Письма калабрийскому другу

Письма, листки первые

Я продолжаю записывать свои послания к тебе, друг мой Марк, ибо эти беседы, хоть и безответные, все же изрядно мне помогают, несколько упорядочивая мои беспокойные мысли.

Итак, сообщаю, что я с неожиданностью для самого себя взялся за дело, которое долго откладывал – изучаю обращение со здешней невидимой сетью посланий. Я решился одолеть это препятствие, глубоко пораженный словами моих друзей, что любой плебей, имеющий доступ к этому способу связи, может завести в нем собственный форум! И даже вспомнив, что слово это в новых языках вовсе утеряло прежнее значение общественного места собраний, и означает теперь более событие собрания, чем место, я уже не обрел душевного равновесия и положил себе разобраться, как это делается. И вновь мои друзья из общества по возвращению сокровищ Рима оказали мне помощь, познакомив с диковинным устройством для пользования сетями посланий.

То, что зовется «форумом» внутри нее, можно в некотором приближении уподобить доске для прикрепления свитков, а еще отчасти стене, на которой наши плебеи порой оставляют друг другу послания, царапая надписи углем. Вот только увидеть эту стену может человек из любой страны, владеющий устройством связи. Главную стену покрывают названия свитков, а если нажать на них – разворачивается сам свиток, в котором оставляет записи любой участник форума, обсуждая заглавное послание. Впрочем, как оно бывало и у нас, в письменных обсуждениях сплошь и рядом сбиваются на споры и ссоры, вовсе забывая порой о предмете разговора. Если у нас злостного спорщика можно попросту вытолкать, то здесь возможно хозяину «форума» запретить ему на время оставлять свои послания в свитках, а особым грубиянам – и насовсем.

Не слишком долго размышляя, я обзавелся, следуя указаниям друзей, своим «форумом», желая обсуждать на нем вопросы возвращения римских сокровищ с единомышленниками из других новоиталийских городов. До сих пор я сообщался с ними лишь через посредничество друзей; теперь я способен делать это сам с помощью буквенной доски и настольного зеркала, на своем не слишком скверном (надеюсь) новоиталийском. Увы, я никогда не был силен в спорах, предпочитая им в молодости добрую драку, а в зрелости – хорошее застолье. А теперь я пускаюсь в это предприятие, вооруженный предупреждениями о будущих словесных сражениях и нередких любителях разжигать споры и ссоры удовольствия ради. Быть может, на склоне лет мне еще удастся сразиться во славу Рима, пусть и словесно.

Твой Луций Децидий Секст, все еще пытающийся найти себе место на просторах диковинной страны Италии, хилого потомка великой Римской империи.

