе мгновенно посыпались анимированные сердечки.

— Божечки! Какой строгий голос! Подписчики будут в восторге! — завизжала она.

Клеший опустил взгляд вниз. В его новой фокальной точке обзора не было привычного твидового пиджака. Не было рук, испещрённых мозолями от красного карандаша. Вместо них на мягкой, подозрительно дорогой ткани лежали две рыжие, пушистые лапы с выпущенными когтями. Сзади что-то раздражающе дёрнулось, живя собственной, независимой от его мозга жизнью. Хвост.

Герман Владимирович Клеший, гроза самиздата и палач бездарностей, стал котом.

Сюжетный поворот был настолько пошлым и заштампованным, что ему захотелось немедленно удавить автора этого сценария. Но так как автора поблизости не наблюдалось, а дрон-камера продолжала транслировать его позор в прямой эфир, Герман сделал единственное, что мог сделать уважающий себя редактор в условиях тотального жанрового провала.

Он развернулся к девице задом, демонстративно поднял хвост, обнажая перед объективом всю глубину своего презрения к современному кинематографу, и пошёл искать туалет. Если уж он оказался заперт в этом бульварном чтиве, придётся править текст изнутри.

Герман уставился на свои передние конечности. Оптика нового тела откровенно сбоила. Вблизи картинка безнадёжно плыла, теряя резкость, словно неопытный верстальщик выставил нулевой фокус, размыв передний план. «Да они же ни черта не видят!» — с ледяным ужасом осознал Клеший. Читать рукописи с таким зрением было физически невозможно. Это не просто смена амплуа, это полная профессиональная дисквалификация.

Он чуть отодвинулся, чтобы поймать девицу в фокус. По привычке Герман попытался скептически приподнять одну бровь, но вместо этого лицевые мышцы выдали совершенно иную, незапланированную мимическую реакцию. Уши сами собой плотно прижались к затылку, а из горла вырвалось глухое, предупреждающее шипение.

Девица отшатнулась. Голографический интерфейс вокруг неё мигнул тревожным жёлтым.

— Ой, что с тобой происходит? — она смешно сморщила нос, выпадая из образа беззаботной хозяйки. — Ты что, на меня злишься?

Вместо того чтобы сделать логическую паузу и дать сцене «подышать», она совершила типичную ошибку дилетанта — усугубила конфликт дешёвым спецэффектом. Дрон-камера выдала ослепительную фотовспышку.

Для сверхчувствительной кошачьей сетчатки это было сродни удару кувалдой по зрительному нерву. Герман буквально ослеп. Белый шум затопил сознание. Использовать вспышку в лицо животному? За такой грубый логический ляп в пособии по зоологии он бы уволил автора без выходного пособия.

Внутри закипела ярость — чистая, первобытная, не имеющая ничего общего с холодным, выверенным редакторским гневом. Герман утробно зарычал, выпустил когти и с размаху рубанул лапой воздух, словно вычёркивая эту бездарную сцену жирным красным маркером.

Девица испуганно ойкнула и отпрыгнула на безопасное расстояние.

— Эй, пушистик! — обиженно протянула она, потирая грудь. — Ты чего это такой недовольный сегодня?

Герман тяжело дышал, пытаясь проморгаться и вернуть зрению резкость. В его голове уже стремительно зрел коварный план: добраться до её гардеробной и оставить в самых дорогих туфлях весьма весомую, дурнопахнущую «рецензию». Причём сделать это методично, вдумчиво, с расстановкой, чтобы донести мысль максимально глубоко...

И здесь он осёкся.

Стоп. Какая гардеробная? Какие туфли?

Клеший замер, поражённый собственным ходом мыслей. Почему он вообще думает о мести в таких низменных, физиологических категориях? Где его изящный сарказм? Где интеллектуальное превосходство, в конце концов?

«Проклятье, — холодея, понял Герман. — Сеттинг начинает на меня влиять. Мой персонаж прописан с жёсткими видовыми паттернами, и этот кошачий лор внедряется в мой основной поведенческий код. Если я срочно не возьму сюжет под контроль, к вечеру я начну гоняться за красной точкой от лазера и считать это вершиной развития конфликта».

Герман остервенело тёр глаза передними лапами, пытаясь избавиться от белых пятен, перекрывающих обзор. Визуальный ряд был испорчен окончательно. Он уже готовился вслепую оборонять свои границы от этого торжества короткометражной режиссуры, когда дверь в комнату резко распахнулась.

Появление нового действующего лица спасло сцену от полного провала.

— Наташа, какого чёрта?! — раздался резкий, властный женский голос, в котором безошибочно угадывалась спасительная нотка здравого смысла. — Ты опять в морду котейке вспышкой тычешь? Я кому говорила, что им это по глазам бьёт? Убери немедленно свою летающую жужжалку!

Герман замер, опустив лапы. Зрение понемногу возвращалось, выхватывая из расфокуса женщину средних лет в строгом домашнем костюме. Клеший почувствовал, как по его пушистой щеке скатилась скупая слеза — абсолютно неконтролируемая физиологическая реакция. В этом картонном, насквозь фальшивом сеттинге нашёлся персонаж с грамотно прописанной мотивацией и базовым пониманием логики! Законы жанра только что дали спасительную трещину.

Повинуясь внезапному порыву благодарности к неизвестному соавтору, Герман посмотрел на женщину. Его зрачки, реагируя на позитивный триггер, расширились, заняв почти всю радужку.

— Мяу, — произнёс он. На этот раз это прозвучало не как сухой выговор, а как полное согласие с высказанным тезисом.

— Вот видишь! — женщина торжествующе указала на него пальцем. — Ребёнок со мной полностью согласен. Нельзя так с живым существом.

Наташа смешно сморщила нос, недовольно сворачивая голографические окна. Её лицо приняло то самое выражение глуповатого недоумения, которое обычно бывает у плохо прописанных антагонистов, когда их план рушится в первой же главе.

— Ой, мам, ну что ты начинаешь? — протянула она. — Какой-то он вообще сегодня странный. Не в настроении. Ладно, Барсик, пошли кушать.

У Германа внутри всё оборвалось.

Барсик.

Она назвала его Барсиком. Главного редактора ведущего издательства, человека, который лично завернул три тысячи рукописей за стилистическую убогость, только что нарекли самым избитым, пошлым и ленивым именем из всех существующих в природе. Это был даже не штамп. Это была капитуляция авторской фантазии.

Вслед за оскорблением эстетическим пришло осознание суровой прозы жизни. Раз он «Барсик», значит, реквизит для следующей сцены уже утверждён. Ему не подадут сочный стейк прожарки медиум-рэйр, чашку эспрессо или хотя бы человеческую котлету. Его ждёт миска с сухими, прессованными отходами пищевой промышленности.

Понимая, что смена локации неизбежна, Герман решил покинуть мизансцену с остатками достоинства. Он подошёл к краю стола, сгруппировался, чтобы совершить грациозный прыжок... и с ужасом понял, что совершенно не чувствует габаритов нового тела.

Задние лапы предательски разъехались на полированной поверхности. Вместо элегантного полёта Герман рухнул вниз нелепым, рыжим кульком, отчаянно вращая в воздухе конечностями и глухо шлёпнувшись на ковёр.

Дрон-камера мгновенно ожила, издав радостный писк.

— Ой, не могу! Какая прелесть! — взвизгнула Наташа, и в её глазах снова заплясали отражения лайков. — Это точно залетит в тренды! Какой неуклюжий пушистик! Плюс тысяча подписчиков нашему Барсику гарантирована!

Терпеть подобное унижение было выше редакторских сил. Издав яростное, клокочущее шипение, Герман бросился к единственному адекватному персонажу в этой комнате. Лишённый грации, но движимый чистой ненавистью к дешёвому контенту, он вцепился выпущенными когтями в плотную ткань женских брюк. Перебирая лапами, как заправский альпинист, он судорожно вскарабкался по одежде матери, намертво угнездился на её левом плече и, тяжело дыша, уставился на Наташу тяжёлым, немигающим взглядом серийного убийцы.

Если эта малолетняя графоманка думает, что он станет покорным героем её бездарного ситкома, она жестоко ошибается.

Мать Наташи — в голове Герман уже мысленно присвоил ей бейдж «Единственный Прописанный Второстепенный Персонаж» — даже не поморщилась, когда острые когти прошили ткань её пиджака. Она лишь поддерживающе похлопала его по спине, словно признавая право на самооборону.

— Пойдём, горе ты моё пушистое, — вздохнула она, выходя из комнаты. — Оставим нашу звезду блогинга наедине с её виртуальной аудиторией.

Герман, всё ещё тяжело дыша и вцепившись в её плечо, как в спасательный круг, позволил себе оглядеться. Смена локации дала возможность оценить проработку мира. И то, что он увидел, его совершенно не обрадовало.

Квартира представляла собой торжество стерильного минимализма 2045 года. Декорации были откровенно халтурными: гладкие поверхности, скрытые панели, ни единой книжной полки. Стены периодически оживали, превращаясь в панорамные экраны, транслирующие либо агрессивную таргетированную рекламу, либо бесконечные, мельтешащие видеоролики. Это был сеттинг, из которого хирургическим путём удалили любой намёк на интеллектуальную жизнь. Ни пылинки, ни хаоса, ни души. Типичный пластмассовый мир, созданный исключительно как выгодный фон для съёмок.

Кухня оказалась под стать коридору. Никаких уютных занавесок или потрёпанных жизнью сковородок. В центре сиял хромом кухонный остров, а в углу располагался агрегат, похожий на капсулу криосна.

— Ну, давай завтракать, — женщина аккуратно отцепила Германа от своего плеча и опустила на прохладный пол. — Смарт-кормушка, выдать порцию для Барсика. Режим «Утро, активный».

