Петрович и Атаман

Глава 1

Ранее сентябрьское утро пахло мокрым асфальтом, кошачьей мочой и дешевым табаком. Иван Петрович, которого во дворе уважительно звали Петровичем, а за глаза — Инженером, поправил лямку оранжевого жилета и перехватил поудобнее пластиковую рукоятку метлы. Это был его мир. Мир, где главной драмой была переполненная урна у третьего подъезда, а самым громким событием — драка мартовских котов на крыше гаражей.

Самара просыпалась нехотя. Из окон панельных высоток доносился запах жареной яичницы и кофе, а из-за угла выкатился первый мусоровоз, оглашая двор утробным ревом гидравлики. Петрович проводил его взглядом профессионала. Он знал, что через десять минут здесь будет кавардак: пакеты с мусором, которые жильцы ленились донести до баков, разлетятся по детской площадке, и ему придется снова наводить порядок в этом хаосе.

Он докурил сигарету до самого фильтра, щелчком отправил окурок в банку из-под энергетика и направился к узкому проходу между домом №42 и старым, довоенной постройки, зданием котельной. Там, в тени разросшихся тополей, находился заброшенный двор-колодец. Место темное, сырое, куда даже подростки, которые вечно шлялись по заброшкам, боялись заглядывать. Но именно там Петрович нашел свой лучший инструмент — старую, еще советскую метлу из настоящей березы. Она не гнулась и не ломалась, как эти новомодные пластиковые веники.

Туман с Волги сегодня был особенно густым. Он стелился по земле, обволакивая ржавые качели на детской площадке и превращая привычный пейзаж в декорации к дешевому фильму ужасов. Петрович протиснулся в щель между бетонными плитами. Пахло сыростью, гнилью и почему-то озоном, как после грозы.

Он остановился у стены и замер. В дальнем углу двора, там, где стена котельной делала резкий поворот и уходила под землю (там когда-то был старый подвал), пульсировало слабое голубоватое свечение. Оно не было ровным: свет то разгорался ярче, становясь почти белым, то затухал до едва заметного мерцания, словно сердцебиение невидимого существа.

Петрович прищурился. Он не был суеверным человеком. Он был технарем старой закалки. Без малого тридцать лет работы инженером на заводе заставили его твердо выучить одно правило: если что-то светится и пульсирует — значит, это либо неисправная проводка, либо какая-то химия.

— Опять пацаны хулиганят… — пробормотал он себе под нос и решительно двинулся к свету.

Вблизи свечение стало ярче. Оно исходило из старого колодезного сруба, который был накрыт прогнившим деревянным щитом и завален мусором. Дерево щита было покрыто странным светящимся мхом.

Петрович осторожно ткнул метлой в край щита. Раздался громкий хруст. Вся конструкция вдруг зашаталась и с грохотом обрушилась внутрь колодца, подняв облако трухи и пыли.

— Твою ж мать... — только и успел выдохнуть Петрович.

Доска под его ногами предательски хрустнула вслед за щитом. Мир на секунду перевернулся: вместо серого неба он увидел черную пасть колодца и ослепительную вспышку голубого света прямо перед глазами. А затем — удар обжигающе холодной воды и полная темнота.

Очнулся он от того, что кто-то настойчиво бил его по щекам.

— Живой! Живой, голутва! Дышитъ!

Пахло дымом костра, речной тиной и дегтем. Петрович открыл глаза. Над ним склонилось бородатое лицо в странном головном уборе — то ли шапке, то ли шлеме с меховым околышем. Человек был одет в какое-то подобие халата с поясом.

Петрович резко сел. Голова кружилась.

— Ты кто таков? Откель? — строго спросил бородатый.

Петрович огляделся. Он лежал на песчаном берегу. Вместо панельных домов за его спиной возвышался частокол с деревянными башнями. А на широкой реке, прямо перед ним, стояли огромные корабли с высокими бортами и разноцветными парусами. Десятки кораблей.

Он посмотрел на свою руку, которая крепко сжимала обломок пластиковой рукоятки от метлы.

— Ох... — выдохнул Петрович и понял, что утренний запах кошачьей мочи, возможно, навсегда остался в далеком прошлом.

Бородатый, которого, как выяснилось позже, звали Митяй, не стал слушать бессвязное бормотание Петровича про «подвал», «мусор» и «двадцать первый век». Он просто схватил его за шиворот, как котенка, и поволок к берегу, где на волнах покачивался огромный струг. Для Петровича, привыкшего к резиновым лодкам и прогулочным катерам, это было похоже на попытку затащить его на борт сухогруза.

На палубе царил организованный хаос. Казаки (а это были именно они, как догадался Петрович) грузили бочки, чинили такелаж и точили сабли. Запах стоял специфический: смесь смолистой древесины, вяленой рыбы, пороха и немытых мужских тел. Петрович, в своем оранжевом жилете и с пластиковой палкой в руке, выглядел здесь как инопланетянин.