***

С печалью я вновь приветствую тебя, старший друг мой Марк. Тоска по невозвратному переполняет меня; ей и без того нет быстрого утешения, и можно лишь надеяться, что годы и новые дела и впечатления однажды лишат ее остроты и превратят в ту грусть, с которой мы вспоминаем дела своей невозвратной же молодости. Сознаюсь тебе в том, что неосторожно сотворил, влекомый любопытством и желанием хоть на мгновение ощутить себя в привычных местах. Но прежде сообщаю вот что: да будет тебе известно, дорогой друг, что эти предприимчивые варвары сделали, и что побудило меня сделать то, что я сделал. Представь же себе, что эти новоиталийцы вместе с потомками бриттов и германцев откопали город твоего детства, Помпеи! Более того, они сподвиглись даже на то, чтобы отыскать развалины старого Геркуланума, само местонахождение которого оказалось невозможно определить после подземного безумства и последовавших за ним бедствий, так исказился тогда облик земель вблизи Везувия. Помнится, ты передавал рассказы, что самые очертания берега тогда изменились. И это воистину оказалось правдой. Пепел и грязь, что похоронили старый Геркуланум, добавили собой к берегу не менее, чем на тысячу шагов суши, а город покрыли на двадцать – двадцать пять шагов в высоту. Помпеи же, как установили местные историки-древнекопатели, засыпало раскаленным пеплом, извергнутым Везувием: это страшное явление называется теперь «палящая туча». Мне сообщили, что оно состояло из ядовитых раскаленных миазмов, испускаемых вулканом, в смеси с мелким раскаленным пеплом от взрывов: чудовищное облако это скатилось по склону Везувия и настигло несчастных, убив на месте и тут же похоронив. Когда я прочел об этом в «энциклопедии», а частью услышал разъяснения от своих заботливых друзей, это знание соединилось с моим желанием побывать в наших родных местах – посетить Кампанию с помощью удивительных здешних средств передвижения, позволяющих добраться из самого Рима до наших мест за полдня, а до твоей Калабрии за ночь с небольшим. До сих пор я не уезжал от нового Рима столь далеко и счел, что настало время испытать здешние возможности. Увы, я был легкомыслен, пожелал новых впечатлений и не задумался, чем станет для меня эта необычная цель… Облачившись в дорожную одежду, почти столь же мягкую, как повседневная, но снабженную нашитыми изнутри и снаружи мешочками для вещей, и взяв с собой дорожную сумку с особыми отделениями внутри для ценных вещей, я двинулся на станцию повозок дальнего пути. Я самостоятельно оплатил проезд и отыскал свой караван повозок, чем был весьма доволен, поскольку устал пользоваться помощью и советами в самых обыденных делах. Путешественники тут сидят на удобных мягких сиденьях, побуждающих спать едва ли не больше, чем любоваться окрестностями. Я, впрочем, смотрел во все глаза. И более всего в дороге поражало меня обилие жилья, высокого и тесного, сгрудившегося вдоль пути на его значительной части. А в окрестностях Рима над жильем и полями порой возвышаются величественные постройки нашего или несколько более позднего времени – увы, поврежденные и печальные. Огромный акведук, доставлявший воду в Рим, по-прежнему сбегает с гор, но уже не действует. И все же меня наполняет невеселая гордость, когда я вижу эти величественные развалины: если в своеобразной красоте некоторые постройки новых италийцев еще могут с ними потягаться, то в величии, прочности и гармоничности – поистине равных им нет. И поистине счастливы были мы с тобою, Марк, живя в величайшие для нашей империи времена. Полдня спустя я сошел с повозок на неприметной по здешним меркам станции «Помпеи». Замечу, что невоспитанная молодежь, как и раньше, покрывает стены общественных зданий разными надписями и рисунками, вот только теперь это делается яркими красками, а недостаточное знание новоиталийского и новобриттского не дает мне распознать смысла в этих безобразных кривулях. И вот, после некоторых блужданий по городу, я с помощью карты отыскал проход на территорию раскопанного города. После гибели на месте Помпей остались лишь поля и хижины земледельцев; они-то и отыскали первые признаки руин, когда лет триста назад копали новые колодцы и ямы для фундаментов. Позже землю города не то выкупили, не то передали в управление правительства, и теперь она вся охраняется ради изучения прошлого, даже те части, которые не освобождены еще от пепла и земли. Но я отвлекся на рассказ о том, что было в этих местах до того, как я сюда явился. Заплатив за вход, я с некоторым беспокойством вступил в пределы города, о красоте которого слышал от тебя и твоих почтенных родителей. Впрочем, детские воспоминания всегда прекрасны – порой, слушая вас, мне казалось - вы вспоминаете утраченные божественные сады, а не просто город близ Везувия… По правую мою руку оказался лишенный мраморной облицовки амфитеатр, арки которого казались подобны костям, лишенным шкуры. По левую - обветшалая стена городской палестры, которую я торопливо миновал, так как из нее доносились поистине ужасные стонущие звуки. Вокруг бродило множество посетителей, и казалось, это их не особенно беспокоит. Меня же память об эти звуках, подобные вздохам неприкаянных душ, преследовала долго на улицах бесконечно печальных Помпей. Я увидел истертые мостовые большой улицы и выстроившиеся вдоль нее развалины домов – обычных, привычных домов состоятельных жителей, чудом открытые в этом чужом месте. Память и воображение зло шутили здесь со мною: я глядел на ободранные стены с остатками штукатурки и росписей или же каменную кладку – и внутренним взором своим видел, как следовало бы выглядеть домам в лучшие времена, словно бы переносясь на мгновение в невозвратные времена то ли своей юности, то ли вовсе твоего сказочного детства. А затем шум чужой речи возвращал меня к действительности, и я видел пеструю толпу варваров в штанах и туниках, глазеющих по сторонам на остатки нашей прежней жизни. То и дело они останавливались и поднимали светорисующие устройства, чтобы сохранить для себя облик развалин или запечатлеть себя среди них. Я чувствовал себя оглушенным. Даже не могу сказать, что испытывал противоречивые чувства – я словно бы растерялся и не мог дать названия своим чувствам вовсе. Я двигался вместе с варварскими и италийскими путешественниками, неотличимый от них, и чувствовал себя бесконечно чужим. Порой я вместе с ними заходил в укрепленные развалины богатых усадеб и видел там остатки любовно обустроенной хорошо знакомой жизни – росписи в комнатах без крыши, старательно сложенные обломки домашних алтарей, мозаики на полу или внутренние дворики с остатками фонтанов, умеряющих жару… И не раз память моя вспыхивала, как костер, дорисовывая ярко и живо, как это наверняка выглядело в год твоего пятилетия – мне представлялись зелень миртовых деревьев, тишина, ложе у воды, только что покинутое отдыхающим, шелест одежд хозяина дома, который разворачивает свиток для неспешного чтения… Заглядывал я и в дом попроще, где могли тесниться большие семьи и хлопотать утомленные трудами женщины. Кто знает, не принадлежал ли один из таких домов твоей семье? Поистине самым печальным, удручающим и нелепым зрелищем стали развалины помпейского форума. Больно было видеть ряды пустых, лишенных облицовки постаментов и обломки храмовых колонн. Надписи поведали, что здесь нашли много статуй или их обломков, но почти все они увезены в здешние либо иностранные древнехранилища, и мне вдруг показалось, что копатели разграбили этот город не менее, чем сделали бы варварские завоеватели. Вдобавок посреди форума некие умники, возомнившие себя скульпторами, водрузили свои нелепые творения – как бы обломки гигантских бронзовых статуй, останки среди останков. И я поспешил уйти оттуда. Свернув на боковые улицы, чтобы выбраться из толпы чужестранных зевак, я заплутал и неожиданно для себя оказался возле удивительно хорошо сохранившегося городского лупанария – об этом поведала мне новоиталийская надпись на табличке. Поистине, друг мой Марк, в дни величайшего расцвета Помпеи лупанарий не мог похвастаться десятой долей такого успеха! С изумлением я видел варваров, выстроившихся в изрядную очередь, чтобы по одному пройти осмотреть это заведение внутри! Я был так поражен, что отчасти вышел из своего оцепенения и присоединился к ним – захотел понять, что именно они жаждут увидеть. И узнал, войдя внутрь, что толстые стены сберегли много веселых росписей, изображающих любовные утехи – а теперь они сделались одним из главных зрелищ в развалинах Помпей. И случилось так, что это созерцание обломков давних утех и веселья надломило мое оглушенное, отстраненное удивление, и оказалось оно лишь скорлупой, под которой таилась ожившая и едва выносимая боль потери. Спотыкаясь, покинул я развалины дома увеселений и побрел по боковым улочкам, избегая людей и едва видя что-то вокруг себя. И меня настигло безжалостное понимание, какую глупости я совершил – содрал повязку с незажившей раны. Ибо вокруг меня лежали обломки нашего с тобой мира, словно бы рухнувшего прямо сейчас, здесь, на моих глазах, под душераздирающие стоны и неземные звуки из развалин палестры, под шум варварской речи, на горячей помпейской мостовой, явленной солнцу через две тысячи лет… Мне казалось – я слышу неуловимый для человечьих ушей шорох утекающего времени, отдаленный гул, подобный падению статуй с постаментов. Я изо всех сил избегал вслушиваться в него эти безумные месяцы – а затем сам двинулся ему навстречу. Это шумела моя прежняя жизнь, которая рухнула безвозвратно, и нигде я не чувствовал этого столь больно и столь ярко как здесь, среди развалин мертвого города, которого даже не успел увидеть тогда. Но шестьдесят лет – слишком малый срок с расстояния в две тысячи, и сейчас я словно бы стоял среди развалин собственного родного городка, пусть от него на картах не сохранилось и названия. Ведь мой лучший друг ступал по этим мостовым, где-то здесь он мог смеяться и играть – а немного севернее Неаполиса то же самое делал и я всего девятью годами позже… Обломки моей родины возвышались вокруг, и толпы варваров бродили по ним, любуясь остатками нашего величия и красоты. И я сам был одним из этих обломков, и место мне было воистину в древнехранилище за стеклом, как нелепому живому памятнику времен императора Антонина, бесполезному и ненужному в суете этого безумного, непостижимого времени. Укрывшись в безлюдных развалинах, я беззвучно зарыдал, впервые за время обрушения моего прежнего мира и впервые за долгие годы. Не самое достойное поведение для подобных нам, и кажется мне, что не оплакивал так горько я ни смерть нашего с женой первенца, ни ее саму несколькими годами позже, ни первых потерянных в бою товарищей… И казалось мне, что горше всего было не от разлуки с племянником, у которого я счастливо прожил последние годы, и даже не от разлуки с сыном, охраняющем который год британские рубежи – уж его-то судьба в руках лишь его самого и богов, не мне беспокоиться о достойном воине. А горше всего было мне сознавать, друг мой и товарищ, что надежда на нашу новую встречу уже не сбудется никогда, и никогда не напишешь ты мне ответа, длинного и обстоятельного, как и все твои письма. И навсегда затерялся ты не только в далекой Калабрии, откуда возможно хотя бы дождаться письма, но даже самый мавзолей твоей семьи разобран на кирпичи еще тысячелетие назад, и остатки его скрыты среди нагромождения новоиталийских домов-коробок, и мне некуда прийти, чтобы оплакать тебя… Больше того, именно в твое исчезновение я поверить могу менее всего. И наибольшей моей поддержкой было мысленное и письменное обращение к тебе за все это безумное время, да и прежде среди размеренной сельской жизни каждое письмо твое приносило мне большую радость и эхо воспоминаний обо всем, пережитом и пройденном когда-то вместе. Знают боги, я без колебаний сейчас отдал бы все и согласился обрушить еще раз самый мой прежний мир за возможность еще одной встречи. Но шутка богов зла – и только свитку я теперь могу доверить эти слова, без надежды, что ты его когда-нибудь развернешь. Опомнился я, когда уже совсем зашло солнце. В этих развалинах вовсе потерялся счет времени: думается мне, что не менее половины дня я там провел в одиночестве. Надеюсь, что в одиночестве: смутно мне кажется, что кто-то в некие мгновения заглядывал внутрь, но исчезал, не беспокоя, и придя в себя, я был незнакомцам смутно за то благодарен. Других чувств во мне не осталось – все вытекло в слезах, и я был пуст внутри, как треснувший пифос. Надежды, печаль и страх – все исчезло. Быть может, так чувствуют себя пленные, оказавшиеся среди варваров, рабы без надежды на возвращение… Над развалинами не было устроено здешнее освещение. Я поблуждал немного в сумерках, прежде чем выйти на форум и главную улицу. Зеваки исчезли, и мне припомнилось, что в Помпеи пускают гостей только до заката. Впрочем, меня это не беспокоило – хотелось лишь покинуть их поскорее. Пустота и сумерки немного скрыли разрушения, и город казался немного спящим, а от того становилось еще печальнее, и я поспешил к выходу, запинаясь о камни мостовой, словно старик. Выходную калитку давно закрыли, и я уже невесело приготовился одолевать ограду, когда из охранной будки вышел здешний служитель. Должно быть, он хотел выговорить мне за неподобающее поведение – но приблизившись, он выразил мне свое удивление и приветствовал, назвав по имени. Здесь уже несколько удивился я: выпуская меня за ограду, служитель многословно пояснил, что я неплохо известен в Новой Италике всем, кто связан с изучением истории, а также древних языков. По ярко освещенным улицам я побрел к своему временному пристанищу. Множество италийцев и приезжих сидели в местных термополиумах и за столами прямо на улицах, порой мешая пройти, но кажется, это теперь было в порядке вещей. Явившуюся мысль выпить вина я отверг - потому что еще плохо знаю здешние вина, и еще потому, что пьяные слезы легче и куда нелепее трезвых. Вместо того я купил в одном из заведений молочно-горький «кофий», всыпал туда много сладости и выпил, сидя таким же нелепым образом и мешая проходить гуляющим. От этого бесполезного поступка и от бодрящего сладко-горького вкуса мне стало немного легче, и я словно бы очнулся от оцепенения. Право, последняя мысль, настигшая меня на выходе из развалин, была столь чрезмерно безнадежна и отчаянна, что даже отрезвила. В конце концов, я свободен, я здоров и не выставлен напоказ за стеклом, хотя порой и кажется, что мое место именно там, среди диковин. Я даже не нищ, и получаю пенсион от здешних правителей – именно за то, что являюсь нелепым обломком прошлого и в силу того чем-то оказался полезен. Эти мысли не веселили меня отнюдь, но напомнили, что бывают судьбы много хуже – даже у тех, кого шутка богов закинула лишь в дальние страны. В конце концов, мое исчезновение никого не повергнет в нищету там, дома. И эта мысль, вернувшись в очередной раз, вновь немного утешила меня. После чего мне совершенно захотелось скрыться от толп гуляющих, и я поспешил в нанятую комнату. Однако сон ко мне упорно не шел, и потому я зажег светильник, раскрыл свою книгу и взял стилос, чтобы вновь обратиться к тебе, мой друг, и изложить историю моей сегодняшней глупости, запечатлеть размышления и главное – еще раз поблагодарить тебя. Ты словно бы по-прежнему незримо присутствуешь со мной, пусть даже в моих мыслях. И пожалуй, я никогда не поеду здесь в Калабрию – это полная глупость, но в моих мыслях ты словно бы все еще живешь где-то там, даже сейчас. Возможно, сидишь на этом смешном выступе над двориком, где-то на улице шумят проезжающие самоходные повозки и ругаются голосистые новоиталийки на своем беспощадно искаженном языке, а ты читаешь мое очередное письмо… Я знаю, друг мой Марк, что это глупо. Просто именно сейчас, в минуту душевной слабости, мне очень хочется так думать.