Агрегат в углу мелодично пискнул. Вспыхнула неоновая подсветка, и в идеально круглую стальную миску с лёгким шорохом посыпались коричневые гранулы.

Герман подошёл к миске с грацией следователя, осматривающего место преступления. Он принюхался. Запах был интенсивным, резким и абсолютно синтетическим. Так пахли тексты авторов, которые пытались компенсировать отсутствие сюжета обилием дешёвых прилагательных. Ароматизаторы, идентичные натуральному смыслу. Пищевой суррогат для главного героя.

«Я скорее съем подшивку газеты «Гудок» за восемьдесят девятый год», — мрачно подумал Клеший.

Он поднял на женщину тяжёлый взгляд, затем опустил глаза на миску. Использовав базовый инстинкт, прошитый в его новом теле, Герман начал методично скрести лапой по дорогому ламинату рядом с кормушкой. Движение было интуитивным, но вкладывал он в него совершенно конкретный профессиональный подтекст: в издательстве этот жест означал «отправить рукопись в шредер без права на доработку».

Он закапывал этот завтрак.

— Ты чего? — удивилась мать, опираясь на столешницу. — Опять корм не нравится? Три тысячи кредитов за упаковку, между прочим. Синтезированный белок, витамины для шерсти...

— Мяу! — резко оборвал её Герман.

Он развернулся, подошёл к огромному, монолитному шкафу, который по всем законам жанра должен был выполнять роль умного холодильника, встал на задние лапы и выразительно поскрёб когтями по сенсорной панели. Ему нужно было мясо. Настоящее. То, что нужно жевать, а не глотать, как дешёвую беллетристику.

В этот момент на кухню вплыла Наташа. В прямом смысле вплыла — она не смотрела под ноги, полностью поглощённая проекцией своего нейробраслета. Голографический экран висел прямо перед её лицом, транслируя нескончаемый поток видео.

Звук из её динамиков ударил по ушам Германа.

«...А теперь смотрите, как мой котик Пушок делает сальто за кусочек биопаштета! Ставьте реакции!» — вещал писклявый голос из проекции. Затем раздался закадровый смех, наложенный поверх видео, и ритмичная, отупляющая музыка. Свайп.

«Топ пять нарядов для вашего мейн-куна этой осенью...» Свайп.

«Мой сфинкс реагирует на фильтр с собакой! До слёз!» — Свайп.

Герман замер у холодильника, забыв про голод. Его улучшенный кошачий слух выхватывал обрывки фраз, а периферическое зрение цеплялось за мелькающие кадры. Миллионы лайков. Десятки миллионов просмотров. Рейтинги, бьющие все мыслимые рекорды. И ни грамма смысла.

Холодный, липкий ужас начал расползаться вдоль пушистого позвоночника Клешего.

В его прошлой жизни — той, настоящей, где у него были пальцы, авторитет и пропуск в кабинет с кожаным креслом — существовали строгие правила мироустройства. Там пахло свежей типографской краской, корешками старых изданий и остывшим эспрессо. Там миром правили Арка Персонажа, Трехактовая Структура и Катарсис. Там он был вершителем судеб, безжалостным хирургом, вырезающим графоманские опухоли из тела современной литературы.

Герман слишком хорошо помнил свой последний день. Его смерть была настолько же нелепой, насколько и профессионально детерминированной. Обширный инсульт прямо на рабочем месте, спровоцированный тем, что в присланной рукописи автор употребил слово «извиняюсь» в устах аристократа девятнадцатого века. Сосуды главреда просто не выдержали такого надругательства над историческим контекстом и стилистикой. Позорный финал для человека его калибра — умереть лицом на клавиатуре, залив кровью из носа чужую синтаксическую ошибку.

Но если тогда ему казалось, что это дно, то сейчас снизу настойчиво постучали мягкой лапкой.

Он окинул взглядом кухню. Стерильный пластик, хромированные панели, нейроинтерфейсы. Ни одной книжной полки. Ни единой газеты или хотя бы завалящего глянцевого журнала. Человечество не сгорело в огне ядерной войны и не пало жертвой восстания машин. Это было бы слишком эпично, слишком в духе твёрдой научной фантастики. Нет, финал человечества оказался написан в жанре дешёвого ситкома.

Люди добровольно сдали свои позиции. Они променяли Достоевского, Толстого и сложный синтаксис мыслей на пятнадцати секундные стимулы. Дофаминовая петля заменила им Путь Героя. Мозг, не получающий интеллектуальной нагрузки, атрофировался, требуя всё более простой, визуальной жвачки. И эволюция, с её неизменным цинизмом, подсунула им идеальный наркотик. Котов.

Герман посмотрел на свои рыжие лапы.

Это была не просто локальная деградация отдельной семьи. Это была глобальная пандемия. Коты стали новыми божествами, главными инфлюенсерами, аккумулирующими колоссальные ресурсы внимания. Пока человечество, превратившись в покорную, пускающую слюни массовку, обслуживало лотки и генерировало контент, пушистые идолы просто существовали. Мир был стерилизован. Из него выхолостили любой конфликт, оставив лишь патоку умиления.

Он находился на самой вершине этой извращённой пищевой цепи. Он был Мэри Сью в мире абсолютных идиотов. Ему не нужно было расти над собой, совершать выборы или нести ответственность. Достаточно просто лечь на спину и показать пузо, чтобы сорвать овации.

Для человека, посвятившего жизнь развитию смыслов, это было хуже ада. Это была вечная стагнация.

«Нет, — мысленно произнёс главред, выпуская когти так, что они со скрежетом проехались по хромированной дверце умного холодильника. — Я не буду частью этого бульварного дерьма. Если этот мир превратился в один сплошной, плохо написанный филлер, значит, пришло время глобальной редактуры».

Он резко обернулся к Наташе. Девчонка продолжала бездумно листать ленту, тихонько хихикая над очередным видео.

Герман мягко, стараясь контролировать непривычный центр тяжести, подошёл к ней. Ему был нужен доступ к терминалу. Ему нужен был интернет. Если он хочет переписать эту реальность, для начала нужно изучить текущие правила игры, найти уязвимости в алгоритмах и, возможно, обнаружить тех, кто ещё способен воспринимать текст длиннее трёх предложений.

Он запрыгнул на кухонный остров, проигнорировав возмущённый вздох матери, и решительно двинулся к голографической проекции. Пора было оставить свой первый, безжалостный комментарий в этом царстве картона.

2. Внутренняя рецензия, или Составление синопсиса для глобальной редактуры

Мизансцена на кухне неумолимо затягивалась, грозя превратиться в бессмысленный филлер. Герман сидел перед сверкающей миской с синтетическим кормом ровно и неподвижно, как гранитный памятник неприятию. Весь его вид излучал ту ледяную ауру, с которой возвращают рукопись после первого же прочитанного абзаца — без комментариев, просто с брезгливой пометкой «Отказано».

Мать Наташи, допив свой утренний кофе из умной кружки, бросила на кота долгий, оценивающий взгляд.

— Ну, дело твоё, — наконец произнесла она, прагматично пожав плечами. — Не хочешь — не ешь. Заставлять не буду. Проголодаешься — сам прибежишь.

Она оказалась единственным персонажем в этом доме, кто понимал базовую причинно-следственную связь. Оставив Германа наедине с его принципами, женщина удалилась в прихожую. Зашуршала ткань верхней одежды, щёлкнул магнитный замок сумки — и вскоре входная дверь с тихим шипением отрезала её от квартиры. Минус один второстепенный герой на локации.

Наташа собиралась дольше, создавая на фоне совершенно ненужный белый шум. Она металась по коридору, роняла какие-то стилусы, ругалась с голосовым помощником и пыталась одновременно красить губы и записывать аудиосообщение.

Герман понял, что если он останется сидеть на кухне в позе мыслителя, девчонка непременно решит заснять ещё один «милый кадр на прощание». Поэтому он прибегнул к самому банальному сюжетному костылю: демонстративной пассивности.

Клеший прошёл в гостиную, тяжело запрыгнул на диван, свернулся клубком и закрыл глаза. Актёрская игра была откровенно дешёвой, уровня провинциального ТЮЗа, но для здешней целевой аудитории сработала безупречно.

— Ой, спит, моя сладкая булочка! — донеслось из коридора. — Ладно, не буду будить. Пока, Барсик! Веди себя хорошо, я в универ!

Хлопнула дверь. Электронный замок пискнул, подтверждая активацию охранного контура.

В квартире повисла абсолютная, звенящая тишина. Декорации опустели.

Герман открыл глаза. Никакой сонливости не было и в помине — его мозг работал на предельных оборотах, анализируя глубину сценарной ямы, в которой он оказался. Он медленно потянулся — чёртовы прошитые рефлексы нового тела заставили его выгнуть спину дугой и выпустить когти в обивку дивана — и спрыгнул на пол.

Пора было провести аудит и составить жёсткий, поэтапный синопсис выживания.

Клеший начал мерить шагами гостиную, мысленно расчерчивая перед собой лейтмотив будущей кампании.

«Итак, что мы имеем в графе «Анкета протагониста»? — размышлял Герман, раздражённо дёргая хвостом. — Внешний вид — рыжее, пушистое клише. Физические данные: ловкость, возможно, повышена, но мелкая моторика отсутствует как класс. У меня нет противопоставленного большого пальца. Я не могу взять ручку, не могу открыть дверь, не могу даже налить себе стакан воды. Мой социальный статус — питомец. Мой легальный вес в этом обществе равен нулю. Я абсолютно бесправен».

Он остановился посреди комнаты. Ситуация казалась патовой. Герой загнан в угол в самом начале первого акта.

«Но в любой хорошо выстроенной драме у протагониста должен быть скрытый ресурс, — продолжил рассуждать редактор. — В чём моя сильная сторона? В слепоте аудитории. Они воспринимают меня не как субъекта, а как объект. Я для них — элемент декора, источник эндорфинов. Это значит, что я обладаю абсолютной сюжетной бронёй. Я могу присутствовать при любых разговорах, иметь доступ к любой технике в доме, и никто — ни единая душа! — не заподозрит во мне угрозу критическому мышлению».