— Степан Тимофеич! — гаркнул Митяй. — Вот, в воде выловили. Гутаритъ не по-нашему, складно. Одежа чудная!

Из шатра на корме вышел высокий, плечистый человек с пронзительным взглядом. Сам Стенька Разин. Петрович видел его на картинах и в кино, но реальность оказалась куда суровее. От атамана веяло такой силой и уверенностью, что дворник невольно вытянулся по струнке, словно на построении.

Разин обошел вокруг Петровича, брезгливо потрогал пальцем синтетическую ткань выданного ЖЭКом на прошлой неделе нового рабочего жилета.

— Ты кто таков будешь, любезный? — голос был низкий, рокочущий.

Петрович сглотнул. Он понимал их речь, но слова застревали в горле. Он попытался объяснить:

— Я... это... дворник. Из Самары. Двадцать первый век. Я в колодец упал...

Вокруг раздались смешки. Разин насупился, ни один мускул на его лице не дрогнул.

— Дворник? — строго переспросил он. — А метла твоя где? Двор без метлы — не двор.

Петрович растерянно посмотрел на обломок пластиковой ручки в своей руке.

— Вот... осталась.

Смех грянул уже громче. Разин поднял руку, и смех стих.

— Ты либо блаженный, либо лазутчик царский. Но лазутчик с таким кляпом — того я не видал. Митяй! — обратился он к бородатому. — Ополосни его да к делу приставь. Пущай палубу до блеска выдраит, коли в поход выступаем. А там разберемся, не за горами.

(В действительности речь Разин не была такой. Он владел несколькими языками, в том числе турецким, татарским и калмыцким, однако в таком случае Петрович из его речи ничего бы не понял. Поэтому здесь и далее слова атамана слышались ему именно в таком произношении, которое напоминало знакомую с детства смесь казачьего говора с малороссийским диалектом).

Так для Ивана Петровича началась новая жизнь. Его отмыли в реке (вода после осеннего купания казалась ледяной), выдали старую рубаху и порты из грубого полотна. Кусок пластиковой ручки он спрятал за пазуху — это была единственная ниточка, связывавшая его с домом.

Работа нашлась быстро. Казаки посмеивались над «чудным голутвой», но его педантичность их удивила. Петрович не просто махал метелкой (которую ему выдали новую, березовую). Он подошел к делу как инженер.

Во-первых, он заставил казаков выкидывать мусор и объедки не за борт, а в одну кучу на корме.

— Вы ж тут все загадите! — ворчал он на казака Фрола, который швырнул большую щучью голову в воду.

— Это ж вода питьевая! В ней холера заведется!

Слово «холера» он произнес с таким знанием дела, что Фрол испуганно перекрестился и пошел выбрасывать мусор, куда велено.

Во-вторых, он заметил, что бочки с водой стоят как попало.

— Центр тяжести! — бормотал Петрович, переставляя тяжелые бочонки ближе к килю. — Судно должно быть устойчивым. А то перевернетесь к чертовой матери на первой же волне.

Старый казак-пушкарь по прозвищу дед Ежель только крякал, глядя на эту возню. Но когда струг стало меньше качать на волнах во время маневров, авторитет «дворника» вырос.

Вечером у костра на берегу его накормили ухой и дали чарку чихиря. Петрович сидел в стороне от шумной компании, смотрел на гигантский костер и думал о том, что его жизнь свелась к одной простой задаче: поддерживать порядок. Только раньше он убирал окурки и фантики, а теперь — спасает от антисанитарии целую армию бунтовщиков.

К нему подсел Разин. Атаман молча протянул ему дымящуюся трубку.

— Ну чаво, дворник? — спросил он тихо, чтобы не слышали другие. — Любо тоби в нас? Не скучился по своим дворам?

Петрович затянулся едким дымом и закашлялся.

— Скучаю... Там тихо было. А тут... война.

Разин кивнул, глядя на огонь.

— Битва за правду. Против бояр-кровопийц. Ты хоть и дивный, но лад любишь. А у них там, — он махнул рукой куда-то в сторону заката, — правды не сыскать. Одна кривда кругом.

Петрович посмотрел на атамана. Он видел перед собой не былинного героя из учебника истории, а смертельно уставшего человека с тяжелым взглядом.

— А если правда ваша... кровью зальется? — тихо спросил Петрович.

Разин усмехнулся в бороду.

— А ты мыслишь, метлой от них отмахаешься?

В этот момент Петрович понял главное: он здесь не случайно. И просто вернуться домой у него не получится. Он застрял между эпохами, между метлой и кистенем. И теперь ему придется выбирать сторону в этой войне, где даже правда пахнет дымом и порохом.

После разговора с Разиным Петрович понял, что отсидеться, драя палубу, не выйдет. Его странность, которую казаки сначала принимали за блажь, теперь вызывала у атамана интерес. Разин видел в нем не просто дворника, а человека из другого мира, чье «знание» могло пригодиться.

Струги шли вверх по Волге. Впереди была осада Симбирска. Армия Разина росла, к ней присоединялись беглые крестьяне и обнищавшие стрельцы. В этом людском море Петровичу предстояло найти свое место.