***

Второе помпейское письмо

И вновь приветствую тебя, мой старший друг Марк. Вчерашний упадок духа, увы, еще напоминает о себе – чувством безразличия к окружающему и временами недостойными для трезвого всплесками жалости к себе. Борясь с ними, я заставил себя исполнить следующую намеченную цель, и посетил Неаполис и его знаменитые древнехранилища. Подобные собрания древностей или произведений искусства зовутся также «мусейоны», хотя в них могут сохраняться отнюдь не только вдохновляющие творения, но и самые странные вещи, и если в одних случаях ценность оправдана древностью, то ценность иных престранных упражнений здешних художников или ремесленников я постичь не могу и боюсь даже предположить, на что их лицезрение может вдохновлять или побуждать. Вспоминая гигантские ложные обломки статуй, помещенные над развалинами Помпей, я не нахожу понимания, зачем надо было изводить на эти нелепости ценный металл. Наибольшей нелепостью стал водруженный на развалинах Малого театра мужской зад на длинных ногах, имеющий по бокам нелепые крошечные крылышки, глядя на который, смеялись даже варварские гости. Итак, Неаполис нынешний поразительно грязен и беспорядочен, и отдельные величественные постройки не исправляют уже облик города никак. В древлехранилище я со смешанными чувствами видел немало сокровищ, извлеченных из руин: превосходные статуи, мозаики и даже целиком снятые стены с особо прекрасными росписями. Больше трех столетий в пепле Помпей искали именно сокровища и памятники искусства, пренебрегая обыденными вещами и их расположением, которое так ценят нынешние древнекопатели. Как я узнал, немалая часть находок Помпей и Геркуланума была также отправлена на родину ученых, занимавшихся здесь изысканиями: в Германию, а также к галлам, недолгое время владевшим Италийским полуостровом и проявлявшим изрядный интерес к наследию Великой Империи.

В этот момент меня и посетила впервые смутная мысль о том, как далеко оказалось разнесено по свету наше наследие, и сколько сокровищ нашего мира, по попустительству наших же недостойных потомков, оказалось в руках варваров, не иначе, кичащихся друг перед другом обладанием самыми ценными обломками прежних красот и величия. Несмотря на то, что верховные жрецы западных христиан приложили немало усилий к тому, чтобы создать собственные собрания римских сокровищ (да, после нескольких веков пренебрежения либо уничтожения, должен с возмущением сказать!), многое оказалось в руках галльских или германских собирателей, а что-то даже оказалось отправлено за море, в так называемый Новый Свет!

Отчасти тому причина в развитии науки истории и ее ответвления – древнеискательства, в этих варварских странах, увы, во многом опередивших и наших потомков. Галльские завоеватели двести лет назад проникали сквозь колодцы и подземные ходы в развалины Геркуланума, а германские и бриттские ученые откапывали развалины греческих и наших городов и зданий в поисках крупиц знаний о прошлом, и многие из тех ценных крупиц доставались в результате именно им. Признаюсь, я был глубоко возмущен, когда осознал, сколько наших сокровищ хранится в чужих руках. И пусть нынешние италийцы несравнимы с нашими соотечественниками, своими великими предками – поистине, новые италийцы болтливы и несдержанны, а судя по небольшим моим познаниям в новой истории, еще и не слишком-то храбры – они наши наследники. Не самые достойные, признаюсь, но прямые. Конечно, как я понял, многим варварам достались некие обломки наследия Империи, и иные даже пытались себя провозглашать ее наследниками – позже я постараюсь изучить этот вопрос подробнее. И все же после отъезда из замусоренного Неаполиса не дает мне покоя мысль о том, что наше наследие должно быть возвращено его законным владельцам. Пока еще это необдуманная мысль, не поддержанная никакими знаниями и советами, но она весь вечер упорно возвращается ко мне, отвлекая от печальных воспоминаний и сожалений.

Кто знает, найду ли я поддержку в этой идее у новых италийцев… Но кажется мне, я мог бы принести некую пользу памяти о наших славных временах, приложив усилия, чтобы собрать сокровища нашего времени там, где, по моему разумению, им надлежит находиться. А не только объяснять нынешним италийцам тонкости латинского произношения и пересказывать истории своего участия в походах…

Твой Луций Децидий, пребывающий в размышлениях о том, где применить себя в этом странном месте, чтобы не чувствовать себя ожившей статуей из мусейона.

***

Приветствую тебя этим вечером, дорогой друг.

Я продолжаю открывать для себя новоиталийскую жизнь, при этом то и дело испытываю растерянность, и особо радуюсь, находя в этом суматошном мире нечто знакомое и неизменное. Наши потомки определенно избалованы доступностью множества различнейших зрелищ и представлений. Еще не так давно, какую-то сотню лет назад - оглядываясь на наш дом и его отдаленность во времени, я легко произношу такие слова - итак, еще сотню лет назад все зрелища, как и полагается, требовали присутствия зрителя. Однако затем появились и распространились волшебные зеркала дальновидения, становясь все дешевле, и сейчас они есть в каждом доме, предоставляя равно лучшим людям и черни возможность видеть даже дальние представления и всяческие игры.