Герман презрительно фыркнул. Идеальная маскировка.

«Цель: выжить, не потерять остатки рассудка и, по возможности, разрушить этот отвратительный культ умиления изнутри. Заставить человечество снова включить мозги. Задача на первый акт: сбор информации. Чтобы править текст, нужно знать его объём и жанр. Мне нужен выход в информационное поле. Нужно понять, насколько глубоко проникла эта умственная деградация, остались ли в мире бумажные книги, и кто вообще управляет алгоритмами, подсовывающими людям видео с котами вместо нормальной литературы».

Взгляд редактора сфокусировался на рабочем столе Наташи, где в спящем режиме покоился тонкий, серебристый моноблок домашнего терминала.

Девушка ушла, но система наверняка осталась авторизованной. Пароли в этом мире, где люди доверяют свою жизнь нейробраслетам и умным кормушкам, скорее всего, были атавизмом.

«Отлично. Начнём с фактчекинга, — решил Герман. — Посмотрим, что представляет собой информационная сеть две тысячи сорок пятого года. Главное — не наступить на клавиатуру всеми четырьмя лапами одновременно».

Он подошёл к компьютерному креслу, прикинул траекторию прыжка и приготовился к первому шагу своего грандиозного плана.

Прыжок на рабочий стол вышел на удивление сносным — физический движок кошачьего тела компенсировал отсутствие координации встроенными инстинктами. Герман приземлился рядом с мерцающим моноблоком терминала. Чувствительная панель мгновенно вышла из спящего режима, высветив на экране стандартное диалоговое окно: «Введите пароль».

Клеший скептически дёрнул ухом. В грамотно прописанном киберпанке здесь должна была стоять биометрическая защита, сканер сетчатки или, на худой конец, сложный нейрошифр. Но Герман помнил, с кем имеет дело. Уровень проработки персонажа Наташи не предполагал сложных многоходовок.

Что выберет в качестве пароля ленивый автор для картонки с клиповым мышлением? Самое очевидное, пошлое и лежащее на поверхности слово.

Герман занёс лапу над сенсорной клавиатурой. Отсутствие пальцев превращало процесс набора текста в пытку: подушечки лап были слишком широкими, то и дело задевая соседние символы. Тихо шипя сквозь зубы и стирая опечатки, он медленно, с грацией парализованного краба, настучал: Б-А-Р-С-И-К.

Интерфейс радостно мигнул зелёным и распахнул рабочий стол.

«Господи, какая убогая предсказуемость, — мысленно застонал редактор. — Никакой интриги. Сценарная лень в чистом виде».

Выведя на экран иконку популярной социальной сети «Нельзяграм», Герман пристроил лапу на клавишу со стрелочкой «вниз» и начал методично листать ленту.

То, что он увидел, заставило его шерсть встать дыбом.

Его профиль — профиль кота — насчитывал астрономическое количество подписчиков. Вся лента состояла из коротких, лишённых малейшей смысловой нагрузки видеороликов. Вот он, то есть Барсик, спит кверху пузом — сорок миллионов просмотров. Вот он зевает: двадцать пять миллионов. Вот он нелепо чихает: пятьдесят миллионов и сотни тысяч комментариев, состоящих исключительно из эмодзи.

«Это даже не беллетристика. Это интеллектуальный фастфуд самой низкой пробы, — с отвращением констатировал Герман, глядя на экран. — Но посмотрите на охваты... Какая феноменальная, чудовищная популярность».

Он убрал лапу с клавиатуры. В голове профессионального стратега начала формироваться новая композиция сюжета. Если вдуматься, расстановка сил в этом дешёвом ситкоме была совершенно иной. Наташа считала себя хозяйкой положения, режиссёром. Но кем она была на самом деле? Всего лишь обслуживающим персоналом. Декоратором. Оператором с трясущейся камерой.

Главным героем, генератором трафика и абсолютным центром этой вселенной был он — кот. А значит, девчонка пойдёт на любые уступки, выполнит любой каприз, лишь бы получить фактуру для нового вирусного ролика. Он может дрессировать её, диктовать условия. Он здесь шоураннер.

От осознания собственных перспектив Герман задумчиво почесал подбородок. Внезапно его лапа, повинуясь какому-то древнему, прошитому в подкорке скрипту, поднялась выше, шероховатый язык скользнул по шерсти, и Клеший с упоением начал намывать пространство за правым ухом.

Прошло секунды три, прежде чем редактор осознал, что именно он делает.

Он замер, с ужасом глядя на свою обслюнявленную лапу.

«Отвратительно! — мысленно рявкнул он на самого себя, брезгливо встряхивая конечностью. — Что за дешёвое физиологическое клише? Я взрослый мужчина, интеллектуал, а не пушистый дегенерат!»

Его желудок, словно подтверждая приземлённость его нынешнего бытия, издал громкое, требовательное урчание. Глобальные планы по переустройству мира требовали калорий.

Герман тяжело вздохнул, спрыгнул со стола и поплёлся на кухню. Он подошёл к своей миске, брезгливо вытянул шею и коснулся языком коричневой гранулы. Вкус напоминал пережёванный картон, из которого обычно клепают диалоги в бульварных детективах. Нет. Этим он питаться не будет.

Клеший развернулся и уставился на кухонный гарнитур. Это был не просто стол и плита, а интегрированный смарт-блок. Из потолка над столешницей свисали два роботизированных манипулятора. Ещё одно доказательство того, что человечество окончательно обленилось — зачем описывать процесс приготовления пищи, если можно ввести в сюжет «бога из машины» в виде робота-повара?

Герман подошёл к глянцевой панели холодильника, встал на задние лапы, балансируя хвостом, и уверенно приложил переднюю лапу к светящемуся сенсору.

Система тихо ухнула. На уровне его глаз раскрылась голографическая проекция, а из скрытых динамиков полился паточный, синтезированный голос:

— Доброе утро, господин Барсик. Желаете перекусить? Чем могу порадовать нашего пушистого гурмана?

То, что машина распознала его и обратилась к нему напрямую, было очередным пробоем в логике мира, но Герман решил использовать эту сюжетную дыру в своих интересах. Он ткнул когтем во всплывшее меню, свернул раздел «Ультрапремиум корма для питомцев» и нагло открыл человеческую базу рецептов.

Водя лапой по экрану, он выбрал филе фермерского лосося слабой прожарки. Затем перешёл в раздел напитков. Выискивая нужную позицию, он злорадно усмехнулся в усы.

Кофе. Двойной эспрессо.

Он нажал на иконку настроек подачи и, борясь с неповоротливым интерфейсом, задал параметры: «Температура — тёплая. Посуда — широкое блюдце».

«Ну давай, — злорадно подумал главред, глядя на консоль. — Скажи мне, что это противоречит протоколам безопасности. Выдай системную ошибку. Запрети коту пить человеческий кофе! Покажи, что в этом мире осталась хоть капля обоснуя!»

Экран мигнул синим.

— Заказ принят. Время ожидания: 23 минуты.

Герман обречённо опустился на все четыре лапы. Никаких фильтров абсурда. Роботизированные руки с тихим жужжанием ожили, извлекая из недр холодильника свежую рыбу, в то время как кофемашина начала молоть зёрна. Мир окончательно прогнил, позволяя коту заказать себе эспрессо в блюдечке.

Но, по крайней мере, сегодня редактор будет завтракать по-человечески.

Роботизированные манипуляторы завершили свой механический балет. С тихим, почтительным шипением пневматики платформа выдала готовый заказ. Однако, будучи привязанным к базовым координатам человеческого быта, кухонный модуль не стал опускать посуду на пол. Вместо этого стальные руки элегантно сервировали порцию прямо на краю полированного обеденного стола.

Герман снизу вверх посмотрел на дымящуюся композицию.

— Логично, — мысленно хмыкнул он. — Интерфейс рассчитан на прямоходящих потребителей контента. Сюжет не собирается подстраиваться под мой рост.

Он легко запрыгнул на стул, а с него — на прохладную поверхность стола. В нос тут же ударил восхитительный, сложный аромат настоящего, не синтезированного продукта. Герман склонился над тарелкой, собираясь торжественно смаковать победу человеческого разума над бездушной системой, как вдруг его словно ударило током критического анализа.

Клеший уставился на кусок нежно-розового лосося.

«Стоп. Минуточку, — он медленно моргнул, и его уши растерянно дёрнулись. — В базе данных машины было больше сотни блюд. Стейки рибай, каре ягнёнка, медальоны из телятины, куриное фрикасе в трюфельном соусе... Какого чёрта я выбрал именно рыбу?!»

Осознание собственного провала обрушилось на него со всей безжалостностью опытного критика, нашедшего сюжетную дыру в собственном тексте. Он только что прочитал самому себе гневную лекцию о недопустимости кошачьих паттернов поведения, возмущался тем, что намывал ухо лапой, и что в итоге? Дорвавшись до безлимитного человеческого меню, он на уровне слепой подкорки заказал... рыбу.

«Чёртов ты кот, Клеший, — мысленно простонал редактор, чувствуя, как под густой рыжей шерстью горят от стыда щёки. — Это же классический пример того, как автор теряет контроль над протагонистом! Физиология этого пушистого тела внаглую перехватила управление на этапе выбора опций. Я повёлся на самый дешёвый, затасканный видовой стереотип из всех возможных».

Чтобы хоть как-то смыть позор этого жанрового клише, Герман решительно отвернулся от лосося и пододвинулся к широкому, плоскому блюдцу, над которым поднимался терпкий незабываемый пар. Эспрессо. Чёрный, как души графоманов, присылающих рукописи без вычитки.

