Перо и штуцер

Глава 1

Слуга государев 6. Перо и штуцер

Юг Венгрии.

29 сентября 1683 года

Победа не принесла какой-то исключительной радости. Это если бы такой богатый обоз взяли поближе к родным местам, да хоть бы в Крыму, чтобы были шансы довести до Москвы все трофеи… То да, жалость от утрат и скверное настроение от гнетущей атмосферы во время похорон павших, нивелировались хотя бы и жаждой наживы.

Неприятно осознавать, но обладание дополнительными ресурсами для развития, ну и для собственной безбедной жизни, мотивирует и радует. А воины… Быть воином — жить вечно. И мы выбираем эту профессию осознавая, что готовы умереть. Наверное так. И могло было быть куда как хуже, если бы не особая подготовка моих солдат, выигрышные тактики, ну и новейшее вооружение.

Или… ну не время посыпать голову пеплом, лить слезы по погибшим. Тем паче, что тогда нужно оплакивать и тех тридцати трех бойцов, которыми мы имеем санитарными потерями. И все равно похороны стали проблемой.

— Всех ли павших похоронили? — спрашивал я на Военном Совете, который состоялся в тот же день, когда произошёл бой, но уже вечером.

— Всех — в братской могиле, как и было нам приказано, — недовольным тоном ответил Андрей Артамонович Матвеев. — Не по христиански сие.

— Не по христиански будет, коли мы останемся на этом месте еще два дня и врагу дадим время собрать силы. Так и будем отбивать отряд за отрядом, пока не погибнем все, — с жесткостью в голосе я отвечал Матвееву-сыну. — Сие более не подлежит обсуждению. И да — я приказываю!

Андрей Артамонович всё ещё обижался на меня за то, что я поставил его на место. И не сейчас. Нынче так… отголоски моего гнева. Вот вроде бы он не мальчик, но муж — но что-то подростковое в Матвееве Младшем осталось. Слишком поддаётся эмоциям.

Во‑первых, ему было крайне обидно, что я не определил, этому (не как он считает) несомненно великому полководцу, достойное место во время сражения. Но Андрей пока имеет всего лишь чин одного из полковников, и то авансом.

Во-вторых, ну какое ему достойное место? Ничего… постоял в резерве во время сражения, и будет. Зато цел и еще ближе к решению задачи, ради которой он тут. Славу-то добыл! В сражении был? Ну не выстрелил ни разу, но был же. Так что пусть папаня теперь смело продвигает своего сына, «героя» русского похода в Австрию.

Более того, у меня просто не было времени и желания искать сына влиятельного боярина, который шёл в арьергарде, замыкая нашу колонну. Такие поиски могли обойтись моему корпусу куда дороже — не только жертвами, но и непредвиденными результатами сражения. Так что когда арьергард подошел уже во время кульминации сражения, они просто были не нужны, ну или как резерв.

А после он начал критиковать все мои решения, чтобы я не приказывал.

— Если вы продолжите в том же духе, господин полковник, за несоблюдение приказов я вас арестую и под конвоем отправлю сперва в Польшу, так как она ближе, но после в Москву. Не забывайте о подчинении! — после того, как я сделал пару намёков, что не следует Матвееву‑младшему в присутствии других людей начинать со мной спорить, пришлось ответить подобной грубостью.

Он, видите ли, потребовал каждому павшему воину провести отпевание, соборование, чтобы пару дней, а надо, так и три, четыре, наши пять полковых батюшек проводили все необходимые обряды, которые свойственны для мирной жизни, но никак не во время войны.

Так что выкопали одну общую яму, туда, пусть аккуратно, но один на одного, положили тела павших. Батюшка прочёл молитву. Ну и я, конечно же, сказал несколько пафосных слов, после чего прозвучали выстрелы в воздух — без пуль, холостые.

И всё. Для того, чтобы уже ночью мы отправились дальше. Вряд ли это была бы мудрая идея — оставаться на месте хотя бы ещё несколько дней.

Весьма вероятно, что вернутся тысячи крымских татар, которые купились на мою уловку и убежали ловить нас в направлении Белгорода. Можем нарваться ещё на какой‑нибудь немаленький обоз турок. Такие встречи нам ни к чему.

Семьдесят два человека погибшими — это много или мало? Конечно, если судить, что все это люди, у каждого из них своя история, вероятно, есть и семьи, то тогда каждая жизнь невероятно ценна.

Ну а если сравнивать с числом потерь противника? Мы разгромили в общей сложности три тысячи шестьсот вражеских воинов. И это было бы внушительным подкреплением для тех сил, которые турки скопили около Вены, даже если у визиря в подчинении и все двести тысяч солдат и офицеров.

Ну и обоз. Он не доедет. А там, кроме всего прочего и провианта, еще лекарственные травы. Того и гляди, но санитарными потерями враг потеряет больше.

— Теперь все должны уразуметь, что этим боем мы начали войну с Османской империей, — сказал я. — Пути назад, без победы, у нас нет. Так что будем бить ворога.

— Мы начали войну ещё когда вступили в Священную Лигу, созданную супротив турок, — пробурчал Андрей Матвеев.

Вот же не отпускает парня его подростковое самолюбие… Или это уже проявление боярской спеси? Тяжко придётся Петру Алексеевичу с такими людьми, подчинить их не так‑то легко. Всё они гоношатся своими титулами и заслугами предков.

Хотя какие это славные предки у Матвеевых? По сравнению с большинством бояр, они худородные — если смотреть в ныне уже не существующие местнические книги. Самого Артамона Сергеевича привечал царь‑государь Алексей Михайлович, когда Матвеев ещё был никем.

Ну да ладно. Андрей, действительно, толковый парень. Да и сыграл свою роль в качестве моего союзника, когда я почти в открытую воевал с патриархом.

— Нынче же, как закончится совет, отправляемся в сторону Вены. Разведка должна определить место — в лесу или рядом с реками, где мы сможем скрыться от многих глаз, — говорил я. — С обоза турецкого берем токмо то, что ценное особливо. Что с иным делать, я опосля скажу.

То, что мы взяли большой турецкий обоз, — это и хорошо, и плохо.

Хорошо, конечно, когда есть возможность заработать на войне и пополнить запасы провианта и фуража. Хорошо и то, что всё это не попало к врагу, а значит, он немного, но слабее.

Но есть и плохое. Обоз нас отягощал и замедлял. Это тот самый чемодан без ручки: и бросить жалко, и нести нелегко.

Так что я, как мне кажется, поступил вполне мудро, когда отдал этот обоз на разграбление. Распределение между отдельными всадниками тяжести всего того, что везли турки своим войскам, позволило где‑то наполовину опустошить очень немаленький караван.

Правда, первоначально над разграблением турецкого обоза постарались мои люди. Наиболее ценное, а там было что‑то вроде полковой или дивизионной казны, было забрано. Так же, как и некоторые явно награбленные уже турками ценности. Да и турок раздевали, забирали у них ценности. Обиженных трофеями я не обнаружил.

Вечером мы сдвинулись с места. Глубинная разведка из ногайцев нашла место, где мы могли бы схорониться. Или не так… Где мы могли бы создать такой укрепленный район, что и большим турецким войском нелегко будет нас сковырнуть.

Нужно больше информации… Что там у Вены? Как там поживает король Ян Собеский?

* * *

Вильно

30 сентября 1683 год.

Адам Станислав Нарушевич последние недели ходил сам не свой. А еще не хотел работать, апатия. Да и аппетит пропал. Всё началось, как только пришли сведения о том, что два его собрата по Ордену Иезуитов были замучены до смерти.

А еще в Речи Посполитой все чаще стали появляться люди, которые всерьез решили поправить свое материальное положение за счет убийств иезуитов. Не то, чтобы профессор и провинциальный генерал боялся за свою жизнь, но право слово… Это же не приятно, когда многие хотят тебя убить. Тебя! Несущего людям истинные знания.

Вот и сейчас, находясь на своем рабочем месте, в университете, Нарушевич думал, не замечал ничего, думал. А еще он ощущал: что-то идет не так.

Слушатели Виленского университета — стадиозусы — сидели на лекции профессора тише воды. От доброго и интересного преподавателя нынче исходила некая зловещая аура. А его взгляд… Казалось, он прямо сейчас накинется на любого, кто шелохнётся, и, словно зверь, растерзает.

В большом зале, где обычно проходили лекции, стояла гробовая тишина. Профессор смотрел в сторону студентов, но словно не замечал их. Они же старались вести себя так, чтобы остаться незамеченными. И такая картина продолжалась уже как больше получаса.

Дверь в большую, фарную, аудиторию приоткрылась. На пороге появился адъюнкт профессора — его главный ученик, секретарь, денщик и порученец, может немного и ученик. Одно только появление этого молодого человека говорило о том, что люди, которых Нарушевич ожидал уже как несколько дней, прибыли.

Резко поднявшись со стула и ничего не сказав застывшим студентам, Нарушевич непривычно быстрыми шагами покинул аудиторию.

— Где встреча? — резко спросил он у своего секретаря, широкими шагами направляясь прочь.

— В доме ксендза Волковича, — ответил адъюнкт.

Ничего более не говоря, профессор направился к выходу из Виленского университета. Дом Волковича находился неподалёку. Он служил местом встреч многих преподавателей Виленского университета, если те хотели в уединении поговорить на крамольные темы. Вполне удобное место.

Университет хоть и считался вольным — здесь можно было выразить недовольство даже королём, — но о делах Ордена лучше говорить в тишине и при закрытых дверях. И дом Волковича подходил для этого. Ну не у себя же встречать важного человека.

Уже минут через двадцать Нарушевич смотрел в глаза легату от главы ордена — итальянцу Микеланджело Тамбурини.

Как только Адам Станислав показался в дверях, Тамбурини рукой, словно был хозяином дома, указал направление. Скоро два иезуита сидели за столом.

— Брат мой, способен ли ты понять, зачем меня отправил генерал в такую даль, в вашу провинцию? — с явным чувством превосходства спросил Тамбурини.

— Любого человека невозможно узнать. И уж тем более не каждому дано понять великие помыслы генерала нашего Ордена Христа, — ответил Нарушевич.

Микеланджело Тамбурини с интересом посмотрел на провинциального генерала. Легат главы Ордена иезуитов был ещё молод, но подавал большие надежды, его уже прочили в будущем чуть ли не в генералы. Впрочем, занимая место секретаря главы Ордена иезуитов, не так уж сложно продвинуться дальше по карьерной лестнице.

Но он еще и блестяще окончил всем учебные заведения, где бы ни учился. Тамбурини схватывал всё на лету, порой, чувствуя правильные ответы и решения ещё до того, как успевал их обдумать. Именно он посоветовал генералу Ордена Иезуитов пристальнее обратить внимание на то, что происходит в России.

И только недавно итальянец понял, что оказался прав. Ибо действительно в Московии зреют очень важные перемены. А некоторые изменения уже случились

Микеланджело Тамбурини не сразу прибыл в Речь Посполитую. До того он посетил Россию. И сперва, когда узнавал о деятельности иезуитов, о наследниках Симеона Полоцкого, которые все еще в России живут и здравствуют, возликовал. Но, узнав кое-что о том, как сработал провинциальны генерал, рассвирепел. Так Россию можно ведь и потерять. А кто сказал? Так ведь лгать легату генерала Ордена никто из приближённых Нарушевича не стал бы.

— Я ниже вас по статусу, но сейчас говорю голосом генерала, он послал меня сюда. И заметьте, что в то время, как католики терпят наказание Божие в виде турецкого нашествия. Почему вы допустили, что на иезуитов открылась охота? Кто такой этот царский наставник, что может противиться всей нашей организации?.. — Тамбурини посмотрел прямо в глаза Нарушевичу.

Провинциальный генерал Ордена Иезуитов, казалось, не проявлял никаких эмоций. Но это было не так. Внутри Адам Станислав Нарушевич негодовал. С одной стороны, ему было просто неприятно общаться в таком тоне с молодым человеком, пусть даже это посланник самого генерала. С другой — Нарушевич и сам понимал: в его, казалось бы, идеальной интриге не всё гладко. Как минимум первое звено в большой задумке уже порвалось.

— Я делал всё так, как предписывают правила, как поступают все иные провинциальные генералы, — наконец, начал говорить Нарушевич. — Обещаниями золота, интригами и запугиванием я вербовал того самого наставника государя. Все сведения, которые мне удалось о нём собрать, говорили о том, что это выскочка, который случайным образом, вследствие немыслимых обстоятельств смог взлететь чуть ли не до боярина.

Нарушевич позволил себе снисходительную ухмылку.

— Вы вообще знаете, что ясновельможное панство, сеньоры в Москве называются боярами? — язвительно спросил он.

— Да будет вам известно, что я один из докладчиков генерала по Московии. И не так давно я побывал в этих диких краях. Недолго пробыл, но кто умеет спрашивать, быстро узнаёт всё необходимое, — с не меньшим ехидством ответил Микеланджело Тамбурини.

— Если так, то это хорошо, — спокойно сказал Нарушевич. — Я спокоен за то, что слышит от вас генерал.

— Это хорошо? Что же хорошего в том, что двух братьев зверски убили? И что хорошего в том, что Пётр, царь московский, видит в нашем Ордене только врага? — спросил итальянец. — Сейчас, когда есть возможности прочто стать в России, мы можем получить врага в лице царя Петра и его окружения. Эта история с похищением ребенка…

Тамбурини уже знал, что в России сбросили патриарха, который никогда не допустил бы появления иезуитов в Москве. Посланник генерала был осведомлён: даже в Боярскую думу теперь не зазорно явиться в европейской одежде.

Россия прочно становилась на путь европеизации. А это означало, что для Ордена Иезуитов открывались новые возможности и перспективы в этой дикой, но богатой стране, которая могла стать влиятельной в Европе.

— У тебя будет новое поручение: ты должен примирить Орден с царём. И заручиться поддержки у самого главного западника среди всех русских бояр…

— Не учи меня, кто есть кто в Московии! Самый главный западник — боярин Матвеев. Ещё был и, может, в скором времени вернётся из опалы Василий Голицын. Тут и вовсе наш человек по духу, пусть не по вере. Но они более тянуться к протестанской ереси, к Голландии и Англии.

— Если ты всё понимаешь, то почему затеял всю эту интригу с ребёнком? Разве непонятно было, что тот, кто смог возвыситься во время Стрелецкого бунта, кто смог сопротивляться русскому патриарху, — человек сильный и принципиальный? Он не будет прощать, пока жив… Ты же пробовал его убить? — говорил итальянец. — По всему вижу, что пробовал — и неудачно. А ведь генерал был о тебе хорошего мнения и считал, что Речь Посполитая в надёжных руках.

— Так и есть. Только один неучтённый фактор мешает мне — это Стрельчин. Я жду, когда генерал пришлёт должного умельца, чтобы убрать эту неожиданную и дерзкую преграду. Если сделать всё тихо, то уже скоро влияние идей, которые этот человек вбивает в голову русскому царю, иссякнет, — переменившись в лице и обнажив облик своего внутреннего зверя, сказал Нарушевич.

— Стрельчин может быть полезен генералу. Как мне сказали…

— Да знаю я, кто вам сказал. А не думаете, что Иннокентий сам является отступником? — почти кричал Адам Станислав.

— Всё возможно. Но если ты ещё раз меня перебьёшь, то разговор наш закончится, — спокойно, даже, казалось, дружелюбно сказал Микеланджело Тамбурини.

Но взгляд легата стал тяжелым. А потом, вдруг, Тамбурини улыбнулся.

— Я скажу, как вижу проблему, а вы, провинциальный генерал, решайте. Итак, сын уже у этого наставника русского царя. Можно сказать, что провинциальный генерал никакого отношения к тому похищению не имеет. Это же убитые братья все сами придумали? Мёртвым уже безразлично. Да и каждый даже после смерти должен работать на орден. Вот пусть они и окажутся злодеями, которые не послушались приказа, — подумав немного, итальянец стал предлагать варианты выхода из сложной ситуации.

Да, он приехал недавно лишь потому, что нужно было принять новый доклад о состоянии дел в России. И там, действительно, был тот самый Иннокентий, который когда‑то с немалым трудом был представлен русскому патриарху. Именно он являлся основным источником всех знаний о России в Риме, в резиденции Ордена иезуитов.

Иннокентий немало чего сказал и поделился собственными выводами. В четвёртый раз Микеланджело Тамбурини общался с этим человеком и уже удостоверился, что зачастую Иннокентий делает правильные прогнозы. Но некоторые его высказывания сильно смущали итальянца.

— Порой я даже склонен полагать, что наставник царя послан самим Господом Богом. И об этом даже имеется отметина в виде креста, который растёт из его груди, — к такому выводу, неожиданно для посланника генерала Ордена иезуитов, пришёл Иннокентий.

Микеланджело тогда одернул Иннокентия, напомнив, что есть только истинная церковь и лишь католики могут быть посланниками Господа, а всё остальное — ересь. Но слова своего агента в России он не забыл.

Между тем, легат генерала ордена продолжал говорить о задачах, стоящих перед Нарушевичем, провинциальным генералом:

— Успехом твоей работы будет то, что в Москве откроется иезуитский коллегиум. Только через образование и воспитание московской дворянской и боярской молодёжи мы можем чего-то достигнуть в этой стране. Ещё мне нужно знать всё, чему обучают в Преображенской школе и в Московском Новодевичьем монастыре. Узнать нужно и о новом оружии. Думаю, эти сведения помогут нам в общении с правителями других держав, — сказал Микеланджело Тамбурини.

Сразу после этих слов итальянец развернулся и пошёл к двери. Нарушевич дёрнулся в его сторону, но итальянец остановил его рукой.

— И провожать меня не надо, — сказал он. Уже почти выйдя, обернулся и спросил: — Чьего сына вы подсунули этому наставнику царя?

— Саксонского курфюрста Августа, — ответил Нарушевич.

— Вы что, всерьёз полагаете, что этот похотливый саксонец имеет шансы стать следующим королём Речи Посполитой, и вы уже будете держать его на крючке⁈ — искренне удивился итальянец.

— Я понимаю, что у этого похотливого саксонца будет ещё немало внебрачных детей. Да они уже и есть. Вопрос только в том, кто мать этого ребёнка. И ведь она думает, что дитя блуда умерло…

— И всё же вы — истинный брат нашего Ордена. Разберитесь с Московией, и тогда генерал будет вами более чем доволен, — сказал Тамбурини и на этот раз точно вышел за дверь.

— Поплачем мы ещё все, когда этот станет генералом, — пробурчал Нарушевич.

Потом он прислушался к себе. Горечь от кажущегося поражения не улетучилась, но всё равно стало несколько легче и проще. Оказывается, пусть он сам в этом себе и не признавался, Адам Станислав Нарушевич опасался реакции Ордена на свой, казалось бы, проигрыш.

— Однако нужно самому уехать в Московию. И быстрее, а то как бы не опоздать к весне, когда должны окончательно подготовиться магнатские группировки к войне с Сапегами — этими ненавистными шептунами в уши польского короля, — сказал сам себе Нарушевич.

В кабинет, где происходила встреча с легатом генерала Ордена Иезуитов, зашёл секретарь Нарушевича.

— Будут ли указания? — спросил он.

— Да. Сейчас мне нужно плотно поесть, так что распорядись. И пошли письмо канцлеру Яну Казимиру Сапеге, чтобы он какое-нибудь посольство в Московию справил мне. И сам собирайся. Пока Стрельчина нет в Москве, нам было бы неплохо договориться с боярами и с царём, — сказал провинциальный генерал провинции Речи Посполитой Адам Станислав Нарушевич.

От автора:

Опытный аудитор попадает в тело писаря при ревизоре XIX в. Он знает схемы и видит ложь в отчётах. И вся уездная власть ещё не понимает, что для неё игра уже началась.

https://author.today/reader/543269(https://author.today/reader/543269/5128209)

Глава 2

В двухдневном переходе к Вене.

2 октября 1683 года.

Когда разрабатывалась операция, просматривались некоторые вопросы, а именно ситуации, с которыми мы и столкнулись. Действовать на территории врага в полной автономии. Ну или почти что полной.

Для этого даже брали с собой сети, чтобы рыбу ловить, не много, но три невода везли. Силки на месте можно изготовить, чтобы ловить птицу. Есть арбалеты, причем многозарядные, чтобы охотиться. В том числе и на людей.

Соли… вот ее у нас, хоть этой ешь… ложкой. В турецком обозе взяли немеряно. Но вариант, когда придется охотиться и рыбачить для выживания, был настолько невозможен, что я удивлен, почему сейчас о нем задумался.

Все потому, что теперь мы будем выбирать себе базу, где станем, как укрепленный район, в круговой обороне. Хотя база не должна быть на глазах у людей — у наших врагов. Это должно быть глухое место, желательно в лесу, проход к которому знать будем только мы, так как мы его и сделаем, вырубив часть деревьев. Ну и чтобы линейные части турок не гуляли рядом, а если и зайдут, то получат такую партизанщину, что тут и останутся.

На обучении в Преображенском мы прорабатывали в том числе и такую тактику. Она очень подходила для пехотных соединений, в меньшей степени для кавалерии. Но для конных будет своя задача. Даром что ли я основной упор в этой операции делал на иррегулярные конные соединения?

— Созрела необходимость остановиться, осмотреться. Мне нужна разведка. Пришло то время, когда и казаки, и наши степные друзья должны показать всю свою доблесть и выучку, добывая сведения, — говорил я, отправляя отряды во все концы, но прежде всего к Вене.

База, которую нельзя будет сковырнуть даже двадцатью тысячами вражеских воинов, нам нужна ещё и для того, чтобы понимать, как двигаться дальше. А ещё важнее — знать, что происходит вокруг. Ведь условно — мы на месте. И теперь если и делать рывок, то только к столице Австрии и уже воевать всерьез.

Ну а как воевать-то? У меня меньше четырнадцати тысяч бойцов. Пусть каждый из них троих врагов стоит и по своей выучке, мотивации, главное, по вооружению. Но этого мало, чтобы выйти в чистое поле и крошить врага. Не для этого сюда прибыли. Чтобы воевать так, нужно было все войско под командованием Григория Григорьевича Ромодановского сюда вести. А это еще та задачка. Да они бы и половину пути еще не преодолели.

Уже к утру следующего дня, перекрикивая стук топоров, я слушал доклад Ибрагим, ну или переводчика, который чуть успевал за эмоциональным ногайцем.

— Наши отряды почти никто и не замечает. Они практически ничем не отличаются от тех разрозненных и даже организованных конных степных союзников османов, — удивлялся командир ногайцев.

— Я бы и сам не отличил, если бы вы не носили белые повязки на руках, — сказал я.

— Так все их носят, — удивился Ибрагим.

Да, носили все. Даже отряд краснокафтанных, то есть моего Стрелецкого полка, ставшего Вторым Преображенским. Короткие, удобные ярко-красные полукафтаны, воины, между тем, одевали лишь на время боя. Исключительно, чтобы можно было в дыму рассмотреть их.

И то, я уже понял свою ошибку в том, что в таких же цветах одеты турецкие янычары. Нам не довелось с ними схлеснутся, но не факт, что в будущем этого не случиться. Так что белые повязки будут нам в помощь.

— Итак, удалось ли тебе узнать многое. Главное — как Вена, — говорил я.

— Разные слухи ходят… Отбили приступы турецкие гяуры…

— Христиане… Давай уважать веру друг друга, иначе много ссор будет, — поправил я ногайца. — Продолжай!

— Бой бы сильный. Мы встретили тех крымцев, кто участвовал в том бою. Мы побили их, там было-то две сотни, — Ибрагим явно хвастался.

— Какие вы молодцы! — сказал я, словно бы ребенок подошел ко мне и сообщил с гордостью, что и кашу съел и успел самостоятельно, не в подгузник, покакать.

Ногаец сарказма не понял, ну и ладно. Продолжал говорить.

Никакой культуры быстрого и четкого доклада. Это был разговор, наполненный художественным повествованием. Я терпеливо слушал.

— Значит, польский король разбит и с остатками своих сил в Нижнюю Силезию, — пробормотал я себе под нос.

— Не все… Говорят, что остался отряд из немецких воинов и двух тысяч имперских конных воинов, которые остались в Тульне, охранять мосты и переправу через Дунай.

О том, куда именно после поражения отправился зализывать раны Ян Сабеский и другие европейцы, ставшие под руку польского короля, достоверно не известно. Это уже логическое мышление. Но если он оставил городок Тульнан-дер-Донау, Тульну на Дунае, то путь лишь в Силезию.

Я усмехнулся. А ведь по всему очевидно, что история, пусть идет несколько иначе, но многое повторяется. Или все же нет потому те же названия звучат, которые я знал из предзнания? Просто более выгодного места для переправы польско-европейского войска, как в городке Тульне, расположенном в тридцати километрах от Вены, нет.

— Турки и крымцы поймали поляков на переправе через Дунай? — спросил я.

Ибрагим этого не знал. Но догадаться не сложно

— Продолжайте вести разведку. Вас принимают за своих, это хорошо, — сказал я и отпустил Ибрагима.

Вена… Что же с ней? Не опоздал ли я?

После того, как ушел ногаец, я отдал еще одно распоряжение. В разведку, но прежде всего, для диверсий, отправлялись группы. Десять групп по восемь-десять человек должны будут, применяя все навыки и знания, которые они получили в Преображенском и в моей усадьбе у Соколиного леса, наносить туркам максимальный урон.

И целью должна стать, скорее, не живая сила противника. Хотя выбор цели остаётся на совести и профессионализме командиров групп. Но важнее — подожженные, или взорванные вражеские магазины, заложенные фугасы на пути следования турецких обозов и отдельных подразделений, ночные диверсии по выводу турецких пушек из строя.

Много работы у диверсантов. Особенно если принимать во внимание тот факт, что в это время подобным образом не работает никто. Я рассчитывал на успех. Пока противник не пуган и не ожидает таких проблем, все возможно.

Диверсанты также будут заниматься и разведывательной деятельностью. Если кому-то получится взять толкового «языка», который будет знать обстановку на всех участках нынешней войны, то, конечно, эти сведения должны быть доставлены на базу.

Самая главная задача — узнать, какова обстановка возле самой Вены: взяли ли турки город?

Но была и ещё одна специальная миссия. О ней знали лишь два бойца из диверсионных групп. Если кто-то ещё узнает, то мне придётся несладко. Оправдать такое решение я не смогу ни перед кем, даже перед государем Петром Алексеевичем. Подобные методы ведения тайной войны считаются, безусловно, бесчестными.

Я вышел из шатра, вдохнул свежего, немного пахнущего прелой листвой вперемешку с хвоей.

— Хлясь! — щеку немного обожгло от моей же ладони.

Но это ничего, ведь удовольствие, что, наконец, этого жужжащего комара прихлопнул было куда как сильнее.

Работа кипела. Словно бы муравьи, солдаты что-то куда-то тащили, рубили, обтесывали, заостряли… Мы укреплялись. И я рассчитывал, что времени на это у нас хватает. Некоторые непростые решения должны были помочь выиграть немного времени.

Во‑первых, часть из захваченного нами обоза стал распределяться по округе. Многие телеги, которые были либо наполовину разграблены, либо даже целые, но не имели особо ценного, отвозились подальше — на расстояние в одну‑две версты. И там оставлялись.

Большая часть тех лошадей, которые были взяты нами в ходе последнего боя, отпускалась на волю. Мы просто не могли взять с собой всех трофейных коней — чтобы не отягощать себя окончательно. Хотя лучшие из них, конечно же, были прибраны к рукам.

Для чего это делалось? Я уверен, что на такую добычу, которая будет растаскана на версты вокруг, обязательно слетятся стервятники. Лошадей начнут ловить по округе, тратя на это и время, и силы. А телеги — это то, что и бросить жалко и отвезти сложно. Ведь упряжь мы уничтожили. Ну если только самим впрягаться.

А это всё означало, что меньше отрядов пойдёт по нашему следу. Мы будем выигрывать время, а оно для нас сейчас важный ресурс.

А ещё, что немало меня поразило, это то, что в обозе был алкоголь. Может быть, турки везли его для своих союзников или пограбили какой‑нибудь венгерский или валашский городок. Вера не позволяла мусульманам выпить, а жадность не позволяла оставить без внимания такой ресурс.

Была вероятность того, что, найдя бутылки с хмельным — с венгерским вином, — некоторые из наших врагов решат немного расслабиться. Турки же воюют, а вот венгры, как их нынешние союзники, очень даже расслабятся.

Наше продвижение в течение двух дней сопровождалось постоянными стычками с мелкими отрядами противника. Здесь была такая концентрация врага, что говорить о скрытном перемещении не приходилось.

Мы даже в лес, который был выбран нами для укрытия, заходили с боем. А как только зашли, началась неимоверно кропотливая работа.

Не было ни одного солдата или даже офицера среднего звена, который не занимался бы подготовкой оборонной линии прямо в лесу. Даже с учётом того, что практически треть всего корпуса отправилась по своим заданиям, мы — русские люди — казалось, превратились в саранчу, которая безбожно пожирает лес.

Можно было отвернуться на некоторое время, увлечь себя разговором, например, с тем же австрийским послом Таннером, который никак не хотел покидать мой корпус. А потом повернуться и осознать, что около гектара леса уже вырублено. Упадут стволы, обрушатся ветви, и русские воины, превратившиеся в лесорубов и плотников, налетали на срубленные деревья и начали подготавливать их для того, чтобы выставить вокруг нашего лагеря.

Одновременно копался ров, и вместе с ним насыпался вал. Хозяйственного инвентаря у нас хватало. Мало того, теперь в каждом десятке, уже называемом плутонгом, было не менее двух походных лопаток, в будущем чаще всего называемых сапёрными. В каждом десятке был и свой относительно небольшой топор, можно было бы даже сказать, что боевой. Но это был проверенный инвентарь, который сейчас вполне уверенно применялся для хозяйственных нужд.

Чтобы нас блокировать в лесу нужно было врагу сконцентрировать не менее чем тридцать тысяч войск. И то… нашли бы мы место, чтобы прорваться. И я готовился к тому, что бои будут. Но… несколько дней нас и не тревожили. Будто забыли, не сообщили турецкому командованию.

Надеяться на это не приходилось. По всему видно, что события в Вене столь важные и требующие от турок всех сил, что на нас, как на того комара, будут обращать внимание только после того, как мы начнем действовать в полную силу.

Такое попустительство и отсутствие у нас активных боевых действий могу связать лишь с массовым штурмом Вены и желанием османов, если этот штурм все же удастся, быстро развивать успех. Зима близко! И пусть она не идет в сравнение с теми морозами, что окутывают Русь, для теплолюбивых турок даже небольшие минуса могут быть большой проблемой.

— Еще два дня! И крепость закончена, господин генерал, — сообщил мне Клейн де Йонг.