Более всего новоиталийцам любимы состязания с пинанием мяча, и я, хоть убей, не могу понять прелести этих игр. Ни красоты, ни благородства в двух кучках мужчин, бегающих за мячом, найти не могу. Видеть же их можно почти в любом термополиуме, где ставят дальновидные зеркала для гостей. Однажды я полюбопытствовал, есть ли другие достойные внимания состязания, и не увлекаются ли новоиспеченные мои сограждане чем-нибудь поинтереснее. Друзья мои перечислили некоторые из них, и так я впервые услыхал про гонки механических колесниц.

Вспомнив, с каким азартом я следил за колесницами в юности, я пожелал по возможности взглянуть на это зрелище. Конные состязания тоже сохранились, объяснили мне. Но сделались в новом мире развлечениями, скорее, для не очень широкого круга любителей и знатоков. И поистине, я без колебаний предпочел увидеть гонки механизмов - ведь разве не лучшие из колесниц выставляли владельцы на состязание, и не сильнейших лошадей? И разве не механические повозки сейчас стали тем воплощением скорости и красоты, каким были для нас лучшие колесницы?

Даже воспроизведенное в тесной рамке зеркала, это зрелище поразило меня. Здешние, точнее, нынешние колесницы мчатся по цирку с невообразимой скоростью, под громкий рев движителя, вздымая тучи песка при разворотах. Только утонув в хитром мягком сидении и привязав себя к нему ремнями, возница способен выдержать эту скорость. Пуще того, теперь команды лучших мастеров строят новую колесницу для каждого большого состязания, применяя новейшие хитрости и приспособления, чтобы сделать их еще быстрее и удобнее... Чтобы увидеть эти зрелища вживую, поклонники тоже едут издалека. И мне приятно было услышать, что новоиталийские мастера - изготовители самоходных повозок, одни из лучших в этих состязаниях.

После этого увлечение беготней с мячом стало мне еще менее понятно. Рядом с величественными гонками, каждая из которых своего рода триумф хитроумия мастеров в соединении с мастерством возниц, это зрелище представляется мне детскими играми на заднем дворе. Быть может, тем оно и привлекает, что каждый мальчишка, пинающий мячик на улице, может мечтать стать великим? Не могу сказать. Остаюсь со своим непониманием. Впрочем, как и многого другого в этом огромном и нелепом мире.

Остаюсь твой недоумевающий друг Луций.

***

Приветствую тебя, друг мой Марк, и сознаюсь тебе, что растерянность стала моим постоянным спутником в этой новой жизни.

Заинтересовавшись зрелищами и развлечениями новых италийцев, я подумать не мог, что строну с места такой сокрушительный поток. Море зрелищ и море развлечений - вот что я нашел, и стою растерянно на его берегу. Множество состязаний - не только в ловкости и силе, но и в самых нелепых вещах, вплоть до пожирания пищи, происходят то и дело в разных концах земли, а дальновидящие зеркала и зеркала сети связи послушно доносят их до всех желающих. Театральные представления и их нынешние прямые потомки - движущиеся картины, заполоняют и дальновидящие зеркала, и настоящие сцены. Рисованные движущиеся картинки, предназначенные сперва для развлечения детей, но полюбившиеся всем. Бесчисленные музыкальные течения, от легких развлекательных песенок до устрашающе грозных ритмичных песнопений и тонкой волнующей музыки, созданной многими инструментами сразу. Шуты, развлекающие публику во многих землях сразу, нелепыми и забавными ужимками. Рассказы о путешествиях и далеких землях, развлекающие тех, кто не может себе позволить дальние поездки, и побуждающие к ним тех, кто достаточно для них богат. Разные виды игр для сборища друзей, что устраивают за столом после угощения. Игры в движущиеся картины в зеркалах, где игрок, по рассказам, уподобляется творцу представления, перемещая картины и фигуры, как ему угодно. Бесчисленные книги, развлекающие, поучающие, пугающие, утешающие и заманивающие тайными знаниями, которые, сдается мне, давно уже не тайные.

Кажется, что здесь можно провести жизнь, беспрестанно развлекаясь. Во время, свободное от работы, конечно. Поскольку такое обилие развлечений соседствует с тем, что большая часть свободных людей здесь работает так много и постоянно, как не всякий раб или простолюдин работал у нас. Природная беспечность новых италийцев, впрочем, смягчает эти жесткие условия, но все же большинство моих друзей и знакомых постоянно заняты некоей работой, а иным приходится еще и постоянно совершенствоваться в своих занятиях, как, например, лекарям.

Возможно, мне кажется, но даже людям, чей доход от владения домами, или лавками, или долей в некоем деле позволяет не искать себе заработка, словно бы неприлично пребывать в бездействии: многие из них продолжают вести дела или заниматься своим ремеслом. Хотя, как я слышал, желающие праздности часто покидают страну, уезжая в страны варварские, но славные круглогодичным теплом.

Если на моей памяти многие развлечения были редки и драгоценны, ими спешили насладиться, пока возможно, и бережно сохраняли их в памяти, то нынешние люди словно бы лишь вылавливают из моря забав те, что им более интересны, и торопятся развлечься ими в краткое свободное время, порой жертвуя другими важными радостями, вплоть до общения с друзьями и близкими. И здешняя человеческая жизнь теперь представилась мне подобной беспрестанному бегу между обилием дел и обилием развлечений...

Впрочем, вопреки этой безрадостной картине, явившейся мне, мои друзья находили время для бесед со мной, просвещения и порой даже утешения. И другая мысль отчасти утешила меня - кажется, еще не нашлось такого развлечения, которое люди всерьез и надолго предпочли бы трапезе и выпивке в кругу друзей.

Впрочем, кто знает, какие рыбы водятся в глубинах этого моря неведомых забав? Я решил не гадать о том, что не знаю, и остановиться пока на утешительной мысли.

Твой привычно растерянный Луций Децидий, упорно пытающийся вычерпать половником усердия море знаний о жизни наших странных потомков.

***

Вновь приветствую тебя, друг мой Марк, и намерен докучать тебе рассказом о своей нынешней заботе.

Ты знаешь, что я никогда не был особо усерден в почитании божеств, даже в зрелом нашем возрасте, когда силы начинают убывать, и человек гораздо более зависит от удачи и везения, чем в беспечной молодости, способной перенести многие невзгоды. Но когда весь прежний мир внезапно рушится, а вокруг возникает новый и неизвестный даже в мелочах, и приходится долго уверять себя, а порой и других в своем здравом рассудке - обращения к господину нашему Митре и покровителю нашему Юпитеру внезапно поддержали меня более, чем я рассчитывал. И когда дела мои стали понемногу ладиться, и жизнь обрела подобие порядка - или, скорее, предсказуемости, - я захотел отблагодарить своих божественных покровителей подобающим образом за укрепление моего духа в трудные дни (поистине, то, что я в отчаянии не натворил бед, уже вообразив себя в плену у непроходимых варваров - божественная удача).

Уже зная, что много веков на бывших землях Великого Рима безраздельно властвовало христианство, я все же обратился к своим друзьям и покровителям с вопросом, сохранились ли новоиталийских землях такие храмы Юпитера, где я мог бы принести подобающие благодарственные жертвы. На это мне ответили, что храмы римских божеств либо разрушены, либо были перестроены в христианские церкви, а сколько-то сохранившиеся храмы пребывают в давнем запустении, зато постоянно посещаются любопытствующими, и почти все тщательно охраняются. И есть и другое препятствие - по-видимому, теперешние законы запрещают приносить в жертву животных! Я даже поинтересовался, разрешают ли законы убивать животных для еды, чем вызвал смех. Тем не менее, я понял, что попытка принести достойную жертву божеству среди бела дня и на глазах зевак и варваров, глазеющих на остатки величия прежнего Рима, скорее всего не удастся, и ее прервут стражи, то ли ради защиты краткой жизни скотины, то ли ради сохранения порядка. Или же она удастся, если я наберусь достаточно наглости и прикинусь приезжим варваром с Малой Азии, но такое уподобление, решил я, не делало бы мне чести.