Случилось это на второй неделе похода, когда скука на палубе начала перерастать в раздражение. Казаки, народ простой и деятельный, маялись от безделья. Кто-то точил саблю, кто-то лениво перебирал струны гудка, а двое молодых, Васька и Федька, затеяли спор о том, что быстрее: их новый струг или «чудо-юдо рыба-кит», о которой они слышали от заезжих купцов.

Петрович, который в этот момент с остервенением оттирал палубу от рыбьей чешуи (дед Ежель опять чистил воблу), остановился, оперся на древко метлы и с видом человека, которому известны все тайны мироздания, изрек:

— Эх, темнота! Ваш кит — то черепаха супротив ракеты.

Вокруг повисла тишина. Даже дед перестал жевать. Все взгляды устремились на дворника.

— Чаво? — переспросил Митяй, вытирая руки о портки. — Кака така ракета?

Петрович понял, что увяз. Он огляделся. Вокруг — суровые бородатые лица, в глазах — смесь недоверия и любопытства. Нужно было объяснять сложные вещи простыми словами. И он начал.

— Слушайте сюда, воины. Есть такая сила... Громовая вода.

— Громова? — хмыкнул кто-то из толпы. — То ж гроза небесная.

— Не сбивай! — шикнул на него Митяй. — Пущай балагурит.

Петрович приободрился.

— Да, громовая. Но она не сверху падает. Она в земле сидит. В черной жиже. Мы её оттуда качаем.

— Как смолу? — подал голос дед Ежель.

— Смолу? Ну, вроде того. Только смола липкая, а эта... злая. Она хочет вырваться. Она — как дух огненный, запертый в темнице.

Казаки переглянулись. Легенды о духах они понимали хорошо.

— И вот мы эту жижу... эту «громовую воду»... наливаем в железный пузырь. Крепкий такой, — Петрович для наглядности постучал костяшками пальцев по бочке с водой. — А потом поджигаем! По толпе прошел ропот.

— Коч спалить хочешь? — с угрозой в голосе спросил Федька.

— Дослушай! Она не просто горит! Она взрывается! Бах! — Петрович изобразил руками взрыв. — И этот пузырь... он не выдерживает и начинает прыгать! Туда-сюда, туда-сюда! Как бешеный!

Он начал дергаться всем телом, изображая поршни в цилиндре.

— А к пузырю палка железная приделана. И когда он прыгает, он эту палку крутит-вертит! Вот так! — Петрович схватил воображаемый руль и начал бешено его вращать.

Казаки смотрели на это представление с открытыми ртами. Некоторые крестились.

— И чаво? — тихо спросил Митяй, завороженный пантомимой.

— А того! Эта палка крутит колесо! А колесо крутит винт в воде! И корабль летит! Быстрее ветра! Быстрее птицы! Никакой кит не угонится!

Петрович выдохся и остановился, тяжело дыша. На палубе стояла гробовая тишина.

Наконец Ежель медленно снял шапку и вытер ею вспотевший лоб.

— Свят-свят... Это ж кака силища... Дух палячий в железяке запереть та принудить трудиться...

С этого момента за Петровичем закрепилась слава не просто чудного «анжинера», а настоящего пророка-юродивого.

«Громовая вода» стала его фирменным названием для бензина или солярки (он и сам уже путался). Любое сложное устройство он объяснял через эту призму: «Это как громовая вода, только она не взрывается, а светится» (про электричество) или «Это как громовая вода, только она холодная и давит» (про гидравлику).

Казаки начали подходить к нему не только с техническими вопросами. Перед штурмом города старый казак спросил:

— Чуешь, анжинер... А ось душа людска... Вона як? Тож як громовая водица? Сидитъ в теле, як в железе, и на волю рвется, як конь дикий?

Петрович тогда долго думал и ответил что-то про то, что душа — это скорее искра от костра, которая летит к небу.

Сам атаман пару раз звал Петровича к себе не для совета по фортификации, а просто послушать его «байки про громовую воду». Он видел в этом безумии какую-то высшую логику, недоступную простым смертным. Однажды он сказал:

— Ты, Петрович, сам як та водица. Сидел себе тихо во дворе в своем двадцать первом веке... А посля рвануло так, шо тобя ажно к нам занесло. И таперче ты здеся дивовиння баешь про миры иные... Можа, ты и взаправду святый?

Петрович лишь отмахивался:

— Какой святой? Я ж дворник. Просто у вас метлы деревянные, а у нас были железные повозки на этой самой воде...

И он снова начинал свою безумную пляску на палубе, вращая невидимый руль и доказывая недоверчивым казакам мощь технологий будущего через самую понятную им стихию — необузданную силу огня и воды.