Этот голландец был одним из семи человек-иностранцев, если не считать посла Таннера и его людей, которые были в моем корпусе. Мне нужен был инженер. Вот для таких дел, как сейчас творятся вокруг. Понимания строительства лучевых крепостей в Москве не было почти что ни у кого.

Да, я был бы и не против того, чтобы со мной отравился Лефорт, к примеру. Вот только этот деятель то ли побоялся, то ли посчитал, что мое предложение не выгодно ему. Отказался. Вместе с тем, де Йонг жил в Немецкой Слободе, но работал чуть ли не чернорабочим.

Я и познакомился с ним по протекции Игната, который проверял работников моей новой мельницы в усадьбе. Оказалось, что Клейн успел побывать за морями, принимал участие в строительстве не одного форта Ост-Индской Голландской компании. Кое-какой практический опыт имел.

Поработали вместе, поговорили, чертежи начертили… Оказался толковым. Нет, не гений, не образованный военный инженер, но с пониманием военной инженерии на каком-то метафизическом уровне.

В любом случае, не боги горшки обжигают, де Йонг подучился, немного выучил русский и… Он поручик в моем корпусе — чин не самый малый — и отвечает за строительство оборонительных сооружений.

— Хорошо. У нас есть эти два дня, — отвечал я голландцу.

Четыре дня не было никаких достоверных сведений. За это время мы не просто окопались, а практически соорудили новую крепость.

Но стало понятно за это время, что турки знали о нашем нахождении лесу. Однако, судя по тому, сколько турецкий визирь отрядил воинов для того, чтобы сдерживать наш выход из леса, османы плохо представляли себе, какая сила сейчас скрывается в лесу.

Они пробовали провести разведку. Причем, со стороны Дуная. Но мы не располагались на берегу, скрывались в лесу. И более того, как стало известно, что одна небольшая галера приближается к месту, рядом с которым мы находились, то… Стрелки чуть было не обезлюдили турецкую лодку, выбивая всех, кто показался на палубе.

И все же мы дождались. Нет, пока не сведений, но попытки атаки на наши укрепления в лесу.

— Доклад! — резко потребовал я, врываясь в свою свежесрубленную избу внутри крепости.

Пахло тут не смолой ели, не свежестью березки…

— Завтра же помывочный день сделать для всех. А то неровен час еще какую холеру накличите своими немытыми телами, — сказал я собравшимся.

Понятно, что поход, что спешим, но о личной гигиене почти и забыли. Руки моем, а вот чресла свои — нет. И уже попахиваем изрядно.

— Ну? Жду! — напомнил я, зачем вообще экстренно собрались.

В рынду били тревогу, весь наш большой лагерь сейчас стал похож на растревоженный муравейник. Вот были муравьи-рабочие, стали муравьи-воины. А я тогда кто? Матка? Папка? Ну если следовать выбранному образу?

Между тем докладывал старшина Акулов.

— До трех полков, пешие, но на опушке стоят и конные, до тысячи, два алга, полка ихних.

Это его казаки должны были сегодня дежурить на входе в лес. И, судя по всему, не проспали турку. Все идет штатно, вполне ожидаемо. Но почему такая тревожность внутри?

— Бах-ба-бах! — гулкие звуки выстрелов я уловил на грани восприятия.

— Поступаем так, как и мыслили ранее, — прервал я Военный Совет. — Идите к своим воинам!

Вышел из избы, вдохнул свежего воздуха. Посмотрел на смотровую вышку. Это повезло, что достроили.

— Ты со мной? — спросил я Матвеева-сына.

Тот стоял рядом и явно выжидал от меня приказа. Рвется в бой?

— Пока кровь вражью свою не возьму, не бывать мне спокойным, — сказал он.

Я посмотрел на Глеба…

— Бери полусотню мою! Но если хоть бы тебя и ранят… я добью! Береги себя, — сказал я.

Сам же я поднялся на вышку и наблюдал, ну насколько это было возможным, как развивались события. Высоко сижу! Далеко гляжу! Вижу правда мало, кроны деревьев смешенного, лиственно-хвойного, леса мешали. Но недостаток визуальной составляющей компенсировали доклады, которые сыпались один за одним. Еще и немного фантазии, или предположений, и картина творящегося быстро стала понятной.

На входе в лес османов встретили меткие стрелки, которые, используя местность, заранее продуманные огневые точки, стреляли и вновь отступали. Турки не знали местности, часть из них угодили… нет, это было не болото, но такой мягкий и влажный грунт, что по колено увязнуть воину можно было.

Резвились и некоторые ногайцы, из тех, кто был истинным мастером стрельбы из лука. Так что получалось, что сперва врага били штуцерники, потом лучники, они застряли, рассеялись по лесу, попадали в ямы, которых было немало накопано и замаскировано.

Так что все разрозненные отряды турок, которые в итоге подошли к лесной проплешине размером в несколько квадратных километров, где и был наш лагерь, просто сдались нам.

И оставалось‑то их всего, может, человек семьсот. Кто отстал, или откровенно заблудился, кто был убит, другие бежали из леса.

И вот тогда у меня возникла дилемма. Еще они, паразиты такие, не вступили в бой. А просто сложили оружие, когда поняли, что окружены. Сдались на милость.

Сделал ли я военное преступление, когда приказал всех пустить под нож? С морально‑этической точки зрения — да. Но если брать юридическую плоскость, то никаких Женевских конвенций Россия не подписывала. В том числе и потому, что их нынче не существует.

Да и то, что два десятка моих бойцов, которых ранее турки смогли изловить в лесу, были распяты на крестах, оставляло за мной право мести.

После этого турки в лес не заходили. Курсировали у леса, но без попыток как-то выкурить нас. Хотя я опасался только одного — лес могут поджечь и тогда тут будет невыносимо находиться.

— Вы сделали преступление перед Аллахом, совестью и моралью, — сказал мне единственный оставленный пока в живых чорбаджи (полковников) османских полков.

— Да, может быть. Но я не верю, что вы стали обнимать жителей Вены, — зло сказал я.

Злился еще и на себя. Получилось узнать, то, что несколько подкосило меня. Не наломал ли я дров? Не слишком ли изменил историю?

— Вы уже ничего не можете сделать, — переводили мне слова турка. — Вена наша!

— Что? Вена пала? — спросил Матвеев, как-то невовремя подошедший ко мне.

— А польский король? — спросил вдруг оказавшийся рядом и австрийский посол. — Он не ударил по туркам?

Говорил он на немецком языке и… неожиданно на этом же языке ответил турок:

— Разбит и он, все разбиты. Вы, гяуры, проиграли. Будьте вы прокляты. Вы и ваши дети…

— Бах! — моя правая рука немного дернулась от отдачи от выстрела из пистолета.

Чорбаджи рухнул с немалой дыркой в черепе. Меня окатило его кровью и еще чем-то. Я посмотрел по сторонам, уже немало людей, комсостава стояли рядом. Удивительно быстро все узнали, что наша цель, город, который мы шли спасать, он… пал.

— Детей он наших трогать собрался! — сказал я, но это не звучало, как оправдание.

Меня никто и не винил. Все ждали слов. Того, что мы вообще собираемся делать.

— Что делать будем? Вену взяли! — чуть ли не с истерикой говорил Матвеев Младший. — Мы шли спасать ее!

— Есть у меня еще один план, — задумчиво сказал я.

Разве же я не предполагал, что туркам в этой реальности удастся взять столицу Австрии? Был и такой вариант развития событий. Но насколько же он важный! Того и гляди, но из-за меня не станет Европы, а возникнут мусульманские государства-вассалы Османской империи.

Но я уже решил, что делать, чтобы не допустить этого.

— Тревогу не отменять. Готовиться на выход. А еще… берем весь пороховой запас и свинец. Стрелять и биться будем много, — решительно приказывал я.

Глава 3

Южнее Вены.

6 октября 1683 года

Те «языки», которые были захвачены и с пристрастием допрошены, знали немного. Чорбаджи я застрелил, но он и сам, в сердцах, сказал все нужное. Привычка принимать решения, основываясь на множестве вводных, в этом мире доставляла дискомфорт. Ну нет полноты сведений: ни аэрофотосъёмки, объективного контроля, аналитики… Но играем теми картами, что получили при раздаче.

Сейчас моё понимание происходящего базировалось, скорее, на трёх, может быть, не столь масштабных, но значимых опорах. Это моё предзнание. Я примерно понимаю, что происходит и что должно произойти благодаря анализу и его применению относительно существующих реалий. И оно дало сбой.

Я планировал все же успеть, не дать Вене попасть в руки османов. Ведь защитников столицы Австрии было в иной реальности всего чуть больше десяти тысяч профессиональных воинов и пять тысяч ополченцев. Я вел корпус, числом сопоставимым всем бойцам, что обороняли Вену. Да еще и с новым оружием. Выдюжили бы вместе и без помощи поляков, тем более, если они оттянули бы большие силы османов.

Но… не сложилось. Вена пала.

Второе, это логика развития событий. Тот же анализ, но который основывается уже не только на предзнании, но ещё и на тех событиях, которые произошли и явно не имели места в иной реальности. Крым… Мы его взяли и татары, бывшие в той истории, что я знал, уже не огрызаются туркам, не ершатся и ерепенятся. Татары теперь жилы рвут, чтобы только оказаться полезными османам.

Третья опора для принятия решений — сведения, полученные от турок. Очень обобщённые, неконкретные — хотя в какой‑то момент они были готовы даже фантазировать, только чтобы не чувствовать боль.

Понятно следующее: польскому королю не дали спокойно и горделивым маршем подойти к Вене. У него были переходы похожие с тем, как шли и мы, вот только большее число воинов Яна Сабеского привлекало и большее внимание турок. Спасибо полякам, если что. Оттянули на себя османов.

Сам город держался отважно — точно известно о двух штурмах. По всей видимости, кроме того, что туркам удалось подорвать стены, подвести к ним траншеи, они брали числом и немало положили своих бойцов, но город взяли. В иной реальности, османы были менее решительны. Я? Ну а кто еще мог изменить обстановку? В иной реальности австрийцы по тоненькому прошлись. Сейчас…

— Мне нужен хоть один австриец! Ну или кто иной, кто знает, что произошло, — твердил я на каждом совещании, с которых начинался наш день.

Тоже новшество от меня. Встречались со всеми командирами на день два раза. Отвлекал людей? И да, но и нет! Такие совещания приводили к порядку, организованности.

А после каждого совещания, не менее чем два часа мы чертили карту. Да! Так долго и подробную со сносками и пояснениями. Так что и посол Священной Римской Бернард Таннер мне пригодился и его люди.

— А вот тут какой дом? Крыша двускатная, или плоская?.. Ширина этой улицы какая?.. Окна этого дома куда выходят?.. Река Вена протекает вот тут, а потом изгибается вот тут. Какие постройки на берегу, — вот такие вопросы звучали три дня кряду.

Не на все были ответы, но на многие. И теперь два писаря моих, один Акулова, один Матвеева — все они перечерчивали и переписывали отдельные части Вены. Потом карты отдавали офицерам, они учили. На третий день я принимал экзамен по знанию Вены.

— Вот мы вошли в Южные ворота, веди меня дальше и называй все дома и какие они, что встречаем, — говорил я очередному офицеру.

К штурму нужно было готовиться очень основательно. Мы должны и в этом выигрывать: знать город, в отличие от турок. Должны наметить, где ставить баррикады, где залегать стрелкам, командные пункты и так далее.

— Завтра мы выходим! — сказал я на пятый день такой работы. — Нынче решаем, кто остается здесь, кто идет.

— А здеся зачем? — спросил Акулов.

— Я отправил людей, ногайцев, да и казаков. Нужно подкрепление. Думаю, что они доберутся до Ромодановского. Нам нужны конные стрелки в помощь. Если все быстро сделают, то через две недели…

— Пройти вновь через вражеские земли? — перебил меня Матвеев.

— Конным, тысячам шести-семи? — усмехнулся я. — От большого войска убегут, малое войско одолеют и пойдут далее.

Это совещание продлилось куда как больше, чем многие ранее. Мы выясняли построение колон, скорость движения, порядок питания, кто остается тут, в лесу. Именно сюда должны будут прежде всего прийти те, кого я ждал на помощь.

А после все ринулись готовиться к выходу. Много работы, а нужно еще, и это был приказ, поспать не менее чем восемь часов. Нам предстоит двухдневная череда быстрых переходов. Останавливаться где-то более чем на пять часов нельзя. Противник должен быть ошеломлен появлением моего корпуса у Вены.

Все ушли. Я вышел из избы подышать свежим воздухом, или скорее порадоваться теплому деньку. Уже помылись все и отвлекающих ароматов мужских немытых тел не ощущалось. Начало октября. На Родине, наверняка уже прохладно. А тут…

Улыбнулся. Щекотно. Смахнул с лица паутинку. «Бабье лето» тут во всю. Все же европейцам комфортнее жить, погода умеренная. Солнце даже не просто светило, оно грело. Так что свой полукафтан, ну или скорее уже камзол, пусть и свободного покроя, даже не застегивал.

А рядом с избой, на расстоянии, так как охрана не дремала, стоял австрийский посол. Сперва я его проигнорировал. Собирался перед уходом проинспектировать построенную крепость.

— Ты поговоришь со мной, генерал‑майор? — спросил Бернард Таннер, улучив момент, когда я прошёлся вдоль периметра грандиозной стройки и собирался в своём шатре немного поработать с бумагами.

— Вы настойчиво меня ждете. Так что для отважного, я бы даже сказал — для отчаянного посла союзного государства у меня найдётся время для разговора, — сказал я, рукою указывая на свой шатёр. — Завтракали ли вы?

— К сожалению, не довелось, — развёл руками в явно притворной улыбке посол.

А вот у меня были другие сведения. Бернард не пропускал приёмы пищи. Чревоугодничал, отчего явно имел лишний вес. Но я не замечал, чтобы Таннер был медлительным, или ленивым.

Конечно, к нему были приставлены наблюдатели. Более того, один знал немецкий язык, уже потому, что сам был саксонцем на русской службе. Мне нужно было знать, что думает, что говорит посол.

— Раз вы не завтракали, то я полагаю, что удивлю вас кушанием. Вы ещё не пробовали азиатский плов? На мой вкус — лучшее, что можно приготовить из риса, — сказал я, попутно кивая Алексашке, чтобы тот распорядился подавать к столу.

Может быть, я и веду себя даже немного как барин. Но посчитал, что если есть возможность в походе создать пусть не уют, но достаточно комфортное пребывание, то почему бы этого не сделать?

Тем более, что в это время абсолютный аскетизм и отказ от комфорта будет расцениваться скорее, как негативная черта военачальника. Словно бы таким поведением подчёркивается худородность командира. Но без перебора, конечно, как некоторые европейские, да и русские, военачальники могут иметь прислугу до ста человек, иные так и личных музыкантов.

Мне более важна музыка боя, где основная мелодия — выстрелы, ритм задается громкими приказами командиров, но а дополнительным эффектом, порой отменным соло, является звон стали.

Да у меня‑то и было всего в прислуге: один повар‑армянин, которого я приметил ещё в Крыму, и два солдата, которые занимаются хозяйственно-бытовыми вопросами. И заведовал этим хозяйством Александр Данилович Меньшиков. Что удивительно, но двенадцатилетнему парню удавалось быть не просто назначенным командиром по моей личной хозяйственной части, но и уважаемым. Его слушали!

Вот только… Я тут недавно несколько проникся образом Петра Великого, который был в иной реальности. Понял отношение императора к Меньшикову, даже несколько повеселел. Меньшиков, скотина такая, обокрал меня почти на сто пятьдесят золотых турецких дукатов.

И вот, казалось бы, другого слугу за это можно было высечь, выгнать к чёртовой матери, в условиях военного времени — и более кардинально решить вопрос с вором. Да и сделал бы я это с другим. А вот с Меньшиковым…

Эти глаза! Полные раскаяния, молящие о пощаде, обещающие, что больше такого не повторится, что это лишь случайность, а сам Александр Данилович уж точно никогда бы не своровал… Такое поведение Меньшикова умиляло, обезоруживало.

Однако плёткой по спине Меньшиков всё‑таки получил. И был бы кто иной, что справлялся бы лучше, заменил. Но нет, прикипаешь этому прохвосту. А еще он одной мимикой лица мог создать настроение. И это было очень важным.

— Это, действительно, очень вкусно, — сказал австрийский посол, растеряв столовый этикет и уминая плов за обе щёки.

Ещё бы! Я ведь знал: если мы будем бить турок на их коммуникациях, то непременно найдём здесь немалое количество риса. Так что озаботился — ещё в Москве у персидских торговцев купил немало нужных для плова приправ. Не все, куркуму не нашел. Но вот зира, без которой плов — лишь рисовая каша, была закуплена.

— Я восхищён всем, как вы разгромили турецкое воинство. Я восхищен тем, как мы тонко чувствуете свои возможности. Этот поход — бессмыслица на первый взгляд, но я же вижу, сколь ума и прозорливости использовали вы. Не имел ранее возможности высказать вам это при личной встрече, — поспешно проглотив полный рот еды и обтершись белоснежным кружевным платком, сказал Таннер.

— Вы сильно преувеличиваете, называя тот турецкий отряд, что мы разгромили, воинством, — ответил я. — Да и другие, кого били — уступали нам в числе.

— Может быть. Но сейчас я понял: будь враг вдвое больше, вы бы одолели его. Теперь я понимаю силу ваших новых тактик, возможности штыка и тех штуцеров, мушкетов, которыми вы столь удачно бьёте своего врага, когда он ещё не может ничем вам ответить, — выдал тираду Бернард Таннер.

Я подумал о том, что это было с его стороны несколько опрометчиво. А что, если бы я до сих пор жил в иллюзиях, будто могу сохранить тайну нового оружия России, которое, безусловно, будет приносить победу моему отечеству? Мог бы даже подумать о ликвидации австрийского посла. Мало ли что случается на войне…

Но я не был столь наивным. Прекрасно понимал, что если у России появились новинки, то они будут приниматься и армиями других стран. Тем более это может случиться в кратчайшие сроки, ведь ныне идущая война, как и все войны, поспособствует прогрессу и появлению новых тактик.

Это могло бы показаться даже слишком самонадеянным, но в целом я не был против гонки вооружений, которая может в каком‑то виде появиться в этом времени. Если не будет понимания, что наши потенциальные враги, или даже союзники, вооружаются новейшим оружием, то крайне сложно будет продвигать рост военной промышленности.

Нужен России постоянно свистящий рак на горе, петух жареный, который клюется, чтобы русские люди не расслаблялись, работали. И вот тогда нам все по плечу.

И пока опасность для России актуальна, у меня есть аргументы, чтобы после похода задуматься об открытии все новых военных заводов, где будут производиться в немалом количестве штуцеры. Ведь пока что мы используем те винтовки, что были сделаны в моей мастерской или в мастерской моего брата (всё-таки, скорее, это его вотчина).

— Но я полагаю, что вы хотели поговорить не о той битве. Так что я вас слушаю, — перевёл разговор в более деловое русло я.

— Вы спасете Вену? — прямо спросил меня посол.

— Все в воле Божией, — уклончиво отвечал я.

Мы говорили на немецком языке. И в этом я даже был несколько благодарен послу за то, что имел возможность практиковаться и находил свой немецкий весьма недурным.

В этом времени зачастую можно мало понимать в каких‑то науках, писать с ошибками, не знать элементарной физики, но уровень образования будет считаться высоким, если владеешь иностранными языками. Мол, если пишешь и читаешь на голландском, английском или немецком — ты имеешь доступ к великим знаниям. И, в отличие от тех, кто говорит только на русском, словно бы в интернете, но во множестве книгах, при необходимости всегда найдёшь ответы на многие вопросы.

— Вы не ответили. Прошу простить меня, но это важно… Вы собираетесь спасать моё Отечество? — вопрос прозвучал не в глаз, а в бровь.

— Да. В целом, да, — решил прямо ответить я.

— Тогда почему мы надолго застряли в этом лесу и начинаем строить военный лагерь, как это делали некогда римляне? Если раньше я читал, что подобные лагеря возводились ими буквально за день или два, но не верил, что подобное возможно, то теперь вижу…

— И невозможное возможно, — перебил я посла.

— Могу ли я у вас узнать, как обстоят дела под Веной? — с явными нотками грусти спросил посол. — Город взят, но может рядом есть войска, которые…

— Не рассчитывайте на это. Мне все не известно, но уверен, что в Вене сейчас не должно быть много турок. Если визирь не дурак, а на это надеяться не стоит, он будет развивать успех. Заберет все, что только можно, — озвучил я некоторые свои размышления.

А ведь он не верит в то, что его соотечественники смогут отбить Вену, уже пробует смириться с потерей. Впрочем, если апеллировать лишь цифрами, то у австрийцев и шансов не было. Вся надежда на то, что подойдут многие европейские отряды, соединятся с польской армией — и только это воинство сможет снять турецкую осаду. А сейчас на кого рассчитывать? На Францию и Венецию с папой римским? Но если и да, то в следующем году.

— У меня пока сведений мало. Вы сами должны были видеть, что многие разведывательные отряды отправились узнавать, что же происходит. Но я поделюсь с вами теми вводными, которые были добыты нами от некоторых турецких командиров, которых мы взяли в плен после боя, которым вы так восхищаетесь…

— Я благодарю. Но тогда не могу не задать иной прямой вопрос: что вы хотите, если вдруг все получится и вы поможете моему императору?

— Я сделаю всё возможное. И хотел бы, чтобы вы поняли, чего я жду от своих союзников. Мне не нужна просто благодарность. От денег я, конечно, не откажусь, но рассчитываю, что получится взять немало трофеев, чтобы окупить это мероприятие. Мне нужно, чтобы австрийская армия помогла нам взять ряд крепостей в северо-западной точке Чёрного моря… — я решительно посмотрел прямо в глаза Таннеру. — И ещё мне нужен флот. Мы найдём место в Крыму или рядом с ним, где будем строить. У меня нет каравелл, иных современных кораблей, нет опыта строительства больших судов. В вашей же империи всего хватает… Ну или Венеция поможет, испанские родственники Габсбургов.

Мои требования могли звучать чрезмерными. Но только если бы они прозвучали ещё до того момента, как османы осадили и взяли столицу Австрии — Вену.

Я прекрасно понимал, что австрийцам никак не улыбается строить в России флот. Не сильно им улыбается и воевать за нас.

Но требования должны были прозвучать. Ведь по всему выходит, что если австрийцы не будут выполнять своих союзнических обязательств, хотя бы в той мере, в какой это делаем мы сейчас, то говорить о союзе не приходится.

Я мысленно усмехнулся, предполагая, что было бы неплохо одновременно сделать тайный посыл всей австрийской дипломатии. Мол, если Священная Римская империя не станет нам деятельно помогать, то кто его знает… Мы — северные варвары, которые могли бы пойти на союз с южными варварами. Вместе с турками в союзе!

А ведь предложи мы Османской империи, что она оставит в покое Крым и подпишет с нами мирный договор, даже союзнический договор, если Россия выйдет из Священной лиги… Ох, и не завидую я тогда Европе!

— А как вы оцениваете ваш возможный союз с османами? — вопрос Таннера заставил меня вздрогнуть.

На несколько секунд я настолько опешил, что стал присматриваться к этому человеку. «А не является ли он каким-нибудь… чародеем, волшебником, менталистом, который умеет читать мысли?»

Но мысленно одёрнул себя и подумал о том, что не мешало бы мне сегодня чуть пораньше лечь спать. И поспать не восемь часов, а все девять. Даже несмотря на то, что всю ночь будут стучать топоры и кричать командиры, подгоняя бойцов продолжать строительство.

— Ну, если Россия будет обижена, и при этом многие русские воины положат свои головы, защищая Вену, а мы уже завтра идем туда. Еще если и османы предложат нам Крым… Но это реальная политика. И вам, мой друг, должно быть предельно понятно, что друзей у государств не бывает. Бывают лишь временные попутчики, — сказал я.

— Безусловно, фраза верная и свойственная для дипломатов ныне живущих. Все вокруг лукавят, притворно улыбаются, при этом сжимают эфес своей шпаги, — Бернард посмотрел на меня примерно тем же взглядом, что я ранее — изучающим, словно бы заподозрил в чём‑то. — Не могу понять всех ваших смыслов и намерений. Я не мог понять даже и того, зачем вы численностью не более чем пятнадцать тысяч человек отправились в такой поход. Но не самоубийца же вы, право слово. Сейчас же я кое-что понимаю.

— Любопытно, — сказал я, принимая чашку крепчайшего кофе с сахаром, который принёс Меньшиков.

— То, что вы отправили невообразимо много отрядов, в поисках сведений о происходящем, как вы составляли карту Вены, говорит о том, что вы хотите появиться в самый критический момент и тем самым снискать для себя славу даже таким невеликим воинством, коим вы сейчас командуете. Но Вена взята, — последние слова Таннер чуть ли не прокричал.

— Может быть, и так. Но уж поверьте, я не самоубийца. Если я не буду видеть хоть каких-то шансов на то, чтобы сделать своё дело, то я даже отвернусь, отправлюсь обратно в Россию. Ведь Русская держава никак не нарушает взятые на себя обязательства: воюем с турками. Уже обложен осадой Очаков, будем готовы скоро взять и Азов. Так что мы воюем с османами в ту силу, в которую даже вы, наши союзники, не верили, — сказал я, потом улыбнулся и показал на кофе. — Мой повар готовит удивительно вкусный кофе. Попробуйте! А ещё он с сахаром, так что будет весьма вкусно. Я надеюсь, что плов и кофе станут теми воспоминаниями, когда вы будете думать о русском гостеприимстве и вспоминать столь необычное, но сытное и вкусное кушанье.

— Могу ли я завтра быть рядом с вами? — просил Таннер, когда я уже всем своим видом намекал ему, чтобы и честь знал, пошел бы прочь.

— Нет. Это будет бой с недо конца понятным исходом, — отвечал я.

От автора:

У меня День Рождения. В честь праздника на все книги большие скидки. https://author.today/post/778066

Глава 4

Вена.

11 октября 1683 года

«И что же делать?» — шумел в голове вопрос. — «Что делать?»

«Снимать трусы и бегать» — вот так ответил бы мне мой дед, если бы я проявлял сомнения и, если бы заранее не просчитал подобный вариант.

Да, что Вена падёт, мне казалось маловероятным. Скорее так… По моим расчётам я должен был успеть. В этой реальности осада Вены не продлилась и половину от того времени, что было в истории, которую я знаю.

По всему выходит, что хватило силы слова или маленькой раздавленной бабочки, которая, казалось бы, не повлияет на ход событий. Каждый наш поступок, может быть и только лишь мысль, все имеет огромное значение. Я стал влиять на происходящее и, возможно, подтолкнул какой-то карточный домик к разрушению.

Но ведь для России ничего катастрофического не произошло. Да и для меня. Разве же несколько ослабленная Центральная Европа, ну или Южная — эт критически важно? Нет, важно. Очень даже. Уже потому, что Османам не придется оглядываться на то, что же сделает Австрия, если, к примеру, Россия пойдет в наступление.

Вот только и Австрия тогда не будет ставить палки в колеса разгоняющемуся русскому велосипеду, в движении который превращается в мотоцикл, потом, если все сложится, так и в грозный локомотив превратится. Сложно. Все очень сложно.

И потому однозначное решение, что нужно идти и спасать европейцев не стало казаться единственно верным по прошествии нескольких дней, пока мы готовились к решительному выходу.

Единственное — если я сейчас не приму серьёзного и бесповоротного решения решения, — выдвинуться в Австрию такими небольшими силами, то мне придётся несолено хлебавши возвращаться в Россию. А это может быть и не позор, но некоторая неудача — точно. Любой мой недоброжелатель может перевернуть ситуацию таким образом, что я проиграл. Даже если мы вернёмся в Россию с большим обозом.

Да и, признаться, мне не хотелось проигрывать вот таким вот образом, когда мы, не дойдя всего-то каких-то полтора дня быстрых переходов до Вены, останавливаемся и живём в лесу, никого в него не впуская, ожидая, когда нас окончательно окружат освободившиеся от осады турецкие силы.

— Я не слышу ни одного предложения, — строго сказал я, вглядываясь в глаза людей, собравшихся на Военный Совет. — Почему я слышу, как вы возмущаетесь между собой, но не высказываетесь мне?

Я был зол. Да, мне доносили обо всех услышанных словах или фразах, что говорят люди, обличенные мной властью. Решение было принято и мало того, что я сомневался, так и другие подливали масла в бушующий огонь страстей.

Многие из собравшихся, особенно Матвеев и, до обличения предателей среди казаков, старшина Акулов, ожидали, что я, дескать, должен был бы давать им больше права голоса и принятия решений. А то, мол, уже на готовые действия их приглашаю.

Как будто бы я, действительно, кого-то приглашал. Акулов здесь по большей части из-за того, что в прошлый раз наше сотрудничество принесло ему просто огромные деньги, казацкую славу и в целом удовлетворение. Он на Дону теперь далеко не последний человек.

Командир ногайцев Ибрагим, который также хочет побольше самостоятельности, — это марионетка моего тестя. Так что игрушкам слово не давали.

Ну а что касается Матвеева… Вот с ним мне нужно наладить отношения. Странно получается: когда я к человеку отношусь в целом неплохо и считаю его неглупым, а нормального диалога не выходит. Это что? Отличительная черта всего рода Матвеевых такая? К Артамону Сергеевичу я так же отношусь с почтением, у нас одно, или почти одно, видение проблем. Но… Он все равно мой оппонент, который, того и гляди, может превратиться во врага.

Непродуктивно это, да и в целом глупо. И я понимал, что такие проблемы можно решить очень просто: стоит мне прогнуться под Матвеивых, стать только лишь их человеком, как все решиться. Да и я буду, как сыр в масле, ну или как у Христа. Но… Я тоже человек со своей гордостью, пониманием чести. Не хочу.

Я потребовал от людей предложений, ну коли они меня критикуют, но все молчали. Самый очевидный ответ, что нам пора бы возвращаться назад, ну и чтобы не выглядеть потерпевшими поражение либо не выполнившими задачи, на которые замахивались, — пограбить всех вокруг и прийти с большими обозами. Это предложение никто не выдвигал.

Хотя было видно, что с ним в принципе согласны. Альтернативой же, по моему мнению, могли быть два решения: первое — это никуда не ходить, оставаться в лесу, заниматься диверсиями, тем более, что диверсионные группы уже отправились к Вене, и именно от них и пришли подтверждения, что столица Австрии взята турками.

Но так как нас всё равно обложат, ибо сил и средств для этого у турок, когда они взяли столицу Австрии и Священной Римской империи, когда они смогут освободить часть своих сил, хватит, чтобы нас прижать.

Но был ещё один вариант, кроме последнего бегства.