Вдобавок, увы мне, капитолийский храм Юпитера оказался даже не в развалинах, а скрыт в фундаментах италийских построек, которыми изрядно облеплен этот некогда величественный холм.

Потому я тогда решил начать с малого, и как мог, обустроил в своем скромном жилище (в одной из множества распространенных здесь, то есть ныне, многоэтажных инсул) домашний алтарь, чтобы подобающе почитать покровителей рода вином и пищей. Пришлось позаботиться о том, как безопасно разводить огонь в этих тесных комнатах с низкими потолками, избежав при этом жалоб соседей. Это не всегда мне удавалось, но я тогда отделался от стражей порядка скверным еще знанием новоиталийского и заверив их кое-как, что случился непорядок в приготовлении еды в доме. Я подозреваю, что мне не очень-то поверили, но в отсутствие ущерба и пожара обошлось без неприятностей. А немного позднее мне пришло в голову использовать для возжиганий тот же горючий воздух с бездымным пламенем, на котором здесь, собственно, и готовят пищу, и это сильно поправило дело - запретить людям готовить на огне здесь все же нельзя. Хотя в иных домах умудряются, как я понял, сделать и это, требуя готовить пищу только на волшебных молниевых нагревателях.

Позже я посетил Помпеи, как я уже рассказал тебе, и держал в мыслях среди прочего посетить находящийся там храм Юпитера, освобожденный из-под пепла. Но то была печальная история, и само пребывание в этом осколке нашего времени оказалось для меня слишком мучительно, чтобы думать еще о совершении какого-либо обряда. Кроме того, вокруг храма там беспрестанно толпятся зеваки и гости-варвары, и я полагаю невозможным совершать почитание божества в окружении любопытных невежд, которые наверняка решат, что это представление, и будут следить за каждым движением, да еще и запечатлевать его на свои светорисующие штуковины. Брр.

После того я посетил еще бывший поблизости - по времени теперешнего передвижения, а не расстояния - Пестум, где время и удача сохранила три величественных храма, воздвигнутых еще эллинами. Увы, посвящались они Нептуну, Юноне и Минерве, если верить новоиталийским надписям. А сам я, хоть и доводилось мне в юности проезжать через эти места, хоть убей, не мог вспомнить, так ли это было. Я смог тогда остаться на охраняемой территории, но все, что смог сделать - совершил возлияние покровительнице мудрости в разоренном храме, возблагодарив за сохранение собственного рассудка.

И вот, некоторое время спустя я решил пойти иным путем и спросил у друзей, где я могу найти поблизости уединенный холм или гору, где никого не побеспокою своими действиями. Это оказалось сделать не так-то легко: Новая Италика заселена необычайно плотно, особенно окрестности столицы и крупных городов. Однако старейшая в мире связь - приятные знакомства - и современные мгновенные средства общения вскоре принесли решение моей задачи. Пока я изучал карты Италики, превосходнейшего качества, сделанные с помощью светозарисовок с огромных высот, и уже подумывал уехать куда-нибудь вглубь Апеннин, чтобы найти себе достаточно уединенную гору (замечу, достаточно уединенную, чтобы туда не приехали слишком быстро стражи порядка на своих повозках), один приятель моего друга и покровителя Марио пригласил меня провести дни отдыха в своем семейном поместье в предгорьях.

Я самостоятельно добрался туда, согласно указаниям, и меня встретил радушный хозяин на самодвижущейся повозке, доставив от станции к себе за совсем небольшое время. Мы приятно провели один день в беседе, слегка затрудненной не очень хорошей латынью у гостеприимного хозяина, и не очень хорошим новым италийским у меня, но все же эти препятствия не помешали нам понимать друг друга. Он рассуждал о том, как сильно повлияла литература Великого Рима, даже в тех своих фрагментах, что сохранилась после темных веков христианского варварства, на литературу всей Европы. Я же мог только сокрушаться о том, что недостаточно утруждал себя чтением, чтобы восполнить оставленные историей прорехи в нашем великом наследии. Впрочем, я отплатил любезному хозяину некоторыми историями о своих приключениях в молодости, и оставил его весьма довольным. А наутро я занялся тем, ради чего я сюда приехал.

Поднявшись на высокий холм в середине принадлежащих гостеприимному хозяину земель, я своими руками соорудил из дикого камня подобие алтаря. Наверх водрузил осколок мраморной плиты эпохи Великого Рима, из фундамента почти начисто разрушенной виллы, часть камней которой когда-то вошла в стены хозяйского дома. Мне думалось, что так некогда почитали Юпитера полудикие предки этрусков и наши собственные, когда еще не воздвигали храмы, а лишь пасли коз на этих холмах и воевали между собой за великую долю богатства - деревеньку глинобитных домов и два-три стада. А теперь мне, человеку просвещенной эпохи, и заброшенному в еще более просвещенную - как утверждают ее жители - эпоху, строящую высокие дома, летучие корабли и самоходные повозки, приходится уподобиться полудикарю, чтобы обойти множество запретов, опутавших здешнюю жизнь... Затем я забрал из пристройки купленную мною накануне прекраснейшего теленка - с более крупной взрослой тварью, решил я, связываться не стоило, так как я не был уверен, что справлюсь в одиночестве с быком или коровой, не осквернив обряда. Хотя будь я помоложе, то решился бы, вероятно. И вернувшись на холм, совершил настолько подобающе, насколько смог, жертвоприношение Юпитеру-Сотеру, исполнив свое обещание. А поскольку жертва моя сейчас невелика, я принял решение по возможности повторять это действо, когда смогу поднести более достойные дары.

Я не смог решить, что подвигло любезного хозяина дать мне возможность почтить наших богов, ведь сам он является христианином, как и подавляющее большинство новых италийцев, несмотря на свою любовь к наследию Великого Рима. Впрочем, по-видимому, срок насильственного владычества христианства над умами здесь проходит, и люди перестают испытывать страхи перед теми, кто почитает других божеств. Я получил приглашение приезжать вновь, и обязательно побеседую об этом с гостеприимным хозяином. Надеюсь, что и мой новоиталийский к тому времени еще улучшится и можно будет беседовать о более деликатных вещах, не боясь быть понятыми неправильно.

А теперь, исполнив одну задачу, я вернулся, и намерен устроить вновь подобающую трапезу во славу Господа Митры, пусть и в одиночестве. За неимением поблизости не то, что подобающего митреума, но простой пещеры, я делаю это в своем доме, закрыв окна завесями и зажигая живой огонь вместо молниевых светилен. Может быть я ошибаюсь, но лучше совершить почитание таким образом, чем погнаться за соблюдениями всех правил, и в итоге не совершить вовсе ничего.

Твой Луций Децидий, считающий пока свой долг исполненным и отправляющийся навстречу, возможно, новым ошибкам.

(Прим. автора: возможны ошибки матчасти)

***

Друга моего Марка приветствую.

Я посвятил некоторое время попыткам понять, как устроены государства новой Европы, в которой я так внезапно очутился. Как я понял, за прошедшие многие века немалые части Европы объединялись не раз силой оружия, образуя подобие новой Империи. Больше того, самое долгоживущее из таких подобий именовало себя "Священной Римской империей германской нации", заявляя себя наследницей нашей Великой Империи. Прочтя о том, я смеялся самым неприличным образом - просто потому, что это странное устройство с центром в Германии и основанное франко-германским варварским правителем на северных обломках нашего величия, не было, по сути, ни Римской и ни империей. Состояла она из объединения варварских королевств и владений разного рода, вплоть до совсем небольших, под властью правителя, именовавшего себя императором, но обычно власть его оказывалась изрядно ограничена. В подтверждение желаний именоваться "Священными"эти правители стремились овладеть Италией и Римом, сделавшимся главной христианской святыней, но большую часть времени и это не удавалось.