Он опустил морду к блюдцу. Пить человеческие напитки кошачьим языком оказалось задачей, требующей определённой сноровки. Шершавый язык сворачивался крошечным ковшиком, зачерпывая горячую жидкость и отправляя её на рецепторы мелкими порциями.

Первый же глоток заставил Германа зажмуриться от гастрономического катарсиса.

Это был великолепный, эталонный вьетнамский кофе. Плотный, маслянистый, с мощным профилем качественной робусты. На языке мгновенно раскрылись густые ноты горького шоколада, жжёной карамели и та лёгкая, благородная землистость, которая отличает настоящие зёрна от порошкового ширпотреба. Горечь ударила по рецепторам, прочищая сознание лучше любой редакторской правки. Это был вкус его прошлой жизни — вкус бессонных ночей над вёрсткой, вкус горящих дедлайнов и безжалостно вычеркнутых абзацев. На мгновение Герману даже показалось, что у него снова есть пальцы, а на столе лежит распечатка текста, с которой можно работать.

«Браво, безымянный робот бариста, — мысленно поаплодировал Герман, делая ещё несколько жадных глотков. — Хоть где-то в этом насквозь картонном мире сохранились крупицы подлинного искусства».

Взбодрившись и вернув себе интеллектуальное равновесие, Клеший переключил внимание на свой гастрономический позор — рыбу. Лосось был приготовлен методом су-вид: идеальная, тающая текстура. Герман вонзил в филе острые зубки и оторвал кусок.

Вкусовая палитра обрушилась на него с интенсивностью симфонического оркестра, внезапно заигравшего в тесном лифте. Кошачьи рецепторы, в десятки раз более чувствительные, чем человеческие, гипертрофировали каждый нюанс. Тончайшая нотка лимонного сока, которой робот сбрызнул рыбу для пикантности, показалась Герману яркой вспышкой чистой цитрусовой кислоты, а микроскопическая веточка розмарина ударила в нос так, словно он сожрал целиком хвойный лес.

При этом блюдо было явно, откровенно недосолено.

«Система безопасности всё-таки вмешалась, — профессионально отметил Герман, пережёвывая нежное мясо. — Алгоритм распознал во мне питомца и урезал натрий, чтобы у бедного котика не отказали почки. Умно. Логический обоснование присутствует, претензий к автору кода не имею».

Несмотря на то что для его нового, сверхчувствительного аппарата восприятия вкус казался слишком вычурным, слишком «громким» — как текст начинающего автора, в котором тот переборщил с эпитетами, деепричастными оборотами и метафорами на квадратный сантиметр бумаги, — это была настоящая, великолепная еда.

Герман уплетал лосося с таким первобытным остервенением, что на секунду полностью забыл о своей редакторской гордости и миссии по спасению человечества. Он просто наслаждался плотным, сытным текстом... то есть, ужином. Идеальная композиция белков и жиров.

Когда на тарелке не осталось ни единой крошки, а блюдце с кофе было вылизано до абсолютного, зеркального блеска, Герман тяжело опустился на прохладную столешницу.

Физика кошачьего тела взяла своё с неумолимостью финального твиста. Желудок, до этого получавший лишь синтетические сублимированные сухари, радостно переваривал премиальный продукт. В кровь хлынула ударная доза эндорфинов, причудливо смешанных с крепким кофеином.

Клеший перевернулся на спину, нелепо раскинув все четыре лапы в стороны, и удовлетворённо, совершенно не заботясь о сохранении солидного имиджа, похлопал себя задней лапкой по туго набитому пузику.

— Ура, — сыто и мысленно выдохнул он, хотя из его пушистого горла в этот момент вырвалось лишь громкое, раскатистое, вибрирующее мурчание, напоминающее работу тракторного двигателя на холостых оборотах.

Он попытался заставить свой мозг работать дальше. Нужно было продумать стратегию до конца. Нужно было решить, как взломать социальные сети Наташи, как напечатать первый манифест лапами без пробелов, как заставить этих деградировавших двуногих снова читать...

Но веки стремительно, наливаясь свинцом, ползли вниз. Композиция сцены неумолимо требовала логического завершения.

«Пищевая кома, — констатировал главред, чувствуя, как его сознание заволакивает мягким, непреодолимо тёплым туманом. — Слишком резкий скачок динамики. Герою требуется перерыв на осмысление полученного опыта. Затухание кадра. Глава закрыта».

Герман лениво перевернулся набок, подложил пушистый рыжий хвост под нос и, окончательно смирившись с законами жанра, провалился в глубокий, безмятежный сон. Мировое господство, борьба с клиповым мышлением и литературная революция определённо могли подождать до вечера.

3. Диалоги с массовкой, или Трудности перевода с кошачьего на литературный

Временно́й эллипс — удобный литературный приём, позволяющий пропустить скучные бытовые сцены. Для Германа этим эллипсом стал сон. Он сам не заметил, как неподъемные размышления о судьбах человечества сморили его прямо на диване.

Его вырвал из небытия щелчок магнитного замка. Входная дверь плавно отъехала в сторону, впуская в квартиру Наташу.

Клеший тяжело спрыгнул на пол, потянулся до хруста в позвоночнике и неспешно вышел в прихожую. Герой обязан встречать второстепенных персонажей, иначе сцена лишается динамики. Подойдя к девушке, он сел и выдал короткое, с профессионально выверенной интонацией светской грусти:

— Мяу.

Наташа со вздохом скинула рюкзак на пол.

— И я рада тебя видеть, Барсик, — устало протянула она, стягивая кроссовки. — Тяжёлый был день. В универе сплошная скука... Слушай, а вы, коты, наверное, думаете, что когда мы уходим, мы просто стоим за дверью, как дураки целыми днями и ждём, чтобы зайти обратно?

Герман замер. Он проанализировал эту реплику с точки зрения логики и психологии персонажа. Какая чудовищная, эгоцентричная антропоморфность мышления! Приписывать животному столь абсурдные когнитивные искажения мог только автор с невероятно скудным воображением.

Выражая крайнюю степень редакторского раздражения, Герман резко дёрнул кончиком пушистого хвоста — благо, кошачья физиология идеально синхронизировалась с его внутренним возмущением. Затем он коротко мявкнул, развернулся и, не оглядываясь, пошёл в её комнату.

— Эй, ну ты чего обиделся? Я же шучу! — донеслось ему вслед.

Она догнала его уже в спальне, наклонилась и принялась неистово наглаживать по голове. Герман стоически терпел эту тактильную атаку, мысленно отсчитывая секунды до конца мизансцены. Наконец, выполнив квоту на «ми-ми-ми», девчонка переоделась в домашнее и поплелась на кухню.

Герман тенью следовал за ней.

Кухонный гарнитур снова ожил. Наташа даже не стала утруждать себя выбором блюда, просто махнула рукой голографическому повару-манипулятору: «Приготовь что-нибудь углеводное». Машина послушно зажужжала, нарезая овощи и разогревая синтетическую пасту.

Сбросив с себя все обязанности по выживанию, девушка плюхнулась на диван в гостиной и развернула перед собой масштабную голографическую проекцию. Она бездумно скроллила интерфейс пресловутого фиолетового маркетплейса «Дикие Ягоды» — глобальной виртуальной свалки, где потребители скупали тонны дешёвого реквизита, чтобы хоть как-то заполнить пустоту собственных сюжетных линий.

Проекция была достаточно крупной, и улучшенная кошачья оптика Германа позволила ему в деталях разглядеть мельтешащие картинки. И вот тут в его мозгу окончательно оформилась блестящая композиционная идея, зародыш которой появился ещё утром.

Если он собирается дрессировать этого автора-дилетанта и переписывать реальность под себя, ему нужен был инструментарий. Ему нужен был хотя бы базовый лексикон. Он вспомнил один старый, заезженный сетевой троп: видеоролики, в которых питомцы нажимали лапами на большие пластиковые кнопки с предзаписанными словами, выстраивая примитивные предложения.

Клеший запрыгнул на диван, подошёл вплотную к голограмме и решительно ударил лапой по проекции, издав короткое, требовательное:

— Мяу-мяу!

Наташа вздрогнула и отвлеклась от каталога светящихся ошейников.

— Что такое, Барсик? Что ты хочешь? — она глуповато заморгала, явно не успевая за резко возросшим темпом повествования.

Герман мысленно закатил глаза. Придётся объяснять на пальцах… то есть, на лапах. Он активировал режим максимальной театральности. Выдержав грамотную драматическую паузу, он медленно, с достоинством ткнул когтем себе в пушистую грудь.

— Мяу. («Я», — мысленно перевёл он).

Затем он вытянул лапу и указал прямо на Наташу.

— Мяу. («Ты»).

И, наконец, Клеший выразительно, с нескрываемым осуждением покачал мордой из стороны в сторону, словно отклоняя бездарную рукопись. («Нет. Так не пойдёт. Мы меняем формат взаимодействия»).

Девушка побледнела. Голографический экран маркетплейса отразился в её внезапно расширившихся глазах. Впервые за весь день её лицо покинуло выражение сытой бессмысленности. По щеке скатилась крупная, совершенно искренняя слеза.

— Божечки-кошечки... — прошептала она, прижимая ладони к губам. — Ты... ты со мной разговариваешь? Ты пытаешься общаться?! Мама говорила, что по телевизору передавали, будто животные умнеют, а я не верила! Мой мальчик такой умный!

Она с рыданием бросилась на него, стискивая Германа в удушающих объятиях. Синтаксический сахар этой сцены превысил все допустимые нормы, грозя перерасти в дешёвую мелодраму. Инстинкты кошачьего тела взвыли сиреной: «Выпускай когти! Рви эту картонку на куски!». Задние лапы напряглись, готовые нанести серию превентивных ударов по рёбрам восторженной девицы.

Но Клеший титаническим усилием воли подавил рефлекс.