В другой раз тихим вечером, когда струги стояли у берега, казаки, наевшись наваристой ухи, завели разговор про женщин: вспоминали, у кого какая дома жинка осталась. Костёр трещал, выплёвывая искры в тёмное, звёздное небо. Разин, выстругивая что-то из деревяшки, лениво наблюдал за Петровичем. Тот, как всегда, наводил порядок — на этот раз чинил прохудившийся сапог, используя вместо дратвы тонкую проволоку, которую всегда носил в кармане на всякий случай.

— Чуешь, Анжинер, — подал голос Митяй, ковыряя в зубах щепкой. — А бабы у вас там, в грядущие времена... какие?

Петрович оторвался от работы и с удивлением посмотрел на него. Вокруг костра тут же стало тише. Казаки навострили уши. Тема была вечной и интересной всем.

— Бабы как бабы, — пожал плечами Петрович. — Только с причудами.

— Ну-ну, — подался вперёд молодой Федька. — Балагурь! У вас там, нябось, воны також в поварне сидятъ да дитять нянчатъ?

Петрович усмехнулся и отложил сапог.

— Сидят, Федька, сидят. Но не в поварне. А в... как бы тебе сказать... в повозке самоходной. Железной.

Казаки загудели.

— То як? — не понял Дед Ежель. — Вона што ж, и харч готовитъ, и дитять нянчитъ, поки скачетъ?

— Нет, Дед. Она едет на эту... работу. Целый день.

— А господарство? Хто корову доитъ? — возмутился кто-то из задних рядов.

— Коровы нет. Магазин есть. Там всё готовое.

Казаки смотрели на него с недоверием и ужасом, как на еретика.

— Бисовщина якась... А нащо ее то? Чаво у курене ни сидиться?

Петрович хитро прищурился и понял, что это его звёздный час. Он встал, отряхнул штаны и начал свой рассказ:

— А затем, други мои, что у них там «самореализация»! Это такая хворь хитрая. Вот представь: сидит она дома, борщ варит. Скучно ей! Ей хочется... этого... как его... «карьеру строить».

— Каръэру? Это за звирь? — спросил Разин, заинтересовавшись.

— Это как острог брать, только не у врага, а у начальника-мужика. Она его не саблей рубит, а словами острыми! И цель у неё — стать главной над другими бабами и мужиками.

Казаки захохотали.

— Та ну! Баба по над казаком? Бути того не може!

— Ещё как может! — Петрович вошёл в раж. — У нас там мужик-то, он после работы уставший приходит. Ему бы на лавку упасть да квасу выпить. А она ему: «Ты мусор вынес? А уроки у сына проверил? А почему полку до сих пор не повесил?». И всё с таким видом, будто она атаман, а он — последний раб на галере!

Смех грянул громче. Казаки тыкали друг друга в бока локтями.

— Эх, голубец...

— Но это ещё не всё! — Петрович поднял палец вверх. — Главная их сила — это «шопинг»!

— Чаво? Яке слово смышлёне. — переспросил Митяй.

— Шопинг. Это когда она идёт в храм... который товарами набит до потолка. И там она совершает обряд. Она меряет сапоги! Не чтобы купить, а просто так!

Казак по прозвищу Косой чуть не упал в костёр от смеха.

— Меряитъ и не хватаитъ?! Дурница, чи шо?

— Не всегда берёт! — подтвердил Петрович. — Иногда просто смотрит на ценник и уходит с гордым видом. Мол, я выше этого золота!

Тут уже не выдержал сам Степан Тимофеевич. Он откинул голову назад и захохотал так, что с прибрежных ив вспорхнули потревоженные птицы.

— Ой, не можу... Выше злата... А ты-то сам як с таковской живешъ? Також под ея дудку пляшешь?

Петрович вздохнул с самым трагическим видом:

— А куды деваться, атаман? У нас там есть ещё одно страшное оружие — «пиление»!

— Це як валяк пилить?

— Хуже! Это когда она молчит-молчит, смотрит в стену, а потом начинает так тихо и монотонно зудеть: «Я же говорила... а ты не послушал... теперь сам разгребай...». От этого у мужика уши вянут и душа в пятки уходит быстрее, чем от царской стрелецкой сотни!

Казаки уже катались по земле от смеха.

— Та ты ж холостяк! — крикнул сквозь смех Федька. — Откеда ведаешь?!

Петрович хитро подмигнул:

— Так я ж дворник! Я всё вижу! Они как из этих своих «магазинов» выходят, так все мысли у них про то, как бы мужика своего «построить»!

Степан Разин вытер выступившие от смеха слёзы и посмотрел на Петровича уже серьёзно, но с теплотой:

— Ну ты нам здеся буйства поведал... Хотя и... Моя Алёна також така була. Поки я в курене — атаман. Як ако за пориг — сама мирность. Видать, бабы во вси часы одним соком мазаны.

Казаки согласно закивали.

— Ладно, Анжинер, шагай дрыхнуть. А то завтрашним днем на зори в строй становимся. И сие... благодарствуем за байку. Задорно було.

Петрович собрал свои пожитки и пошёл к своему месту под бортом струга. За спиной он слышал:

— Слышь, Косой... А можа, ну яё, ту войнушку? Можа, до хаты погнали? А то жёнки наши тамоць не з нами... себя в дело пустятъ...