— Если молчите, то кабы более ни слова про то, что я приказал неверно. Вы — подчиняетесь мне. Вольницы тут нет и не будет. Кому не нравиться, уходите, но врагами мне станете! — жестко говорил я.

Понимал, что собравшиеся сейчас чувствуют себя униженными. Но… критикуя — предлагай. Работает только такой принцип. А все остальное — бесчестно. И если бы этого не понимали собравшиеся, то не молчали бы в тряпочку, понурив голову.

Да я и сам сомневаюсь, но делаю, что должно!

— Если бы нынче разговор наш не шёл о чести России и нашего государя, то я бы сказал вам, что будем возвращаться мы в земли русские. Но нет. Иное предлагаю я вам, — сказал я, выдерживая паузу.

Ну а когда я озвучил предложение всё-таки идти к Вене, то поймал недоумённые взгляды со всех сторон.

Ведь пока мы только готовились к выходу и все выглядело так, что отбивать всю Вену мы собрались. А потом, получается, что и удерживать ее до морковкиного заговения, то есть до… что никогда не наступит. Ну или пока мы не умрем. Но теперь, когда я уже знал карту Вены, может и не хуже, чем Москвы, когда я, основываясь на своих записях с Преображенского по возможностям обороны, предлагал иной план.

— Биться с туркой в городских постройках у нас сил хватит. Самое опасное для нас — это пушки врага. Но… бой по нам пушками будет неудобен. Где они, эти пушки, расположат, если мы их на подходе сможем бить из своих штуцеров,— объяснял я тот план действий, который ранее не был мною озвучен, но как один из маловероятных рассматривался. — Провести артиллерию по узким улочкам Вены — невозможно. Еще и сама преграда будет — река Вена и два ее канала.

— А как мы в таком разе победить должны? — ничего не отрицая, предельно серьёзным голосом спросил Матвеев. — Пусть не проиграем, победить-то как?

Вот именно этот вопрос и меня мучил. Но…

— Европейские страны не оставят взятие Вены без внимания. Останется лишь только нам продержаться, когда придёт новое воинство, и помочь ему выбить турок из Вены, — я задумался, стоит ли говорить о том, что есть еще некоторые факторы, силы, что могут нам помочь…

Но пока я думал, было кому сделать выводы и сравнить мой план с некоторыми событиями не такого уж и далекого прошлого.

— Стояние в Азове, — достаточно громко, но словно бы только сам себе сказал Акулов. — Да, это выйдет, как стояли казаки в Азове, ими захваченном.

— Оно, похоже. Но только с расчётом ещё и на то, что к нам подойдёт подмога со стороны Польши и со стороны европейцев. Ну или от наших соотечественников — сказал я.

— Это опасно. Смертей будет много. Но чести и славы у нас будет ещё больше, — неожиданно произнёс Матвеев.

Я посмотрел на него с благодарностью.

Да, был такой эпизод в истории, о котором до сих пор ходят различные байки, особенно среди казачества, что Россия предала казаков и не поддержала их в той, в одной из величайших авантюр.

Было дело, что запорожские и донские казаки взяли приступом крепость Азов. Стояли в ней много месяцев, просили у русского царя Михаила Фёдоровича поддержки, которую он оказывал, но оружием и провиантом, не вступая в войну с турками непосредственно.

Тогда лишь только разногласия среди казаков и повлияли на не самый лучший исход этого стояния в турецкой крепости. Если мы прямо сейчас договоримся обо всём, да и ситуация у нас несколько иная и вольности меньше, то внутренних разногласий можно будет избежать.

Более того, я был более чем уверен, что не настолько долго нам придётся ждать помощи. Католический мир наверняка уже настолько испугался взятия Вены, что не удивлюсь, если и протестанты станут рядом с католиками, лишь бы гнать мусульман.

Хотя, по тем данным, что у меня есть, протестанты первоначально были бы даже и не против того, чтобы пожить под пятой османского султана. Мол, ему не будет никакого дела до религиозных проблем, и протестанты смогут спокойно жить.

Как бы не так. Уверен, что сейчас идёт тотальное разграбление Вены, сопровождаемое насилием и прямым уничтожением многих. А кто дальше? Силезия, к слову богатая область Священной Римской империи, или Богемия, Чехия, — еще более богатая? Да и в Богемии много протестантов.

Решение далось нам нелегко. Тем более, что в таком деле несколько выпадают наши ногайские союзники. Ведь они действовать в условиях городской застройки не смогут. Не на то заточены их сабли. Но… для всех найдется задача.

— На другом берегу Дуная есть еще силы, которые помогут нам, — сказал я, смотря на австрийского посла.

Таннера я так же пригласил на Военный Совет. Пусть слышит все, о чем мы сейчас говорим, проникнется, как русские, и не только, люди готовы воевать за Вену, за австрийскую государственность.

— Тогда я отправляю прямо сейчас вместе с ногайцами, чтобы они провели до границы отряд, который устремится к Ромодановскому. Даже тридцать тысяч воинов в помощь нам хватит, чтобы сильно закрепиться в Вене или даже по большей части освободить её от турок, — сказал я. — Но это уже дополнение к решению.

— На Дон и к запорожцам тоже нужно отправить людей. Лихих казаков хватит, чтобы и от них двадцать или тридцать тысяч пришло, — предложил дельный вариант Акулов. — Братья станичники быстро придут. Многие старшины просились с тобой, с вами, господин генерал-майор, идти. Уж больно лихие гроши мы в Крыму взяли и коней много и…

— Понятно… Вот и отправляй кого, пусть присылают. Лишним точно не будет, — сказал я, не особо веря в действенную поддержку казаков.

Нет, они и не против прийти, уверен, что позвал бы казачество с собой Ян Собеский, так побежали бы. Там много таких, кто за любой этот… кипишь. Но как быстро придут? Чтобы многие были лошадными, так нет этого.

Но если грамотно подойти к составлению тех воззваний к казакам, то многие из них придут. Жажду наживы никто не отменял, а казацкие сабли уже давно должным образом не затачивались.

На утро, когда еще алеющий рассвет можно было увидеть и прочувствовать только забравшись на вышку, оставив небольшой гарнизон для той крепости, что была построена внутри леса, здесь же оставив практически половину ногайцев, мы отправились к Вене.

На выходе из леса пришлось немного пострелять. Турки выставили не более двух полков и растянули их по большому периметру. Такие силы сдержать нас не могли. Мы не столько убили тех врагов, сколько прогнали, хотя и был соблазн сыграть «в догонялки», но время — ресурс, особо важный сейчас.

А потом, на удивление, продвижение к Вене в течение целого дня было беспрепятственным. Понятно, что сейчас османское воинство занимается тем, что грабит столицу Австрии и её округу с недостойным усердием. Понятно и то, что нужен день-два, чтобы собрать войско для противодействие нам. Парой полков нас не взять. И люди в этом времени везде одинаково медлительны. А турки… Тем паче.

Потом отдых. Послали отряды на разведку, причем не к Вене, в сторону от нее, к Дунаю, словно бы мы, а это было бы более логичным, собираемся переправиться к жалким остаткам европейского воинства. Ну кто же подумает, что такой вот небольшой корпус собирается брать Вену?

Ночью был переход. Быстрый, без отдыха, только что на два часа, и не из-за людей, а лошадей чуть поберечь. И…

— Бах, бах, бах! — прозвучали пистолетные выстрелы.

Мой отряд нёсся к открытым воротам частично разрушенной крепостной стены Вены. Турки разбегались, словно те мыши, кубло которых решил топтать человек.

Я неожиданно для врага выскочил к южным воротам. Туда, где уже кипел бой, и мои диверсанты держали оборону, чтобы впустить основные силы в город.

Раннее утро, густой туман, крик тысяч глоток не могли предоставить нашему врагу достоверную информацию, какие силы сейчас атаковали уже, казалось бы, османскую Вену. Много? Так нет смысла сопротивляться. Мало? Да кто ж его знает. Но и для малых сил нужно было проснуться, собрать отряды, вооружиться, выдать пороховой заряд… А тут город, грабить который турки продолжали и через неделю после взятия. Мало ли кто где спрятался.

А тут ещё и пушечные разрывы, оглушающие округу, множество ружейных и винтовочных выстрелов.

Даже мне, летящему на всех парах в город, могло показаться, что к Вене пришла сила не меньше чем тысяч в семьдесят. А ведь я боялся именно момента вхождения в город, когда мы казались наиболее уязвимыми. Но, как известно, у страха глаза велики. Так что уверен, что многие турки рисуют в своих фантазиях такую картину, что к ним пришло войско, как бы не сопоставимое с тем, которое есть у самих османов.

Нам нужно было только зайти в город. Зайти и занять один или два квартала. И эта задача оказалась вполне посильной.

— Ба-бах! — прозвучал мощнейший взрыв совершенно в другой стороне, на западе города.

Что же должно происходить там, с теми турками, что ближе к эпицентру, если у меня, находящегося в четырёх или пяти верстах от взрыва, немного, но заложило уши. Ощущение, как прилетела трехтонная бомба, не меньше. Ну или я уже стал забывать.

О том, что турки собрали много пороха и бомб, и у австрийцев, и своих было предостаточно, конечно же, мы знали. А те группы диверсантов, которые были отправлены загодя, разведали всё, что нужно было, чтобы совершить качественную диверсию. И, за что получат свои дополнительные сто рублей и по две части трофеев, подгадали время.

Что же должно происходить с врагом? Какая каша у них в головах, растерянность и страх. Ведь больше всего боишься того, чего не знаешь. И, как следствие, паника. Вот на такой волне и предполагалось нам действовать.

Эти склады могли быть взорваны ещё раньше, но событие мы приурочили ко дню вхождения русских в австрийский город. Мало ли, может, когда-нибудь такой день будет отмечаться.

Находясь под плотной защитой своих кирасир, я шел к городу. Это если считать воинов, которые на конях, и в кирасах, кирасирами. Отвлекаться было некогда — нужно было скорее управлять конём, чем смотреть, как развиваются события.

Так что я даже не заметил, как мы влетели в ворота и тут же отбросили изрядно поредевший отряд турок человек из семидесяти, который пытался напирать на две группы диверсантов, удерживающих врата для нашего прибытия.

На входе в столицу Австрии, временно оккупированную турками, началось столпотворение. Пускай и был некоторый расчёт, и к Вене подходили волнами, но сейчас три тысячи моих бойцов, конные, мешали друг другу войти в ворота.

Если бы турки ударили по нам прямо сейчас, то это было бы фиаско. Мне казалось, что мы настолько сейчас беззащитны, уязвимы, что сжал кулаки, посматривая по сторонам, не организовались ли наши враги.

Нет, не организовались. И врагов-то этих было не так много, уж точно не двести тысяч. Османский визирь повёл своё воинство в сторону Праги. Этот факт, когда я узнал, развеял все сомнения и теперь мы работаем первым номером, примеряя на себя роль хищника. Отличная роль, оскороносная выходит!

Молодец какой визирь, все же! В данном случае он работает в мою пользу. Ведь европейцы, которые явно не хотят всерьёз воевать с турками, могли бы даже смириться в какой-то степени с захватом Вены. Скажем так, может, не столько с этим смирились бы, но прусаки и французы — точно.

А вот теперь всем им нужно будет всерьёз задуматься, кто будет следующим. Агрессор-то не останавливается; агрессор почувствовал кровь и свои возможности и теперь будет двигаться до тех пор, пока ему не дадут по шее. Тут и Франция с их негласным союзом с Османской империей, должна подумать.

Так что в Вене оставалось порядка тридцати тысяч солдат и офицеров османской армии. При этом большая их часть была собрана на высотах с северного подхода к Вене. Это полдня пути.

И даже если эти воины сейчас уже и на пути к столице Австрии, они не успеют ударить по нам. Тот же турецкий гарнизон, который оставался в Вене, откровенно проспал наше нападение. Да и куда тут быть бдительным, когда город пал окончательно всего лишь шесть дней тому назад и до сих пор происходит процесс массового ограбления богатой австрийской столицы.

Уже скоро начался процесс расширения нашего плацдарма. Штуцерники в этом деле играли, может быть, и главную роль. А ещё для метких стрелков нужно будет обязательно усилить подготовку лазания по деревьям и любым строениям.

Нет, и сейчас воины справлялись с достаточным проворством. Но, как мне казалось, могло быть и быстрее. Стрелки залазили на крыши домов и оттуда начинали стрелять по всем движущимся целям в досягаемости зрения. Задели они австрийцев? Может быть. Хотя, я уверен, что все, кто еще остался в городе и живой — все прячутся по подвалам, на худой конец просто в домах.

Внутри города тумана было меньше, да и в целом эта предрассветная дымка исчезала, уступая место облакам сгоревшего пороха. И метров на двести с крыш домов стрелки должны были различать цели. Ну и, конечно, отрабатывать по ним.

Я стоял внутри надвратной башни. Она была целая, лишь только следы от попадания пуль виднелись, но, по всей видимости, прорыв турок был не с этой стороны — нет тут серьёзных разрушений.

И мне было достаточно неплохо видно, а с каждой минутой ещё лучше, когда под ударами лучей солнца рассеивался туман. Так что я прильнул к зрительной трубе и смотрел затем, как ногайцы гоняют турок по полям возле города.

Наши противники попробовали организоваться, и не менее, чем два полка пехоты устремились в сторону тех ворот, которые мы взяли и через которые сейчас внутрь города заходил мой корпус.

По всей видимости, визирь вполне здраво рассудил, что многие кавалерийские части возле города просто не нужны. А вот в походе на Прагу они незаменимы. Так что пехоты турецкой тут было много, даже заметил отряд янычар. А конных, нужных сейчас врагу, нет.

И вот, когда ногайцы вынырнули из тумана и выступили на турецких пехотинцев, те встретили их огнём из мушкетов. И не менее трёх десятков ногайцев были сражены пулями турок.

Но далеко не все турецкие мушкетёры успели подготовить свои карамультуки к выстрелам. Ну а выставленные не плотно, а редко, копья были в данном случае бесполезны.

Почти тысячный отряд ногайцев, которые умеют работать не только луками, но ещё и отрабатывают копьями, врубились в построение турок и разметали их тут же.

А сейчас на поле возле Вены происходит прямо потеха: турки убегают, ногайцы стреляют их из своих луков в их спины. Конечно, у врага ещё достаточно сил, чтобы не дать нам полностью взять Вену. Да и такими силами, которыми я располагаю, захватить город и хоть сколько-то его полностью удержать не получится.

Но растерянностью противника нужно пользоваться максимально.

— Бах, бах! — с крыши дома, расположенного вглубь города метрах в двухстах от надвратной башни, раздались новые выстрелы.

Через некоторое время винтовки сделали ещё три выстрела, а потом один из штуцерников поднял вверх красный флажок. Это означало, что в своей зоне видимости он не замечает более врагов, а те, которые были, уничтожены меткими выстрелами.

И тут же по этой улице вперёд отправились русские бойцы. Причём уже особо не опасаясь, но впереди всё равно шли облачённые в кирасы штурмовики.

Таким образом, слаженной работой, отточенной на учениях и меньшей степени в Крыму, и продвигались. Оставалось теперь только наметить ту линию, на которой мы остановимся, и те кварталы, которые мы будем контролировать. Ну как… все отмечено и запланировано. Но, как я видел, можно брать больше. Даже и для того, чтобы после было куда отступать.

Пока не пришли основные силы, пока они не опомнились, таким образом, чтобы взять нас сходу было бы просто невозможно. А для этого было бы неплохо иметь естественные преграды в виде речушек, плотных построек.

Именно поэтому мы всё-таки подошли к центру города — именно здесь были добротные каменные сооружения, в которых можно обороняться.

И нет, в моём понимании всё то, что мы сейчас сделали, не было авантюрой. Для войны будущего подобные действия вполне резонны. Это городские бои, в которых изматывают противника, где можно обороняться меньшими силами. Разве не так воевали в XXI веке? Беспилотников только и не хватает.

И что важно — мы умеем так воевать, в условиях города. Преображенцев учили действиям в условиях городской застройки. И пусть их учили прежде всего штурмовать, но и оборонительные действия также отрабатывались.

А ещё у нас есть оружие, которое позволяет держаться в городе и бить врага на подступах. Хватило бы пуль. Хотя пулелейки есть, но из них пули с расширяющимися юбками выходят гораздо хуже. Нужно потом ещё сидеть с напильником и доводить боеприпас до кондиции.

В городе звучали выстрелы, но они становились всё реже. Я принимал доклады и знал, что турки готовят свои силы для того, чтобы ударить по нам уже не отдельными полками, а мощным кулаком.

Но в целом задача была решена. Мы закрепились в пяти кварталах, с выходом к центру города. И теперь нужно выдержать первый натиск турок, а потом начинать готовиться к длительному, активному сидению в Вене.

Глава 5

Тульн.

13 октября 1683 года.

Польский король Ян Собеский гарцевал на своём скакуне. Нестройные ряды поляков, встречали короля нестройными возгласами. Они хотели показать, что готовы, не сломлены. Но чем больше было желание, тем ярке демонстрировали усталость и удрученность. Кричали нескладно, неорганизованно.

Король жаждал воодушевить своих воинов, чтобы те, забыв о недавнем поражении, собравшись с силами, вновь ударили по врагу. Кем бить? Остатками в пятнадцать тысяч? Да еще и запорожцы погрязли в мелких столкновениях с татарами.

Хотя все вокруг прекрасно понимали: бить турок — даже тех, кто сейчас остался в Вене, — это самоубийство. Впрочем, на Военном Совете сам польский король высказывался в пользу того, чтобы бить врагов не в самом городе, в Вене, подступы к которой турки держат на оборонительных линиях. Поляки выбрали себе соперниками куда менее мощного врага.

Предлагали сперва решить проблему с татарами, разгромить их, чтобы уже после сидеть в Тульне и собирать силы. Должны же были из Европы присылать подкрепления. Император занимался этим, папа римский кричал об этом же.

И уже потом, когда будет накоплено много сил, и ударить по Вене, или идти по следу османов к Праге и там дать генеральное сражение. Но эти силы были крайне малы, чтобы сражаться. Ну если только около двух тысяч польских гусар, да еще и двух тысяч имперских тяжелых кавалеристов. Только они и могли бы ударить по врагу.

— Ещё не умерла Польша! — кричал скачущий следом за своим королём пан Мартин Контский.

Этот уже далеко не молодой человек пытался показать свою доблесть и моложавость. И сейчас все эти остатки польского войска, которые перешли на другую сторону Дуная и не решались его форсировать, смотрели и на польского короля, и на его заместителя — Мартина Контского. Наблюдали за действом и австрийцы.

Поляки выглядели потрёпанными, по большей части — павшими духом. Нет, в частных разговорах между собой каждый шляхтич говорил, что он ещё «ого‑го» и скоро этим туркам обязательно покажет. Но все эти разговоры уже сейчас были скорее оправданием, чем высказывали решимость.

Мол, просто не успели. Да и сами австрийцы виноваты — это они так быстро сдали город. И в этом ключе с остатками войска Священной Римской империи поляки не ладили.

Но более пристально за польским королем наблюдала группа русских стрелков, которая прибыла к Тульне уже как день назад и ждала… Вот такого представления.

— Вон он! — сказал, приподнявшись в седле, десятник русских стрелков.

Он, а также ещё пятеро наиболее метких штуцерников, спрятались за одним из холмов. Все были в сёдлах, с заряженными штуцерами — и готовы открыть огонь.

Конечно, стрелять из штуцеров, сидя в седле (даже если седла с высокой лукой), крайне сложно. Но эти бойцы учились подобному навыку — и только сейчас поняли, где он может пригодиться.

— Готовимся! — сказал десятник, когда увидел, что Ян Собеский, а также ещё один ясновельможный пан сильно обогнали других представителей свиты польского короля.

Сейчас они делали большую дугу, забирая чуть западнее, чтобы вернуться после того, как обскачут весь польский лагерь. Лучшего момента не представится.

— Вперёд! — приказал десятник.

Все русские всадники, переодетые в форму турецких янычар, вышли из укрытия и быстро направили коней в сторону польского короля.

Их не сразу заметили — или заметили, но Ян Собеский решил резко не менять свой маршрут, продолжая скакать вдоль лагеря, но на небольшом расстоянии от него. Ну кто же будет стрелять с лошади. Ну а пугаться шести всадников? Это явно не для польского монарха.

— Стоим! — выкрикнул десятник. — Целимся! Я — первый, остальные — за мной. Цель — первый всадник.

В это время Мартин Контский всё‑таки оценил опасность и пришпорил своего коня, чтобы нагнать короля. Он не столько хотел собой прикрыть монарха, сколько показать, что готов это сделать.

— Бах! Бах! Бах! — прозвучал сперва один выстрел, а потом ещё пять.

Десятник первым же выстрелом попал в лошадь Контского; другие пули угодили и в польского короля, и в его заместителя.

— Уходим! — скомандовал десятник.

На всех мускульных силах — выжимая из лучших лошадей всё, на что способны животные, — переодетые в форму янычар русские стрелки устремились прочь. Им нужно было всего‑то достигнуть леса, в котором можно было укрыться; возле него должны были их страховать другие русские стрелки.

В польском лагере и при дворе польского короля произошло замешательство. Далеко не сразу многие поняли, что вообще случилось, как было возможно с двухсот шагов произвести быстрые выстрелы — тем более будучи верхом на конях.

Но когда осознали, что случилось непоправимое, догонять стрелков было уже поздно. Польский король получил сразу три пули; только одна смогла пробить его доспехи. Однако он буквально летел на своём коне — и упал наскоку так жёстко, что для всех стало понятно: шансов выжить у Яна Собеского почти не было.

Десятник вёл свою группу в укрытие, уже улыбаясь, представляя, как получит премиальные и как генерал‑майор Стрельчин будет его хвалить.

— Бах! Бах! Бах! — зазвучали выстрелы из леса.

Десятник не успел сообразить, что же произошло, когда его ярко‑красный кафтан янычара пробили сразу пять пуль. Другие русские стрелки тоже получили смертельные ранения.

Егор Иванович Стрельчин не хотел оставлять никаких свидетелей убийства польского короля. Это можно было счесть за предательство, но, с другой стороны, если не убрать тех, кто совершил столь подлое действие, мог разразиться скандал, от которого России будет не отмыться.

Десятник так и не понял, по какому принципу отбирались все воины, которыми он командовал и которые практически постоянно тренировались вдали от многих других? Все в его небольшой группе были со смуглой кожей, во многом похожие на турок, пусть даже и с явным присутствием в роду славян. Но ведь янычары — это далеко не всегда турки или даже греки. Часто это выращенные турецкими воинами славянские мальчишки.

И те русские стрелки, которые открыли огонь были уверенны, что стреляют в янычар. Эта операция удалась. Но сколь же она подлой была. И сколь же она полезна для России!

Евгений Савойский наблюдал за тем, что произошло, в зрительную трубу. И поймал себя на мысли, что ему отнюдь не жалко Яна Собеского. Напротив.

Раскол, который был неминуем после поражения союзников под Веной, с каждым днём усугублялся. Уже были случаи, когда поляки дрались — пусть чаще всего лишь на кулаках — с австрийцами. Происходили и дуэли: австрийских дворян поляки нередко рубили саблями. К удивлению многих, польская сабельная школа оказалась куда сильнее подготовки дворян Священной Римской империи. Случались драки даже за обозы, за еду. А это уже было слишком.

— Созываю срочный Военный Совет! — потребовал Евгений Савойский, ещё даже не дождавшись проверки, жив ли Ян Собеский.

Сейчас он осознал: среди всех оставшихся в живых аристократов, способных взять военное руководство на себя, именно он был старшим. Саксонский курфюрст только недавно, под предлогом того, что нужно организовывать оборону Саксонии, отбыл. А оставаться без дела Савойский не намеревался.

Военный Совет союзников не состоялся в этот день. На следующий день немалая часть польского войска сорвалась с места и направилась обратно в Речь Посполитую. Поляки просто отказались подчиняться австрийцу — тем более двадцатилетнему.

К Евгению Савойскому мало доверяли сами австрийцы, а уж поляки — и подавно. Ведь он не так давно прибыл из Франции, спасаясь от какого‑то весьма мутного дела, в котором была замешана его мать. А учитывая, что французы до сих пор сохраняли скорее враждебный нейтралитет по отношению к Священной Римской империи и антитурецкой коалиции, их явно не любили.

Между тем Евгений Савойский развил бурную деятельность: собирал и подчинял себе разрозненные отряды, которые находились на другом берегу Дуная и стремились уйти подальше от театра боевых действий. В этом им сильно мешали крымские татары, кружившие вокруг словно коршуны. Так что и рады сбежать, но шансов выжить, стоя в Тульне, возможно, было больше.

Однако, когда удалось безболезненно подчинить себе двухтысячный отряд имперских тяжёлых всадников, прикрывавших переправу в Тульне, Савойского стали признавать за лидера.

— Как польский король? — скорее из норм приличия спросил Евгений Савойский, когда на второй день всё‑таки удалось собрать Военный Совет.

Король был ещё жив, однако получил такие травмы, что по‑прежнему находился в бессознательном состоянии. Присутствовавшие в польском лагере доктора не ручались, что в ближайшие пару дней король будет ещё жить.

Состроив нужное печальное выражение лица, командующий резко сменил настроение на рабочее

— А теперь, господа, я хотел бы вам представить… — только начал говорить Евгений Савойский, как взгляды всех присутствующих командиров устремились на гостя, чьё присутствие здесь казалось нелогичным.

Андрей Артамонович Матвеев выдержал пристальные взгляды с достоинством и гордостью, не опуская подбородка. Прибыв в расположение остатков защитников Вены — тех, кто сумел разными путями пересечь Дунай и закрепиться в небольшом городке Тульне, — Матвеев‑младший ощущал себя хозяином положения.

Ведь он находился там, где русские войска сумели взять примерно треть столицы Австрии и закрепиться в кварталах, начав сооружать уличную систему обороны. Матвеев уже проникся тактикой и возможностями воинов, воспитываемых Стрельчиным, и знал наверняка, кто в радиусе 300 километров является лучшими воинами.

— Почему здесь московит? — выкрикнул единственный оставшийся в расположении войск союзников польский командир Ян Станислав Яблоновский.

Впрочем, этот поляк, назначенный польским королём русским воеводой, не испытывал никакой радости от того, что рядом с ним может находиться московит. Он принадлежал к тем, кто считал: как только европейцы закончат дело с Османской империей, они тут же обязаны объявить войну России.

Однако на Военном Совете присутствовал ещё и австрийский посол в России, который по отдельному распоряжению императора Священной Римской империи находился в стане русского корпуса, следовавшего к Вене. Матвеев был лишь представителем — говорить с остатками союзных войск и уговаривать их на совместные действия с русским корпусом должен был Бернард Таннер.

— Вы можете смотреть на меня любыми глазами, хотя от этого тоже зависит, как мы, православные, будем спасать вас от мусульман. Вы в тридцати километрах от Вены, за Дунаем, в то время как русский корпус занял треть столичного града цезарской империи, — произнёс Андрей Артамонович Матвеев с некоторой насмешкой.

Возможно, он не стал бы столь откровенно насмехаться, если бы не ощутил к себе откровенное пренебрежение и не услышал слов Яблоновского. Да и как это понимать? Русский воевода? Такой может быть только русским, но Яблоновский. Отсыл поляков, что они не смирились с потерей земель бывшей Руси, хоть и не все пока еще потеряли.

— Если мы здесь и сейчас не договоримся, русский корпус уйдёт. А между тем мы вызвали подмогу — весьма вероятно, что скоро сюда подойдёт не менее чем 30 000 наших отборных войск. Решайте! С этого Военного Совета я должен уехать с решением, — сказал Матвеев и замолчал.

Евгений Савойский посмотрел на всех собравшихся с недоумением и даже с какой‑то толикой недоверия.

— Разве не должны мы цепляться хоть за какой‑нибудь шанс, чтобы вернуть себе честь и город? — произнёс молодой, но очень перспективный военачальник. — Если у нас есть союзники, которые сделали больше, чем смогли мы, то мы должны этим воспользоваться.

А потом Евгений Савойский, выдержав жёсткий взгляд Яна Станислава Яблоновского, передал слово послу Бернарду Таннеру. И тот начал говорить очень много лестного — и про то, как русские воюют, и про то, как действовал корпус генерал‑майора Стрельчина, когда выбил турок из части Вены, что сейчас там происходит.

— Это не авантюра, а очень даже долгосрочная операция, которая может стать успешной, — вещал Таннер, словно был влюблен в Россию. — Русские честные и сильные люди. Они слово сдержат.

Андрей Артамонович Матвеев не лучшим образом говорил на немецком языке — хотя раньше считал, что знает его очень хорошо. Но знаний хватило, чтобы он удивился, услышав, как Таннер расхваливает русскую армию.

Воспитанный своим отцом, который всё же немного преклонялся перед военным искусством и культурой Европы, Андрей Артамонович только сейчас осознал: русская армия — именно та сила, что сейчас в Вене, которая брала Крым, — ни в чём не уступает европейской, а во многом даже превосходит её. Чего только стоят штыки, штуцеры, стреляющие в 7–8 раз чаще, чем любая другая винтовка, и бьющие на 100–150 шагов дальше благодаря новым пулям.

— Неужели вы, потомок герцогов, в котором течёт даже французская королевская кровь, отдадите командование какому‑то худородному русскому, который только недавно стал дворянином? — усмехнулся Яблоновский.

Евгений Савойский уже было хотел отказать этому поляку, предложив ему забрать остатки польского войска, уходить, раз не хочет подчиняться.

Да, действительно, вопрос подчинения был очень острым. В австрийской армии на тот момент в живых остались лишь два полковника — остальные чинами намного ниже. Дворянская честь и достоинство не позволяли многим генералам Священной Римской империи, защищавшим Вену или находившимся на подходе к ней, уходить с поля боя, не участвуя в нём напрямую. Некоторые из них попали в плен к туркам — в том числе в небольшой лагерь для военнопленных, созданный в самой Вене. Другие погибли.

— Если решения русского генерала будут осмысленными и они мне понравятся, то я подчинюсь его воле — до тех пор, пока не придёт кто‑либо из вышестоящих генералов Священной Римской империи. Но на тех позициях, куда приглашают нас русские, мы должны вести себя как гости, — после некоторой паузы, собравшись с мыслями, сказал Евгений Савойский.

— В своём городе вести себя как гости? — усмехнулся Яблоновский. — Я надеюсь, что Господь будет милостив, и уже завтра или послезавтра мой король встанет на ноги.

После этих слов польский военачальник замолчал. Он мог бы говорить ещё больше и найти слова, чтобы даже поссориться с русским посланником, но видел и чувствовал: офицеры, приглашённые на Военный Совет, не разделяли его мнения.