Однако же я понял, что воспоминание о Великом Риме и достойной и мирной жизни под защитой нашей империи, стало поистине идеалом на многие века, к которому наследники варварских королей стремились безуспешно приблизиться - много после того, как разрушили его и поселились на обломках, приняв для себя верования христиан. И мне во многом повезло - вокруг оказался достаточно цивилизованный мир, сделавший новую попытку повторить объединение Европы, а не грызущиеся между собой варварские дикие королевства и не их фанатичные наследники, силой оружия насаждавшие свою якобы мирную веру в дальних землях и одновременно их изрядно грабившие.

История новой Европы началась больше полувека назад к тому году, как я здесь очутился. Тогда завершилась самая удивительная и пугающая в истории война с безумным германским вождем, бреду которого позавидовал бы сам Нерон! Вождь этот провозгласил германцев наилучшими людьми на земле, а в противоположность тому произвольно назначил людей наихудших - всех рассеянных по Европе потомков иудеев, а также жителей богатых северо-восточных земель, что в наше время звались Сарматией, которые подлежали ограблению и истреблению. Я обязательно расскажу о том подробнее в свое время, ибо эта история устрашающа и безумна одновременно. Как бы то ни было, это была обширная война одной части Европы с другой, а также с Сарматией, при участии заморских сил, и велась она самыми современными и разрушительными оружиями нового времени.

После победы над безумцем страны Европы, безмерно напуганные и разоренные, вынужденные разместить у себя военные лагеря Сарматии на востоке и заморских Америк на западе, решили прекратить соперничество, вызвавшее вторую ужасную войну за всего полстолетия, и стали договариваться о беспошлинной торговле, а также чтобы вместе добывать уголь и выплавлять металл. Сперва объединились италийцы, германцы, галлы и их ближние соседи, позже, видя богатеющих соседей, и другие захотели присоединиться к ним и войти в этот торговый союз. Кое-где внутри него с годами отменили не только таможни, но и внутренние приграничные караулы с проверками дорожных разрешений, так что люди действительно смогли свободно ездить по этим землям - возможно, впервые со времен Великой Империи. А позже они упорядочили и деньги, решив чеканить свою монету и расписки.

Однако, когда я попытался разобраться в том, как управляется это новое государство, я впал в недоумение. Страны, что в него вошли, сохранили свое устройство, свои сенаты и выборных управителей, наподобие республиканских. Однако никакого консула для общего европейского государства не существует! Вместо него им управляют разные комиции и сенаты, лишь один из которых состоит из глав отдельных стран. Еще один сенат избирается раз в четыре года. Остальные же разнообразно назначаются, как самими странами, так и несколькими сенатами, буквально назначая друг друга, и я запутался, пытаясь понять, как оно устроено в подробностях, и кто за что отвечает. Порой кажется мне, что некоторые чиновники не избираются и не назначаются, а возникают откуда-то в результате тайных договоренностей. Списываю это, возможно, на недостаточные познания в языке. Но все же я думал, пытаясь разобраться в этом множестве людей, чем-то управляющих, насколько стройнее и проще было наше устройство. Хотя надо признать, что и людей в наше время было намного меньше, чем живет сейчас.

Большая часть земель в странах Европы заселена так плотно, как когда-то были заселены лишь ближние окрестности Рима и самые плодородные и ценные земли; огромные леса Германии и Галлии были вырублены еще на исходе Темных веков, и на их месте теперь всюду города и поля. Даже в горах невозможно найти столь пустынные места, из которых нельзя было бы за день дойти до человеческого жилья, причем не диких хижин пастухов, а обустроенных домов с освещением и большими окнами.

Однако число людей, управляющих всем этим, все равно меня поражает. Равно как и множество запретов, пронизывающих здешнюю жизнь, и число чиновников, следящих за их соблюдением. И одновременно существует большое число странных разрешений, немыслимых в наше время, а иногда откровенно бредовых. К примеру, соблюдение прав варваров, приехавших жить на земли Европы и привозящих с собой свои обычаи, порой откровенно нелепые и дикие. Однако их почему-то следует уважать не менее, чем обычаи коренных жителей. Более того, я слыхал уже совсем немыслимое - что в Галлии и некоторых других странах, где собралось много приезжих из Малой Азии, раздаются требования этих новых варваров к гражданам - требования подстраивать свои обычаи и повседневную жизнь к удобствам варваров и их нелепым религиозным запретам. Еще более нелепым, чем запреты времен владычества христианских фанатичных правителей в Европе, считаю я. Они добиваются даже разрешения приносить кровавые жертвы своему богу прямо на улицах, в то время как мне ясно дали понять - гражданам вроде меня запрещается зарезать публично теленка во славу Юпитера под угрозой больших денежных выплат.

Я понимаю, когда все жители государства, граждане и приезжие провинциалы, и даже потомки приезжих варваров, равны перед законом. Эта достойная мысль, рожденная римскими законниками ради того, чтобы в нашей Империи мирно уживались все, от граждан Рима до жителей городов Британии или Германии, долго была в небрежении, но вновь стремится восторжествовать.

Но согласиться с мыслью, что варварам можно позволять больше граждан со ссылкой на особое уважение к варварским обычаям и верованиям, я не могу и под угрозой. Это безумие. Более всего меня удивляет, что некоторые из моих знакомых с этим мирятся, ссылаясь на то, как сильно сто лет назад предки нынешних варваров безжалостно притеснялись тогдашними европейцами. Я в ответ сказал, что не понимаю, чем перед этими варварами провинились ныне живущие, чтобы откупаться.

Я знакомлюсь понемногу с историей Европы пропущенных мною лет. Как нелепо выглядит эта фраза, должно быть, но дело обстоит именно так. Более всего в этих годах меня удивляют жестокие войны за веру у христиан разных ветвей. Я не могу понять, как это учение, отрицавшее насилие, превратилось в жестокое принудительное учение, за незначительные расхождения в котором пролилось столько крови. По-видимому, новые европейские законы, защищающие право на различные верования и обряды, родились из этих бед: они назначались для умиротворения самих европейцев, давно споривших о своем праве почитать Христа несколько по-разному. Однако в новейшее время богатый и процветающий торговый союз привлек к себе множество переселенцев из варварских стран: желая пользоваться здешними благами, но сохранять привычный им образ жизни, они теперь хитроумно используют местные законы, ставя их себе на защиту и обращая против прежних обитателей. По-видимому, они находят себе защитников, а наивные защитники, если я понял верно, считают таких приезжих исключительно несчастными и страдающими, требующими защиты и опеки.

Некие предрассудки и страхи, на мой взгляд, мешают правителям признать, что следует либо отдавать предпочтение собственным гражданам перед варварскими приезжими, либо - по меньшей мере - добиваться их действительного равенства перед законами, обязав варваров исполнять их в той же степени и не дозволяя им возмущаться своими обычаями и нравами. В конце концов, люди этих обычаев и нравов создали богатые страны, заполненные чудесами техники, которые влекут варваров к себе, и именно сюда, в страны с недостаточно хорошими для варваров обычаями, но хорошим богатством и обустроенной мирной жизнью, эти варвары стремятся ради своего блага. Но ведь заполонив собой какую-либо землю и установив там свои обычаи, они просто ввергнут ее вновь в дикое состояние! Впрочем, избыточная терпеливость к варварам представляется мне временной.

Изменить же местные законы так, чтобы нельзя было их использовать против граждан, оказывается, вероятно, делом очень медленным и затруднительным. Особенно когда сложно разобраться, какой сенат или комиция за что отвечает и кем назначается.