И новый взрыв хохота был ему ответом. Петрович улыбнулся в темноте. Он только что рассказал им про феминизм и равноправие так, что это показалось им самой смешной сказкой на свете. И это было к лучшему. В их суровом мире немного беззлобного смеха над извечными отношениями полов было как глоток свежего воздуха перед грядущей бурей.

Однажды вечером, когда струги встали на ночлег у пустынного берега, Петрович услышал тихий перебор гуслей. Он пошел на звук и увидел у небольшого костра седого старика в лохмотьях. Старик был почти слеп, но пальцы его летали по струнам, извлекая мелодию, от которой щемило сердце.

Это был Садко. Не былинный купец-гусляр, а его потомок, ослепший от болезни. Он ходил от отряда к отряду, пел песни о славном прошлом и горестном настоящем Руси.

Петрович присел рядом. Они долго молчали.

— Слышу я, — вдруг сказал Садко, не переставая играть, — что ты не здешний. В тебе дух другой. Тяжелый дух... будущего.

— Как узнал? — прошептал Петрович.

— По шагам. По дыханию. Вы, люди оттуда, ходите неуверенно. Будто боитесь землю потревожить. А дышите часто, как загнанные.

Они проговорили до утра. Садко не спрашивал о летающих машинах или интернете. Его интересовала суть: осталась ли в людях будущего тоска по справедливости? Слышат ли они плач земли русской? Петрович не знал, что ответить. Он говорил о равнодушии, о забвении корней. Садко кивал:

— Значит, мы здесь не зря кровь льем. Чтобы вы там, в своем будущем, помнили, какой ценой свобода дается.

Эта встреча оставила в душе Петровича глубокий след. Он понял, что история — это не даты в учебнике, а боль и надежда живых людей.

Вскоре после этого струг Разина перехватил небольшую лодку. В ней оказался молодой человек в дорогом, но потрепанном кафтане. Это был сын боярина, отправленный отцом с тайной миссией к царю Алексею Михайловичу (Тишайшему) — просить милости и защиты от разинского террора.

Казаки хотели тут же вздернуть его на рее как «боярского пса». Но Разин остановил их:

— Погодь! Пущай молвит, пусть скажетъ, с какою целью в плавание пустился.

Пленника привели к атаману. Он трясся от страха, но старался держаться достойно. Петрович стоял в толпе казаков и смотрел на него. Перед ним был ровесник его собственного сына-инженера из будущего. Такой же образованный, напуганный, оторванный от привычной жизни.

Когда допрос начал принимать угрожающий оборот, Петрович неожиданно для самого себя шагнул вперед:

— Степан Тимофеич, дозволь слово молвить.

Разин удивленно поднял бровь.

— Вон же з ихних!

— А мы из каких? — парировал Петрович. — Мы люди или звери? Он безоружен. Пусть скажет свое слово.

Петрович взял на себя роль переводчика и «следователя». Он говорил с юношей на понятном тому языке — языке чести и страха. Он убедил его написать письмо отцу с требованием сдаться царским войскам ради спасения жизни сына. Это был циничный, но эффективный ход. Юноша был отпущен с условием: если отец не выполнит требования, сын будет казнен.

Разин после этого долго смотрел на Петровича тяжелым взглядом.

— Хитер ты, дворник. Могёшь в людских душах ковыряться похлеще пыточных дел мастера.

— Я просто знаю, что страх иногда работает лучше сабли, — мрачно ответил Петрович.

Во время осады Симбирска в лагерь разинцев пробрался изможденный человек в черной рясе, поверх которой был накинут рваный тулуп. Это был отец Варсонофий, монах из-под Казани. Он бежал от своего игумена, который за мзду сдавал крестьян в холопы и творил беззаконие.

Монах искал справедливости у атамана. Но он нес с собой не только жалобу, но и книгу. Старую рукописную книгу с чертежами и расчетами.

— Вот! — кричал он, протягивая фолиант Петровичу (он единственный выглядел человеком грамотным). — Вот чем они народ губят! Не только кнутом! Они реки перегораживают! Плотины ставят! Вода не идет на поля! Урожай гибнет! А они говорят — божья кара!

Петрович взял книгу. Это было инженерное описание системы плотин и водяных мельниц на реке Казанке. Расчеты были примитивными, но для XVII века — передовыми. И ужасно несправедливыми: вся вода отводилась на мельницы монастыря и вотчины игумена, а крестьянские луга ниже по течению высыхали.

Здесь знания Петровича пригодились как никогда. Он изучил чертежи и объяснил Разину суть проблемы:

— Это как если бы во дворе один жилец поставил свою машину так, что другим места пройти нету. Только тут машина — это вода. Без воды их поля превратятся в пустыню через пару лет.

Разин, вдохновленный новой идеей «социальной инженерии», отправил отряд во главе с Петровичем и отцом Варсонофием «ломать неправду». Они не стали разрушать плотины (это было слишком сложно), а ночью прокопали обводной канал, вернув воду на крестьянские поля.