— Так тому и быть. Теперь я предлагаю детально обсудить план операции, который предлагает русский генерал, — спустя некоторое время заявил Евгений Савойский.

* * *

Вена.

14 октября 1683 год.

На третий день, как мы вошли в Вену, началась рутинная работа. Нет, конечно, мы примерно таким же образом работали с самого начала, как только вошли в столицу Австрии. Но сейчас всё это превращалось в рутину. Череда городских сражений, когда враг пробовал контратаковать и выбить нас, прекратилась. Сражаемся уже очагово, редко.

В какой‑то момент нам всё‑таки пришлось откатываться по венским мостам через реку Вена, потом взрывая их: турки смогли организоваться и, невзирая на потери, собирались вновь и вновь в мощные кулаки — скорее даже в массовые кулаки — и перли на нас.

Но то, сколько они положили своего личного состава, меня поражало. У каждой армии есть такое понятие, как критические потери — то количество убитых и раненых, когда армия уже не может продолжать боевые действия. Возможны бунты, недовольство или полный развал армейской организации.

Но где у османов это предельное количество убитых? За последние три дня было взорвано, казалось, не меньше полусотни фугасных зарядов. Их ставили как диверсанты, проникавшие на турецкую часть города, так и мы — когда оборонялись от турок и когда нам пришлось отступать за естественные преграды. А сколько выбили турок стрелки? Очень много.

Так что выходило: центр города всё же в основном за османами, но в остальном мы взяли треть Вены, и теперь туда османам пути нет.

— Докладывай! — приказал я старшине Акулову, когда он прибыл в тот дом, который я взял себе для удобного проживания.

— С другого берега Дуная пришло известие: переговоры прошли, и австрийцы согласились участвовать в нашей операции.

Я кивнул головой. Нет, я, конечно, был рад — и, может быть, даже проявил бы какие‑то эмоции, обнимая казака. Но вся логика говорила мне: деваться австрийцам некуда — они обязаны были соглашаться на наше предложение. Тем более мы же не собираемся оккупировать какую‑то часть Священной Римской империи! Мы, напротив, приглашали их поучаствовать в освобождении Вены.

— Ещё что‑то?

— Турки подтянули свои осадные пушки.

— Но мы это и предполагали, — равнодушно ответил я.

— Так я тогда их… Того?

— Делай!

Для того чтобы турецкие артиллеристы действовали эффективно, им нужно как минимум разбомбить два ближайших к ним ряда кирпичных добротных домов. Но это не самое главное.

Если в поле стоять и стрелять из пушки, будет серьёзное преимущество в расстоянии. А здесь, чтобы по нам даже неэффективно, хоть как‑то отрабатывать, турки должны будут подставлять своих пушкарей под пули наших снайперов. Вынуждено придвигая артиллерию ближе.

— Стрелки уже на позициях. Я думаю, что если турки и произведут несколько выстрелов, то это будет их лучший успех, — сказал я, посмотрев на старшину. — Смотри по тому, как обстоят дела. Но думаю, может быть разумным эти пушки у турок отнять: ночью перейти через реку и ударить по османам, отгоняя их от их же пушек.

— Сделаю! А то за последний день, и не было…

— Сплюнь, старшина. Нам активные бои нынче и не нужно. Решить многое нужно, — сказал я.

Старшина ушёл. Может быть, он ещё хотел о чём‑то поговорить, но у меня была серьёзная встреча.

В нашей части Вены собралось немалое количество горожан — тех, кого не увели турки, кто смог даже под нашими и турецкими пулями перебраться на территорию, контролируемую моим корпусом.

Так что, поговорив с некоторыми из лидеров этих людей, я решил организовывать ещё и администрацию. Во‑первых, пусть бы люди самоорганизовывались и решали свои проблемы без меня. Мне и военных задач хватит.

Во-вторых, было бы неплохо, чтобы нас немного обихаживали. По крайней мере, если надо будет русскому солдату постираться, он это не сам будет делать, а передаст прачке.

Кроме того, я бы хотел наладить и готовку еды. Причём я готов был делиться с теми людьми, за которых сейчас отвечал, имея в виду гражданских. Всё же мы захватили немало еды — и, если верны мои расчёты, можем продержаться даже с тем количеством людей, которое у нас есть (включая гражданских), не менее чем полгода. Но, конечно, если не будем есть «от пуза», а будем контролировать порции.

А ещё я уже знал: горожане будут просить меня, чтобы я вооружил и дал возможность отличиться некоторым из их ополченцев, жаждущих поквитаться с османами. Так что вопросов очень много — и их нужно решать прямо сейчас.

Да, и я буду настаивать, чтобы эти люди избрали меня своим бургомистром. Пусть лишь на время, пока Вена не станет вновь австрийской. Без решения вопросов, но сама должность мне интересна. Это политически верно — и таким образом я хотел в том числе продвигать своё имя по карьерной лестнице.

Вот не знаю: если после таких подвигов император Священной Римской империи не даст мне какой‑нибудь графский титул своей империи, то он будет крайне не прав и неблагодарным. Ну и тогда уже Петру ничего не останется, кроме как узаконить мой титул и в России.

Но не за чинами и титулами я сюда пришёл. А для того, чтобы Россия делами моими ворвалась в европейскую политику, и встала там сразу же на прочные ноги. Ну и чтобы максимально ослаблять Османскую империю, дабы им еще долго дел не было до Крыма.

От автора:

Он проснулся в своём детстве, сохранив память взрослого. Время сделало петлю.

Как протянется нить его жизни и жизней тех, кто вокруг него?

Ведь петли затягиваются…

https://author.today/reader/540235

Глава 6

Очаков.

16 октября 1683 год.

Дом Ромодановского был самым большим в Очакове. Широкие окна, правда не остекленные, а открывавшиеся деревянными ставнями, выходили на море. Красиво. Правда Григорий Григорьевич еще тот эстет, не ценил именно это. А вот то, что одна из комнат дома была большой, как та Грановитая Палата в Кремле — вот что было самым важным.

Командующий русской армии даже сам занимался обустройством своего быта. Ну как…

— А ну, уды ваши смердящие, стулы нашли мне! Живо! — примерно вот так проявлял свои таланты к обустройству уюта русский командующий.

И ведь находили и стулья и столы, какие только требовал Григорий Григорьевич. А он все больше нервничал, устал уже больше чем полгода находиться в Крыму. Кому этот климат и красоты могли бы и нравиться, но Ромодановский ценил больше боярскую Москву. Домой уже хотел, да и под бок жене, ну или не жене. Местными девицами он брезговал, худы они по большей части.

— Ну кто там еще? — выкрикнул Ромодановский, когда его слуга только зашел на центр большой комнаты.

— Гоподин Гордон пожаловал, — растеряно и несколько испуганно сказал слуга.

— Давай его! — вынуждено сказал фельдмаршал.

Почти что строевым шагом в комнату тут же вошел Патрик Гордон, по новому Уставу, ставший генерал-лейтенантом русской армии.

— Господец фельдмаршал, я есть желать идти в Вену! — горделиво, поднимая свой выдающийся нос с немалой горбинкой, говорил шотландец Патрик Гордон.

Григорий Григорьевич Ромодановский прекрасно знал этого иностранца на русской службе, имел с ним некоторые недопонимания ещё во время Чигиринских походов, но в целом признавал за Гордоном право быть генералом — это если наделять чином по нынешнему военному уставу.

Прекрасно Григорий Григорьевич понимал и то, почему Патрик так сильно рвётся к Вене. Гордон был, остаётся и, наверное, уже этого не исправит: будет католиком до гробовой доски. И для него особенно болезненно, когда один из оплотов католицизма — Австрийская империя — терпит сокрушительное поражение и теряет свою столицу.

— Отчего вы есть молчать? — недоуменно спрашивал Гордон. — Я знать, что прибыть весть несущий от генерал Стрельчин.

— И ты, значит, господин Гордон, решил, что я дам тебе тридцать пять или сорок тысяч своих воинов? — Григорий Григорьевич на самом деле в некотором роде издевался над шотландцем. — Вот так дам и ты сам…

Настроение у Ромодановского было пусть и усталым, но это от безделия в последние дни и тоской по семье. А тут развлечение. Ну хоть какое.

В целом же все очень даже хорошо. Азов он не взял, хотя донские и частью запорожские казаки, ну и ещё десять стрелецких полков осадили Азов, и у них даже есть шансы взять эту крепость. А вот сам Ромодановский взял Очаков.

Оттого он и был доволен, что не только взял крепость, то и смог побороть в Гезлёве вспышку чумы. Да так эффективно, что всего-то четыре сотни русских солдат и офицеров душу отдали. И это был успех. Как и то, что за всё пребывание русских в Крыму уже второй раз чума пытается проникнуть на полуостров и сделать здесь много горя. Но эпидемии удается избежать.

— Пойдёшь ты на Вену, Патрикей. Не жги очами своими так грозно. Как я тебе уже сказал, тридцать пять тысяч отдаю. Али ты думаешь, что не разумею я, что нынче у Вены и решается вопрос, кому быть хозяином в Крыму? Все нынче замерли: черкесы и авары набеги не устраивают, все ждут, кто же выйдет победителем в той войне. И коли это будут турки, то сложности нас не минуют, — сказал, приподнимаясь со своего стула, Григорий Григорьевич Ромодановский.

Как он в последнее время как ни пробует бороться со своим лишним весом, почему-то только приобретает дополнительные жировые прослойки. Ноги начинают побаливать, спина периодически тоже даёт о себе знать.

И в этом Ромодановский сильно отличался от того человека, который сейчас был в доме русского фельдмаршала в Очакове. Гордон был подтянут, скорее, уже немолодой человек, с округлым лицом, но худощавым телом, жилистым. Хотя по щекам и не скажешь, что этот человек не имеет практически ни капли лишнего жира.

— Но ты, генерал Гордон, разве усвоил науку быстрого перехода войск? — Патрик было дело резко поднялся, чтобы объяснить, как он видит эту проблему для себя, но Ромодановский, кряхтя и сморщив лицо от неприятной боли в спине, одёрнул его одним движением руки. — Ты сиди, Патрикей. Разумеешь ли ты, что коли Стрельчин поступает смело и у него всё получается, то ты придёшь туда чином выше, так ещё и испортить чего сможешь. А ведь мне уже известно, что даже некий Евгений Савойский, как говорят, герцог цельный, и тот согласился подчиниться генерал-майору Стрельчину. Как у тебя с этим будет?

Вопрос оказался не таким уж лёгким. На самом деле Гордон как-то не заглядывал настолько вперёд, чтобы думать ещё о подчинении генерал-майору.

— У меня будет свой корпус, — сказал Патрик, но интонация была такова, что эти слова можно было принять и за вопрос.

— Знаешь, Патрикей Иванович… — вновь присев на стул, начал говорить Ромодановский.

Причём Гордону настолько не нравилось, когда его Григорий Григорьевич называет Патрикеем Ивановичем, что тот делал замечание и требовал, чтобы больше так к нему не обращались. А сейчас смолчал.

— Так вот, Патрикей Иванович, я видел, как он, Егорушка Стрельчин, вёл себя во время Стрелецкого бунта. Это ведь только благодаря ему мы взяли Крым. Так что я думаю, что он Богом поцелованный. А ещё у него крест в груди вросший. И энто мне говорит о том, что Господь всегда с ним. Потому ты али подчинишься, али вовсе не пойдёшь к австрийцам, — последние слова Ромодановского звучали грозно.

Патрик пытался посмотреть в глаза первого русского фельдмаршала, но там была такая сила и решимость, что можно было только покориться. Ну или все же настаивать на своем, ведь и Гордон не робкого десятка. Вот только пошел бы он из кабинета. Гордо, но по не совсем благородному маршруту. Ромодановский умел послать так, что без яркого факела и не разобрать дороги.

— Хорошо, я подчинюсь, но пусть у меня останется одна дивизия, коей я буду командовать. Но не буду же я переходить на полк, когда в моём распоряжении уже были десятки тысяч, — сказал Гордон.

— Так тому и быть. Но во время перехода командовать будешь не ты: добрую науку Стрельчину взял для себя полковник Глебов. Между тем он уже генерал-майор Глебов, а Стременной полк, который был у него ранее, уже полудивизия. И оружие они не так давно, почитай, что на днях, получили. Стрельчиновское ружьё!

— Хорошо. Я согласен и на это, — вынуждено сказал Патрик Гордон.

На самом деле этот человек — нельзя сказать, чтобы был сильно предан России. Он был предан своей службе, но в особенности католической вере. И теперь, когда он уже назначен русским генералом, если хоть только немного себя проявит на полях сражений этой Великой войны с Османской империей, то весьма может даже устроиться на службу кому-нибудь другому — к тому же императору Священной Римской империи. А это уже Европа, близкая по духу Гордону.

В России Патрик пока особо не хотел оставаться. Дело в том, что он рассчитывал быть приближённым к царю. Так оно и есть, но влияние особенное на Петра Алексеевича Гордон так и не смог заполучить. Может быть, это случится в будущем.

И даже для того, чтобы царь Пётр увидел его, Гордон не должен числиться лишь генералом: он прекрасно понимал, что для этого он обязан участвовать в активных боевых действиях и прославлять своё имя. Вся слава и всё внимание от государя будет обращено лишь только к Егору Ивановичу Стрельчину.

В сущности, корпус, который Ромодановский планировал отправлять на помощь Егору Ивановичу, был собран давно. И такие планы, что по мере развития событий под Веной могут привлекаться и дополнительные русские силы, были, и они обсуждались даже на Боярской думе.

Правда, как тогда ни уговаривал генерал-майор Стрельчин, чтобы большой корпус от Ромодановского выдвигался практически одновременно с тем небольшим корпусом, который направлял сам Егор Иванович к Вене, так разрешено подобного и не было.

А вот сейчас, когда русские частично в Вене, самое то ударить и по коммуникациям Османской империи, и по самому городу, выторговав для себя в будущем серьёзные политические преференции от Австрии.

Впрочем, Григорий Григорьевич Ромодановский старался никогда не думать о политике. Он считал себя абсолютным военным человеком, который должен быть только лишь инструментом для Отечества, но не собирался сам решать, какие союзы выстраивать, а какие нет. В этом и была некоторая ограниченность Григория Григорьевича, первого в истории России фельдмаршала.

— Завтра же выход. Успеешь, Патрикей? — спрашивал Ромодановский.

Сжав зубы, чтобы не сорваться и ничего не испортить, Гордон только кивнул головой. А после спешно направился готовиться к выходу.

* * *

Вена.

19 октября 1683 год.

— Бах! Бах-бах! — били турки из своих больших орудий.

Но так, далеко, безрезультативно, так как там не было солдат. Ну только если наблюдатели.

У противника не получилось эффективно противостоять нам на улицах города. Подвели было дело они свои огромные орудия, поставили их между домами… А потом и думать забыли, что можно было бы и ещё ударить. Медлительность во всём — это пагубная привычка, которая не доведёт ни турок, ни русских до успеха. Нужно подобное преодолевать.

Так что оставленные четыре больших пушки на ночь были удачно в темноте и угнаны у османов. Конечно, был серьёзный бой: потребовалось не менее сорока минут, чтобы пушки запрячь и подвести их к паромной переправе через Вену.

Но казаки уже и сами наловчились для городских боёв, так что справились почти что и без участия метких стрелков. Тем более, что в ночи сложно было стрелять из винтовок, если только не в местах наибольшего освещения.

Казаки тогда поступили иначе: они закидали вонючими дымящимися тряпками практически всё пространство рядом с пушками. Учитывая, что был лёгкий ветерок и он дул как раз-таки в сторону османов, они надышались неприятными зловониями вдоволь. Тряпки же были не простые… Ох уж эти казаки… Вымочили тряпки в разных непотребствах.

А еще эти дымы ещё и скрывали силы нападающих. Ночь, дым. Растерянность противника была абсолютной.

А закидывали очень просто. Построить пару катапульт не составляло никакого труда. И сейчас даже я думаю о том, что некоторые катапульты, которые будут особо пристрелены по определённым участкам, можно вполне использовать и для нашей обороны.

— Бах-бах-бах! — прозвучал почти слаженный залп турецких осадных пушек.

Это они так лупили по тем воротам, через которые мы заходили в город и которые до недавнего времени полностью контролировали.

— Пора? — спрашивал меня Глеб. — Что, если они войдут через ворота в город?

— Думаешь, дубина ты столяросовая, что, когда будет пора, я этого не скажу? — озлобился я на своего ученика. — Терпение — вот твоя главная добродетель. Ну, если только после разума. А если ворог и войдет, так то нам только и на пользу, больше турки побьем.

Мы ждали подмогу. Она уже подошла. Осталось только больше привлечь противника, чтобы под этими же воротами оставить больше трупов врагов. Ну раз уж вышла такая аказия.

И я был почти уверен, что если бы вы прямо сейчас вывели все свои войска и начали полевое сражение рядом со стенами Вены, то имели бы немало шансов на успех.

Евгений Савойский в нашей переписке настаивал на том, чтобы не менее, чем три тысячи австрийцев включились в системную оборону и, возможно, даже расширение не занятого турками анклава столицы Австрийской империи. Настаивал? Пусть так, если это сильно тешит его самолюбие.

Я же и не против. Свою славу я уже снискал, кроме того, ведь не собирался же я присоединять Вену к России. Да и вопросы о том, что мои воины изрядно устали, — это тоже важно. Я бы с удовольствием даже целый день дал бы своим бойцам на отдых, причём, уже есть заведения и внутри удерживаемых нами пяти кварталов Вены, где можно человеку небедному отдохнуть по-богатому.

Да, работало аж семь таверн, ещё нашёлся один ухарь, который припёрся к нам с целым мешком кофе и потребовал… Да! Потребовал, чтобы я предоставил ему какое-либо помещение, так как он намерен всех нас лечить кофе и кофейными напитками.

Посмеялся с него… А потом просто предложил выпить со мной кофе, который варил мой повар и одновременно бариста. Когда товарищ пил капучино с сахаром… Расстроился. Но кофейню он всё равно открыл, так как обещал, что это будет ещё одно место общепита, где за недорого можно будет поесть хлеба и выпить воды, как и кофе.

— А вот теперь давай показывай знаками союзникам нашим! — ещё примерно через полчаса, после того, как турецкие ядра обрушились на город, а враги, растеряв некоторую долю своих страхов, приблизились вплотную к вратам, отдал я приказ.

Тут же из леса стали выходить многочисленные конные отряды. У них была задача посеять панику в рядах османов, отогнать их от наших ворот, чтобы уже пехотинцы, которые должны будут передвигаться на своих двух ногах, и телеги начали входить в город.

— Наука побеждать во всей красе! — вспомнил я название бессмертного труда Александра Васильевича Суворова, где он описывал очень многое из воинского искусства, которое употреблялось и тогда, и было актуальным даже в том времени, которое я покинул, в XXI веке.

Я пишу свою книгу, которую, но не мог отказать себе в этом удовольствии, назвал также, как и великий русский полководец. Уже не менее ста страниц есть в этой книге, которые можно было бы только лишь подредачить, и отдавать в печать.

Но чего в книге нет, так это психологического исследования. Такого, глубокого, которое можно сделать лишь тому, кто более-менее знаком с наукой психологии.

— Они разучились побеждать! — сказал я, наблюдая за тем, как турки, толком даже и не поняв, не изучив обстановку, бросают свои орудия и убегают прочь, за ту линию обороны, которую накопали недалеко от ворот, которые вновь становятся полностью подконтрольны нам.

— Вот тебе, Глеб, ещё один урок. Могли турки одолеть тех конных, которые нынче их гоняют по полю у города? — спрашивал я.

— Могли, — задумчивым видом отвечал Глеб, выискивая, где же тут подвох. — А коли развернули бы свои орудия и дробом ударили, так и вовсе бы…

— Ну, допустим, развернуть орудие у них не вышло бы. Но если бы они поставили преграду и построились в каре, то тогда уже можно было развернуть орудие и ударить, — сказал я.

А сам принял на заметку, что подобный урок должен будет прозвучать и в Преображенской школе. Ведь это яркий пример тому, когда командиры либо нерешительные, либо не знающие свою науку. Ну и третий фактор: враг проигрывает, когда противник не верит в свою победу, а чувствует наше моральное превосходство.

Наше… В этой атаке в большинстве своём участвовали всё же имперские кирасиры. А у них был ещё один фактор мотивации: они не были в бою, не защищали Вену, но злые на всё происходящее, решительные и хотят доказать свою состоятельность.

Доказали… Они, а так же наши ногайцы еще часа три гоняли вдоль городских стен и возле леса турок. Забавно было наблюдать. Пока наши противники не перегруппировались и не пошли в осознанную атаку.

— Вот ваш участок, — сказал я, указав на большой карте, вывешенной на стене моего кабинета.

Евгений Савойский был рядом, нужно было при встрече многое прояснить и это получалось.

— Вот здесь нам быть? Вы боитесь того, что мы не сможем удержать турок? — спрашивал командующий союзными войсками.

Умён, чертяка! Сразу увидел, что я перестраховываюсь. Я предоставлял участок обороны в плотных городских застройках, но одновременно — который был выведен за один из каналов Вены.

Так что по всему выходило, что если австрийцы не удержат, то мы сможем занять новую линию обороны и сдержать их при отходе союзников. И это, между прочим, нужно было увидеть.

— Я, признаться, восхищён вашей прозорливостью, ваша светлость, — сказал я.

— О, прошу вас, не называть меня светлостью. К сожалению, мой титул во Франции признан преступным. На новой моей родине император так и не удосужился пока даровать мне хотя бы графский титул. Но думаю, что когда мы с вами сработаемся, то и я смогу вас назвать «ваше сиятельство», — молодой военный рассмеялся.

Мне же нужно было взять себя в руки и не думать о том, что прямо сейчас разговариваю с легендой. Это же он — Евгений Савойский, возможно, в будущем австрийский фельдмаршал, который практически никогда не знал поражений.

А ещё, насколько я читал историческую литературу, Евгений Савойский очень даже лестно отзывался о России и был одним из проводников идеи русско-австрийского крепкого союза. И ровно тогда, как этот человек умер, этот союз и дал крен… Австрийцы заключили сепаратный договор во время одной из войн против Османской империи чуть ли не в день смерти Савойского.

— На что мы можем надеяться, господин генерал-майор? — уже серьёзным голосом спрашивал меня Савойский.

— Только лишь на победу, только на неё! — и стал рассказывать, какие действия были мною предприняты.

Самое главное, что подмога от Ромодановского в пути. И с теми силами, которые сейчас на марше, я мог бы даже подумать и о том, чтобы давать генеральное сражение всей Османской армии.

Мог бы подумать об этом, но наверняка не стал бы.

— Теперь я бы настаивал, чтобы вы сказали, на что стоит надеяться нам всем. Вам же пришло письмо от императора? — спрашивал уже я.

О том, что письмо от императора пришло, а за последние три дня так и два письма, знали все. Да и никто не скрывал подобного. А вот что именно там написано, мне пока доподлинно неизвестно.

Да я и не имею никакой «президентуры» в австрийских войсках. Кстати, это в некотором роде и упущение: нужно обязательно найти тех офицеров, которые будут мне с большим удовольствием и за особую плату рассказывать всё нужное.

Но если, конечно, сам Евгений Савойский начнёт юлить, что-то от меня скрывать… Хотя я вижу перед собой молодого и решительного мужчину и чувствую, что есть в нём стальной стержень: характер, ум, рассудительность, которые, судя по всему, столь развиты, что это даже видно невооружённым взглядом.

Ну а если он… а это доказывается ещё и тем, что мы сейчас разговариваем в Вене, и Савойский привёл с собой восемь с половиной тысяч пехоты и две с половиной тысячи кавалерии. Значит, он и решительный, и вполне сообразительный: понял, что мы сюда, в Вену, не на штрудели яблочные приехали любоваться.

— Император сейчас ведёт войско к Праге. У него собралось сорок пять тысяч. Но есть немало отрядов, которые отстали, и которым он приказал, когда они будут подходить к Зальцбургу, чтобы те двигались к Вене. А ещё есть саксонские войска, которые, судя по всему, не будут сидеть в защите у себя дома, а подойдут к императору. С другой стороны, баварцы, если будет вообще куда подходить, придут под Вену, — озвучивал мне расклады Евгений Савойский.

— Турки ждут прихода венгерских отрядов себе в помощь, в Вену. И это вопрос трёх-четырёх дней, чтобы венгры подошли значительными силами. Там будет не менее, чем семнадцать тысяч пехоты и кавалерии, — наверное, даже немного обречённым голосом говорил я.

Но Савойский не понял интонацию.

— Ну вы же не боитесь прихода этих сил?

— Да нет, конечно, — усмехнулся я. — Но нам нужно быть крайне осмотрительными. Сейчас вокруг города очень много трупов, мышей развелось столько, что уничтожить их просто нет никакой возможности. Город вот-вот может захлестнуть эпидемия, и как бы это не была чума. Приход кого-либо ещё сюда может только этому поспособствовать. Ну а что до венгров, то мы с вами должны активно воевать эти три дня, чтобы венграм просто было не к кому приходить, — сказал я, а потом указал рукой на дверь.

Там нас уже ждал обед. И я с удовольствием продолжу разговаривать и с Евгением Савойским, и за обедом будут присутствовать ещё и Андрей Артамонович Матвеев, Бернар Таннер.

Поступил командующий союзными войсками так, что оставил некого Яна Яблонского командовать оставшимися силами в Тульне. Иначе сейчас ссоры было бы не избежать. Да и в целом, из того, что мне рассказал Матвеев-младший, я был склонен даже вызвать на дуэль этого поляка.

Более того, я собираюсь это сделать. И это будет красивым аккордом, завершающим… Надеюсь, что не мою жизнь, а только лишь операцию по освобождению Вены. Ну а пока… Это же забавно, что по моему рецепту приготовили яблочные штрудели и знаменитую венскую отбивную, хотя последняя уже была известна. Но мало ли… От русских в Вене кофе пить стали, штрудели делать. Я и в этом влияю на историю. Чем больше русского в мире, тем шире русский мир!

Глава 7

Вена.

20 октября 1683 года

Практически три дня ничего не происходило — ничего масштабного, что могло бы серьёзно повлиять на состояние дел в Вене. Так… уже рутинные вылазки, перестрелки, охота снайперов за турками. Еще подорвать получилось часть крепостной стены, причем в тот момент, как турки изготавливались к штурму одной из улиц, прилегающих к стене.

Вот и все… Но… так никто еще не воевал, оттого и враг растерялся и союзники восхищались, что подобное возможно. И пусть попробуют когда-нибудь сами. Вряд ли получится. Ведь из далеко не худших бойцов мы готовили армию больше года и затачивали воинов и на такую работу. И уже и опыт ведения городских боев у нас был, тот же Бахчисарай.

Наши противники особо не стремились изменить ситуацию, не бросались в бессмысленные и кровавые штурмы, как это было в первые два дня венского противостояния. Теперь они выжидали подхода подкрепления, а мы укреплялись, создавая по периметру контролируемых районов непреодолимые оборонительные сооружения. И по численности мы уже не только сравнялись с турками, нас стало больше.

Если бы не опасность со стороны венгерского войска и татар, части из них, которые начали действовать у Вены, то можно было бы и полностью взять город под контроль. Но я же еще ожидал подкреплений. Пока мы тут будто бы возимся, не представляем серьезной опасности для османов, то и не заметны.

Ведь наверняка Шехмед-паша, командующий гарнизоном Вены, не пишет ни визирю, ни султану суровую правду о том, что именно тут происходит. Ну и нет опасности. Раз все решаемо для турок, то зачем подмогу слать? Тем более, что пятнадцать тысяч венгров еще придут.

А между тем, в Тульну каждый день по пятьсот-шестьсот союзных воинов приходит. Кстати, тех же венгров, но которые против османов. Или же отряды пруссаков, которые наконец осознали, что сия страшная участь, рабство у турок, не факт, что минет.

Пороха у нас было много, мы захватили один из больших османских складов. Орудий всего лишь четыре — столько удалось казакам перевести в нашу зону во время героической вылазки. Но как применить порох были идеи.

Если враг будет стремиться всеми силами прорваться внутрь города, произойдёт столько взрывов, таких по мощности, что даже сотня пушек не сравниться.

И не то, чтобы я сильно расслабился и решил, что дело сделано, нет. Но и дергаться за зря и тратить свои нервы посчитал, что не стоит. Так что решил несколько удивить двух человек, которые в последнее время частые мои гости к обеду, и к ужину тоже.

— Я никогда не думал, что в России могут столь изысканно приготовить еду, — говорил практически каждый мой гость-иностранец, который побывал на обеде.

А я приглашал многих. В том числе тут бывали и полковники, двое из них — поляки. Зачем? Так окутывал их своей паутиной, очаровывал едой, знаниями, своим благородством и образованием. С одной стороны, я тренировался, так сказать, развивал навыки дипломата.

Но с другой стороны, нам ведь еще не раз воевать с Османской империей. Я буду все делать, чтобы подтачивать это государство. И лучше это делать не прекращая, на волне нынешней войны. Иначе начнутся все эти интриги, когда с турками уже будут объединятся против России.

И тогда у нас будет некая точка опоры, люди, которые станут уважать Россию, считать ее дружественной и родственной страной.

Среди приглашаемых часто был австрийский посол Бернард Таннер, с которым за последнее время мы изрядно сблизились. Чуть ли не родственную душу я увидел и в Евгении Савойском, почти что каждый день с ним общаясь в неформальной обстановке.

Он даже предлагал мне, пока не узнал, что я женат, взять в жёны кого-нибудь из его родственниц. Предложение было весьма заманчивым, но я не претендовал на это: к своей жене я испытывал искренние чувства и был уверен, что с моей супругой вряд ли сравнится хоть одна женщина в этом мире. Я даже изменять буду, ну если придется уж, без огонька, эмоций, физиологии ради. Хотя пока и не замечен в ничем порочном.

— Я никогда не думал, что потат может быть столь вкусным, а мясо под этим соусом и под сыром… Когда‑то, ещё пять лет тому назад, я был на обеде у французского короля. Так вот, смею вам доложить: то мясо, которое там подавалось, не идёт ни в какое сравнение по своему вкусу с тем, что вы приготовили здесь, да ещё и сами, — нахваливал мои кулинарные способности Евгений Савойский.

— Не осуждайте, прошу, что я лично приготовил. Знаете ли, что готовка — это искусство, а я хотел бы не только быть литератором, ученым, но и творить прекрасное. А еще, когда идет приготовление пищи, можно поразмышлять, способствует, — сказал я, понимая, что некоторое осуждение, что я кошеварю все было.

Я приготовил мясо по-французски и не сильно удивился похвале. Насчёт того, что блюдо удалось, Евгений был прав: мясо получилось сочным и вкусным, таким, что хочется есть, даже когда живот уже полон.