По моему глубокому убеждению, новой Европе был бы нужен и новый правитель, подобный Адриану либо Антонию Пию, способный сохранить ее лучшие стороны, и упорядочить худшие. А возможно, и вернуть под ее власть земли Великой Империи в северной Африке и Малой Азии - земли, захваченные некогда варварами-муслим. Сейчас они сделались источником бедствий и потока беглецов, требующих убежища и пропитания с поразительной наглостью. Хотя с мощью наследников Рима их можно было бы привести к покорности и порядку, не тратя на это десятилетия и столетия.

Твой Луций Децидий, пытающийся разбираться в местных хитросплетениях. ***

Приветствую друга моего Марка.

Я ознакомился немного с историей самоходных повозок, которыми заполнены города. Глубоко удивлен, но еще две сотни лет назад здешний - впрочем, я все время себя исправляю, нынешний мир жил, довольствуясь по большей части привычными нам повозками и упряжными животными, и только громоздкие движители на пару начали завоевывать себе место в его жизни.

Каждый раз, встречая упоминание о паровых движителях, я печалюсь. Знал бы ты, друг мой Марк, как близко подошла Великая Империя к тому, чтобы сделать этот шаг в технике и создать такой движитель! Игрушки наподобие александрийского парового шара, разные огненные забавы... Увы, они считались только игрушками.

Мне не дают покоя возникающие в воображении картины паровых телег, без устали бегущих по нашим дорогам с грузами и воинами, либо паровых кораблей, идущих против ветра и достигающих самых дальних наших берегов. Всего один-два шага в науках отделяли нас от этих возможностей - и вероятно, от распространения просвещенной власти Империи на едва представимые расстояния. Быть может, удалось бы избежать ее разрушения, и мир знаний и изобретений, среди которого я оказался, возник бы много быстрее, без одоления той пропасти варварства, в которую провалился без нас...

Но это лишь бесплодные мечтания.

Теперешние повозки иного устройства, и возникли сотню с лишним лет назад. В их движителях горят подземные масла, отдавая силу огня вращениям хитрых механизмов, а те в свою очередь - колесам. Облачено все это теперь в гладкие и привлекательные формы, и почти каждый стремится приобрести такую повозку ради свободы передвижения. Впрочем, скажу сразу - улицы крупных городов так наполнены этими повозками, что свобода движения в них довольно сомнительна. Поставить их нередко тоже не хватает места. Если ты представишь себе, что каждая сытая семья Рима владеет большой телегой, и добавить к тому изрядную часть бедноты, владеющих тележками небольшими, и по утрам они на своих телегах устремляются в разные стороны, стремясь кто на Форум, кто в сторону садов и ферм, теснясь, шумно бранясь и скрипя колесами - ты получишь слабое подобие этих потоков железных самоходных повозок, с гулом текущих ежедневно по нынешним улицам. Больше того, даже женщинам доступно искусство их вождения и право обзавестись личной повозкой.

Сначала я смотрел на все это с удивлением, а сейчас его сменила зависть. Если фортуна будет благосклонна и жизнь моя здесь устроится лучше, чем нынешнее скромное житье на пенсион, я намерен освоить это искусство. Не могу же я оставаться большим неумехой, чем здешние жены! Пока же я обычно брожу по улицам пешком, как бедняки или путешественники, либо загружаюсь внутрь общих платных повозок. Каждый раз здесь люди теснятся хуже, чем на скамьях цирка. И вот это неизбежное ощущение чужих локтей на своих ребрах и несчетного множества людей вокруг - я очень надеюсь однажды от него избавиться. Хотя бы отгородившись дверью собственной повозки.

Твой завистливый Луций Децидий, печально сравнивающий нынешние свои доходы и цены на самоходные повозки. ***

Приветствую друга моего Марка!

Есть в мире вещи неизменные, радующие постоянством. И одна из них в том, что город Рим по-прежнему изобилует диковинами и чудесами со всех концов земли. И диковинными яствами тоже. Двое моих ученых друзей, Леонардо, постигающий историю, и твой тезка Марк, знаток древних языков и порой еще мой переводчик, однажды взялись меня познакомить с нынешней кухне из разный стран, которую можно отыскать в нынешних римских термополиумах. Помнится, я уже писал тебе, как отличается кухня новых италийцев от всего, что нам привычно.

Теперь же я вынужден исправить свое впечатление. Пожалуй, новоиталийская кухня сохранила немало от привычного нам, хотя не все можно узнать с первого взгляда. "Паста", которая так смутила меня поначалу - всего лишь особая форма для тонкого помола муки, придуманная, чтобы долго хранить еду в сушеном виде. Эти вареные хлебные палочки, трубочки и разные причудливые формы из муки, приправленные разными соусами, овощами, мясом или чем-то выловленным из моря, да еще большие пресные лепешки, на которые кладется разная снедь с сыром - непривычные формы, но суть их - знакомая нам еда, хлеб и приправы к нему. Впрочем, здесь больше нет гарума, даже рецепт его забыт, и почти перестали есть каши. Когда я спросил о гаруме у Леонардо, тот поморщился и сказал, что эта утрата скорее к лучшему: он утверждает, именно гарум был повинен в том, что многие наши современники маялись животом и нутряными червями.

И вот в один из дней отдыха, принятых здесь, друзья отправились знакомить меня с кухней прежних и новых варваров. Посещать термополиумы в нынешнее время стало прилично всем, и существуют заведения для любого кошелька и положения в обществе. Первым друзья избрали термополиум, подающий еду далеких островных варваров "джапан" и устроенный схожим с тамошними традициями накрывать столы. Более всего меня позабавили прямоугольные блюда для всего, что там подавали, и палочки для еды. Как я тоже упоминал, здесь совершенно перестали есть руками. Даже хлебные лепешки многие тут едят, отрезая по куску и накалывая на четырехзубые вилки...

Впрочем, от освоения восточных деревянных палочек меня избавили. Здесь подавали кусочки жареного мяса в белом зерне под названием "рис", со сладким соусом, и хитроумные закрутки из того же риса с кусочками полусырой рыбы в середке. Я даже развернул ее, чтобы понять устройство, чем немало всех позабавил. Мой друг Марк вовсе заказал блюдо из тончайших ломтиков почти сырой рыбы, и поедал ее, обмакивая в соус из каких-то восточных бобов и запивая бледным отваром чая. Вся эта еда показалась достаточно приятна, но кажется я смутил друга Леонардо: после трапезы я спросил, не вредна ли и эта почти сырая рыба, как когда-то был вреден гарум? Друг сказал, что увы, сырая рыба вредна и способна занести червей и неважно, восточная она или здешняя. Впрочем, Марк стал уверять, что хороший острый соус и крепкий отвар зеленых листьев "чай" способны неплохо защитить от такого вреда, потому и положено запивать им восточную еду. Пряности в этой кухне в изобилии - ведь многие из них произрастают в тех самых краях, или вблизи.

После прогулки и беседы друзья увлекли меня в термополий с блюдами ближних северо-восточных варваров. Зимний день был ветреный и прохладный - самый подходящий для еды холодных земель. Впрочем, здешние одежды не дали мне замерзнуть, а вот мои друзья заметно более чувствительны к холоду. Насколько я понимаю, здесь одеваются куда теплее нашего, и вырастают по нашим меркам изнеженными и нестойкими к непогоде.