Эта акция имела колоссальный успех. Весть о том, что Степан Разин борется не только с царскими воеводами, но и с несправедливостью самой природы (в понимании людей того времени), облетела Поволжье.

Петрович же окончательно понял свою роль. Он был не просто наблюдателем истории. Он стал ее невольным соавтором, используя знания будущего как инструмент для установления пусть и грубой, но справедливости, в настоящем. И чем больше он делал, тем меньше хотел возвращаться домой.

Успех с плотинами сделал Петровича незаменимым. Теперь к нему относились с уважением и легкой опаской. Сам Разин всё чаще советовался с ним по поводу штурма городов. Петрович, помня историю, пытался отнекиваться:

— Атаман, я ж не воевода. Я метлой махать привык, а не крепости брать.

Но Разин был настойчив.

— Твоя метла, Петровиче, не пусту полынь метётъ. Вона грядущее видитъ. Кажи, як Симбирськ взяти, аби люду дарма не губити?

Петрович знал, чем закончилась оборона Симбирска для Разина. Он помнил из учебников, что воевода Юрий Барятинский оказался хитрым лисом. Дворник пытался объяснить это атаману, но тот лишь хмурился. Он не привык отступать.

Штурм был кровавым и неудачным. Царские войска Барятинского отбили все приступы. В решающий момент, когда разинцы уже ворвались на посад, с тыла ударили свежие полки. Началась паника. Струги начали отчаливать от берега, оставляя пехоту на произвол судьбы.

Петрович был на одном из последних стругов. Он видел, как отчаянно бьётся на стене сам Разин, пытаясь прикрыть отступление. Рядом с атаманом сражался его верный товарищ Митяй.

— Стойте, ироды! — кричал Петрович казакам, которые бежали к реке. — Куда?! Атамана бросаем?!

Его никто не слушал. Страх смерти был сильнее братства.

В этот момент Петрович принял главное решение в своей новой жизни. Он понял, что история, которую он знал, рушится на его глазах. Если Разин погибнет здесь, всё может пойти иначе, и неизвестно, будет ли это лучше.

Он схватил свою верную берёзовую метлу (которую теперь носил за плечом как посох) и с диким криком спрыгнул обратно на шаткий причал.

— А ну, навались! — заорал он не своим голосом, размахивая метлой как алебардой, пытаясь оттеснить наседающих стрельцов от трапа.

Это было настолько дико и неожиданно, что стрельцы на секунду опешили. Этой секунды хватило. С соседнего струга спрыгнул огромный казак по прозвищу Медведь — единственный, кто услышал крик Петровича.

— Анжинер! Держись, братко! — взревел он и врубился в строй врагов.

Медведь пробился к Петровичу, схватил его в охапку и буквально забросил обратно на палубу отчаливающего струга. Сам он остался на берегу и погиб через несколько минут.

Отступление было хаотичным. Армия Разина была разбита под Симбирском и рассеяна по лесам.

После поражения начался новый этап. Степан Тимофеевич уже не наступал, а уходил от погони. Его отряд превратился в горстку отчаянных людей, за которыми шла настоящая охота. Они метались по заволжским степям.

Именно в этот период произошла самая странная встреча в жизни Петровича.

Однажды ночью их отряд остановился в глухой мордовской деревне. Хозяин избы, древний старик с абсолютно седой бородой до пояса, долго смотрел на Петровича, пока тот пытался починить сломанную ось у телеги с помощью куска проволоки и смекалки.

Когда работа была закончена, старик поманил Петровича пальцем во двор.

— Пойдем, гость незваный. Поговорить надо.

Они вышли под звездное небо. Старик долго молчал, глядя на ковш Большой Медведицы.

— Ты ведь не из нашего мира, — сказал он наконец без тени сомнения. — Я вижу в тебе трещину во времени. Ты как камень, брошенный в тихое озеро: от тебя круги идут, и вода мутится.

— Кто ты? — спросил Петрович, холодея.

— Я — Хранитель. Мы следим за тем, чтобы река времени текла в своем русле. Иногда она пытается изменить путь... или кто-то извне бросает в неё камни. Твой камень упал очень неудачно.

— Я не хотел... Это колодец... — начал оправдываться Петрович.

— Я знаю про колодец, — перебил старик.

— Он открывается раз в сто лет там, где грань между мирами тонка. Ты прошел сквозь него случайно. Но теперь ты здесь. И ты меняешь то, что менять нельзя.

Петрович похолодел.

— Значит... я должен вернуться? Вы можете отправить меня назад?

Старик покачал головой:

— Не сейчас. Река времени должна успокоиться. Твой след должен затянуться илом. Если ты вернешься сейчас, разрыв может стать таким огромным, что миры схлопнутся или перемешаются так, что ни ты, ни я не узнаем реальность.

— И что мне делать?

— Жить своей жизнью здесь. Ты уже не дворник из будущего. Ты — Инженер Разина. Твоя судьба теперь связана с ним до конца. Когда придет время... когда круги разойдутся... колодец откроется снова там, где ты его найдешь.