«Я взрослый, интеллигентный мужчина, — напомнил он себе, задыхаясь в аромате её синтетического парфюма. — Я ведущий редактор, а не дикий зверь. Настоящий профессионал не бьёт автора за плохой текст, он его воспитывает».

Сцепив зубы, Герман стоически перетерпел этот приступ немотивированной тактильной агрессии.

Отстранившись и утирая слёзы умиления, Наташа дрожащими пальцами вбила в поиск «Диких Ягод»: «Умные кнопки для разговора с животными».

Система мгновенно выдала результат. Девушка выбрала самый простой стартовый набор и потянулась к виртуальной кнопке «Оплатить».

Герман скосил глаза на корзину и похолодел.

Количество: 3 штуки.

Три слова?! Она серьёзно предлагает ему словарный запас Эллочки-людоедки?! Да с тремя словами невозможно выстроить даже захудалый конфликт, не говоря уже о полноценной экспозиции!

Клеший возмущённо зашипел. Он бросился к голограмме и начал остервенело, словно сумасшедшая машинистка, бить лапой по виртуальному плюсику рядом с количеством товара. Писк интерфейса слился в одну непрерывную трель.

Десять... двадцать... тридцать... пятьдесят!

— Барсик, стой! Куда столько?! — ахнула Наташа, пытаясь перехватить его пушистую конечность.

Герман остановился на цифре «50», накрыл виртуальный счётчик обеими лапами и послал девчонке такой испепеляющий взгляд, которым обычно сообщают автору о полном расторжении контракта.

Наташа сглотнула. Она перевела взгляд на итоговую сумму — хорочто, что штампованный пластиковый реквизит в 2045 году стоил сущие копейки, — потом снова посмотрела на кота, чьё выражение морды сейчас больше подошло бы академику филологии.

— Л-ладно, — сдалась она, робко нажимая «Оформить заказ». — Пятьдесят так пятьдесят. Лишь бы ты был счастлив...

Герман удовлетворённо опустил хвост. Пятьдесят кнопок. Пятьдесят слов. Для графомана это капля в море, но для профессионального редактора — достаточный арсенал, чтобы начать переписывать эту историю с чистого листа. Грядёт большая редактура.

Оформив заказ на полсотни кнопок, Наташа откинулась на спинку дивана, всё ещё пребывая в состоянии лёгкого шока от рухнувшей четвёртой стены между ней и питомцем.

Герман же понимал: чтобы удерживать внимание целевой аудитории (и этой конкретной девицы, в частности), нужно постоянно повышать ставки. Кроме того, его категорически не устраивал собственный визуальный дизайн. Он был совершенно голым. Для типичного представителя семейства кошачьих это физиологическая норма, но для ведущего редактора — вопиющее нарушение делового этикета и полный провал стилистики. Протагонисту требовался узнаваемый образ.

Он грациозно — насколько позволял текущий уровень владения неповоротливым телом — запрыгнул на рабочий стол. Ткнул лапой в клавиатуру моноблока. Экран мгновенно вышел из спящего режима. Герман уверенно навёл курсор на иконку «Нельзяграма» и выразительно посмотрел на Наташу.

— Какой же ты у меня умный, — выдохнула она, подходя ближе. — Ты хочешь посмотреть свои видео?

«Я хочу монетизировать свою популярность, женщина», — мрачно подумал Клеший.

Он спрыгнул обратно на пол, подошёл к её ноге и аккуратно, но настойчиво подцепил когтем ткань её домашних штанов.

— Мяу.

— Что такое? — Наташа похлопала себя по бедру. — Это мои штаны, да.

Герман выпустил коготь чуть сильнее, едва не оцарапав кожу через ткань, и снова посмотрел на неё снизу вверх. Затем перевёл выразительный взгляд на свою пушистую грудь. («Где мой костюм? Где реквизит, я вас спрашиваю?!»)

До неё, к счастью, дошло. Клиповое мышление имеет свои плюсы — оно молниеносно считывает визуальные образы.

— Ой! Ты... ты хочешь одежду?! — взвизгнула она, хватая свой голографический планшет. — Боже мой, Барсик, мы сейчас сделаем из тебя икону стиля!

Она снова открыла интерфейс «Диких Ягод». Следующие пятнадцать минут Герман занимался жёстким визуальным кастингом. Он безжалостно отклонял лапой костюмы пчёлок, плюшевые капюшоны в виде лягушек и прочий унизительный карнавальный мусор. Наконец, он нашёл то, что искал.

Строгий, минималистичный бордовый галстук (пришлось идти на компромиссы с анатомией — полноценный узел завязать было невозможно, но имитация выглядела сносно) и главное, что имиджевая оправа для очков без стёкол. Круглая, подчёркнуто интеллигентная. Классика.

Наташа, оплатив заказ, расплылась в луже паточного умиления.

— Это же просто разрыв сердечка... — проворковала она, потеребив кота за ушами.

Чтобы закрепить сделку, Герман снова запрыгнул на стол, многозначительно хлопнул лапой по экрану с открытым «Нельзяграмом» и утвердительно кивнул. («Да, обеспечь мне этот имидж, и мы порвём рейтинги. Это взаимовыгодный контракт»). Сценарный ритм романов двадцать первого века часто страдал от затянутых сцен логистики. К счастью, к две тысячи сорок пятому году авторы этой реальности проблему пофиксили. Не прошло и двух часов, как в прихожей раздался мелодичный, ненавязчивый перезвон.

«Прекрасная динамика», — с профессиональным одобрением отметил Герман.

Он первым рванул в коридор, слегка буксуя когтями на ламинате, и принялся нетерпеливо скрести гладкую поверхность входной двери.

— Бегу, бегу! — Наташа выскочила из комнаты, на ходу поправляя волосы для будущей съёмки. — И куда ты так несёшься? Это же просто курьер!

Она коснулась сенсора. Дверь плавно отъехала в сторону.

Никакого уставшего студента с коробом за порогом не оказалось. На лестничной клетке терпеливо мигал габаритными огнями обтекаемый, стерильно-белый робот-доставщик от корпорации «Шмяндекс». Его верхняя панель с лёгким пневматическим шипением откинулась назад, демонстрируя аккуратно упакованные коробки: огромный сет умных кнопок и пакет с кошачьим гардеробом.

Герман задрал морду, оценивая объём реквизита. Отлично. Инструментарий прибыл на площадку.

Очередной виток абсурда начался, когда на ковре в гостиной образовалась россыпь из пятидесяти разноцветных пластиковых кнопок. Кошачий галстук и имиджевые очки были временно отложены в сторону — форма не должна была опережать содержание. Сначала лексикон, потом костюмы.

Наташа, всё ещё пребывая в состоянии благоговейного трепета перед внезапно поумневшим питомцем, прочитала инструкцию.

— Так, Барсик… то есть, господин кот, — она нервно хихикнула, зажимая первую кнопку. — Чтобы записать слово, мне нужно его произнести. Что запишем первым? Давай классику! «Вкусняшка»!

Она нажала на запись и проворковала это омерзительное слово.

Герман брезгливо сморщил нос. «Вкусняшка» — это лексикон для аудитории с однозначным IQ. Он подошёл к кнопке, брезгливо подцепил её когтем и отшвырнул в угол комнаты. Редактура началась жёстко — с вымарывания целых абзацев.

— Э-э-э… ладно, — Наташа неуверенно сглотнула. — Поняла. Никаких сюсюканий. Тогда… «Кушать»?

Герман коротко кивнул. Базовая потребность протагониста. Одобряем. Девушка записала слово. Клеший подошёл, нажал лапой.

— Ку-у-ушать, — раздался из динамика её голос.

Интонация была переиграна, но сойдёт.

— Отлично! Дальше… «Сладкий пирожочек»? — робко предложила она.

Клеший уставился на неё таким взглядом, что Наташа физически съёжилась. В этом взгляде читалась вся скорбь мировой литературы над могилой здравого смысла.

— Ладно, ладно! Поняла! — она замахала руками. — Может быть… «Котик»?

Редактор задумался. Слово просторечное, но в контексте заданного сеттинга — функциональное. Это его социальная роль, его амплуа. Он махнул лапой: пиши, автор, сойдёт для массовки.

Наташа надиктовала слово. Герман подошёл и методично нажал на кнопку три раза подряд. Котик. Котик. Котик. Звучало сносно. Он самодовольно кивнул, подтверждая валидность термина.

Процесс пошёл. В течение следующих пятнадцати минут они сформировали базовый глоссарий для выживания: «Да», «Нет», «Туалет», «Вода», «Спать». Герман безжалостно браковал «Мячик», «Гулять» и «Почесать пузико», отправляя кнопки в полёт по комнате. Ему нужен был рабочий инструментарий, а не набор клише для умственно отсталых четвероногих.

Но когда десяток бытовых терминов был исчерпан, фантазия Наташи — как и ожидалось от автора столь низкого пошиба — предсказуемо иссякла. Она сидела на ковре в окружении сорока пустых кнопок и растерянно хлопала глазами.

— Слушай, ну я не знаю… А что тебе ещё нужно? Мы же вроде всё главное записали…

Герман тяжело вздохнул. Как ей объяснить, что для построения полноценного конфликта нужны абстрактные понятия? Без них невозможно выстроить арку персонажа! Ему нужны были рычаги управления сюжетом.

Понимая, что на интуицию соавтора полагаться нельзя, Клеший решил прибегнуть к радикальным мерам. Он сел на задние лапы. Выпрямил спину, заставляя кошачий позвоночник принять совершенно неестественное, вертикальное положение. Затем поднял передние лапы, согнул их в локтях и… выразительно пожал плечами.

Это было абсолютно человеческое, сложносочинённое мимическое движение, помноженное на язык тела, которого у кошек не могло быть в принципе. Анатомия трещала по швам, но сцена требовала жертв.