В новом месте мне подали удивительную красную похлебку, густую и горячую, со свининой и множеством вареных овощей, приправленную специями. Красный овощ, подобный редьке, сообщает похлебке этот забавный цвет. После него полагалось есть кашу из незнакомого коричневого зерна, вареного и обжаренного в масле с луком и свиным жиром, а запивать это предлагалось отваром чая, не слишком крепкого, но сладкого, а также небольшой рюмкой крепчайшей прозрачной дряни без вкуса и запаха. По объяснениям друзей, это греет и способствует пищеварению. Уж не знаю, как можно пить с удовольствием то, на чем бы стоило разве что лечебные травы настаивать. Впрочем, я согласился, что эта еда очень согревает. Но щедрый размер порций меня удивил. Я и прежде считал, что жители Рима склонны к излишествам в еде: теперь же обильная еда стала обыденностью, и порция, которая моего небогатого соседа-земледельца насыщала на большую часть дня, теперь может составить лишь одну дневную трапезу...

Следующую прогулку мы посвятили спорам об умеренности и излишествах. Кажется, моим друзьям было странно слышать от меня рассуждения об умеренности. Видимо, сочинения наших современников донесли до них описания богатых пиров и праздничных угощений, особенно императоров и патрициев. Увы, Нерон с его безумствами, а также кое-кто из неизвестных нам императоров времен упадка, оказали нам всем дурную услугу, и в уме среднего нашего потомка Римская империя предстает страной излишеств, невоздержанности во всем и безумной роскоши. Хотя жизнь обычного землевладельца, даже обеспеченного, подобно мне, все же предполагала приличествующую римлянину сдержанность. Не говоря уж о том, что жизнь легионера не предполагает роскоши, и после двух десятков лет службы свежий белый хлеб с собственных полей, нежное мясо и хорошее вино радуют достаточно, чтобы не слишком завидовать даже богатой римской родне. Помнится, их библиотеке я завидовал больше, чем трапезе. При нынешней дешевизне книг я надеюсь в этом их превзойти - кстати, у меня заполнены уже две полки книг! Впрочем, об этом в другой раз.

...Перед следующим термополиумом друзья осведомились, достаточно ли я здоров, не страдаю ли недостатком желчи или жжением в желудке. Из чего я сделал вывод, что мне готовят каверзу - и не ошибся. Здесь подавали блюда из Индии, родины пряностей, и уже разлитый в воздухе аромат говорил о том, какие драгоценные приправы здесь расходуют с безумной щедростью... Мне подали только одно блюдо - мясо, тонувшее в густом цветном соусе. Надо сказать, только прежнее мое неприличное пристрастие к чесночным блюдам позволило доесть его: пряности в соус сыпали столь щедро, что иногда приходилось прерывать трапезу и переводить дыхание. Поистине, даже если простуда в этот холодный день и думала мне пригрозить, то теперь я мог вообще забыть о ней. К концу трапезы я обливался потом. Друзья извинились передо мной и даже велели принести молока, чтобы от избытка пряностей не вышло дурного. Отвар чая, разведенный молоком по традиции новых бриттов, позволил умерить внутренний жар, но до самой своей инсулы я дошел в распахнутой одежде, наслаждаясь уличной прохладой.

Мои коварные друзья обещали повторить кулинарное путешествие, если я благополучно переживу последствия этого. И даже скормили мне какую-то пилюлю перед уходом, чтобы помочь, собственно, пережить. Весь вечер я чувствовал себя откормленным каплуном, рано лег и дурно спал. К счастью, единственным последствием можно счесть сон, в котором я пытался поймать восточными палочками живую рыбу, а та поучала меня запивать ее особо крепким чайным отваром, причем выговор у нее был калабрийский. Потому я, едва проснувшись, взялся за стилос и бумагу, чтобы позабавить тебя всей этой нехитрой историей. Пожалуй, дорогой мой друг, хотя бы голод нашим непутевым потомкам не грозит... И даже большинству варваров, кажется, уже не очень грозит. Это поистине достойная черта нового мира.

Твой Луций, предавшийся почти патрицианским излишествам и радующийся, что не пришлось о них пожалеть.

***

Приветствую друга Марка!

Хочу изложить тебе забавный момент, что произошел нынешним вечером. Со здешним другом моим Франческо мы провели его в термополиуме дальневосточных варваров за квадратными блюдами лапши и травяным отваром. А дальневосточное вино, замечу, существует, но чудовищно переслащенное, и удовольствия доставляет не более деревенской кислятины. И беседа наша вывела шаг за шагом на колоссальную триумфальную арку императора Новой Италии, Виктора-Эммануила, венчающую ныне холм над старым Форумом. Первоначально я удовлетворился ответом, что арка воздвигнута в честь собирателя земель новоиталийского государства. Однако потом я лучше ознакомился с историей собирательства земель и выяснил, что без полководца Гарибальди победа над южными германцами и франками, владевшими севером Италии, была бы вовсе невозможна. Я с удовольствием познакомился с биографией этого великого человека, вдохновленного ничем иным, как идеалами Римской Республики. После победы император из-за разногласий высылал его в провинциальное поместье, но любовь народа к этому полководцу была столь велика, что никто не посмел причинить ему вред; он же, в свою очередь, не пытался добиться власти, чтобы не устроить в родной стране междоусобицы. Поистине, в наше время именно Гарибальди возвели бы на трон, и он сделался бы достойнейшим императором, либо консулом, не пожелай он по убеждениям своим принять титул. Виктор-Эммануил же, по моему убеждению, был возвеличен лишь заслугами своих полководцев. И огромный памятник ему лишь чрезмерно отяготил склон древнего холма.

В то время как я об этом говорил, к нам подошел и назвался самый настоящий дальневосточный варвар, удивительно некрасивый, с нездорового цвета лицом и узкими глазами. Я по рассеянности не записал его имя - Юмино, не то Юкино. По-видимому, он знал, что имеет дело с выходцем из прошлого, и после приветствия произнес небольшую речь, в которой восхвалял просвещенное единовластие как наилучшую форму устройства жизни, существующую ныне лишь в немногих странах, подобных его родине. Я напряг свою память и спросил его - разве власть императора дальневосточных земель действительно столь велика? Разве он не делит ее с местным сенатом? Здесь мой бесцеремонный приятель Франческо вмешался и сообщил, что власть дальневосточного императора уже много столетий была лишь символической, а в действительности страной управлял сперва главный полководец, основавший собственную династию правителей, а в последнем столетии - сенат и избираемый консул. Кажется, житель дальнего Востока пытался что-то сказать, но когда Франческо входит в азарт, вставить хоть слово в его речь становится трудно. Он немедленно рассказал, что краткий период, когда страной вновь напрямую правили императоры, случился полтораста лет назад, примерно в то же время, когда объединяли Италию. После междоусобной войны династию правителей свергли, и началось правление, действительно, просвещенного властителя, который постарался привнести побольше достижений прогресса в свою отсталую к тому времени страну. Однако уже следующий император, его сын, благополучно вляпался - именно так выразился Франческо - в идеи германского безумца и в союз с ним, и потерпел страшное поражение в той войне, после чего снова потерял власть, а его наследники продолжают, как и встарь, исполнять символическую роль, в том числе роль верховных жрецов, ежегодно совершающих ритуалы умиротворения богов. Пока Франческо все это говорил, наш варвар незаметно пропал, не только от нашего стола, но и вовсе из термополиума. Он так и не успел объяснить, чего, собственно, хотел от устаревшего чудака, каким я здесь являюсь, и зачем пытался делиться своими взглядами. Не вижу, какую мог бы принести ему пользу. Уж точно я бы не помог установлению полной власти далекого варварского императора - я и Новой Италии пока никакой пользы более принести не способен. Свои скромные жизненные познания и свою живую латинскую речь я отдал ей в полной мере, и готов отдавать и впредь. Дело же мое о возвращении римских сокровищ и памятников пока не принесло зримых результатов, застыв покуда на стадии распространения призывов и собирании единомышленников. Впрочем, должен с огорчением заметить, что все встреченные мужчины-варвары страны Джиппоне оказались поразительно некрасивы и непредставительны. И боюсь, никакая форма правления этой беды не поправит.

Твой болтливый и высокомерный младший друг Луций, никак не желающий свыкаться с идеями всеобщего равенства.

***