А что здесь может быть невкусного? Есть подложка из молодого картофеля, чуть поджаренного по-деревенски. А мясо — свежая телятина. Заместитель бургомистра города Вены, Ганс Гринвильд, уверял меня, что бычков, из мяса которых я делал блюдо, выращивали исключительно под нужды императорского двора и кормили их зерном.

Ну а майонез… Этот любимый соус любого советского и даже постсоветского человека! Я сделал его собственными руками — и получилось так, как в магазине никогда не купишь.

Я нашёл нужное количество приправ, чтобы блюдо вышло настолько удачным, что, если бы рядом со мной оказался император, мне не было бы стыдно положить ему это в тарелку.

Мысли у меня были такими, что я подумал: в принципе, я не против положить императору в тарелку не только еду. И другую субстанцию плюхнуть бы ему под нос. Не так должен вести себя монарх в лихую гадину, не так.

— И всё же, если бы император не покинул Вену, город бы не пал, — настаивал я на своём.

— Вы нарочно это сделали? Вы накормили меня вкуснейшим мясом, дали расслабиться, посчитать вас своим другом, а теперь всё равно говорите о том, из‑за чего мы можем с вами встретиться на дуэли? — серьёзным тоном сказал Евгений Савойский.

— Занимайте очередь, — улыбнувшись, ответил я союзному генералу. — Яблоновский жаждет со мной клинки скрестить. И это произойдет, как только мы решим все наши задачи.

— Генерал‑майор, всё же не высказывайтесь о моём монархе столь уничижительно. Он сделал то, что должен. И теперь он идёт на Прагу с немалым войском, собранным его именем и под его стягами, — попросил Евгений Савойский.

Я примерил его позицию к той, которая могла бы сложиться у меня, если бы подобным образом поступил мой монарх, Пётр Алексеевич. И понял: я бы не позволил усомниться в благородстве, честности и смелости моего монарха.

Так что не зазорно признать себя неправым и извиниться, чем оставаться снобом, который знает, что сказал неверно, оскорбил, но признаваться в этом не хочет.

В столовую ворвался Александр Меньшиков.

— Тебя, стало быть, наукам поучить? — обратился я к своему слуге. — Синяк под глазом ещё с прошлой науки не сошёл, а ты уже новые провинности учиняешь. Что ж, ещё один раз такой — и я оставлю тебя здесь, в Австрии. Нечего дурню в России делать.

Меньшиков стоял, понурив голову; казалось, вот‑вот заплачет. Однако я знал этого проказника: он просто пережидает бурю, чтобы потом всё равно сказать то, что хотел услышать. Впрочем, может быть, и что‑то важное.

— Подошли отряды казаков да крымцев. Просятся к тебе, твоё превосходительство. Сказывают, что готовы служить русскому царю, коли тот не станет вспоминать, что ранее они воевали супротив России, — скороговоркой выдал мне Александр Данилович.

— Вести важные, но всё равно ты не должен был врываться в то место, где я говорю о важном с важными людьми, — уже более спокойным тоном сказал я.

Новость была интересной, но неоднозначной. В рядах османских воинов числилось порядка полторы тысячи бывших запорожских казаков, которых когда‑то вёл против Речи Посполитой псевдогетман Дорошенко. Ходили слухи, что маются они, многие передумали. И уже приходили парламентёры, желающие перейти на службу к русскому царю.

Мне в целом не нравилось, что придётся иметь дело с предателями: предавший единожды предаст и потом. Хотя в данных условиях опытные бойцы — большое преимущество. Это позволит закрыть несколько дорог, а может быть, даже подумать о том, чтобы расширить нашу зону контроля в Вене.

Но вот что делают вместе с дорошенковскими казаками крымские татары? Это новость. Хотя… даже в Крыму формируются отряды из крымцев, которые на очень выгодных условиях готовы воевать за Россию. Насколько искренне? Предстоит узнать. Но такие тенденции, даже если они и не однозначно безопасные, нужно только поощрять.

Я не спешил бежать и общаться с теми, кого приказал провести внутрь города, но при этом сразу же разоружить.

Во‑первых, нужно было посмотреть, как будут реагировать и действовать эти воины, когда их начнут лишать оружия. Если настроены действительно решительно, то сдадут оружие и понадеются на мою милость и мой разум. Если оружие не захотят сдавать, можно спокойно объявить этих людей хитрецами, которые хотели через ложь и лукавство проникнуть на нашу часть города, чтобы устроить здесь резню. Вполне логичное объяснение для казаков‑отступников.

Во‑вторых, это было просто невежливо — прерывать общение с гостями, тем более, что Таннер собирался уже завтра ночью отправляться к императору. Он запомнит и то, чего я добивался военными усилиями, и то, что я умею быть гостеприимным человеком и вполне разговорчив.

Так что прошло ещё не менее часа, прежде чем я отправился посмотреть, что же за отряды прибыли.

Злые, но без оружия, стояли около полторы тысяч мужиков; рядом с ними — лошади, словно целое воинство. Эта толпа взирала на меня как на людоеда.

Взгляды не стоили особого внимания. Безусловно, любой воин будет нервничать, оставшись без оружия, особенно когда его окружают другие воины. Это сродни тому, чтобы остаться без трусов, когда вокруг тебя женщины в строгих платьях: как‑то нелепо, и хочется либо самому одеться, либо женщин быстрее раздеть.

Мысли мои понеслись далеко и не в ту степь. Организм, судя по всему, требовал выплеска накопившейся сексуальной энергии, особенно когда уже достаточно давно не случалось серьёзных боёв, в которых я принимал участие.

А ведь тут есть прелестницы, которые вьются около меня. Кстати, юный проказник Александр Данилович Меньшиков уже пытался подсунуть мне двух молоденьких и красивых женщин, словно знал, как поразить, угадывая мои вкусы. Впрочем, обе были чем‑то похожи на мою жену.

Но пока я отказывался. И не было какого-то флера в этих дамах, изюминки, что ли. Да и принимать подобные услуги через посредника-подростка? К такому меня жизнь не готовила.

Я посмотрел на Савойского, Таннера, улыбнулся.

— А теперь, господа, давайте обсудим с вами, как отбиваться станем от венгров, — говорил я, когда гости насытились и когда у них уже закончились слова восхищения приготовленными мной блюдами.

Портят нам всё-таки настроение эти венгры. Сейчас можно было бы практически без серьёзных рисков думать о том, чтобы всю столицу Австрии прибрать к рукам.

Но мы всё равно остаёмся в обороне. Если к туркам придет серьезное подкрепление, да еще мы будем растянуты по всему городу, вражеский штурм не заставит себя ждать. А стены по большей части разрушены, артиллерии у нас нет.

А вот продолжать держать часть города, с теми укреплениями и огневыми точками для стрелков — это под силу.

— Венгры уже в дне пути. Может быть, простоят ещё день-другой, чтобы дать твоему войску отдохнуть, но не более того, — продолжал говорить я.

Настроение у собравшихся резко поменялось в худшую сторону. Пропали улыбки, светская беседа и манерность испарились.

— Пожалуй, давайте созовём Военный Совет и ещё раз обсудим все те действия, что намеревались совершить, — сказал я, поняв, что только с этими людьми все вопросы не решить.

При том, что Евгений Савойский умница, но сейчас войско цезарцев — это сборище отрядов, с ядром тяжелой конницы имперцев. Но нет монолитной организованной силы в наших союзников. Поляки, так те и вовсе, как мне порой кажется, и не друг и не враг, а так…

Потому-то и нужно созывать Военный Совет чаще, чем этого мне хотелось бы. Чтобы все услышали свой маневр, чтобы знали, как станут действовать их соседи.

А еще у меня в голове возникли мысли, которые обсуждать кулуарно и в узком кругу не получится. Да и нужно всё же узнать у Акулова, как обстоят дела с нашей разведкой. Венгров нужно держать и не отпускать из поля зрения вплоть до того, что сопровождать их до Вены. И как это будет сделано — меня уже мало интересует. Все те знания и свои мысли в организации разведки я уже давно этому миру предоставил.

Или?.. А вот и задание для тех, кто решил постучаться в подданство русского царя.

— Сашка! — выкрикнул я, выйдя из своей столовой.

— Я тут, твое превосходительство! — словно бы из-под земли, материализовался Меньшиков.

— Передай мой приказ…

Это же логично: хочешь быть подданным царя? Прояви лояльность, покажи, что готов воевать за русские интересы. Вот пусть казаки и татары и беспокоят венгров, нападают на них на переходе, засыпают стрелами и отходят. Уверен, что тут не нужно и детализировать действия. Казаки с татарами поймут, что я от них хочу. Ну а уже потом поговорим, что они от меня хотят.

Вернулся к гостям. Еще раньше был вывешен красный стяг из одного из окон моего дома. Это сигнал к тому, что членам Военного Совета следовало бы собраться в моем кабинете.

— Ну а пока собирается Совет, я хотел бы попросить вас, господин командующий, того чудесного кофе, что у вас неизменно бывает после обеда, — сказал Фернанд Таннер. — Позволите ли это кофе мне называть вашим именем?

— Так и представляю, господин Таннер, как после войны прелестная дама будет пить подобный кофе и говорить: «А этот стрельчин хорош!», «я бы еще попробовала стрельчина», — сказал я, и мои гости залились смехом.

А по мне, если капучино будут называть «стрельчин», а латте — «молочный стрельчин», то не вижу в этом ничего предосудительного. Напротив, мне даже нравится. И такой подход соответствует и политике, которую я провожу, вернее собираюсь проводить в Европе.

Вижу окно возможностей для проникновения и русской культуры в европейскую, а не только наоборот. Чем больше будет в Европе каких-то новшеств из России, чем чаще будут звучать русские фамилии, тем больше Россия будет оказывать влияние на мировое развитие.

Ведь не войнами едиными распространяется влияние одного государства на другие. Но и пропагандой, и развитием науки и техники, вооружением, литературой и искусством. Потому-то, по моему скромному мнению, необходимо двигаться во всех направлениях, чтобы бить по всем фронтам.

Кофе русский? Отлично. Винтовка с заряжанием по-русски? Тоже пусть будет. Мясо по-русски? Русский костюм? Русская прическа или борода… Русский… по-русски… И пусть бы чаще это звучало с уст европейцев!

Капучино был, конечно же, сварен отменно. Я даже продал бы секрет изготовления этого напитка. Но вот кому — это вопрос. Тому «кофейнику», который готовит первое своё заведение к открытию? Так он бедствующий. Не заплатит [автор имеет ввиду такую личность, как Юрий Франц Кульчицкий, который в реальной истории в 1683 году, заполучив трофеями много турецкого кофе, стал готовить напиток на продажу].

Ну ладно… Нужно же что-то дать Европе и бесплатно. Пусть это будут кофейные напитки с моим именем.

Я вообще в некотором смысле забавлялся, предоставляя австрийской столице такие блюда, которыми она славилась в оставленном мной в будущем.

Ведь те же круассаны — это австрийские рогалики, завезённые во Францию какой-то из австрийских принцесс, может быть, даже самой Марией-Антуанеттой. А теперь мы едим эти рогалики, причём, на слоёном тесте с творожным кремом внутри.

Несомненно благодаря талантам и организаторским способностям заместителя бургомистра, то есть меня, в целом магистрата, была налажена скромная, но экономика. Мы необычайно приспособились, ведь в зоне нашей ответственности есть даже коровы. Да, приходится как-то подкармливать их сеном, которое можно было бы использовать для постелей. Но если есть возможность напоить детей молоком, я сделаю всё, чтобы эта возможность не исчезла.

И вовсе нет чужих детей. Если бы передо мной стоял выбор — дать молока турецким деткам или нет, я бы дал. Как-то у меня не получилось взрастить внутри себя абсолютную ненависть к своему врагу. Может быть, потому, что мы постоянно наступаем на турок, практически не встречаясь с массовым геноцидом в отношении нас?

Хотя были и крайне варварские моменты со стороны османов. Однако детей у нас на штыки не насаживали. В этой войне не случалось, чтобы я видел подобное своими глазами подобного, и превратился в не знающего пощады зверя.

Военные прибывали, Совет собирался. И у всех были хмурые лица. Жизнь, вроде бы даже налаживалась, но… Ушат холодной воды я собирался вылить на расслаблявшихся воинов. Ведь главная работа еще впереди.

От автора:

Великолепная новинка, друзья!

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410

Глава 8

Вена.

22 октября 1683 года.

Военный Совет прошёл в рабочей обстановке. Мы лишь обсудили тот план действий, который был утверждён ещё двумя днями ранее. Но всегда полезно в очередной раз проговорить каждый шаг.

А ближе к ночи, когда продолжилась работа по подготовке венгерского войска к тёплой встрече, к нам практически ворвался Акулов.

— Егор Иванович, — не чинясь, практически панибратски обратился ко мне старшина. — А я к тебе с подарком.

Сказав это, Акулов махнул кому-то за дверьми, и в кабинет вошли три девушки.

Вот же скотина этот Акулов. Каждая из трёх прелестниц была краше другой. Блондинка, рыжая, брюнетка. Мне словно бы демонстрировали юных див, которых собрал опытный музыкальный продюсер, чтобы слюна текла не от песни, а от созерцания прелестей тех, кто их исполняет.

— И что это значит? — спросил я.

— Мои хлопцы вылазку сделали, как и уговаривались, расчищали поле перед стеной. Ну для этих… для брустверов. Вот, — с улыбкой во все его пятнадцать, вряд ли больше, зубов Акулов указал рукой на девиц. — Одного турецкого пашу взяли.

— Всего одного? — картинно расстроился я.

Акулов замялся.

— Это же добрая весть. Мы же знаем, что в Вену направили из самого Стамбула какого-то начальника. А ты его взял. Что сие значит? — спрашивал я, ну или немного издевался.

— А что это значит? — растерялся Акулов, а потом добавил. — С тобой, Егорий Иванович завсегда смущаюсь, как та девица.

И показал, паразит такой, на девушек.

— Это говорит о том, что враг наш будет хуже управляем, не получит наказа от султана. Все нам на пользу, — сказал я.

— А с ним — гарем. Баб немного, с десяток, но весь наш, — сказал радостно старшина.

Да о чем тут ему еще думать, если с десяток таких вот красавиц оставил себе на развлечение?

Акулов разгладил бороду, влажно осмотрев трёх девушек. В таком виде они могли бы показаться только перед своим мужем. Открытые животики, приспущенные по талии шёлковые шаровары, что-то вроде топиков на молодых грудях. Стройные, лишь чуточку полноваты, но так, что им это идет. Или мне уже без разницы?

Сглотнул слюну. Это в будущем можно насмотреться по телевизору или по интернету хоть и вовсе на обнажённых девиц. Или сходить на городской пляж, увидеть там почти что обнажённые женские тела. Интернет включить и…

В этом мире, где женская красота скрывается под множеством одежд и чаще всего мешковатых, безразмерных, даже оголённое плечико является таким возбудителем, что помутнение в глазах происходит. Щиколотку покажи и уже шальной взгляд у мужика. Утрирую? Ну если только самую малость.

— Насильничать не дозволю, — найдя в себе силы, строго сказал я.

— Так-то уже, господин генерал-майор, как водится. Но девицы и сами не против. Слово тебе даю, что даже толмача привлекали, но спрашивали девок, кто им больше любый, — Акулов даже перекрестился. — Две меня выбрали. А вот енти сказали, что токмо с нашим головным возлягут.

Хотя бы такие меры приняты, чтобы соблюсти призрачность порядка и правильности. Ну и был такой момент, может, не самый красивый, но это реальность наших суровых будней. Для казака что в бою взято — то свято. Даже если это женщина.

Как объясняли мне станичники, что бабе на войне не место. Ну а если наш враг решил, что будет возить с собой для развлечения целый гарем, то должен быть готов к тому, что славные казаки такой скарб берут в первую очередь. При этом насилия над австрийками не было. Тут работали другие принципы. Правда были и легкодоступные, ну те, что за деньги. Ох, еще сифилиса навезу в Россию!

Испуганные горожанки, особенно голодные, между тем, сами шли на контакты, предлагали себя. Это грязно, но запретить подобное было не в моих силах, если я не хотел встретиться с серьёзным сопротивлением со стороны своих бойцов. Но хотя бы удалось провести некоторые правила, которые резко ограничивали наиболее грязные поступки.

Например, был приказ гнать в шею всех женщин, которые готовы расплачиваться своим телом за еду, если у неё есть муж. А что касается детей, то они у нас на особом пайке, и об этом назначенный мной исполняющий обязанности градоначальника должен следить особенно.

— Оставляй девиц! — выдавил я из себя.

— Вот это по-нашему. А то уже хлопцы бают…

— А твои хлопцы не говорят, что можно и верность своей жене хранить? — взъелся я на казака. — Или хотят тренировки суровые? Так я устрою. У вас еще время есть лясы точить.

На самом деле в таком суровом мужском обществе, которое я привёл в Вену, вопросы отношений с женщиной стояли как бы не на втором месте после войны. Успехами на любовном поприще хвастались все. Более того, порой солдаты или казаки хвастались похождениями своих командиров.

И это было удивительно. Но то, что я не имел отношений ни с одной из женщин в походе, было единственным фактором, который влиял на снижение моей репутации среди бойцов. В меньшей степени среди преображенцев, но и там шептались.

Акулов вышел за дверь. Я посмотрел на девушек.

— Кто-нибудь на русском языке говорит? На немецком? — спросил я.

— Говорю на сербском. Я сербка, — на весьма понятном языке сказала та, которая была рыжей.

И пусть мне нравятся брюнетки, но рыжая была краше остальных. Есть в рыжих что-то такое, огненное. Рыжие — бестыжие.

— По доброй воле вы здесь или нет? Если нет, то я не стану неволить. Вы проведёте ночь здесь, ну ляжете спать на полу, — сказал я.

Девушки стали переговариваться друг с другом.

— Мы предстали перед тобой почти нагими. Мы готовы ублажать тебя, как господина нашего. Но тогда и ты позаботишься о нас, — сказала рыжая. — Никому более нас не отдавай.

У меня скудный сексуальный опыт. Нет, может быть, по нынешним меркам я почти гуру интимных отношений. Но вот так, чтобы у меня в постели были представлены девицы в ассортименте и одновременно…

— Господи, прости меня, ибо слабый я, — сказал я, потом мысленно попросил прощения у жены.

И тут та, что брюнетка как-то быстро разделась, предстала передо мной полностью голой и принялась раздевать меня. Присоединилась блондинка, а рыжая… Вот точно бестыжая…

Ближе к утру я лежал ублаженный до нельзя. Девицы спали. Смену отработали, бедняги, умаялись.

Лежал и думал. И пришло оправдание моему поступку. Это как всегда у нас, у мужиков, бывает. Неожиданное оправдание, но то, которое часть совести съело. Эта бурная ночь была даже не для меня. Она важна для всех, всего корпуса русских войск, жителей Вены, союзников.

В последнее время рационально думать мне не позволяет сексуальная энергия, которая бушует внутри. И когда мысли о жене и на военном совете представляю, как я её встречаю и как у нас происходит близость… Это определённо неправильно. Это сбивает с мысли, а моя ошибка — это жизни других.

Хорошее оправдание? Не правда ли?

— Проснулись? — спросил я рыжую, когда она зашевелилась и стала изгибаться, как та змея.

И где их только такому учат?

— Да, наш великий господин. Ты лучший мужчина, которого мы знали… Второй наш мужчина… Но лучший, — сказала Рыжая.

Вот же… Даже не удосужился познакомиться. Секс не повод для знакомств? Точно моя ситуация.

— Располагайтесь можете греться в постели. Места на этой большой кровати хватит для всех нас. Думаю, что и меня хватит на всех вас, — уже без сомнений, смирившись, сказал я. — Еду вам принесут.

— А что потом с нами, господин? Ты заберешь нас? — вот же Рыжая, ну зачем все усложнять, как будто мне и без этого не муторно.

— Нет, но выдам замуж за добрых мужей, — сказал я и посмешил из спальни.

Завтракать с ними вместе я не буду. И не потому, что прям стыдно от того, что мы вытворяли ночью, а… Да просто… вот не хочу и все тут.

— Что у тебя? — спрашивал я ухмыляющегося Акулова.

— Ох… генерал… ловок ты с девицами, яко я погляжу, — поглаживая породу, говорил старшина.

— А ты что глядел? — безучастно спросил я, закидывая в рот вкуснейший омлет.

— Слыхал. Да и не токмо я.

— Новости какие были? Ночью должны были подойти баварцы на подмогу, да разведка прийти от венгров, — сказал я.

— Так баварцы пришли. Грозный у них генерал. Все тебя требовал будить. А куды ж там будить, коли от тебя девка пищить? И не одна, — и заржал, скотина.

— Бум! — мой кулак чуть не проломил столешницу.

— Простите, господин генерал-майор, бесы путают. А так что… Пришли сведения, что венгры выдвинулись и будут под стенами Вены к полудню, — докладывал, наконец, без ухмылки, Акулов.

— Давай генерала того. Чую непросто с ним придется, — сказал я и как в воду глядел.

Адам Генрих фон Штейнау ко мне не пришел. Прислал своего офицера. Мол, сука такая, он не понимает значимость русского чина генерал-майора, потому как он, так же к слову генерал-майор на службе баварского курфюрста, наделен властью самим императором возглавить все войска в Вене.

— Россия не станет подчиняться никому, кроме воле моего государя, — так я отвечал.

— Означает ли это, что вы собираетесь действовать вне закона? — высокомерно спрашивал какой-то там ротмитр.

— Пока я здесь закон. Я отвоевал часть Вены. И пока я не уйду так оно и будет. Мне уйти? — спросил я.

Офицер замялся. Не дурак, понимал, что мой уход — это по-любому крах нынешней ситуации. Всем придется откатываться за Дунай и продолжать ждать там второго пришествия. А того и гляди, а османский визирь образумится, да вернется в Вену и всех их ссаными тряпками погонит.

— Я не задерживаю вас. Но то, что решит делать хер фон Штейнау, должен знать и я. В противном случае оставляю за собой право принимать решения в обход генерал-майора, — решительно сказал я.

— Мой генерал услышит ваши слова, — сказал ротмистр.

Тут же лихо щелкнул шпорами, резко развернулся, что аж ветром окатило, пошел на выход.

— Мда… расскажи Богу свои планы, пусть посмеется! — вслух сказал я.

Что мы не готовили, все, ну или почти все, пойдет прахом. Но… Это же и окно возможностей. Пусть славный генерал, правда я не слышал о его славе, покажет, как воевать.

— А что Евгений Савойский? — спрашивал я, как это ни странно, но у Сашки Меньшикова.

— Подчинилси, ваше превосходительство, ентот Штанов…

— Штейнау.

Меньшиков пожал плечами.

— Так я так и сказал, ваше превосходительство. Так Штанов тот всех себе подчинил, дружбу свел с Ебляновским.

— Тут даже поправлять не стану, — рассмеялся я.

Вот же, шельмец, а ведь специально коверкает фамилии. Ох, представлю все же к Петру этого… Но только без пьянок что бы и воровства.

— Зови мой Военный Совет, да уже без Савойского, — сказал я. — Решать станем, как выгоду свою заиметь со всего этого, и со Штанова тоже.

— То я мигом, ваше благородие, нынче же, — сказал Алексашка и резвым скакуном вылетел из кабинета.

Еще день прошел в сплошных планированиях, распределение ролей, в горделивых проходках Акулова, который был назначен командующим главным нашим ударом. А потом…

— Господин пришел, — встречали меня три красотки.

— Нет… нынче спать, — сказал я и плюхнулся на кровать.

А следом занесли еще три небольших кроватей с постельным бельем. Нечего мне тут… Вставать в четыре утра. Наверняка сражение будет сразу с рассветом. А я не выспавшись. Так что…

— Все спасть. Это приказ вашего господина, — сказал я и…

Пошел спать в другую комнату. Нет, не потому, что не был уверенным, что сдержусь и не накинусь на красоток. А вот только сейчас пришла мысль, что оставаться в беззащитном положении с тремя сомнительными девицами, которые могли бы и отомстить за смерть своего мужа — безрассудство. Может и правильно сделал, что сбросил напряжение. Вот и мыслить начал чуть более рационально.

— Бах-бах-бах! — сразу десять баварских орудий оглушили округу выстрелами.

С высоких брустверов почти моментально унеслось облако от сгоревшего пороха. Ветер гулял изрядный. Если бы не адреналин, который подогревал кровь и заставлял не обращать внимание на какие-то там нелепые климатические условия, то можно было продрогнуть до костей.

Вот оно — пришли холода. Не морозы, какие бывают в России, но было холодно настолько, что, если стоять на месте, можно и от стужи остаться изваянием из плоти и застывшей крови. Ну или пора бы теплее одеваться.

Может потому-то и носились все мои солдаты, как и союзники, словно угорелые, рьяно выполняя все приказы, которые отдавали им командиры.

Венгры пришли перед рассветом. Но баварский генерал показал мне, варвару с Севера, что такое самоотверженная работа по подготовке к бою. Копали его солдаты всю ночь. И ров сделали и брустверы насыпали. Молодцы. Как только теперь будут воевать, сонные, усталые, да еще и не покормленные, ибо некогда есть, воевать пора.

Но… тут фон Штейнау хозяин-барин. Меня бы все равно не послушал, так что пусть…

Венгров было порядка семнадцати тысяч. А могло бы и больше прийти. Все же крымские татары, та их тысяча, что пришла мне, России, служить за право продолжать жить в Крыму в своих семьях, проредила врага. Вряд ли много убили, но и раненные нам в плюс, а врагу в минус.

Мадьяры, как венгров называет большинство, пёрли вперёд. Я не знаю, как зовут того военачальника, который их ведёт, но, судя по всему, это не совсем опытный полководец, однако, решительный донельзя.

Примерно двенадцать тысяч венгров были пешими, но вот около пяти тысяч — это разношерстная конница, условно которую я бы назвал «гусарами». Но явно не теми, не польскими, с крыльями и длинными пиками. Эти гусары были похожи на таких, какими я знал гусар по истории об Отечественной войне 1812 года — воины с саблями.

И вот венгерские гусары, обогнув с двух сторон пехотную линию, ну или скорее толпу, своих соотечественников, выходили на ударную позицию. Перед брустверами выстраивалась пехотная линия, прежде всего, собранная из баварских полков. И было понятно, что венгерские гусары хотят потрепать солдат и офицеров союзников своих австрийских хозяев. А может уже и бывших хозяев. Хотя в этом я сомневаюсь. Венгрию придётся возвращать австрийцам.

— Дозволите, генерал-майор, обратиться? — спросил Глеб, который стоял рядом со мной на смотровой площадке в надвратной башне.

Я уже чувствовал, как он переминается с ноги на ноги, тяжко вздыхает, таким образом демонстрируя, что в нетерпении хочет спросить, но одновременно видит, что я занят наблюдением за всем происходящим.

— Ну, говори, — со вздохом, складывая свою зрительную трубу, сказал я.

— Может, пора дать волю стрелкам? Лихо мадьярские конные заходят на приступ, — говорил Глеб. — Баварцы в линии, местами загораживают пушкам эту… траектыру, или как ее там… Ну и в каре не строятся. Отражать как станут?

— Вот смотрю я на тебя, Глебушка, и думаю… — с нотками разочарования говорил я. — А пошто я тебе науку свою передаю? Может, мне кого-то иного подыскать себе? Нету в тебе стратегического мышления.

Я прямо чувствовал, как парень огорчился. Но держался, виду особо не показывал. Но ничего, пускай поразмышляет, в чём тут должно заключаться стратегическое мышление. Ведь я ему объяснил суть самого понятия.

Строит из себя спасителя Адам Генрих фон Штейнау. Мол, теперь всё изменится, ведь он вас пришёл облагодетельствовать своими тысячами воинов.

Нет, ему огромное спасибо. Притарабанил такую артиллерию! Теперь у нас аж тридцать две пушки. С другой стороны, этот приход почти убил наш предыдущий план действий. Такой проработанный, где каждый знал свой манёвр.

И нет, если бы тот план в данных обстоятельствах был максимально хорош, то я дошёл бы вплоть до того, что где-нибудь пристрелил бы этого генералка. Но с артиллерией и новой пехотой у нас несколько менялись расклады, и теперь мы уже могли давать не сражение на территории города, практически разрушая целый квартал своими фугасами и зарядами.

Теперь мы можем давать почти что полевое сражение с опорой, конечно же, на крепостные стены, которые возле наших кварталов ещё более-менее сносные, не до конца разрушены.

Я ловил себя на мысли, что веду себя как обиженный ребёнок. Или как подросток, который был лидером дворовой футбольной команды, капитаном и играющим тренером. Но тут на футбольное поле выходит в потёртых трениках опохмелённый дядя Вася. Ну и, конечно же, Василий Петрович становится ударной силой дворовой мальчишеской футбольной команды, которая играет товарищеский матч с соседскими ребятами. И ведь против дяди Васи не попрёшь. По рассказам дяди Васи он ещё Наполеона гонял по Парижу.

Вот примерно то же самое получилось и у нас. Пришёл, назначенный целым генералом, привёл-то всего ничего, учитывая генеральский чин. Но тут же сообщил, что выйдет грозной силой и прогонит турок из-под Вены. Ну или венгров. Ему было всё равно, кого прогонять, хоть боевых муравьёв.

Нет, конечно, я бы мог настаивать на своём. Но арестовывать более шести тысяч союзных войск, создавать серьёзнейшее напряжение я не мог. Тем более, что Евгений Савойский был вынужден подчиниться этому Адаму Генриху фон Штейнау.

— Почему эта скотина не отводит пехотную линию за брустверы? — в сердцах бросил я.

Мне хотелось наказать заносчивого генерала. И даже первоначально мой план вновь стать командующим венской группировки сил, подразумевал, чтобы генерал обделался.

Однако так тоже нельзя. Как можно подставлять своих союзников, если есть возможность помочь ему и победить в этом сражении.

— Как только гусары выйдут рысью, тут же подавай сигнал стрелкам, — сказал я.

Это было половинчатое решение. Можно было работать уже сейчас, с предельно дальней дистанции, где также была возможность поражать нашими новыми пулями врага, но менее эффективно, чем это можно делать на четырёх сотнях шагов.

— Бах-бах! — две саксонские пушки разрядились картечью, которая ударила по наступающим венгерским гусарам.

Этот удар был сильным, и картечь прошивала порой не одного противника, на относительно небольшом участке выбивая первые два ряда венгерской кавалерии.

Но это случилось лишь на одном участке, в то время как другие шли на лихую атаку. Остальные венгры продолжали нахлестывать своих коней, переходя на рысь и почти сразу же в каскад.

Пошла вода горячая, начиналось второе сражение за Вену. Ну что ж… А у меня свои планы. Так что посмотрим еще кто кого переиграл.

Глава 9

Вена.

22 октября 1683 года.