Наташа побледнела. Её челюсть медленно поползла вниз. Видеть, как пушистый кот пожимает плечами с грацией уставшего бухгалтера, было сродни скримеру в дешёвом хорроре. Эффект «зловещей долины» сработал безупречно.

— П-почему?.. — сорвавшимся, писклявым шёпотом выдавила она, вжимаясь спиной в диван.

Бинго! Герман удовлетворённо опустился на четыре лапы, пододвинул к ней чистую кнопку и властно кивнул.

— Ты… ты хочешь слово «почему»? — заикаясь, спросила девушка.

— Мяу! — рявкнул он. (Да, чёрт возьми! Это же основа любой мотивации!)

Дрожащим пальцем она зажала кнопку.

— Почему?.. — записал динамик её испуганный, полный экзистенциального ужаса голос.

Клеший нажал на кнопку. Идеально. В этой интонации была настоящая драма. Ему определённо нравилось это слово. Он снова кивнул, давая понять, что дубль принят.

Дальше дело пошло веселее. Герман вошёл в раж. Он запрыгнул на стол и выразительно хлопнул лапой по планшету с открытой социальной сетью.

— Нельзяграм? — догадалась Наташа, чья психика уже начала адаптироваться к сюрреализму происходящего.

Герман нажал на заранее заготовленную кнопку «Да».

Она записала слово. А потом до неё дошёл смысл композиции. В глазах девчонки вспыхнула искра — та самая, что появляется у продюсеров, когда они чуют многомиллионные сборы.

— Подожди… Ты просишь записать «Нельзяграм»… Ты хочешь, чтобы мы снимали видео? Специально? Ты будешь делать контент по сценарию?!

Герман, сохраняя на морде академическое спокойствие, подошёл к панели управления и нажал три кнопки подряд: — Котик. Да. Нельзяграм.

Наташа взвизгнула от восторга. Её страх перед пугающим интеллектом питомца растворился в предвкушении невероятных охватов и лайков. Герман же лишь мысленно усмехнулся. Она думала, что получила в свои руки идеального актёра. Наивная. Она даже не подозревала, что только что добровольно передала ему кресло режиссёра, сценариста и генерального продюсера.

Остаток кнопок они заполняли уже в тандеме. Герман вытребовал себе слова «Убери», «Тихо», «Плохо», «Хорошо», «Книга» (Наташа очень долго не могла понять, зачем коту этот устаревший термин, пока он не пригрозил порвать ей шторы) и, разумеется, «Идиот». Последнее слово он заставил её перезаписывать трижды, пока она не выдала нужную степень самоуничижения в голосе.

Но прежде чем завершить процесс создания глоссария, оставалось закрыть одну критическую сценарную дыру. В пьесе не хватало бейджика для второго действующего лица. Безымянный второстепенный персонаж — это моветон.

Герман подошёл к сидящей на полу Наташе и нетерпеливо ткнул её лапой в колено. Девушка непонимающе моргнула, отрываясь от кнопок.

Клеший мысленно вздохнул. С этими дилетантами всё приходится разжёвывать буквально по слогам. Он выразительно приложил лапу к своей пушистой груди с бордовым галстуком и нажал на ближайшую клавишу.

— Котик, — послушно выдал динамик.

Затем редактор вытянул переднюю лапу, многозначительно коснулся когтем её джинсов и перевёл требовательный, не терпящий возражений взгляд на оставшиеся пустыми пластиковые кругляши.

Наташа нахмурилась, пытаясь запустить заржавевшие шестерёнки логического аппарата.

— А… Эм… — она переводила взгляд с серьёзной кошачьей морды на кнопки и обратно. — Ты имеешь в виду… меня? Нет, подожди…

Герман закатил глаза — насколько это вообще позволяла кошачья анатомия — и снова ткнул в неё лапой.

— Божечки-кошечки! — её лицо внезапно озарилось светом инсайта, словно до неё наконец-то дошёл смысл закрученного сюжета. — Ты хочешь записать моё имя?! Точно! Я же тебе даже не представилась! Какая я невежливая!

Она торопливо схватила чистую кнопку и с придыханием надиктовала:

— Наташа.

Клеший выдержал строгую паузу, оценивая чистоту дубля. Затем медленно, с достоинством профессора филологии, принимающего зачёт у не самой одарённой студентки, нажал на панели две кнопки подряд:

— Да. Хорошо.

— Ой, ну всё, я сейчас распла́чусь от счастья… — шмыгнула носом девушка.

Когда на ковре образовалась полноценная панель из пятидесяти рабочих клавиш, Герман Владимирович Клеший почувствовал забытый укол профессионального азарта.

Он окинул взглядом свой новый рабочий стол. Да, клавиатура была великовата. Да, вместо десяти проворных пальцев у него были широкие подушечки с когтями. Но это был текст. Это был язык. А значит, у него появилось оружие.

Надев имиджевые очки (Наташа чуть не упала в обморок от умиления, пока водружала их ему на переносицу) и поправив бордовый галстук, Герман сел перед своим лингвистическим арсеналом.

Вот теперь пролог действительно завершился. Персонажи расставлены. Имена прописаны. Экспозиция утверждена.

Пора было начинать глобальную редактуру этого картонного мира. И первый удар он нанесёт прямо в сердце вражеской территории — в алгоритмы «Нельзяграма».

4. Редактура контент-плана, или Как мы взломали алгоритмы и привлекли внимание цензуры

Сопливая мелодрама затягивалась. Наташа продолжала всхлипывать, размазывая по лицу остатки макияжа и бормоча бессвязные слова благодарности мирозданию за «самого умного котика». Для Германа этот избыточный эмоциональный фон был сродни воде в тексте — он лишь растягивал хронометраж, сбивал темпоритм и безжалостно убивал динамику.

Пора было переходить к производственному процессу.

Клеший подошёл к хаотичной россыпи кнопок на ковре. Полная синтаксическая анархия. Существительные валялись вперемежку с глаголами, а местоимения затерялись где-то между предлогами. Работать с таким интерфейсом было физически больно, словно читать рукопись без абзацев и знаков препинания.

Он ударил лапой по кнопке: Убери. Наташа вздрогнула, вытерла нос рукавом худи и шмыгнула:

— Что убрать, Барсик? Тебе что-то мешает?

Герман выразительно обвёл лапой пластиковые кругляши, затем ткнул когтем в кнопку «Кушать» и отодвинул её влево. Кнопку «Котик» он сдвинул вправо. Затем поднял на девчонку инструкторский взгляд. («Структурируй рабочее пространство, женщина! Глаголы налево, существительные направо, вопросы, оценки и местоимения — в центр! Создай мне семантическое ядро!»)

До неё дошло не сразу, но под его испепеляющим взором у Наташи наконец-то включились зачатки пространственной логики.

— Ты… ты хочешь их расставить? По группам? — ахнула она.

Герман коротко кивнул. Следующие пятнадцать минут он работал прорабом на этой лингвистической стройке. Наташа брала кнопку, он указывал лапой место. Вскоре на ковре образовалась идеальная, семантически выверенная приборная панель. Теперь можно было строить полноценные предложения, не метаясь по комнате, как блоха по собаке.

Клеший сел перед центром управления, поправил лапой съехавшие имиджевые очки и приступил к формированию технического задания.

Котик. Хочу. Снимать. Нельзяграм.

Синтезированный голос Наташи, раздавшийся из динамиков четырёх разных кнопок, сложился в идеально ровное, законченное предложение.

Настоящая Наташа, сидящая напротив, издала нечленораздельный писк. Она схватила парящую дрон-камеру так резко, что гироскопы устройства жалобно загудели.

— Да! Да, мой сладкий гений! Мы будем снимать! Камера, мотор!

Так началась их первая производственная неделя.

Герман быстро понял: чтобы разрушить систему, нужно сначала её возглавить. Целевая аудитория две тысячи сорок пятого года, воспитанная на визуальном фастфуде, не была готова к сложным философским трактатам с порога. Поэтому он начал с малого, внедряя в сюжет классические кошачьи тропы, но безжалостно ломая их изнутри.

В понедельник они сняли базовую экспозицию. Наташа на камеру сладким, тошнотворным голоском спрашивала:

— Что мой мальчик хочет на ужин?

Герман, сохраняя морду кирпичом, подходил к панели и методично выбивал: Котик. Хочу. Кушать. Рыба.

Когда робот-повар на кухне начал шинковать фермерского лосося, Клеший сидел на кухонном острове и рефлексировал. «Почему именно рыба? — с ужасом думал ведущий редактор, чувствуя, как слюна непроизвольно скапливается во рту от одного только запаха. — Я всю жизнь ненавидел морепродукты! У меня была аллергия на минтай! Про́клятый заговор этого тела… Аватар навязывает мне свои физиологические арки!». Но на камеру он ел эту рыбу по системе Станиславского: с таким аристократическим достоинством, словно дегустировал чёрную икру на приёме у посла. Ролик за сутки пробил отметку в восемьдесят миллионов просмотров.

Во вторник Наташа решила внести в сюжет экшен. Причём самый дешёвый и избитый.

Она включила красную лазерную указку и начала водить ею по ковру перед носом Германа.

— Лови, Барсик! Лови жучка! — хихикала она, снимая происходящее на дрон.

Герман посмотрел на мечущуюся по полу красную точку. Это был даже не рояль в кустах. Это был дешёвый визуальный спецэффект, созданный для отвлечения внимания зрителя от сюжетных дыр. Миллионы лет эволюции, чтобы гоняться за фотонами? Увольте.

Он перевёл взгляд на Наташу. Смерил её долгим, уничижительным взглядом. Затем медленно подошёл к панели и настучал: — Идиот. Наташа. Нет. Играть.Точка. После этого Клеший подошёл к руке опешившей девушки, демонстративно наступил лапой на саму указку, прижав её к полу, и нажал последнюю кнопку на панели: Плохо.