Старик повернулся и пошел к дому.

— Постой! — крикнул Петрович ему в спину. — А Разин? Что будет с ним?

Старик остановился, не оборачиваясь:

— То же, что и должно быть с тем, кто идет против царя и Бога. Но ты... ты будешь рядом до самого конца.

Слова Хранителя сбылись через год. Отряд загнали в болота под Кагальницким городком. Предательство атамана было предрешено историей и не изменилось от присутствия Петровича.

Степана Тимофеевича схватили живым. Держали на цепи закованным в железные кандалы в Воскресенском войсковом соборе в Старочеркасске, а потом везли в Москву в железной клетке, выставляя на поругание толпе.

Петрович ехал в обозе под видом слуги одного из стрельцов-конвоиров. Он смотрел на своего атамана через прутья клетки. Разин был избит, но взгляд его оставался гордым и ясным.

Их глаза встретились лишь на мгновение на одной из стоянок у дороги на Москву.

«Прости, Тимофеич», — беззвучно прошептал Петрович одними губами.

Разин едва заметно кивнул ему и отвернулся к заре.

Казнь на Болотной площади была страшной. Петрович стоял в толпе зевак далеко от помоста, но слышал каждый удар кнута и хруст ломающихся костей. Когда всё было кончено, он не проронил ни слезинки. Он чувствовал лишь пустоту и тяжесть прожитых лет.

Он прожил в Москве еще несколько месяцев как вольный человек (бумаги у него никто не спрашивал), работая то плотником, то приказчиком. Он ждал знака от Хранителя или того самого голубого свечения.

Однажды весной он проходил по берегу Москвы-реки мимо старых купеческих амбаров... И замер. Из-под прогнившей деревянной пристани бил тот самый пульсирующий голубой свет.

Петрович оглянулся по сторонам. Москва XVII века шумела вокруг: скрипели телеги, кричали разносчики воды, лаяли собаки. Он посмотрел на свои руки — руки человека этой эпохи: мозолистые, грубые.

Он подошел к свету вплотную и протянул руку к сиянию...

В следующую секунду он стоял по щиколотку в грязной луже во дворе своего дома в Самаре XXI века. Шел холодный мелкий осенний дождь. Перед ним была глухая стена котельной.

Петрович выдернул руку из лужи так резко, будто обжегся. Он был дома. Но был ли он здесь дома?

Он посмотрел на свою пластиковую метлу с отломанной ручкой, прислоненную к стене рядом с мусорными баками. Она показалась ему игрушечной и жалкой по сравнению с той тяжелой березовой «подругой» из прошлого.

Он поднял голову и увидел бабушек на лавочке у подъезда. Они о чем-то оживленно спорили про политику или цены в магазине.

Петрович медленно обвел двор мутным взглядом. Дождь усилился, барабаня по крышам и превращая пыль в жирную грязь. Он сделал несколько неуверенных шагов к подъезду.

— О! Гляньте-ка, явился — не запылился! — раздался с лавочки скрипучий голос тети Клавы, признанного авторитета местного масштаба.

Рядом с ней под бетонным козырьком сидела Зинаида Петровна из пятой квартиры, известная своей способностью знать всё про всех.

Петрович остановился перед ними. Вода стекала с козырька его кепки на оранжевый жилет.

— Где ж тебя черти носили, Петрович? — подхватила Зинаида. — Мы уж думали, ты в мусоровоз забрался да в область уехал. Мусор-то третий день не убирается!

Иван Петрович посмотрел на них. На их знакомые, покрытые морщинами лица, на полиэтиленовые пакеты с продуктами, стоящие у ног. Ему захотелось закричать. Рассказать им о том, что такое настоящий холод — не этот осенний дождик, а ледяная вода Волги в октябре. Что такое страх — не боязнь выговора от начальства ЖЭКа, а липкий ужас перед царской конницей.

Он тяжело опустился на мокрую скамейку рядом с ними. Лавочка жалобно заскрипела.

— Я... я там был, — глухо сказал он, глядя прямо перед собой. — Там, где время сломалось.

Бабушки переглянулись. Тетя Клава поправила платок и снисходительно усмехнулась:

— Ой, ну началось... Опять сказки будешь рассказывать? Ты б еще про инопланетян залил. Или опять с Санькой-алкашом из третьего подъезда заседали?

— Не пил я, — твердо ответил Петрович. Голос его звучал непривычно серьезно, без обычной ворчливой хрипотцы. — Я провалился. Под землю. Там свет был... синий, пульсировал.

Зинаида фыркнула: — Синий свет? Это тебе не дискотека восьмидесятых, старый. Это ты, небось, в трансформаторную будку заглянул, вот тебе и померещилось.

— Да послушайте же! — Петрович повысил голос, и в нем зазвенел металл.

Бабушки притихли.