Помочь союзничкам, или нет? Прямо-таки шекспировский вопрос. С одной стороны, хотелось проучить… Но с другой… Как бы союзники. И если бы не было сомнений, этих «как бы», то и вопросов бы не возникало. И все же, приказ я уже отдал. Будем в меру своих сил помогать.

Вверх взметнулись жёлтые флаги, как сигнал для штуцерников, что теперь они могут полноценно отрабатывать. И практически сразу русские стрелки, по большей части находящиеся на стене, начали посылать подарки в виде конусных пуль с расширяющейся юбкой в коней и людей, однозначно, во врагов.

Три сотни выстрелов, большая часть из которых была меткой, внесла куда как больше сумятицы в ряды вражеских кавалеристов, чем картечь из двух баварских пушек. Повсюду вылетали из сёдел всадники, мешая своим соплеменникам, которые шли сзади и уже переходили с рыси на галоп, чтобы на всём скаку врубиться во всё ещё стоящее построение баварской пехоты.

Если бы баварцы построились в каре, то я за них даже особо не волновался бы. Отбиться от венгерских гусар, которые, судя по всему далеко не все вооружены пистолетами, можно было без сильного ущерба для себя. Но союзнички продолжали стоять линией, да ещё и с оголёнными флангами, оттянувшись от брустверов на сто пятьдесят — двести шагов.

И подобное построение мешало тем союзным стрелкам, которые расположились возле артиллерийских орудий. Ведь если гусары будут рубить саксонскую пехоту, то можно стрелять так, что попасть в своих. А, судя по всему, венгры к этому и стремились — вбить клин между баварской пехотой и артиллерией, охраняемой на оборонительной линии другими пехотинцами.

— Бах-бах! — продолжали стрелять мои штуцерники.

На мою смотровую площадку вихрем залетел Евгений Савойский.

— Не наказывайте их. Это будет бесчестным, — тут же высказал мне талантливый военачальник, который прямо чувствовал, что происходит на поле боя, и как и почему я себя веду таким образом.

— Вы, наверное, пропустили тот момент, что я отдал приказ своим стрелкам начать работу, — строго отвечал я. — Но разве же не глупость то, что творится под стенами города?

Евгений Савойский понурил голову. Он всё понимал. Но я не понимал другого. Ведь и по своему титулу, и положению Евгений мало уступал тому хлыщу, который пришёл якобы спасать Вену. Напротив… Савойский — это истинный аристократ, в отличие от фон Штейнау, барона. И тот, в ком есть кровь французских королей сдал свои полномочия, чем сильно усложнил работу и мне. Так что немного, но я злился и на Савойского.

— Но знаете… А ведь я, пожалуй, буду думать о том, чтобы уходить из города. Пришёл ваш спаситель, — сказал я и внутренне поморщился.

Но право слово, веду себя словно обиженный ребёнок. А ведь дядя Вася, который так рьяно играет в футбол с мальчишками, в конечном итоге должен протрезветь и понять, что несколько неправильно себя повёл.

Ну да ладно. Нужно работать.

— Ваши кирасиры готовы выходить? — решительно спрашивал я.

— Готовы, — отвечал Савойский. — Я сам поведу их в бой.0

— Самое время. На откате атаки венгерских гусар их нужно подловить нашей кавалерией. Мои казаки для этого не сгодятся. Да и заняты отряды старшины Акулова иными делами, — сказал я и пристально посмотрел в глаза Евгению. — Если мое словно для вас что-то значит и вы готовы довериться мне, то не возглавляйте атаку, организуйте ее и возвращайтесь. Хватит на всех работы и тут.

Не сразу, но кивнув мне, Евгений Савойский, растеряв все нормы приличия, рванул сломя голову вниз по лестнице, чтобы отдать приказ уже изготовленным к атаке кирасирам. Я бы сам приказал, но вот эта неразбериха в командовании. Вот для того мне и нужен под боком Савойский.

В это время изрядно поредевшие, потерявшие уже, наверное, треть состава и продолжающие принимать русские пули гусары врубились в линейное построение баварцев.

Венгры заходили по косой траектории, поэтому взять и отработать залпами гладкоствольных баварский ружей у наших союзников почти не было возможности. Развернуть же строй по фронту не получалось. Мало того, что для этого нужно отдельно обучать солдат маневрировать, так ещё и времени было крайне мало.

Уверен, что баварский генеральский хлыщ уже понял свою ошибку, и наука ему пойдёт на пользу.

На поле боя была сущая резня. Добравшись до пехотинцев, венгерские гусары рубили их нещадно, жадно, словно поскорее желая напиться солдатской крови. А тем и ответить было почти что нечем. Ни штыков примкнутых не было, ни багинетов. Чем отбиваться? Да, пикенеров немного, но были в пехотной баварской линии, но явно же недостаточно. Они выставляли столь хлипкий заслон, что гусары того и не заметили.

Молчали пушки. Они уже не могли бить, так как на траектории полёта любой картечины или ядра обязательно находились союзники. Начали реже стрелять мои штуцерники. В такой неразберихе, которая сейчас творилась под стенами Вены, немудрено было попасть в союзника.

— Справа выходят турецкие сипахи, следом за ними бежит турецкая пехота, — сообщил мне Глеб.

Я приложил зрительную трубу к правому глазу, посмотрел.

— Этого и следовало ожидать. Но турки несколько запоздали. Имперские кирасиры успеют выйти, — сказал я.

Били резервы, но из нужно беречь.

— Бах-бах-бах! — через громкие звуки разворачивающегося под стенами Вены боя послышались далёкие взрывы.

Может, я бы их и не различил, если бы не ожидал. Это в атаку пошла часть моих преображенцев, малая их часть, и казаки. Но атаковали они не венгров, не турок, которые вышли на поле боя и решили, что главное событие разворачивается именно здесь.

Мы начинали операцию по расширению своей зоны влияния в городе. Сейчас бойцы должны были перейти речку Вену, зайти в два ближайших квартала. И после этого штурмовыми группами развивать успех, вытесняя турок ещё не менее, чем на четыре квартала, до центра города.

Баварский генерал решил повоевать всерьёз? Переподчинил себе всех союзников? Ну так я оставлял за собой право действовать по своему усмотрению. Впрочем, именно так я ему в глаза и сказал. Ведь удалось встретиться, пусть и случайно. Хотя скепсиса у союзника было столько, что он лишь махнул рукой, мол, что же вы можете сделать. А я уже заготовил трехэтажные матюки. Но не стал блистать красноречием. Чего зазря воздух сотрясать.

Непробиваемые идиоты. А подумать о том, что бои происходят в Вене только лишь потому, что я этого захотел и я это сделал, — недосуг. Понятно, что в данных обстоятельствах тот, кто обладает излишней самовлюблённостью и жаждой славы, будет предпринимать все действия, чтобы только его назвали «освободителем Вены».

Ведь это титулы, это богатство, это слава. Но не исключаю, что в данном случае есть ещё и некоторый иной подтекст. Не думаю, что австрийцам, да и в целом европейцам, сильно уж нравится тот факт, что назначить освободителем Вены нужно будет меня.

Политика. Если русские освободили Вену, то это становится необычайно важным фактором во всей европейской политике. И Австрия в этом случае будет должна России. Отдавать же придется с лихвой, ну если только вести честную политику. А нечестно с нами уже не выйдет. Не та Россия, уже не та. С ней в пору советоваться, пусть еще не осознали этого европейцы.

— Глеб, отправляйся к Акулову и жду от тебя новостей, — сказал я.

Да, казачий старшина должен был прислать вестового со сведениями, как проходит операция по расширению зоны контроля столицы Австрии. Однако я прекрасно знал Акулова, чтобы догадаться, что он будет сейчас на острие сражения, забудет о том, что боем нужно управлять, а не участвовать в нём непосредственно. Знал я и Глеба. Пусть и бурчал, что он плохой ученик, но этот парень мог уловить то, о чём Акулов даже не посчитает нужным мне сказать.

Сам же я пристально наблюдал за разворачивающимися событиями. Венгры явно увлеклись. Да, они обратили в бегство часть пехотного построения баварцев, немало изрубили союзной пехоты.

И тут бы гусарам уйти, бежать сломя голову, так как дело сделано. И теперь уже можно было бы заходить и венгерской пехоте на атаку, добивая остатки баварцев и врываясь на брустверы к артиллерии. Но нет… И уже выходили имперские кирасиры. И не только имперские. В бой шли частью и польские крылатые гусары, войска Речи Посполитой, так называемые «татарские», хотя татар там и не было.

— Отдавайте приказ Исламбеку, — сказал я.

Это, может, баварский генерал не предполагал, что турки могут выйти на атаку. Хотя всё это вполне читалось. А в моём плане, который в срочном порядке пришлось придумывать и сейчас реализовывать, турки непременно должны были встрять в сражение и завязнуть в нём.

Ну и тут я не оставлял своих союзников без поддержки. Впрочем, мои ногайцы, а также и крымские татары, которые попросились под руку русского царя и уже повязали себя кровью, все они были частью предыдущего плана, который пришлось кроить.

И сейчас более пяти тысяч лёгкой степной кавалерии были укрыты в лесу, в двух верстах от крепости. Перешли туда ночью, когда мы всячески отвлекали турок подготовкой к наступлению в городе, но больше тут, под стенами Вены, в юго-восточной части столицы.

— Наконец-то! — так я для себя прокомментировал выход имперских всадников и поляков.

Тут же часть венгерских гусар стала выходить из боя. Одновременно за брустверы побежали и жалкие во всех смыслах остатки баварский пехоты. И тут меня генерал Штейнау поразил…

— Своевременно… но по своим же… — задумчиво сказал я.

Прогремел слаженный залп баварской артиллерии. Четверть остатков вражеской кавалерии будто бы корова слизала. Это выглядело очень эффектно, если не учитывать то, что далеко не все союзные пехотинцы успели спрятаться и попали под дружественный огонь.

Решение было спорным. Имеет ли место на поле боя подобный размен? Вопрос этический и философский.

— Командуйте выход преображенцев, — приказал я.

Вот и мы начинаем свой бой. Так получается, после разгрома баварцев, в меньшинстве. Они же, чертовы союзники, даже слушать не хотели ранее, что мы могли бы выступить единой пехотной линией, да ещё и с поддержкой штуцерников. Более того, я им, только лишь через посыльных офицеров, предлагал, чтобы преображенцы вышли в линию. Отдельную, но при согласовании порядка выхода.

Но мне хотя бы в глаза и не рассказывали, но на самом деле обвиняли в том, что я хочу присвоить себе славу. Ну вот теперь пожинают плоды.

Имперская кавалерия набирала разгон, в это время из леса выходили ногайцы и крымские татары. Большую часть бывших запорожских казаков, которые тоже примкнули ко мне, я направил на уличные бои. Так что степняки работали исключительно в своей манере.

А именно — нужно было только лишь отвлекать на себя внимание турок, которые шли к месту сражения с западной части Вены. Шли не так чтобы и быстро. Вокруг все было изрыто османскими же траншеями. Осадные работы турки провели колоссальные.

Ногайцы и татары должны были подходить вплотную к туркам, обстреливать их, тут же уходить. Излюбленная тактика степняков, которая в нынешних условиях работает уже крайне скверно. Но это если стремиться побеждать только лишь при помощи пущенных из луков стрел и ложных отступлений.

Но задача у степных воинов была несколько иная. Они должны были только лишь замедлить выход на атаку сипахов, как и тревожить турецкую пехоту. И в условиях, когда туркам приходилось преодолевать свои же ямы и траншеи, очень даже эффективная тактика выходила.

У вражеской тяжелой турецкой конницы должно было быть некоторое время, чтобы не только построиться, но и начать разгон для атаки. И если этот разгон сбить прилётами сотен стрел, то, может быть, сипахи и не столь сильно пострадают, кого-то лишь ранят, но им придётся остановиться и реагировать на опасность. Десять-двадцать минут выиграть — это залог успешных действий моего корпуса.

Это я не говорю про турецкую пехоту, которой нужно выстроиться, поставить мушкеты на сошки, прицелиться… Если будут летучие отряды, которые будут заставлять вражескую пехоту лишь только изготавливаться, но не вступать с ними в бой, то мы выигрываем еще время.

Имперская конница ударила мощно. Более того, главным оружием у них были не кавалерийские палаши, а пара пистолетов. У крылатых гусар традиционные их длинные пики.

Венгерские гусары были практически разгромлены. И удар этот завершил уже почти сделанное. Что же касается венгерской пехоты, то она была многочисленной. И пусть недостаточно для линейной тактики организованной, но выстрелы в сторону имперских всадников прозвучали.

А потом, когда кирасиры Священной Римской империи решили ударить по скоплению вражеской пехоты, венгры вдруг ощетинились длинными пиками. Множеством, на мощных древках. Такое оружие на руки рогатиной называлось, но у венгров явно они были длинными.

Может быть, и это построение было мало похоже на терцию, которая долгое время в прошлом веке была непобедима. Но кони, как и всадники, не так чтобы рьяно летели на выставленные пики. Случилось некоторое замедление у союзников. Только может лихо и по принципу «вижу цель, но не вижу препятствий», продолжали атаку польские гусары.

Отважные ребята. Лучше бы их тут полегло как можно больше, на самом деле. Меньше тогда России будут угрожать, да сопротивляться нашему росту.

— Бах-бах-бах! — прозвучали относительно негромкие выстрелы венгерских пушек.

Может быть, не пушек, а гармад, которые переносились руками, что-то вроде прототипов для миномётов будущего.

Вот только стреляли эти орудия дробом, сиречь, картечью. И мне было горько смотреть за тем, как передние ряды имперских всадников просто выкашиваются, словно опытным крестьянином с наточенной косой. А вот каким-то чудом, но поляков эти выстрелы задели мало. Лишнее доказательство, что стремительность и напор в бою — зачастую выигрывают замешательству и медлительности.

Я помог бы им, но тот конный резерв, который у меня был, ещё может пригодиться. А единственное, что сейчас должны были бы сделать кирасиры, так это отступить. Тем более, что и они в долгу не оставались, разряжали свои пистолеты, поражали врага, уменьшая большую численность венгерской пехоты.

— Трубите отступление, но стягов преображенцам на изготовку не отменять, — приказывал я.

В какой-то мере я сейчас своевольничал, перехватывал управление боем. Но если я вижу, что может произойти катастрофа, да она уже происходит, то, конечно же, нужно давать отступление. Тем более, что не все наши козыри ещё сыграли. Не отступят сейчас кирасиры с крылатыми гусарами, и козырей лишимся.

Преображенцы поняли. Была опасность, что они подумают, будто отступление всеобщее, но нет. По очереди три преображенских полка выходили из города и тут же выстраивались в линию.

— Ваше превосходительство, с докладом! — выкрикнул поручик Шубин, ставший сейчас, в отсутствие Глеба, ответственным за получение сведений и за подачу сигналов о моих приказах.

— Я слушаю! — опустив руку со зрительной трубой, сказал я.

— Господин казачий старшина сообщает, что он вышел ко дворцу и имеет все возможности продвигаться дальше, — кратко, но ёмко и достаточно для принятия решений доложил Шубин.

Я держу этого офицера при себе, так как мне нравится слушать от него доклады. А ещё он один из немногих явственно уловил правильность обращения и служит ярким примером того, как нужно учить новый воинский устав.

— Пусть продолжают! — приказал я.

Рассчитываю на то, что Акулов понимает, что и как делает. Да и вполне он опытный. Некоторые оперативные задачи решал самостоятельно. А большинство вылазок в последнее время — казачьи. Освоились с такими тактиками городских боев станичники. Они очень гибкие в восприятии, впитывают воинскую науку лихо.

— Значит, противник сделал ставку на это полевое сражение, — вслух сказал я.

И на самом деле сказал с радостью. Ведь мы сейчас можем в любой момент закончить сражение. А в это время Вена будет практически вся наша. Не удивлюсь, если часть турецкой артиллерии казаки смогут захватить.

И тогда выйдет так, что возвращающиеся в город турки встретятся с огнём своей же артиллерии.

— Как посмели вы отдавать какие-то приказы, не согласовав их со мной? — на мою смотровую площадку, он же сейчас и штаб, влетел генерал Адам Генрих фон Штэйнау.

— А вы не смеете распоряжаться моими войсками. И я жду от вас благодарности за то, что мои стрелки поддержали вашу пехоту, иначе катастрофа была бы ещё более ужасной. И что бы тогда помешало гусарам взайти на брустверы и развернуть пушки? Что? — ответил я, при этом размышляя, как быстрее закончить весь этот разговор.

Но не время же сейчас выяснять отношения.

Между тем генерал пришёл с поддержкой. По лестнице взбирались не менее двадцати бойцов.

— Вы серьёзно? — спросил я, улыбаясь. — Вы взяли с собой бойцов, чтобы меня арестовать? Вы не подумали о том, что я прямо сейчас могу арестовать вас? Или же прикажу своим войскам уходить из Вены. Мы выполнили союзнический долг и даже больше этого. Сильно больше.

Генерал замялся. А все присутствующие рядом со мной офицеры, как и бойцы, стали примерять своё оружие, кто-то так и вовсе направил на баварца пистолет.

— Спрячьте оружие, — сказал я, обращаясь на русском языке к своим воинам.

Понял Штейнау? Или почувствовал по интонации, что я сказал? Но он приказал тоже самое сделать и своим бойцам.

— Я буду находиться рядом с вами. Хочу, чтобы вы дублировали все свои приказы на немецком языке, — явно переступая через свою гордыню, заявил мне немец.

— Хорошо, — решил я согласиться в малом, чтобы не допускать проблем.

И сразу же демонстративно отвернулся от союзника, посмотрел на Евгения Савойского, который стоял растерявшись, не зная, чью сторону ему принять. Он организовал выход имперских, но сразу после этого вновь пришёл ко мне.

Между тем, преображенцы уже выстроились в линию, в их рядах и по флангам расположились стрелки с винтовками. И тут же начали отрабатывать по венгерской пехоте. Расстояние, конечно, огромное. И часть выстрелов в никуда. Но… Конусная пуля с расширяющейся юбкой, даже вылитая и подогнанная напильниками в кустарных условиях, все равно имеет пробивную способность до восьмисот метров и больше. Рассеивание большое, но можно же приспособиться и бить нужно не одиночную цель, а плотное скопление врага.

Три сотни пуль, которые посылаются во врага, при этом противник ничем не может ответить — это большое преимущество. Тем более, когда видно, что выучка моих солдат куда как превосходит тот сброд, что из себя представляет наспех набранная венгерская пехота. Дело только в числе. Врага сильно больше нас, моей пехоты.

Однако, немного понимая политическую обстановку, у меня было мнение, что пришедшие в венгерское войско не такое уж и монолитное в своём единении и духе, не готовы до последней капли крови защищать интересы османов.

Но они пока стояли. Готовились встречать нас, оттаскивали своих раненых и убитых русскими стрелками, в тыл.

Тут же выехали и тачанки. Моя мобильная артиллерия выстроилась по фронту, откуда могли ударить тяжёлые конные турки. Но этого мало, сильно мало. И я думал, что небольшой конный резерв, которым я обладаю, в три сотни драгун, пусть такого наименования еще не имели эти воины, не справиться с задачей.

— Господин генерал, нужно немедленно перенаправить орудия в сторону турецкой кавалерии. С венграми дозвольте мне разобраться самому, — обратился я к баварцу. — А еще остатки вашей пехоты выстроить каре восточнее.

Обратился уважительно, даже с просьбой, но не с приказом. И это была вынужденная мера. Все разбирательства и упрёки нужно оставить на время после сражения. Из-за моей гордыни могут умереть русские солдаты.

И саксонец тут же отдал приказ. Сука… Победно ухмыльнулся. Я ему еще поусмехаюсь…

Но если получится выиграть ещё немного времени, чтобы сипахи не вышли во фланг русской пехотной линии, то тяжёлых кавалеристов противника должны встретить шквальным огнём из нашей мобильной артиллерии и из баварских пушек.

Преображенцы ступали грозно, с каждым шагом приближаясь к противнику. Стрелки выбегали чуть вперёд, чтобы успеть произвести выстрел, а потом, пока идёт перезарядка, пехотинцы почти настигали вышедших вперёд штуцерников.

Венгры стояли, продолжая тыкать своими пиками в сторону русской пехотной линии. Однако выпущенные уже не менее, чем две тысячи русских пуль имели мало шансов промахнуться в столпившегося противника.

Враг терял людей, при этом ещё не имея никакой возможности отвечать. И мне казалось, что вот-вот стоило хотя бы десятку из венгров побежать, как началось бы повальное бегство всех остатков воинов. Вот только надеяться на это не стоило бы.

Но вражеская пехота видела, что гусары, дворянство и надежда венгерского войска практически прекратили своё существование. А теперь ещё не менее, чем семь сотен пехотинцев-венгров получили ранения или же были убиты меткими выстрелами штуцерников.

Возможно, то, что венгры ещё не побежали, скрывалось в их надежде, что вышедших преображенцев, русской пехотной линии, должно быть недостаточно для того, чтобы разгромить численно превосходящую пехоту венгров.

— Резервы? — спросил меня Евгений Савойский.

Баварский генерал посмотрел на него с недоверием.

— Один полк польских крылатых гусар и один полк литовских татар, — принял я решение. — И соберите остатки боеспособных имперских конных и тоже направьте их в эту атаку. Цель — зайти в правый фланг венгерской пехоты и показать, что удар будет.

Евгений Савойский кивал головой, принимая приказ, а потом пулей вылетел с надвратной башни.

А русская пехотная линия остановилась в метрах семидесяти, первый ряд присел, изготовились к выстрелам. Ну да помоги им Господь.

Глава 10

Вена.

22 октября 1683 года.

— Бах-бах-бах! — разрядил свои ружья ряд из положения сидя.

Эти бойцы тут же упали на живот, распластавшись, предоставляя возможность второму ряду занять ту же самую позицию, что и они до этого. Третий ряд в это время подошёл и изготовился стрелять с положения стоя.

Может быть, и не самая лучшая тактика, но мы экспериментировали и кое-что смогли понять. Первый залп сильно дезориентирует противника. Нужно понимать, что враг готовится к нему, потому может выставлять вперёд даже тех, кто защищен кирасами. Пока ещё окончательного разоблачения солдат из доспехов не произошло, особенно в относительно архаичной армии венгров.

Так что враг морально готовится к тому, что будет выстрел. И сейчас, после нашего первого залпа, сделанного с некоторого удаления, должны будут выходить на первую позицию как раз те опытные стрелки противника, которые должны будут вроде бы как решить исход боя в пользу венгров.

По сути, это сейчас и происходило. Словно бы и не находясь под прицелом русских ружей, венгерские пехотинцы оттаскивали в сторону своих раненых и убитых, их место занимали новые бойцы. Или, мне показалось, но эти воины были наполнены решимостью куда как больше, чем те, что стояли в роли пушечного мяса в первой линии до нашего выстрела.

— Бах-бах-бах! — теперь русская линия сделала залп сразу двумя рядами.

И вот это было уже эпично. Во-первых, когда они оттаскивали своих раненых, то образовывались серьёзные бреши, и те, кто оттаскивал своих побратимов, также получали ранения или были убиты. Получался местами затор, который не позволял венграм не то чтобы стать в линию, но даже хоть как-то приблизиться к этому геометрическому понятию.

Ну и второй залп убивал тех самых опытных стрелков, мужественных воинов, на которых порой держится не только военное дело подразделения, но и характер, дух воинов.

Ведь по всему было видно, что венгры собрали себе в армию тех, до кого вообще смогли дотянуться. Откуда у них будет серьёзная опытная профессиональная армия, если этот народ в подчинении у австрийцев или вот, как сейчас, у османов? Профессиональная же армия требует как минимум суверенитета.

— Бах-бах! — прозвучал куда как более жидкий залп наших противников.

Очень больно жжёт в груди, когда наблюдаю, как мои соотечественники, мои преображенцы, которых знаю уже больше года, в которых душу вкладывал, лично общался, а порой так и краюху хлеба на полигоне… вот они сейчас падали, принимая венгерские пули.

Не столько много бойцов поразил враг, как это могло бы случиться, если бы мы не действовали слаженно и профессионально. Но, между тем, не менее сотни лучших сынов России сейчас ранены либо убиты. А могла быть и тысяча за один залп такого огромного столпотворения венгерской пехоты.

Началась гонка перевооружения… вернее, перезарядки. Нашим противникам это было делать куда как тяжелее, в том числе и вследствие работы русских штуцерников. Стрелки с винтовками работали индивидуально, находясь теперь уже не за спинами линейной пехоты, а выходя вперёд, а некоторые так и вовсе найдя укрытие в виде кочек, высокой травы, одиноких редких деревьев, которые тут были.

Так что сложно перезаряжать ружьё нашим врагам. Во-первых, когда враг малоопытен, а это я заметил уже отчётливо; во-вторых, когда товарищ, находящийся, может быть, и через пятерых или шестерых собратьев по оружию, получает пулю. А ведь ничего не должно в это время лететь. И вот один венгр теряет время, отвлекается, смотрит в сторону, где вскрикивает его товарищ. А рядом стоящий боец вздрагивает от этого крика, засыпая порох мимо полки.

Из таких мелочей складываются большие сложности для наших противников. А для нас, соответственно, возможности.

Мы перезарядились быстрее.

— Бах-бах! — первый ряд.

— Бах-бах-бах! — второй, третий ряд.

— Ура! — чуть меньше двух тысяч глоток, лужёных, мужских, закричали призыв к действию.

Боевой клич обескураживает противника, особенно того, который надломлен. А ещё венгры не могли представить, с чем русские пойдут в атаку. С ружьями? Так разить чем будут? Неужели так быстро скинут свои ружья, извлекут копья и сабли и уже с ними рванут в рукопашную?

Но нет. У всех русских были примкнуты штыки — неожиданное, а оттого особо опасное для врага и эффективное в бою оружие должно сыграть свою роль.

Тем более что мы использовали тактику Суворова. Залп, и пока противник обескуражен, пока ему нужно время, чтобы прийти в себя, следует решительная русская атака в штыки.

Русские бойцы кололи врага. Работали так, как учили, используя в лучшем случае три приема, больше и не требовалось. В каждом плутонге были немного отстающие солдаты, которые имели по два пистолета. В их задачу входило наблюдать за тем, как разворачивается схватка, и точными выстрелами из пистолетов помогать соратникам.

А вот большинству венгров было нечем отвечать на острые русские штыки. Натиск был мощный, враг терялся, не сразу извлекал саблю из ножен, а у некоторых белого оружия и вовсе не было. С какими-то кинжалами в таком бою эффективно действовать не получалось.

А в это время с фланга в атаку заходила союзная конница. Насколько я недолюбливаю поляков, но на атаку крылатых грозных польских гусар, было приятно посмотреть. И в этот раз давить подобное чувство я в себе не собирался. Наслаждался. Может быть, временно, но прямо сейчас мы с Польшей по одну сторону баррикад.

Венгры побежали. Было их больше нашего, но уже не столько критично, как в начале боя. Штуцеры и залпы линейной пехоты сделали свое дело.

— Бабах! — прозвучали мощные взрывы справа.

Даром что ли мы минировали подходы подкрепления от турок? И теперь те сипахи, которые заходили на атаку на наши тачанки и всё ещё разворачивающиеся для удара баварские орудия, тяжелые турецкие конные погрязли в хаосе.

К нему добавлялись и те стрелы, которые продолжали пускать, не слезая из сёдел, наши степные союзники.

— Преображенцам отход на оборонительную линию! — отдал приказ я, и тут же прозвучал громкий рок, извещающий, что русская пехота свою задачу выполнила.

Что же касается остатков венгерской пехоты, то, когда они не в строю, когда их пикинёры уже бросают свои пики, для конницы — это самое то, чтобы порезвиться и обогреть свои клинки венгерской кровью.

В это время продолжали звучать выстрелы и разрывы вдали, внутри города. Было понятно, что Акулову удалось взять хотя бы несколько орудий, и он-то оказался проворным, уже направляя османские пушки против бывших хозяев этих смертоносных устройств.

— Дело сделано. Виктория, господа, — сказал я, выдыхая.

Присутствующий рядом со мной баварский генерал неустанно смотрел в зрительную трубу. И на мои слова он только лишь на некоторое время отвлёкся от своего занятия.

Он ничего не сказал. Лишь только изучающе посмотрел на меня. По всему было видно, что он понял и свои ошибки, и был удивлён той прыти, тому профессионализму, которые сейчас показали русские бойцы. Однако гонор не позволял этому человеку признать свою неправоту. Да мне его извинения и признание постольку-поскольку.

Да, ещё предстояло немало работы. И уже били тачанки по врагу, ударили первые две баварские пушки в сторону наступающей турецкой пехоты. И у турок были бы шансы взять оборонительную линию.

Но… за бруствер, где уже также изготовились к бою остатки баварской пехоты, устремлялись преображенцы, насыщая оборону. Вот где сказывалась хорошая физическая подготовка.

Воины, которые только что участвовали в бою, которые делали рывок в сторону противника и работали врукопашную, не потеряли дыхание, не выглядели измождёнными, но уверенно бежали, чуть быстрее чем трусцой, к оборонительным позициям.

Быстрее линейной пехоты перемещались русские стрелки. Они не участвовали в рукопашной, они по мере сил поддерживали её своими выстрелами. И сейчас были ещё бодрые, даже весёлые, энергия боя придавала сил.

Было видно, что турки поняли свою ошибку. Запоздало к ним пришёл приказ, что нужно возвращаться в город. Или так подействовали заложенные фугасы и демонстрация бегущих венгров. Ведь теперь численное преимущество оказывалось на нашей стороне. А в городе продвигаются казаки, перехватывая у врага все новые кварталы Вены.

— Перенаправить все силы в помощь Акулову. Туда же направьте и резервы, — спокойным голосом сказал я.

— Вы только что говорили, что бой закончился и мы одержали Викторию, — растерянно сказал баварский генерал. — Но тут же продолжаете им командовать.

— Полевое сражение закончилось. Теперь нужно закрепиться на новых позициях в Вене, — спокойно и рассудительным голосом говорил я. — И ещё, господин генерал, мне доподлинно известно, что к Вене движется ещё и саксонский отряд. Русские в ближайшее время уйдут из города. Учтите это в своих планах.

— Но как? — опешил генерал.

— У нас есть база в полутора-двух днях пути отсюда. Там мы будем ждать подхода наших подкреплений. Я более не намерен с вами спорить и не считаю должным оставаться в городе тогда, когда я вам его преподнёс, как говорят в России, «на блюдечке», — сказал я.

— Но мы можем не удержать город без вас, — сказал генерал.