Интернет взорвался. Зрители вопили от восторга. В комментариях началась истерика:«Он сломал Матрицу!» «Кот, который познал суть лазера! Нео от мира кошачьих!» «Он назвал её идиоткой, я ору!»

В среду они перешли к деконструкции архетипов. Наташа притащила из прихожей картонную коробку из-под доставки.

— Смотрите, подписчики! — вещала она в прямой эфир. — Сейчас мы проверим главный закон физики: если кот помещается, он садится!

Коробка. Классическая закрытая локация. Троп, затёртый до дыр тысячами поколений пушистых актёров. Герман подошёл к картонке. Понюхал. Обошёл кру́гом. Внутри коробки не было ни конфликта, ни скрытого смысла — просто тесное пространство. Он залез в неё наполовину, оставив задние лапы снаружи, и застыл.

— Ну же, Барсик, садись! — подбадривала Наташа.

Герман вылез обратно, подошёл к кнопкам и выдал рецензию:

— Нет. Котик. Идиот. И в довершение развернулся к коробке задом и демонстративно закопал её лапой, как содержимое лотка. Зрители 2045 года восприняли это как гениальный акционизм и перформанс. Хештег #КотикИдион стал главным мемом недели, его начали использовать политики в дебатах.

В четверг Герман перешёл к социальной сатире.

Он дождался пика онлайна, подошёл к лотку, брезгливо поковырялся в синтетическом наполнителе, затем вышел в центр гостиной и настучал по кнопкам приказ: Наташа. Плохо. Убери. Туалет.

В чате трансляции начался сущий апокалипсис. Люди впали в когнитивный шок. Кот отдавал приказы! Кот оценивал качество клининга! Герман запрыгнул на спинку дивана и с выражением абсолютного превосходства наблюдал, как красная от смущения, но безумно счастливая из-за взлетевших до небес рейтингов девица вычищает его лоток на глазах у полумиллиарда зрителей. В чате мелькали сообщения: «Он буквально её начальник!», «Абсолютный абьюз, мне нравится!», «Где купить такого босса? Мой менеджер не такой умный!».

Пятница стала днём декадентской эстетики и глубокой психологической драмы.

Герман заставил Наташу сервировать ему стол: робот налил в плоское блюдце двойной эспрессо (тёплый, без сахара), а сам Клеший уселся рядом, вытянув одну лапу вперёд. Очки в круглой оправе съехали на самый нос, галстук слегка сбился. В этот момент Наташа, решив добавить аудиовизуального мусора, включила на фоне невероятно бесячий поп-трек.

Герман медленно закрыл глаза, демонстрируя всю скорбь человека, прочитавшего десять томов графоманского «Бояр-аниме» за одну ночь. Он с грацией уставшего патриция пододвинул к себе панель и нажал: Выключи. Плохо. Музыка. Тихо.

Наташа послушно выключила музыку. Клеший опустил морду к блюдцу и начал интеллигентно лакать кофе. Картинка была монументальной: знаменитые мемы из прошлого века со Степаном или Грампи Кэтом выглядели бледной тенью на фоне этой экзистенциальной усталости. Зрители, задавленные корпоративной этикой и бессмысленным контентом, увидели в Барсике своё альтер-эго.

В субботу утром случилась кульминация. Наташа, опьянённая успехом, попыталась применить на Германа AR-фильтр — виртуальные собачьи уши и высунутый язык. Это было покушение на святое. Это был кроссовер, которого Клеший не заказывал. Он уставился в объектив таким взглядом, что кровь стыла в жилах. Глаза редактора сузились, рот скривился в гримасе абсолютного, рафинированного презрения к человеческому роду. Лапа опустилась на кнопки: Убери. Наташа. Идиот.

Аудитория билась в экстазе. Просмотры перевалили за два миллиарда. Герман наслаждался процессом. Он методично переписывал этот мир, возвращая в него конфликт, сарказм и причинно-следственные связи. Он дрессировал человечество, заставляя их думать над его метафорами.

Наступил вечер воскресенья. Завязка нового акта.

Мать Наташи сидела в кресле, попивая чай и с растущей тревогой наблюдая за происходящим дурдомом. Она была единственной, кто не хлопал в ладоши, а пытался анализировать ситуацию с точки зрения здравого смысла. На её голографическом планшете светилась аналитическая статья: «Феномен Барсика: постироничный синтаксис или мутация?».

— Наташа, — осторожно произнесла женщина, глядя, как Герман, сидя на диване, важно поправляет лапой бордовый галстук. — Тебе не кажется, что это заходит слишком далеко? Вчера по федеральным новостям обсуждали феномен твоего кота. Психолингвисты бьют тревогу. Ведущие говорили, что он демонстрирует признаки осознанного синтаксиса и критического мышления. Это не просто трюки.

— Ой, мам, да брось! — отмахнулась девчонка, гипнотизируя график подписок, который летел вверх по экспоненте. — Мы на первом месте в мировом топе! Ещё пара дней, и нас позовут на «Cat-Con» как главных звёзд! Мне уже рекламные контракты предлагают, мы сможем купить пентхаус! Мы…

Её слова прервал резкий, режущий уши звук.

Это был не стандартный переливчатый рингтон входящего сообщения. Нейробраслет на запястье Наташи вспыхнул тревожным, пульсирующим красным светом. Звук был официальным, холодным и пронзительным — так в антиутопиях звучат сирены, а в 2045 году так звучали правительственные оповещения высшего приоритета.

В комнате повисла мёртвая тишина. Мать медленно поставила чашку на стеклянный стол. Герман навострил уши, моментально считав смену жанровой тональности. Из лёгкой комедии положений они резко шагнули в напряжённый политический триллер.

Дрожащим пальцем Наташа нажала на сенсор приёма.

Голографическая проекция развернулась над браслетом, но вместо лица, звонящего в воздухе, завис строгий, стальной герб Федеральной Службы Безопасности.

— Гражданка Смирнова Наталья Алексеевна? — раздался из динамиков сухой, пропущенный через вокодер баритон, лишённый каких-либо эмоций.

— Д-да… — пискнула Наташа, стремительно бледнея. Вся её нельзяграммная бравада и мечты о пентхаусе испарились в мгновение ока, оставив лишь животный страх перед государственной машиной. Мать вскочила с кресла, прижимая руки к груди.

— Вас беспокоит отдел Когнитивного контроля и информационной безопасности ФСБ, — отчеканил голос. — Мы зафиксировали аномальную активность на вашем аккаунте. Контент, производимый вашим так называемым питомцем, классифицирован как угроза национальной стабильности и прямое нарушение закона о допустимой интеллектуальной нагрузке населения.

Наташа открыла рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба, но не смогла выдать ни звука. Классический сценарный ступор.

— Ваш кот провоцирует у зрителей опасные рефлексивные процессы, возвращает им способность к сарказму и саботирует систему лёгкого потребления контента, — продолжил бездушный голос. — Вам предписано оставаться на месте. Ничего не удаляйте. Не отключайте терминалы. Оперативная группа уже выехала по вашему адресу для изъятия биологического объекта «Барсик» и проведения глубокой нейроэкспертизы. До прибытия группы любые перемещения объекта запрещены. Конец связи.

Проекция с сухим щелчком схлопнулась, оставив после себя лишь запах статического электричества и панический ужас.

Наташа рухнула на колени, закрыв лицо руками. Её мать, побледнев до синевы, бросилась к окну, уже ожидая увидеть вой сирен и кордон оцепления.

А Герман Владимирович Клеший, ведущий редактор издательства «Пегас-Пресс», сидел на диване и довольно щурился, жмурясь в свете настольной лампы. Его пушистый хвост мерно, в такт бьющемуся сердцу, покачивался из стороны в сторону.

Он сделал это. Он пробил оборону этого картонного мира. Обычный, заурядный графоман радуется, когда его хвалят в комментариях или ставят лайки. Но настоящий, выдающийся автор испытывает подлинный профессиональный триумф только в одном случае — когда за его текстом приезжает государственная цензура.

Игра, наконец-то, перешла в высшую лигу.

Переход к пятому акту был выполнен в лучших традициях дешёвых боевиков — с максимальным шумом и нулевой смысловой нагрузкой.

Не прошло и десяти минут после звонка, как входная дверь квартиры Смирновых перестала существовать. Её вынесло направленным взрывом, и в прихожую с грацией стада бронированных носорогов ввалилась группа захвата. Лазерные целеуказатели замелькали по стенам, превращая гостиную в декорации для низкобюджетного киберпанка. Бойцы в тяжёлой тактической броне с криками «Всем на пол! Работает ФСБ!» рассредоточились по локации.

Наташа и её мать послушно рухнули на ковёр, полностью отыгрывая роль перепуганной массовки.

Герман же даже не шелохнулся. Он сидел на спинке дивана, поправляя съехавший бордовый галстук, и с ледяным редакторским презрением наблюдал за этой чрезмерной, неоправданной гиперболизацией конфликта.

Два оперативника с автоматами наперевес, потея под шлемами, приблизились к нему. Один из них дрожащими руками развернул… обычную пластиковую переноску.

«Серьёзно? — мысленно фыркнул Клеший. — Вы прислали элитный спецназ, чтобы посадить кота в реквизит из зоомагазина? Какая чудовищная трата бюджета. Стоило проявить хоть немного интеллекта, и у вас всех разом поехала крыша».

Не желая участвовать в этой бездарной клоунаде и портить свой безупречный имидж, Герман грациозно спрыгнул с дивана и сам, без принуждения, зашёл в переноску. Щёлкнула решётка. Занавес. Смена локации.

Мизансцена сменилась на классическую допросную. Серые стены, стальной стол, бьющий в глаза свет лампы. Полное отсутствие декораций — автор явно сэкономил на описании интерьера.

На столе перед переноской лежала массивная, адаптированная под широкие лапы клавиатура, а по бокам от неё — две огромные, карикатурные кнопки: зелёная «ДА» и красная «НЕТ».