— Я попал к казакам. К самому Степану Тимофеевичу Разину. Меня Митяй выловил, когда я из колодца выплыл. Я на струге плыл! Палубу драил, чтоб холеры не было. Бочонки с водой переставлял, чтоб судно устойчивее было...

— Ага, на ковре-самолете, — язвительно вставила тетя Клава, но уже менее уверенно.

— Какой ковер?! Деревянный корабль! Огромный! — Петрович вскочил и начал размахивать руками, изображая размеры судна. — Там смрад стоял! Порох, деготь, рыба вяленая! И люди... Люди как звери были. Но справедливые. За правду шли. Против бояр-кровопийц.

— Ну конечно, — кивнула Зинаида.

— Прям Робин Гуд наш, самарский. Ты присядь, присядь, а то промокнем тут из-за тебя.

Петрович проигнорировал её слова. Его несло. Он должен был выговориться, иначе эта тяжесть, скопившаяся за год, просто раздавит его.

— Мы на Симбирск шли! Штурм был... Кровь рекой. Стрелы свистят, ядра летят. Я видел, как атаман дрался. Как они побежали, трусы проклятые! Бросили его! А я остался... пытался помочь. Медведь-казак меня спас, сам там лег.

Слезы сами собой потекли по его щекам, смешиваясь с каплями дождя. Он говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, пытаясь уместить целый год жизни в несколько минут.

— А потом его поймали! Представляете? Живого взяли. В клетке железной везли через всю страну. Чтобы народ пугал. А потом... на Болотной площади... — голос Петровича сорвался на шепот. — Четвертовали. Сначала руки, потом ноги... А голову на кол насадили.

Во дворе повисла тяжелая тишина. Пенсионерки не могли произнести ни слова. Только дождь стучал по листьям. Тетя Клава долго смотрела на него, потом вздохнула и похлопала ладонью по мокрой скамейке:

— Садись, Иван. Промок весь, околеешь. Простудишь себе всё, кто нам дворы убирать будет?

Петрович сел, плечи его безвольно опустились.

— Вы мне не верите, — обреченно констатировал он.

Зинаида посмотрела на него с жалостью, как смотрят на больного ребенка.

— Верим-верим, Ванечка. Конечно, верим. Ты это... стресс у тебя. Может, отпуск возьмешь? Или к врачу сходи. У меня соседка хорошего невролога знает, могу телефончик дать.

— Эх, Петрович, — покачала головой тетя Клава. — Говорила я тебе: завязывай ты с этим «Жигулевским» после работы. Вот она, белая горячка-то, и пришла. Казаки, говоришь? Степан Разин? Это ж надо так умудриться наклюкаться до зеленых человечков.

— Да не пил я! — в отчаянии крикнул Петрович, но вышло это как-то слабо, по-детски.

— Ладно, ладно, не кипятись, — примирительно сказала Зинаида. Она встала, подняла свой пакет. — Пойдем мы, Клав. Человеку отдохнуть надо. Проспится — глядишь, и мусор завтра уберет.

Они поднялись и пошли к подъезду, оставляя на асфальте мокрые следы. У самой двери тетя Клава обернулась:

— Ты это, Петрович... Если совсем худо станет — звони. А лучше иди домой и приляг. Утро вечера мудренее.

Дверь подъезда закрылась с гулким лязгом, отсекая Петровича от привычного мира тепла и электрического света. Он остался один во дворе. Дождь лил стеной. Перед глазами стояла картина: огромная толпа на площади, эшафот и железная клетка. И спокойное лицо атамана, смотрящего поверх голов куда-то вдаль, на восходящее солнце.

Петрович разжал кулак. На ладони лежал обломок пластиковой ручки — единственная улика его путешествия. Он горько усмехнулся. Для этих женщин его жизнь, его боль, его подвиг и трагедия были лишь пьяным бредом или признаком старческого маразма.

Он сунул кусок пластика в карман мокрого жилета, поднял свою метлу и побрел к третьему подъезду, где его ждала переполненная урна. Мир снова стал серым, пахнущим кошачьей мочой и дешевым табаком. Но теперь Петрович знал наверняка: прошлое никуда не делось. Оно осталось здесь, вместе с ним, навсегда.

Он вздохнул полной грудью сырой воздух современности. Запах выхлопных газов казался ему почти приятным после вони пороха и конского пота.

Петрович поднял голову и посмотрел на окна многоэтажки. На мгновение ему показалось, что в одном из окон мелькнула тень человека в старинном кафтане... Однако это была лишь игра света от проезжающей машины.

Он вздохнул и начал молча подметать двор, больше не философствуя о бренности бытия. Он знал цену этому миру и тому.

И знал то, чего не знал никто из этих бабушек у подъезда: что история пишется кровью и потом таких людей, как он сам или Степан Разин, а не постами в интернете или новостями по телевизору.

Закончив работу, он не пошел домой сразу. Он подошел к тому самому углу котельной и долго смотрел на глухую кирпичную стену, за которой для него больше не было никакого света... кроме памяти о том синем сиянии и пронзительном взгляде атамана перед казнью…