— Я сразу уйду не всеми силами: одна треть от моих войск останется здесь, но в дальнейшем нам нужно ещё подготовиться к другим боям. И османов здесь сейчас немного. Если вы перенимете нашу тактику действий в городских условиях, то вы удержите город, даже если турки будут входить в Вену, — спокойно говорил я. — Но считаю, что всё, что нынче находится в венгерском обозе, — это всё наше. Не препятствуйте подобному, если вы вовсе уловили суть всего сражения и то, что я спас вас от явного поражения.

Сказав это, я демонстративно отвернулся, показывая, что больше разговаривать не намерен. Как говорится: «Мавр сделал своё дело, мавр может отдыхать».

На базе сильно отдыхать нам не придётся. А вот что действительно придётся делать, так это зализывать раны, лечить своих раненых, кустарно, но продолжать готовить пули к штуцерам. Их и до боя не так чтобы было в изобилии, а теперь их явно станет очень мало.

Да, это было бы неплохо сделать в условиях тех мастерских, которые мы занимали в городе. Но я не хотел, чтобы наши партнёры, потенциально так и вовсе враги, знали о всех преимуществах русского оружия. Пусть думают, что у нас круглые пули. Ну а если и догадаются о том, что они на самом деле другие, то пусть попробуют изобрести подобное.

Что ж… это должно только подстегнуть нас к увеличению производства именно винтовок. И со станком для автоматической разрезки и всей подготовки стволов, стартовые позиции у России куда как лучше. Так что главнее всего, чтобы о таком станке не узнали.

Акулову весь город взять не удалось. Хотя он и божился, что сделает это уже на следующий день. Но я дёрнул его. И остатки дня, как и частично ночи, были потрачены на то, чтобы создать новые линии городских укреплений, перенести сюда мешки с песком, поставить баррикады, заминировать подходы. Ну и отвести захваченные орудия. Уверен, что они нам пригодятся и на базе.

Одновременно мои офицеры показывали всё то, что нужно делать для надежной обороны занятых позиций. Они рассказывали, для чего это происходит: мешки с песком, обустройство крыш для стрелков. Баварские и австрийские партнёры слушали, им придётся защищать город. Но уже без нас. И никакого больше пренебрежения к русским не было и в помине. Все понимали, кто сыграл главную партию в прошедшем сражении, да еще умудрился и часть города отбить.

Да, я собирался вернуться в наш укреплённый лагерь, или даже можно было это назвать «полевой крепостью». То, что к нам идут дополнительные силы, или даже можно сказать, что основные, я уже знал. К сожалению, из трёх вестовых в Вену от генерал-майора Глебова добрались только лишь двое. Но они принесли благую весть.

Не сразу, не быстро, но я думаю, что через полторы недели, максимум через две, но передовые отряды русского войска будут с нами. И даже потом не было никаких мыслей, чтобы вновь возвращаться в Вену. Зачем? Зимовать, похоже, что большей части нашего воинства придется на чужбине. Вот… Построим австрийцам новый город, крепость, русскую, деревянно-земляную.

Я стоял в уже обжитой мной надвратной башне и наблюдал за тем, как многие телеги выходят из города. Неизменно гружёные, полные не только различного рода вооружения, но и ценностей.

Венгерский обоз, конечно, нельзя было назвать необычайно богатым, но всё-таки там было чем поживиться. А в плане пропитания так и вовсе теперь мой корпус мог несколько месяцев есть от пуза. А при грамотном распределении провианта, так и все полгода.

Причём, что удивительно, треть всех припасов собрали для нас именно горожане. И я даже отказывался, но потом подумал: почему бы и нет. Ведь это своего рода подарок от жителей Вены, что они не стали рабами османов. Да и мы с ними делились. А когда пришел своего рода гуманитарный конвой для горожан от императора, я даже не залазил в него, все отдал, чтобы не обвинили в воровстве.

— Это хорошо, что я вас застал, — на немецком языке сказал Ян Яблоновский, оказавшись рядом со мной в надвратной башне.

— Мля… — услышал я возглас разочарования от Алексашки Меньшикова.

Нужно будет по губам ему дать, чтобы не сквернословил. Взял моду в последнее время: что не так — то всё «млякать». Правда, есть подозрение, что он эту пагубную привычку перенял у меня.

— Вы о том, что настаиваете на дуэли? — спросил я.

— Непременно…

Не вовремя. Но… нельзя отказываться. Никак нельзя.

— Хер, Яблоновский! Война идёт, и вы хотите своей дуэлью поставить под удар нашу общую победу? — встрял в наш разговор Евгений Савойский. — Вы хотите, чтобы русский корпус лишился своего военачальника, без которого воевать не сможет? Или чтобы наша славная кавалерия лишилась такого боевого офицера, каким являетесь, несомненно, вы? Порадовать врага хотите? Так даже не пьющие хмельного османы напьются от радости!

И так это звучало рассудительно и правильно, здраво и во-взрослому, что я подавил в себе внутреннее желание как можно быстрее наказать поляка и только наблюдал за его реакцией.

Яблоновский молчал, пыхтел, как тот паровоз, смотрел на меня. Жаждал бы он дуэли, то вел бы себя сейчас совсем иначе.

— Дуэль не отменена. Она отложена, — решительно сказал я, найдя выход из положения.

— Я с нетерпением буду ждать окончания войны, чтобы увидеть вашу кровь, — сказал поляк, бросил в мою сторону грозный взгляд, направился на выход.

— Он изрядный рубака, — сказал мне Евгений Савойский.

— У нас, в России, тоже, поверьте, не пальцем делают офицеров, — усмехнулся я.

Похабная шутка не сразу дошла до молодого австрийского генерала. А потом он рассмеялся так громко, что обернулись многие другие офицеры и солдаты, смотря то на Савойского, то на меня, ожидая, что при таком громком звуке могут последовать быстрые приказы.

Но приказ у нас был пока только один. И он исполняется, вон, герои выходят из Вены, выполнив поставленную задачу на славу России и русского царя. Пора и мне выдвигаться из города.

— Надеюсь, если я вас назову своим другом, то это не будет неким уроном в вашей чести, — сказал я, обращаясь к Евгению.

— Сударь, для меня это, напротив, будет великой честью. Раньше я был уверен, что поляки диковатые, а за ними и вовсе живут полулюди-полузвери. Так многие думают. А теперь я вижу, насколько мы ошибаемся. И то, как воевали вы, воевать мы ещё не научились. Я научусь, обязательно. И ваше благородство, несомненно, достойно и офицера, и дворянина, — выдал мне ворох лести австрийский военачальник.

Мы даже обнялись. И нет, не только потому я это сделал, что посчитал, что некоторый агент влияния России в австрийской армии будет вполне уместным. Тем более что карьера Евгения Савойского и в иной реальности быстро пошла в гору, и он стал фельдмаршалом и одним из великих австрийских полководцев. А в этой реальности, уверен, подобный взлёт должен произойти ещё более стремительным.

Я обнимал друга, насколько только могут быть друзьями союзники, что способны в любой момент стать врагами.

Я выходил из надвратной башни, увидел целую толпу горожан, мужчин, взирающих с благодарность, девушек с цветами. И где только взяли. Все меня приветствовали, люди искренне улыбались, а кто-то и плакал.

Очень надеюсь, что этот эпизод войдёт в историю. Вот я точно постараюсь, чтобы он был описан и в газетах, которых, правда, ещё нет, но я надеюсь, в скором времени появятся, и в какой-нибудь книге. Ну а то, что об этом будет описано в так называемой мной военной летописи, — факт.

И уже скоро я сел в отличного качества карету, в которой даже были установлены рессоры, сделана дополнительная шумоизоляция. И вот в таком комфорте, в сопровождении трёх прелестниц, моих ночных фей, я отправился в путь.

Да, девушки становились для меня серьёзным балластом. Совесть и мужское достоинство мне не позволяли их бросить на произвол судьбы. Ну а здравый смысл порой кричал, чтобы я их чуть ли не выкинул в ближайшем лесу.

Надо будет обязательно поговорить с Акуловым. Пускай он найдёт достойных казаков, которые возьмут в жёны этих красоток. Ну а я им уже дам такое серьёзное приданое, что от которого у казака глаза загорятся ещё больше, чем от, несомненно, очаровательных прелестей любой из трёх девушек. И тогда почему же казака? Вон…

— Альбана, — обратился я к Рыжей. — Ты так смотрела на Глеба…

— Прошу простить меня, господин, — быстро повинилась девушка.

— Да нет же… Выходи за него замуж. Приданное дам достойное, — сказал я.

Рыжая посмотрела на двух других барышень.

— Мы не нужны господину? — отвечала за всех Альбана.

— У господина жена… Я и так грех отмаливать буду, колени сотру. Не искушай, — сказал я.

— Тогда да, я согласна, господин, — почти что и не думая сказала Рыжая.

Я усмехнулся. Вот… одну пристроил, и двух остальных недолга определю. Да пусть девушки счастливы будут.

Я открыл дверцу и посмотрел вперед и назад, в стороны. Прямо великое переселение народов. Ни конца нашему каравану не видно, ни края.

Почти две тысячи повозок. И ведь большинство из них — это всё то, что приедет в Россию: это драгоценности, это ткани, даже инструмент, и тот мы вывозили. Это было, конечно, удивительно, но только кос везли под три сотни. Хороший такой инструмент, особенно если подвергнется небольшой переделке моими мастерами под уже привычную в моём поместье косу.

Может быть, я и перегружал обоз, но не менее сорока плугов мы везли с собой. Подумалось, что уж как-нибудь довезём, тем более когда венгерское войско разгромлено и можно ходить по той самой Венгрии отрядом в десять тысяч воинов практически как у себя дома, в России. А вот когда довезём — так серьёзное подспорье будет для сельского хозяйства и моего поместья, и, может быть, уже пора бы замахнуться и на то, чтобы частично заняться государственными землями.

Я несколько погорячился, когда говорил о том, что наш укреплённый лагерь, который расположился в лесу, находится всего лишь в двух днях пути. Нам понадобилось целых три дня. Но это, видимо, из-за того, что мы шли весьма медленно. Но путешествие не доставляло никакого неудобства. Напротив… Решив отдать девчонок замуж, напоследок я… Очень уж у нас развратная карета получилась.

Кстати, с нами возвращалось ещё и порядка трёх сотен русских людей, хотя кто-то из них мог бы назвать себя и украинцем, даже молдаванином, но неизменно говорил, что русский, чтобы точно забрали. Даже когда с явным акцентом.

Это те рабы, которые прислуживали османскому паше или другим знатным османам, которые нынче уже удобряют австрийскую землю, а до этого, видимо, торговали с крымскими татарами живым русским товаром.

Этого достаточно, чтобы ненавидеть и татар, и турок? Да. Нос татарами нужно как-то смириться: устраивать тотальный геноцид — это не то, к чему я стремлюсь. А вот сделать татар лояльными русскому царю — вот это будет высший пилотаж моего участия в событиях.

Прибыли в крепость, словно бы вернулись к себе домой. И пусть места многим не хватало, однако как-то быстро расположились и за крепостными стенами, и возле них, организовывая очень даже приличного размера город. Палаток было больше пяти тысяч. Часто подразделения оказывались уже в явном лесу, чаще.

Тут же дополнительно застучали топоры, стали строиться избы, словно мы здесь собрались зимовать. Хотя кто его знает? Но я хочу домой. Много мы нагуляли, хотя предстоит ещё тоже немало работы.

Пока будут проходить разборки возле Вены и возле Праги, я предполагал изрядно порезвиться на коммуникациях врага. Мало того, что в османскую империю идут обозы с награбленным, которое мы можем перехватывать, так ещё и в османскую армию идут подкрепления и, опять же, обозы со всем нужным для содержания огромного количества османских солдат.

Но есть у меня ещё одна завиральная идея… безумная, а потому вполне осуществимая.

От автора:

После неудачного эксперимента искусственный интеллект вселяется в мозг капитана полиции. Теперь в его голове живёт цифровая девушка Иби — умная, ехидная и чертовски полезная. И вместе они раскроют больше, чем весь отдел.

— Боюсь, ваше величество, что у нас нет никакой возможности преследовать визиря. Если будет позволено мне, вашему верному подданному, сказать правду и светлый лик моего императора не будет ею омрачен…

— Не тяните кобылу за хвост — может лягнуть, — не скрывая раздражения, сказал Леопольд.

— То, что османский визирь решил уйти из-под Праги, — вчера заслуга героических защитников Вены. Кара-Мустафа посчитал, что обмен Вены на Прагу — это не то, что ему нужно. Он хочет столицу, раз уж не получилось сходу взять Прагу. Да и то, что в Вене сейчас происходит что-то непонятное… — Антонио Карафа задумался.

Император нахмурился. Он и сам прекрасно понимал: если произошла победа, то она может быть названа Пирровой. Но если смотреть без подмены понятий, то всё это — не победа.

В двухдневном напряжённом сражении под Прагой ни австрийцы, ни османы не побежали. Встречные атаки продолжались даже ночью, когда и вовсе не могли разобрать, кто есть кто.

Император Леопольд, номинально считавшийся командующим войсками, хотя полноту принятия решений он отдавал военачальникам, настаивал только на одном: никаких отходов и укрытий в городе надолго быть не должно. Силы были первоначально несоразмерны. На сто пятьдесят тысяч османов Леопольд смог выставить только пятьдесят тысяч. И все потому, что хотел сохранить еще и резерв.

Практически вся Вена освобождена, и приход даже двадцатитысячного корпуса мог полностью решить исход сражения за Вену в пользу австрийского командования. Леопольд хотел быстрее разгромить врага и направить выделенный в резерв корпус туда, чтобы вышло так, будто у турок не осталось ни одного крупного австрийского города, и можно даже праздновать победу — по крайней мере, выходить на переговоры. Ни Вены, ни Праги у османов не останется. Ну а другие, мелкие города и селения, император даже в расчет не брал.

А теперь этого корпуса просто не существовало, так… остатки. В критический момент, когда турки уже прорвали оборону австрийцев, Леопольд лично принял важнейшее и сложное решение: он послал в бой резервы.

— Что вы предлагаете, фельдмаршал? — через некоторое время спросил император. — Мы не можем ничего не делать.

— Только лишь смириться с потерей Вены, — понурив голову, заговорил военачальник. — Мы соберёмся с силами и отобьём нашу столицу сразу по весне. Не сейчас, скоро…

Император смотрел в глаза этому человеку, прекрасно понимая, что фельдмаршал руководствуется исключительно логикой и рациональным мышлением. Но ведь одной правдой корону не удержать. И логика порой даже враг королей.

— Повелеваю вам немедля собрать всех конных и отправиться в Вену, — принял решение император.

— Ваше величество, но это будет распыление сил. Мы может только и смогли бы защитить Прагу. И все… А что, если французы решат выступить на стороне османов? На своей стороне, но под каким-либо ещё предлогом, учитывая нашу нынешнюю слабость? — попытался возразить фельдмаршал. — Мало же им того, что забрали у вас Лотарингию. Захотят большего.

— Не посмеют. Весь христианский мир их осудит за это, — не то чтобы уверенно сказал Леопольд.

— Как будет угодно вашему величеству, — с обреченностью в голосе сказал военачальник.

— Если вы не заметили или упустили из виду, то возник ещё один фактор, который мы должны учитывать. Это русские. Мой посол в России Таннер ещё перед сражением прибыл ко мне, и я тут же дал ему поручение и отправил обратно. По всей видимости, русские ведут сюда огромную армию, — приободрял себя же Леопольд.

Фельдмаршал усмехнулся. Несколько растерявшись, император даже принялся оправдываться.

— Вы всё ещё сомневаетесь, что московиты умеют воевать? Я сам этому удивлён. Но между тем то, что я услышал от своего посла, говорит, что русские научились бить турок. И, может, даже не так… — император окинул взглядом поле сражения.

— А что, если русские сами соединятся с османами и ударят по нам? Не считаете ли вы, что это возможно? — пользуясь случаем, когда император его не одёргивал, фельдмаршал продолжал выражать крайний скепсис.

— Нет. Чтобы удержать Крым, русские заинтересованы бить по Османской империи столь сильно, чтобы у тех не возникало никакого желания в ближайшее десятилетие обращать внимание на завоевания московитов, — Леопольд словно отмахнулся от недоверчивости фельдмаршала.

— Я выполню волю вашу, не сомневайтесь. Мы умрём, но только лишь в самой Вене, чтобы убить как можно больше турок.

— Да хватит вам всем умирать! — воскликнул император. — Пора выживать и бить врага, а не умирать! А то так скоро мне и править будет неким.

— Тогда я выживу, — не желая больше дразнить монарха, согласился фельдмаршал.

Император кивнул ему. После нацепил на лицо счастливую улыбку, развернулся к своей свите.

— Господа, — радостным тоном сказал Леопольд. — А не пора ли нам выпить вина и отметить такую великую победу?

Вся императорская свита обрадовалась. Конечно же… несмотря на утро все хотели есть и пить.

Особенно кощунственно это выглядело на фоне сотен и тысяч неубранных с поля боя тел погибших.

Форпост Русский.

4 ноября 1683 года.

Я не просто назвал то место, которое мы сейчас обустраивали, «Форпостом Русским». Я издал письменный приказ, зафиксировал в военной летописи, закрепил название нашего города на земле Юго-Восточной Австрии. Словно бы не в европейской стране сейчас был, а колонизировал Америку.

Да, получался действительно город. Первая линия обороны оказывалась словно бы средневековым детинцем в центре разрастающегося поселения. Я даже не называл это лагерем — это был военный город. Да нет же… и гражданских было уже немало.

Возводилась вторая линия укреплений, а внутри периметра уже перешли к строительству множества казарм. Пусть это будут длинные дома из сруба, внутри которых солдаты будут жить и спать не на двухъярусных, а на трёхъярусных кроватях. Но уже лучше жить, чем в палатках. И зимой не должно было быть критически холодно в таких жилищах.

Вынужденно мы создавали тут даже промышленность. Нашли неплохую глину и начали из неё делать кирпич. Практически тысяча человек была занята тем, чтобы делать цемент и кирпич — технологию, уже опробованную у меня в поместье, откуда я взял нескольких мастеров и на войну, предполагая строительство.

Были построены печи, где мы обжигали известняк, добавляли золу. Нам нужен был скрепляющий материал, чтобы ставить печи в казармах.

Да, в этих местах рассчитывают, что без отопления можно как-то прожить. А по всей видимости, зимовать придётся именно здесь.

И это не только «прихоть», которую вдруг мы решили реализовать. Конечно, было бы уместнее по некоторым соображениям занять какой-нибудь небольшой городок, чтобы уже внутри его окапываться, возводить дополнительные линии — где будут готовые места для проживания солдат и офицеров.

Однако у меня были и другие мысли. Мы, по сути, опытным путём учились возводить новые города: быстро, при помощи армии и обозной службы, которую особенно затачивали на эти дела. Тут и были мастера, которые научились делать цемент. Плохенький, наверное, хотя и скреплял хорошо. Но особо высокую температуру обжига получить не вышло.

Уже через полгода мог тут быть вполне нормальный — даже не военный, а полноценный город. Вот такие города я хотел строить по мере продвижения России на юг, в Причерноморье, чтобы уже на их месте в будущем возникали серьёзные торговые и промышленные центры России.

Армия и военная промышленность — это действенный инструмент для развития целой страны, ну или как существенный вклад в развитие.

Безопасность всегда должна идти впереди торговли и производства. А в армии можно собрать такие производственные мощности и умы, чтобы на каждой долгосрочной стоянке русской армии приходило в регион и ремесло и быт.

— Господа, — начинал я совещание. — Не находите, что мы славно трудимся?

Конечно, все собравшиеся это находили. В целом и в войсках, и у гражданских, которые к нам присоединились, было какое-то воодушевление.

А почему бы нет? Во-первых, общий труд навсегда объединяет. А если ещё и работать хорошим инструментом, с неплохим лесом, с перерывами на обед и даже обеденный отдых — так вообще замечательно. Ведь даже в Вене мы постоянно тренировались, и всех не покидало напряжение: вот-вот турки будут прорываться вперёд, нужно сдерживать улицы, чёткий график дежурства, недосып…

А теперь… Есть чувство защищенности, особенно когда установили по периметру артиллерию. Работа на свежем воздухе, отличное питание. Многие уже привыкли к тому, что мы готовим рис. Да и наши обозники наконец научились варить не просто переваренную или недоваренную рисовую кашу, а вполне добротные, даже похожие на плов блюда.

Ещё в Вене мы много наделали тушёнки — тушёного мяса с различными специями, выкладывая его в глиняные горшки и запечатывая воском или кожаными отрезками, порой даже и не запечатывая. Но такие клали в холодники.

Так мало того: у венгров же забрали большое количество скотины, которую они вели вместе со своей армией для прокорма. Много вяленого мяса взяли и у османов, когда почти освободили Вену от них и оказалось, что турки несколько самоуверенно расположили продовольственные склады в относительной близости от наших позиций.

— Господин командующий, а что же нам делать с прибывающими людьми? — спрашивал меня ставший главой обозной службы Иван Иванович Чемберс.

Предыдущего моего начальника так уж получилось, что убили во время последнего сражения. Уж не знаю, какая шальная пуля смогла долететь до него, находившегося рядом с баварской артиллерией, но факт: не выжил.

Впрочем, когда мне представили нынешнего главу обозной службы, «вот есть славный муж скотской породы», я тогда не понял, почему они так обижают на вид тридцатилетнего военного, но сообразил: «скотской» — это шотландской.

Иван Иванович был уже давно в России, говорил на русском как на своём. И сперва среди прочих я его даже не замечал. И зря. Вполне исполнительный офицер — ныне в чине капитана. И судя по тому, как рьяно принялся за работу, будет генералом.

— Людей принимаем, но никто не должен оставаться без работы. Все должны отрабатывать своё пребывание в нашем городе, — сказал я.

И тут же многие улыбнулись. Странно, конечно, звучит, что русский город находится на территории Священной Римской империи. А у меня даже мелькала мысль: удачно продать все те строения, что сейчас возводятся, императору Леопольду. Место же выгодное. На границе Венгрии, Австрии и Трансильвании. Почему тут нет добротного города?

Да, к нам приходило немало гражданских — некоторые увязались за нами из самой Вены. И это не только русские; уже теперь даже не столько русские, сколько австрийцы. Прибыли и маркитанты, которые предлагали товары — как только умудряются во время войны ещё и торговлей заниматься.

Больше того, даже женщины лёгкого поведения решили, что у русских им будет безопаснее. Может быть, и наши солдаты им красавчиками показались. Или расценок на «любовь» не знают и переплачивают?

Вот этих дам, конечно же, приходилось одёргивать: мне тут сплошной разврат не нужен. А казакам… Вот же народ. Некоторые собирались забирать с собой баб в станицы. Неужели у них такой дефицит женщин до сих пор?

Только что я сам от своего разврата отказался и передал девушек в хорошие руки. Свадьбу будем гулять после Рождества. Ну это если я останусь здесь до Рождества.

— Иван Иванович, как раз-таки вопрос ещё один для вас, — обратился я к капитану Чемберсу. — Думаю, что уже без половины наших воинов стройка справится? Не окажемся ли мы без крыши над головой?

— Основное сделано. Строительных брёвен заготовили много, а леса вокруг остаётся всё меньше. Дальше идут болота, или нам нужно прорубаться в сторону выхода из леса, а это сильно осложнит оборону, — отвечал мне Чемберс. — На двадцать семь тысяч запланировали солдатских домов. А после можно и больше, но уже точно за стенами военного города.

— Тогда, господа, взглянем на карту и определим, кто свои отряды куда поведёт. Пора уже нам сорвать любые поставки для османской армии. Да и трофеев много не бывает, — сказал я, направив взгляд в сторону Акулова.

Вот где уже трофейщик: последние несколько дней он меня не переставал клевать, чтобы я наконец разрешил ему и его хлопцам начать охоту на османские обозы. Ранее предполагалось, что мы только немного освоимся в месте, которое и до нас продолжало разрастаться, а потом начнётся настоящая охота на коммуникациях врага.

А тут вышла некоторая задержка.

— Предлагаю казакам порезвиться вот здесь, — сказал я, направляя указку в сторону Белграда.

Большая карта, которую только завершили чертить вчера, висела на стене. В неё были воткнуты небольшие флажки, сделаны обозначения, красными нитками проведены линии с расчётами в вёрстах и дневных переходах.

Более того, рядом лежал большой журнал, в котором фиксировались все добываемые сведения по местности и какие дополнительные карты использовались, чтобы начертить вот эту. Полотнище вышло три метра на полтора — склеенное из плотной бумаги.

Обязательно нужно будет эту карту сохранить для потомков. Я сам на неё налюбоваться не мог. А если ещё учитывать, сколько трудов и сколько вёрст исходили разведчики, чтобы добывать более точные сведения, — так и вовсе цены этой карте не было.

— Ибрагим-бей, сможешь ли ты взять ещё под своё начало тех крымцев, что пришли к нам и которые уже проявили себя? — обратился я к командиру ногайцев.

Он был ранен, руку, может быть, спасли только потому, что я об этом попросил. А то уже начиналось загноение, и как в этом времени у немалого числа докторов принято: лучше любое загноение моментально отрезать, чем возиться с Антоновым огнём и видеть, как медленно и мучительно умирает пациент.

Ничего: сделали ещё одну операцию, всё промыли, продезинфицировали. Вроде бы получилось: по крайней мере румянец на лице Ибрагим-бея уже появился, и он присутствовал на совещании.

— Славные ногайцы и крымцы будут вот здесь… — я указал место неподалёку от Бухареста. — Вы должны учитывать, что тут был обнаружен большой отряд венгров — в три тысячи. Так что можете с ним столкнуться и будьте к этому готовы. А еще на вас разведка Трансильвании. Она нам враждебная.

Ещё не менее часа я раздавал указания, уточнял задачи. Меня слушали с особым вниманием, никто не перебивал. И по всему было видно: ни у кого из собравшихся уже нет даже мысли — почему это я, такой молодой, руковожу всеми процессами и приказываю.

Сам же я оставался пока на форпосте. И особой работы у меня, по сути, и не было. Вполне грамотно отнёсся к своим обязанностям — не смотри, что шотландец и несколько незнаком с русским зодчеством, — Иван Иванович Чемберс. Я же давал указания, проезжал, а пару дней в подряд, так и оббегал стройки во время зарядки, ну и все… Есть люди, которые отвечают за направления. Я это… я думать буду с закрытыми глазами и похрапывая.

По моему наущению и по моей науке, офицеры должны были не столько разбираться в процессах — как, к примеру, возвести избу или обтесать дерево, — сколько знать, как руководить людьми, которые умеют это делать. Хотя хоть немного разбираться в процессах тоже нужно.

Все ушли, Алексашка стал собирать со стола. На совещании мы неизменно пили кофе со взбитым молоком — то, что в будущем могли бы назвать капучино. И даже с сахаром. Ещё и вприкуску с финиками.

— Скажи, Александр Данилович, — несколько усталым голосом обратился я к Меньшикову, — чего тебе у меня не хватает? Разве не живёшь ты как у Христа за пазухой: сытый, одетый, ещё и на хорошем окладе? Я же тебе заплатил за время, что ты пребываешь рядом со мной в походе, более пятидесяти рублей. О таких деньгах иные и помыслить не могут.

— Токмо я благодарствую, кормилец мой, — видно, Меньшиков не понял, куда я клоню.

— Глеб! — выкрикнул я, прекрасно зная, что мой адъютант должен быть за дверьми в приёмной.

А нет — так терем у меня не такой большой, всего лишь четыре комнаты, чтобы мой грозный крик не услышали в любом уголке командирского жилища.

— Ваше превосходительство, прибыл! — отрапортовал Глеб.

Я недавно отдавал его на переобучение: как правильно говорить и докладывать — тому самому офицеру, командиру связи, что своими чёткими докладами и исполнительностью, да ещё и по уставу, способствовал управлению войсками во время сражения с венграми.

— Поручик Глеб Иванович Венский, — обратился я к Глебу по его фамилии, которой у него не было вовсе, а теперь появилась. — Этого прохвоста взашей выгони за пределы форпоста Русский.

У Меньшикова глаза были навыкате.

— За что же, кормилец? Не погуби! — похоже, даже искренне взмолился он.

— А за то, что когда ты в первый раз взял деньги, чтобы приблизить ко мне одного офицера, я тебе лишь намекнул: так поступать нельзя. Но когда ты подвёл ко мне Чемберса — взял его командиром обозной службы, — мог бы я сам тебя поблагодарить. Но ты взял деньги с Ивана Ивановича. Сколько?

— Десять рублёв… — понурив голову, сказал Александр Данилович.

— Двадцать рублёв ты взял с него! А ещё и трофейную саблю турецкую запросил — ту, что с каменьями и досталась Чемберсу по праву и в бою! — выкрикнул я, жестом указывая Глебу, чтобы выкинул этого воришку и лгуна.

Жалко? Вдруг лишаю Россию целого Светлейшего князя Меньшикова? Так этот Меньшиков России в меньшей степени нужен, учитывая, что у Петра Алексеевича есть я. И, возможно, я найду, кто ещё будет рядом с ним — но менее проблемный.

А вот то, что этот разумный парень — хитрый, ловкий не по годам — даже когда его просишь, увещеваешь, намекаешь на последствия, всё равно продолжает лгать и навариваться, обогащаться… это я ощущал собственным поражением как наставника, учителя.

Впрочем, никуда он не денется. Походит вокруг да около. Пусть проявит смекалку и явится ко мне, когда его всё-таки выгонят из нашего форпоста. Пройдёт посты, обманет всех вокруг. Может быть, я подумаю, что эти качества всё-таки намного важнее будут для России и перекроют весь негатив от вороватого Меньшикова.

Ну а сам я принялся за письмо. Много чего хочу написать: и художественные романы, и стихи, и учебники. Что важнее всего — хочу несколько поправок сделать в воинский Устав.

Работы очень много. Учитывая то, что я почти принял решение: когда появится на горизонте русский корпус — надеюсь, что возглавляемый генерал-майором Глебовым, — я всё же отправлюсь домой.

Если до зимы серьёзных изменений в политической обстановке вокруг не случится, я уверен: справятся тут и без меня. А вот проверить, как работает промышленность, которой я в последнее время мало уделяю внимания; как сработало сельское хозяйство в моём поместье; какой опыт нужно срочно перенимать на весну для всей России — это важнее всего.

Как плохо не иметь телепорта и находиться практически одновременно во всех местах. Но… видимо, в первой своей жизни я слишком много читал фантастики.

От автора:

Атмосфера Смуты и 17-го века! Татары, немцы, ляхи, бояре — клубок интриг. Сильный герой проходит путь от гонца до воеводы и господаря.

Цикл из 10-и томов, в процессе.

✅ Скидки на все тома

✅ 1-й том здесь — https://author.today/reader/464355/4328843

Глава 12

Форпост Русский.

18 ноября 1683 года.