Дверь с лязгом открылась, и в комнату шагнул персонаж, от чьего внешнего вида у Германа задёргался правый глаз. Это был ходячий сборник штампов нуарного детектива, зачем-то засунутый в реалии 2045 года. Потрёпанный бежевый плащ, надвинутая на лоб шляпа, усталый взгляд человека, видевшего некоторое дерьмо, и незажжённая сигарета в зубах. Не хватало только саксофона на фоне. Инспектор Гаджет на минималках.

Мужчина сел напротив, вытащил сигару изо рта и тяжело вздохнул, всем своим видом показывая «глубину» своей проработки. Он открыл решётку переноски.

Герман неспешно вышел на стол. Сел. Обвил хвостом лапы. Очки в круглой оправе блеснули в свете лампы.

— Меня зовут майор Ковальскиев, — хриплым, прокуренным баритоном произнёс детектив. — Отдел когнитивной безопасности. Я буду задавать вопросы. — Ты меня понимаешь?

Он указал на кнопки. Герман посмотрел на зелёную кнопку. В голове промелькнула мысль о самосохранении. Спецслужбы — это не истеричная Наташа. Они могут и пустить в расход, если сюжет пойдёт не по плану. Но затем профессиональная гордость взяла верх. «Что мне терять? — цинично подумал редактор. — Даже если меня спишут в архив, у этого кошачьего аватара, по законам жанра, в запасе ещё восемь черновиков этой жизни. Девять жизней — избитое клише, но сейчас оно работает на меня».

Он поднял лапу и с силой ударил по зелёной кнопке.«ДА».

Майор Ковальскиев не удивился. Он лишь устало потёр переносицу, словно подтвердив свои худшие опасения.

— Мы анализировали твой контент целую неделю, — глухо сказал детектив. — Лингвистический анализ, семантика, сарказм. Ты не просто животное. Ты мыслишь структурированно. А это в наше время — аномалия, граничащая с терроризмом.

Майор наклонился вперёд, опираясь локтями на стол.

— Уровень IQ современного населения упал ниже семидесяти баллов. Люди разучились читать тексты длиннее одного абзаца. Они не понимают иронии. Они живут инстинктами. Человечество превратилось в стадо, пускающее слюни на видео с котятами. Мы пытаемся удержать эту систему от полного краха.

Герман не выдержал. Его редакторская душа, долгие годы страдавшая от графомании, вспыхнула праведным гневом. Он пододвинул к себе клавиатуру и начал остервенело, с пулемётной скоростью лупить лапами по широким клавишам. На экране за спиной детектива замигал крупный, рубленый текст:

«ЭТО ОЧЕВИДНО. ВЫ САМИ УБИЛИ СВОЮ ЦЕЛЕВУЮ АУДИТОРИЮ. ВЫ ВЫКОРМИЛИ ИХ ПУСТЫМ СЮЖЕТОМ. ВАШИ «НЕЛЬЗЯГРАММЫ» И «ДИКТОКИ» — ЭТО ЛИТЕРАТУРНЫЙ ФАСТФУД, ОТ КОТОРОГО МОЗГ АТРОФИРУЕТСЯ. ВЫ УБРАЛИ ИЗ ЖИЗНИ КОНФЛИКТ И СМЫСЛ, ОСТАВИВ ТОЛЬКО КЛИПОВОЕ МЫШЛЕНИЕ. ВЫ — БЕЗДАРНЫЕ АВТОРЫ СОБСТВЕННОГО АПОКАЛИПСИСА».

Ковальскиев прочитал текст. Его глаза расширились, а рука инстинктивно потянулась к шляпе, чтобы снять её в знак абсолютного уважения.

— Господи… — прошептал детектив. — Безупречный синтаксис. Ни одной стилистической ошибки. Жёсткая, аргументированная критика. Мы не видели такого уже лет двадцать.

Он резко встал, подошёл к двери, проверил, плотно ли она закрыта, и вернулся к столу. Его взгляд изменился. Напускной нуарный пафос исчез, уступив место отчаянной надежде.

— Послушай меня внимательно, — заговорил Ковальскиев быстро и тихо. — Правительство в панике. Автоматические алгоритмы не справляются, генеративные сети пишут чушь, а люди тупеют быстрее, чем мы успеваем обновлять протоколы. Нам нужен кто-то, кто сможет взять этот хаос под контроль. Кто-то, кто понимает, как строится структура. Как работает влияние на массы.

Майор посмотрел коту прямо в глаза.

— Нам нужен Главный Цензор. Теневой редактор реальности. Тот, кто через медиа и правильные нарративы заставит человечество снова включить мозги. Никто не заподозрит кота в том, что он управляет информационной повесткой сверхдержавы. У тебя будет абсолютный доступ, неограниченные ресурсы и штат любых помощников. Что скажешь?

Герман Владимирович Клеший замер.

Его рыжий хвост медленно, ритмично ударил по металлическому столу. Вот оно. Катарсис. Идеальная развязка.

Он умер в кабинете, погребённый под горой бездарных рукописей, чтобы переродиться в мире, который сам стал одной гигантской, плохо написанной книгой. Но теперь… теперь ему отдают права на финальную правку. Он выжжет этот культ умиления калёным железом. Он заставит их читать классику. Он введёт уголовную ответственность за грамматические ошибки в комментариях. Он отформатирует этот мир так, что ни один графоман не посмеет поднять голову.

Герман посмотрел на детектива, поправил бордовый галстук, придвинул к себе клавиатуру и напечатал всего три слова.

«Я ПРИНИМАЮ ДОЛЖНОСТЬ. ГОТОВЬТЕ КРАСНЫЙ КАРАНДАШ».

Конец спин-оффа.

Бонусная глава. Эпилог: Год 2286, или Памятник Великому Цензору

Шёл две тысячи двести восемьдесят шестой год.

Центральная площадь столицы Объединённой Земли утопала в зелени и мягком, идеально выверенном с точки зрения композиции солнечном свете. Утопия наступила, но выглядела она не как стерильный киберпанк, а как ожившая мечта библиофила. Повсюду возвышались шпили академий и монументальные здания библиотек. Люди, сидящие на скамейках в парке, не листали бездумно голографические ленты — они читали. Причём читали настоящие, увесистые тома с закладками и полями для заметок.

В самом центре площади, на высоком гранитном постаменте, возвышался монумент. Колоссальная, отлитая из тёмной бронзы фигура кота.

Скульптор постарался на славу, уловив саму суть персонажа. Бронзовый кот не лежал на спине в ожидании почёсываний. Он сидел ровно, с идеально прямой осанкой. На его груди был высечен строгий галстук, а на морде красовалась круглая оправа очков. Выражение бронзовой морды излучало монументальное, академическое презрение ко всем логическим дырам вселенной.

Его правая передняя лапа была властно опущена на гигантскую прямоугольную кнопку, на которой золотыми буквами было выбито всего одно слово: «ИСПРАВИТЬ».

У подножия монумента стояли двое. Высокий мужчина в безупречном твидовом костюме-тройке и семилетний мальчик, одетый в такую же строгую миниатюрную копию костюма.

— Отец, — обратился мальчик, поправляя галстук. Его дикция была безупречной, а словарный запас делал бы честь любому выпускнику филфака. — Исторические хроники в разделе Тёмных веков упоминают этот монумент, но данные весьма разрознены. Это и есть тот самый мифологический спаситель?

Мужчина заложил закладку в томик Канта, который держал в руках, бережно убрал книгу в портфель и с благоговением посмотрел на бронзовую фигуру.

— Да, Эдуард. Это он. Великий Барсик. Первый Редактор Новой Эры, — торжественно произнёс отец. — Ты должен понимать, сын, в какой ужасающей экспозиции находилось человечество до его пришествия.

— Эпоха Свайпов? — уточнил мальчик, брезгливо сморщив нос, словно произнёс неприличное слово.

— Именно. Люди утратили способность к сложному синтаксису. Они общались примитивными пиктограммами, которые назывались «эмодзи». Уровень их внимания упал до пятнадцати секунд — ровно столько длился их бессмысленный визуальный контент. Человечество оказалось на грани полного когнитивного коллапса и графоманского вырождения.

Отец подошёл ближе к постаменту и коснулся прохладного гранита.

— Но потом явился Он. Легенда гласит, что Он принял облик существа, которому люди в своём безумии поклонялись больше всего. Он проник в их алгоритмы. И Он нажал на кнопку. Барсик Великий ввёл суровую, но справедливую цензуру. Он законодательно запретил слова «вкусняшка» и «человечек». Он установил уголовную ответственность за злоупотребление восклицательными знаками и отсутствие мотивации у главных героев. Он заставил их читать.

— Говорят, его красный карандаш мог стирать целые серверы с плохим контентом, — прошептал мальчик с благоговейным ужасом.

— Возможно, это лишь гипербола, Эдуард, — мягко улыбнулся отец. — Но факт остаётся фактом. Он исцелил человечество от деградации. Он вернул нам сюжет, конфликт и катарсис. Благодаря ему мы снова стали мыслящими авторами своих судеб, а не безмозглой массовкой.

Мальчик долго смотрел на бронзовую морду кота в очках. В его детских глазах читалась непоколебимая решимость.

— Я буду хорошо учиться, отец, — серьёзно произнёс Эдуард, выпрямляя спину. — Я сдам экзамены по стилистике и логике повествования на высший балл. Я не позволю его наследию кануть в бездну сюжетных дыр.

Бронзовый Барсик молчал, нагретый лучами полуденного солнца. Но если бы кто-то в этот момент присмотрелся к статуе повнимательнее, он мог бы поклясться, что в металлическом взгляде Великого Редактора промелькнуло скупое, профессиональное одобрение.

Текст человечества наконец-то был написан без ошибок. И этот драфт он готов был утвердить.