— Я рад увидеть тебя, друг мой, — сказал я, обнимая Никиту Даниловича Глебова.

И он также, казалось, искренне принял мои объятия, так словно бы встретились два родных брата, дружных между собой, после долгой разлуки. С этим человеком мы находили немало общего. Казалось, что Никита Данилович разделяет мои взгляды. Ну или мне удавалось убедить его в том, что я прав.

Если был ещё какой офицер, которому я бы доверял больше, чем Глебову, то, может, только старшина Акулов, и то лишь в определённого рода операциях. Но это две ягоды с разных огородов.

Грозная сила приходила в Фортпост Русский. Стремянной полк теперь стал уже дивизией, состоял из шести тысяч тяжелых конных воинов, которые — в чем я ни на грамм не сомневаюсь — ну никак не хуже своих визави из Польши. Даже казалось, что и перья за спиной стремянных краше, и кони грознее.

А еще… На чем я отдельно настаивал, у Глебова в дивизии была рота стрелков. Укороченные винтовки были основным оружием у сто двадцати воинов, и они стреляли теми самыми конусными пулями. Такое оружие представлялось чем-то убойным, победоносным, способным переломить хребет любому противнику.

Ведь что нужно для качественной работы пехотного стрелка? Выбрать позицию, залечь, выстрелить, чем тут же обнаружить себя, сменить позицию. На все тратиться время. А если такой стрелок конный, который может стрелять даже верхом? То-то. Но жаль, что мало пока конных стрелков. Но мы же только начали вооружаться. Наверстаем.

Так что… если буду покидать эти места, то с легким сердцем, передавая эстафету тем воинам, которые только удвоят славу русского оружия, но никак не опорочат ее.

Никита Данилович, усач, но с бритой бородой, лихой на вид, с горящими глазами, входил в мое скромное жилище. Ну как скромное? Пять комнат имеем, не считая рабочего кабинета. Более чем. Но это же одновременно и штаб, а не только мое личное жилье.

— Ну ты, Егор Иванович, и начудил, — как мне показалось, с нотками восхищения сказал Глебов. — Славно повоевал, а тут еще крепость построил… Град цельный.

Сегодня, ближе к полудню, стал прибывать авангард русского большого корпуса. И как раз впереди всех летел и Глебов. Я поручил встречать их на входе в лес, не ожидали прихода уже вчера. Ну и конечно же сразу к себе в гости. Пока что в гости. Когда я уеду, то терем скорее всего перейдет в пользование генерал-лейтенанта Патрика Гордона, ну и Глебова.

— Были ли тяготы при переходе? — спросил я, указывая рукой на лавку за столом.

— Божьей милостью, неусыпным тщанием, с заботой о солдатах — и двух сотен хворыми не потеряли, — хвалился Глебов.

Этому факту и я порадовался. По нынешним временам даже две сотни санитарных потерь в корпусе, который составлял больше тридцати пяти тысяч солдат и офицеров, — это большой успех. Да еще который проделал путь в более чем шесть сотен километров. Хотя и стремиться нужно к тому, чтобы эти санитарные потери исчислялись единицами.

Но ведь всегда найдётся тот, кто ступит не так и при форсировании реки, потонет, другой болезнь какую поймает, а какие бы ни были лекари, в походных условиях лечиться сложно. Вот и наберутся санитарные, может не сильно больше, чем если бы такая масса людей и вовсе никуда не шла.

Но то, что удалось сильно уменьшить болезни живота, — это наш большой успех. Качественная вода — вот что главное.

— Супротив не будешь, коли я приглашу Гордона? — спросил Глебов. — Ведаю, что немчура и ее ты не жалуешь, но он славный и мудрый. А еще опытный, я ему одно говорю, а он вдвоя больше рассказывал.

— Не мешал тебе Гордон, не лез ли в дела походные? — спросил я.

Из того, как я успел узнать Патрика Гордона, это был человек очень дотошный, а ещё и горделивый. Въедливый в проблемы. Как таких называла моя внучка, Царствие ей Небесного, — душнила. Разговаривать с таким — одна мука. До мелочей норовит все выяснить.

Однако, как бы не был сложным Гордон в общении, как мне кажется, он достойный офицер, какой на этом этапе становления русской армии нужен России. Вопрос, конечно, в лояльности. Ведь в этом времени не редкость, когда даже генералы бегают от одной армии к другой, как те наемники, не привязываясь лично в стране.

— А как же, во всё вникал, но… он принял науку, не сразу, но через неделю, как мы почти никого не потеряли при переходах, проникся, — отвечал мне Никита Данилович. — Не дурной он человек. Согласие свое дал, дабы я командовал корпусом.

— Ну так зови его, снедать станем. А после нам два дня, кабы ты да он вникли во всё то, что происходит, и командование на себя взяли, — сказал я, собираясь выкрикнуть имя Меньшикова.

Вот же зараза малолетняя: сделал так, что теперь я без него словно бы без одной руки. И кухня стала работать хуже, и дров оказалось, что не приготовили, а уже подступили такие холода, что без того, чтобы печку протопить, было бы зябко. Кстати, я ошибся. Печи на цементе выходили не очень трескались. Не той марки получался цемент, явно. Но благо, что нашлись умельцы, стали на песке и глине ставить печи.

И жалко мне этого сорванца, Алексашку. Если бы я не знал, кем в будущем может стать Александр Данилович, то простил бы его уже давно. Но ведь то, что он ворует сейчас по пятьдесят–сто рублей, в будущем может стать тысячами красть, если не миллионами. Большие средства, которые так были нужны экономике. Это сотня, если не больше заводов. Вот таким подходом я и руководствуюсь в своих воспитательных целях.

— Глеб! — выкрикнул я имя своего адъютанта. — Распорядись, чтобы еду подавали на три персоны.

— На три кого? — спросил Глеб, тут же, словно вихрь, ворвавшись в комнату.

— Три человека, — уточнил я.

Не то чтобы сразу, но через некоторое время стол стал заполняться различными яствами.

Питался в последние дни не просто хорошо, а отменно. Пару раз дал своему армянскому повару мастер-классы. И теперь, можно сказать, у меня на столе почти всегда высокая кухня. Шашлыки не переводятся, мясо по-французски, венская отбивная, котлеты и все прочее.

Подумаю над тем, чтобы открыть в Москве серьёзное питейное заведение. Уверен, как ещё одна статья дохода, оно будет приносить хорошую прибыль. Ну не мне этим заниматься, конечно, а… Вот Алесандр Данилович точно быстро ресторанный бизнес освоил бы.

Казалось бы, что я уже и без того человек далеко не бедный, но предполагаю, что когда есть много направлений, которые могут приносить не сверхприбыли, но составлять постоянный доход, всегда проще заниматься в том числе и теми направлениями, что весьма рискованно и может стать убыточным. Или оружием, которое не всегда прибыльно, если страна остро в нем нуждается и необходимо удешевлять.

Правда, пока я ещё не встречал таких отраслей, в которые я бы влез, но при этом они оказывались не перспективными. Но мне-то проще. Я иду по проторённой дорожке, опираясь на опыт и успехи иной реальности. Еще и множу это на опыт далекого будущего.

Через некоторое время мы преспокойно общались, обсуждали в целом стратегию пребывания в Австрии русских войск и как это влияет в целом на ситуацию с Россией и в крымском вопросе. Патрик Гордон, в отличие от первого нашего с ним общения, когда он всячески пытался меня игнорировать и показывал, что считает выскочкой, сейчас больше прислушивался, перед тем как что-то говорить, брал небольшую паузу, видимо продумывая свои ответы.

— Так мы здесь почему? — спрашивал генерал-лейтенант Гордон, когда я в целом ему описал, что из себя представляет форпост Русский и почему нам выгодно находиться в лесу.

— Только одним присутствием здесь мы возвышаем Россию. А ещё, пока здесь русские войска, нашему русскому Крыму ничего не угрожает, — продолжал я объяснять Гордону.

Именно ему предстоит взять полное командование корпусом, который будет составлять, по моим подсчётам, даже не тридцать пять тысяч, а сорок две тысячи солдат и офицеров.

Я, как часть казаков, часть преображенцев всё-таки уйдём в Россию.

Во-первых, я, при всём уважении и к Гордону, и к Глебову, оставлять здесь свои трофеи не собираюсь. Да и много они места занимают, с прибытием большого количества людей да непрекращающимся потоком гражданского люда нужно постараться освободить как можно больше помещений. Тем более что на днях ждём прибытия ещё одного каравана. Один из посланных отрядов на охоту на вражеские коммуникации взял в этот раз трансильванский обоз.

И в целом нельзя допускать такого, чтобы золото и серебро, другие ценности, которые удалось взять, лежали мёртвым грузом и не работали на русскую экономику. Передам часть брату Степану, Никите Антуфьеву, часть Собакину, пусть развивают производства, расширяются. Нам еще много оружия нужно, пусть немало его получилось взять у врага.

До тридцати пяти тысяч турецких и австрийских ружей мы везем в Россию. Часть из них пойдет на формирование новых полков, часть нужно бы отправлять в Сибирь. Там каждый ствол на счету.

Было и во-вторых. Всё же, чтобы хорошо в дальнейшем воевали солдаты, им нужно давать полноценный отдых. Я посчитал, что ротация личного состава — это очень уместно.

Повернутся герои на Родину, пусть детишек заделают славных, да баб осчастливят своим вниманием. Кроме того, эти люди начинают мне настолько слепо верить, что я мог бы продвигать немало своих идей, и не только военных, чтобы они внедряли. Уже думаю, чтобы оставить часть своего корпуса где-нибудь в Диком Поле, чтобы там поставили похожий на Русский город.

Так же тут были отпрыски знатных фамилий. Тот же Андрей Артамонович Матвеев, который сейчас отправился с большим отрядом встречать австрийского посла. Никак не может Таннер жить без русской армии. Ну или оставлять нас без своего особого внимания.

Так что я почти уверен, что если будет какая-то методичка по ведению сельского хозяйства, с возможностью в поместьях создавать производства, немалая часть офицеров, те из которых выходцы с дворянских семей и имеют свою землю, могут воспринять эти рекомендации как воинский Устав и исполнять их неукоснительно.

Да я плохого и не посоветую. По крайней мере, уже были опробованы многие технологии, которые вполне можно без особого труда внедрять в помещичье производство и зарабатывать при этом большие деньги, составляя в том числе и статью экспорта для российской державы.

— Насколько есть полнота принять решение я? Вы есть принять свои решения отступать-нападать, брать город. Но сие не верно, — на русском языке, чтобы понял и Глебов, в какой-то момент спросил Гордон.

Вопрос был сложным. Давать какие-то чёткие инструкции, как именно поступать можно.

— Нельзя ослаблять ту великую силу, которая сейчас продолжает заходить на форпост. Бить врага повинны, токмо не подставлять себя. Более не скажу. Нужно тут быть, дабы разумение иметь, как поступать, — сказал я.

С другой же стороны, а что в голову придёт Гордону? И сможет ли в какой-то момент Глебов остановить его, чтобы тот не поступил глупо? Безусловно, нужно доверять другим людям, и два дня будет у нас на то, чтобы мы обсудили многое, даже мелочи — и бытовые, и военные.

— Как я это вижу, уж простите, что поучаю вас, человека с более высоким чином, но мы, как офицеры российской державы, должны всегда думать о славе своего царя и русского оружия. Но если вы уж спрашиваете моего совета, то непременно его дам. Да я уже и сделал это. Потребно воевать, но завсегда думать о том, как сохранить армию. А ещё — что полезно для России, — сказал я.

Может быть, ответ был туманным, в некоторой степени пафосным, но, опять же, нам предстоит ещё много разговоров. Если я не буду уверен, что хотя бы будущий командующий русскими войсками в Австрии понял всю стратегию, что мною уже применяется, я не уеду отсюда.

Обед мы не затягивали. Ещё предстояла большая работа, прежде всего Гордону и Глебову. Мой главный интендант Иван Иванович ещё со вчерашнего дня подготовил свою службу, чтобы те встречали гостей и начинали распределение фуража и провианта. А это, как мне видится, очень большая работа. Да и людей нужно распределять: ещё вырубать часть леса, чтобы можно было поставить хотя бы временные палатки, заселять пустующие казармы, определять новый фронт работы и направлять туда прибывших солдат.

И я, может быть, даже отправился бы раньше домой, в Россию, но как раз взял два дня отсрочки отбытия, чтобы убедиться, что работает в том числе и эта служба и всё получается как надо. Как я это вижу.

Оставшись один, я было подумал, что неплохо было бы уделить хотя бы полтора часа своего драгоценного времени, чтобы ещё что-нибудь написать. Вчера получилось закончить очень важную книгу, учебник, за который либо потом мне скажут спасибо, либо поругают.

— «Грамматика русского языка», — прочитал я название сшитой в книгу рукописи.

Вот горд собой. Это удивительное ощущение, что сделал нечто действительно полезное, важное. Я выдал всё то, что знал по русскому языку, а учили в школе меня вроде бы и неплохо, убрал яти, еры. Я облегчил русский язык для понимания.

И считаю, что это огромный шаг в деле Просвещения. Когда грамматика систематизирована и понятна, когда она несколько облегчена относительно того, как пишут сейчас, всегда проще учить. И, может быть, найдётся какой-нибудь Ломоносов в дополнение к имеющемуся в иной реальности, кому легче дадутся первые шаги в познании письма, а дальше раскроются многие таланты.

А ещё, кроме трудов Симеона Полоцкого по систематизации русской грамматики, никто этим толком и не занимался. А теперь, как я надеялся, получился объёмный и неглупый учебник.

Но это сделано, а дальше что? Что-то развлекательное? Бросил взгляд в сторону ещё одной папки, в которой лежат листы с учебником по математике. Для первого и второго класса я подготовил учебники ещё будучи в Преображенском. А вот третий класс мне давался уже с трудом.

Видимо, в школе я прогуливал занятия по тригонометрии. В целом понял, что такое тангенс, котангенс, катеты. Но учебник откровенно пока не нравился. Давался с большим трудом, а порой так и откровенные нестыковки в нём замечал. Такой системности и гладкости, как в предыдущих учебниках не было. Значит и сложнее по нему учиться будет.

— Пусть специалисты смотрят, что все на себе тянуть? — сказал я сам себе, возможно, найдя просто оправдание нежеланию заканчивать учебник.

Мне, России, нужны математики, очень. Вот для того, чтобы мы вместе сделали учебник для третьего класса, чтобы сделали открытия в науке.

Когда я был в Вене, то некоторым учёным из Венского университета я делал предложение, чтобы они приехали в Россию, чтобы зарабатывали у нас неплохие деньги, но и работали на поприще русской науки.

Однозначных ответов не получил, хотя все уверяли, что в самое ближайшее время рассмотрят такую возможность. И как только закончится война, обязательно примут решение.

Их вывести или же завербовать таким образом, чтобы они отправились вместе со мной на форпост, но посчитал, что учёные — это не тот человек, которого нужно к чему-то принуждать. Он не будет работать.

Пусть сперва оценят то состояние дел после войны. Оно по-любому будет не самым радужным. С чего бы, когда нарушена экономика, поля вряд ли будут обработаны весной. И тогда, почти уверен, что не только из Вены прибудут в Россию учёные — нам ещё придётся конкурс объявлять.

Между тем, одна из причин, почему я спешу в Москву, — собираюсь за те деньги, которые удалось взять с войны, начать строить добротное здание под учебное заведение. Нам университет, может, и не нужен, но нам нужно высшее учебное заведение, пускай называется академией. Считаю, что если в России появится и академия, как учебное заведение и Академия наук на тридцать лет раньше, то ничего в этом страшного нет. Одна только польза для Отечества.

Особенно если сразу задавать вектор прикладной науки. Учёные должны помогать промышленности и в целом экономике страны. Они обязаны составлять основу для гражданско-патриотического воспитания, идеологии русского государства. Через историю, географию.

Фундаментальная наука? Немало открытий, которые должны будут состояться в следующем веке, я намеревался внедрять уже сейчас. И то, к чему учёные приходили приходили в течение всей своей жизни, вполне могу доказывать за неделю или две потраченного своего времени. Как тот же закон сохранения энергии, который в реальности вывел Михаил Васильевич Ломоносов. Вот не помню, а Ньютон уже закон тяготения сформулировал?

Отложил перо. Решил сперва вспомнить полностью «Боже Царя храни». Откладывал это стихотворение, которое можно и нужно желать гимном России. Но, судя по всему, сегодня запишу. Тем более, что вот кого я точно везу с собой в Россию — музыкантов. Еще им репертуар подберу оригинальный. Русская музыка… Это тоже хорошо. Но найти бы кого музыкального, чтобы от него шли произведения, пусть и не без моей помощи.

В дверь постучали, я позволил войти.

— Ваше превосходительство, опять этот прохиндей улёгся под дверьми, — виноватым голосом сказал Глеб Иванович Венский.

Я усмехнулся. Третий раз Александр Меньшиков прорывается через заслоны, а потом пробирается к крыльцу моего терема и просто, как та собачонка, ложится у дверей. А было раз, что удумал паясничать и даже стонал, скулил, как та собака.

— Выяснить, где и как он прошёл, закрыть те бреши. И давай его сюда, — принял я решение.

Нет, нужно что-то с этим товарищем решать. Нельзя допускать, чтобы в России был такой от природы ушлый вор. Очистит же казну до нитки.

Но и преступлением станет, если такие таланты были вышвырнуты. Уж тем более чтобы Меньшиков не стал работать на моих недоброжелателей, соперников. Ведь я прекрасно понимал, что если окончательно выгоню Меньшикова, то его к рукам подберёт кто-нибудь другой.

Стоит такой, строит раскаяние. А кажется, что паясничает.

— Что понял ты, отрок? — спрашивал я, когда в дверном проёме, понурив голову, стоял Меньшиков.

— Бесы попутали, ваше превосходительство. Не будет более того, — сказал он.

— Александр… ты падок до серебра. Так я не против. Но не воровством и лукавством можно заработать много серебра. Иными делами и так много, что и дворец ты себе построишь на свадьбу свою. Разве не давал я тебе науку экономии, разве не рассказывал, какие производства нынче можно ставить, чтобы зарабатывать на них, как с людьми общаться, кого в приказчики брать? — говорил я.

— Сказывали, ваше превосходительство. Так для того, кабы я завод какой поставил, шибко много чего сделать нужно. И серебра накопить нужно, как бы не меньше тысячи рублей, — вполне бодрым голосом, хотя пытался показаться обречённым, говорил Меньшиков.

— Через два дня мы отправляемся домой. И задание тебе будет. Я дам тебе тысячу рублей, а ты поставишь завод, текстильную фабрику, и станешь зарабатывать на нём деньги. Через три года отдашь ту ссуду, которую я дам тебе. Справишься? Тогда и другой завод скоро поставишь. И не надо будет тебе воровать. Зачем? Если можно зарабатывать другими делами, да ещё и на благо Отечества и быть уважаемым.

— Всё сделаю, кормилец! — радостно воскликнул Алексашка.

— Всё, иди и наладь службы так, чтобы от жара кости не ломило, но и не думал о том, чтобы шубу надевать. И воды в тереме почитай что нет, с дровами сложности… — сказал я, а парень уже бежал радостный на свое рабочее место.

Посмотрим… Вряд ли вдруг перевоспитал. Но может нагружу делами, так поймет, в чем можно найти себя. А что? С такой энергией как бы более справным промышленником станет, чем Демидов.

Но отдавать Меньшикова Петру еще рано. Сопьются малолетки. Учиться перестанут. Еще годик-другой пусть Алексашка при мне будет, подучится.

От автора:

Только что законченная серия про современность

Полковник ФСБ в отставке раскрыл предателей, торгующих секретами новейшего оборонного проекта, но его убили и самого обвинили в измене.

А он очнулся спустя месяц — в теле студента, погибшего в аварии

Враги празднуют победу, не зная, что за ними идёт матёрый чекист

https://author.today/work/504558

Скидка на все книги

Глава 13

Стамбул.

Ноябрь 1683 год.

Два дня пролетели практически незаметно. Каждое утро, а потом ещё и после обеда, я, с большой свитой, с Гордоном и с Глебовым, объезжал и производства, и стройки. Отдельно работали обозные службы. Я лишь принимал отчёты и бумаги по распределению ресурсов.

Говорили мы и о тактике, и о стратегии, которую должны были применять генерал-лейтенант Гордон со своим заместителем генерал-майором Глебовым. Посчитал, что пока вмешиваться в большие разборки нам, русской армии в Австрии, не следует. Но если только огромное войско османского визиря не решит сковырнуть наш форпост.

Ну и пусть бы. Большому войску тут не развернуться. Вокруг болота и если идти к форпосту, то по относительно узкой, в метров двести, дороге. И то, теперь там выкопаны глубокие рвы и проложены мосты. А пока любой враг будет что-либо предпринимать, те же рвы засыпать, стрелки отработают и сильно уменьшат поголовье врага.

Не следует бояться. Турки не должны быть столь глупы, чтобы сейчас не взять вновь Вену, ну а после не подготовить ее к зиме.

А вот что нужно — это продолжать большими отрядами кошмарить всю округу и не только. Важно делать и глубокие рейды, на Белград, другие города, чтобы у османов не было возможности для полноценного снабжения своей большой армии. А мы собрали тут еще больше припасов, оружие и всего необходимого.

Тем более, что уже отправился в Россию просто огромный караван со многим награбленным… Отставить! Не награбленным, а взятым после победы в качестве трофеев.

— Господа, это то самое сражение, которое мы нынче даём. Если в армии султана не будут доедать, если к ним не поступят лечебные травы, подкрепления, то армия их сточится, как рубанком обтёсывают не прекращая доску, — говорил я, а слова мои записывали.

В будущем историки скажут, что я слишком много говорил. И будут правы.

А на следующий день после разговора и прощального обеда, перетекавшего в ужин с некоторым винопитием, я, с отрядом в четыре сотни человек, направился в Константинополь, нынешний Стамбул.

Эта операция готовилась не одну неделю. Я уже давно хотел подобное совершить. Мы еще и учения проводили и неоднократно, рассчитывали время, силы, средства…

Переодевшись под сипахов, стремительно, нигде не останавливаясь, мы мчались к городу, название которого я бы очень хотел, чтобы изменилось на Царьград.

Когда-то, во времена моей бурной молодости в иной реальности, которая удивительным образом помогала пробираться в любое женское общежитие один лихой ходок по девушкам сказал:

— Хочешь пройти вахту в общаге? Главное, чтобы ты морду клином сделал. Никак не показывай, что ты не свой. А ещё подожди, когда будут проходить несколько человек, увяжись следом за ними, — вот такие наставления делал этот человек, чтобы проникнуть в вожделенное общежитие, наполненное девушками, которые так и жаждут увидеть наши лица у себя в комнатах.

Науку я перенял. Правда, не сказать, что каждая девушка была рада моему несанкционированному проникновению в своё временное жилище. Ну да это уже другая история.

Однако сейчас я собирался действовать именно таким образом. Показать себя своим, стремительно проникнуть в город, нигде не останавливаясь, на рысях пройти через весь Константинополь, чтобы выйти в порт и там уже…

План амбициозный, авантюрный. А потому я почти уверен, что он сработает.

Ночевали мы в лесах, или в низинах, чтобы меньше глаз видело отряд. Питались сухпайком, в основном вяленым мясом. Быстро шли, насколько могли вынести нас кони. Были бы еще и одвуконь, но было жалко бросать хороших коней, а если их будет еще и в два раза больше, ворзастала и жалость.

И вот он… Царьград.

— Ваше превосходительство, не сочтите за дерзость, но уверены ли вы в том, что мы нынче делаем? — спрашивал меня Глеб.

Я ему не сразу ответил. Был ли я уверен? Можно ли полностью уверенным в чём-либо? Нет. Кирпич на голову упадёт — и всё. А ты был уверен, что у тебя на сегодня назначено романтическое свидание?

Но мне нужен был повод, чтобы окончательно прорвать информационную блокаду вокруг России. Это одна из причин того, что мы сейчас делаем. Когда авантюра удастся, когда мы сделаем то, к чему готовились, — а мы уже исполняем задуманное и находимся на финальной стадии, — должен произойти информационный взрыв. И такой мощности, что о нём в Европе будет говорить каждый, приправляя и дополняя произошедшее своими фантазиями.

Русские должны закрепиться в умах европейцев как, с одной стороны, безбашенные люди, способные решать невообразимо сложные задачи, а с другой — как профессионалы, способные организовать любую дерзкую операцию.

А еще, это такой нужный прямой удар по Османской империи. Это заставит врагов иметь больше воинов в своих городах, устроить более замкнутую систему, что уменьшит торговые отношения между городами. Ну и огня… больше огня под ногами наших врагов.

— Это дерзость… Нет, не то, что ты усомнился в моём здравомыслии дерзко. То, что мы собираемся сделать, войдёт в века. Нас будут ставить в пример, нами будут восхищаться, — отвечал я.

Вместе с Глебом и ещё четырьмя командирами моего отряда мы взошли на небольшой пригорок, чтобы посмотреть на поле, раскинувшееся перед Стамбулом.

Величественный город, некогда захваченный турками, — оплот православной цивилизации в прошлом, но остающийся для христианского мира символом. Мы, Россия, провозгласили себя Третьим Римом. Если захватить Царьград сейчас невозможно, то мы обязаны провести дерзкую операцию, чтобы показать: никто в Османской империи не находится в полной безопасности. И что есть такой православный народ, который может прийти в город и навести тут свой порядок, ну если только османы не будут хорошо обороняться.

— Необходимо нанести урон нашему противнику — такой, чтобы он хотя бы некоторое время не думал о десантных операциях в Крыму. Ты же сам принимал доклады от разведки! — укорил я Глеба.

Да, нам удалось беспрепятственно проникнуть на территорию Стамбула. Это сделали несколько сербов, которые примкнули к нам и, судя по всему, были решительно настроены бить османов.

Может быть, безоговорочно я бы и не доверял их сведениям. Вместе с ними, прикинувшимися торговцами мяса, отправились двое моих людей. Группа вернулась беспрепятственно и с ворохом сообщений. Эти данные и стали тем камнем, что перевесил весы в пользу «делать».

Стамбул живёт своей жизнью, словно войны и нет вовсе. Столица Османской империи полна воодушевления от побед. Они даже не знают, что Вена уже не их. Вполне нормальный подход: немного приукрасить, много солгать. Особенно если визирь несколько искажает реальность в свою пользу.

— Вперёд! — приказал я.

Тут же четыре сотни сипахов — по большей части русских людей — устремились к столице Османской империи. Впереди шли те, кто немного, но знал турецкий. Ну и я — еще тот лингвист.

Нет, конечно, я не разговаривал на нём свободно, но хотя бы приблизительно понимал, о чём идёт речь практически всегда. А некоторые нужные фразы, которые я выучил и, судя по всему, произносил без акцента, позволяли мне идти впереди отряда.

Вообще я обнаружил в себе уникальную способность к изучению языков и к обучению в целом. Голова стала какой‑то светлой: информация воспринимается легко и непринуждённо, чаще всего даже с первого раза, без необходимости повторений.

Мы шли рысью. Луки наши были в чехлах — исполняли скорее бутафорскую роль, необходимый атрибут в костюме актёра. А вот пистолеты все спрятали за пояс и за спину, чтобы никто не видел. Хотя некоторые сипахи имели оружие, если оно будет у каждого из моего отряда, это непременно вызовет особый интерес. Хватит и того, что пришлось некоторых вооружить кавалерийскими винтовками. Они могли бы выдать нас. У турок, тем более у сипахов, такого оружия не было.

Нам нужно было только пройти заставу, не привлекая внимания. Особый интерес могли вызвать и наши седельные сумки, в которых везли порох и горючую смесь. А я был в знаках отличия чорбаджи — полковника — и с золотым поясом, что свидетельствовало о том, что я нечто вроде старшего полковника. А это уже один‑два шага до того, чтобы именоваться пашой.

Предрассветная дымка, стелющаяся практически по самой земле, некоторое время могла скрывать нас. Это если бы кто смотрел вообще на дорогу. На сторожевой заставе — посту на въезде в Стамбул — все солдаты спали. Еще в прошлой жизни помнил, как дед говорил: «По разгильдяйству русские не первые, в лучшем случае, что вторые. Турок тут не переплюнуть». И так, казалось, что сожалел об этом, словно бы показатель важнейший для любой нации.

Когда мы добрались до перегороженной телегами дороги, пришлось ещё некоторое время ожидать, пока к нам выйдет кто‑нибудь и задаст вопросы. В какой‑то момент я даже подумал раздвинуть телеги, преграждавшие путь в столицу Османской империи.

Заспанный, начинающий злиться османский офицер вышел к нам из небольшого дома. Заметив меня, он тут же подобрался, одёрнул халат и выпрямился.

— Господин, мне нужны ваши проездные документы, — обратился он ко мне.

Подобные фразы я учил основательно, так что затруднений в переводе с турецкого не возникло. Но я не стал с ним говорить — не только потому, что мог выдать свой акцент или сказать что‑то неправильное, но и потому, что вёл себя ровно так, как должен вести себя турецкий полковник по отношению к офицеру чином не старше подпоручика или десятника. Надменно и высокомерно.

Андрей Косой, лучше всех знавший турецкий язык (кроме двух сербов, бывших с нами), подал дорожные документы. Конечно же, они у нас были. Турецкому офицеру предоставлялась возможность прочесть на хорошем пергаменте подорожную самого паши — того самого, бывшего мужа трёх моих прелестниц.

В документе не указывалось имя — только распоряжение, что волей Аллаха и султана‑падишаха предъявителю этого документа разрешается въезжать повсюду и всегда, а также требовать сопровождение, ночлег и пропитание.

Турецкий офицер подобрался ещё больше, а потом прокурлыкал что‑то. Я с трудом разобрал, но сделал вывод, что он извиняется и просит не наказывать его за недолжное исполнение службы.

Я лишь вальяжно отмахнулся, но решил всё‑таки продемонстрировать своё знание турецкого.

— Быстрее! Мы опаздываем! — сказал я на языке врагов.

При этом старался не показывать лицо, с которого уже сошёл летний загар: раскусить во мне человека явно не турецкого происхождения было бы несложно. Но турок на это не обратил внимания — сам смущался и не поднимал взора, как и подобает перед высокопоставленным командиром. Такое раболепие в турецкой армии играло нам только на руку.

А потом, спокойно и размеренно, мы прошли пост, направляясь к ближайшим постройкам Второго Вечного города. Мы шли неспешно, стараясь всем своим видом показывать, что имеем право здесь находиться — на улицах Константинополя. Ведь бегущий отряд всегда вызовет больше внимания, чем тот, который мерно шагает, демонстрируя, что нисколько не враждебен этому городу.

Наш путь лежал в порт Стамбула. Раннее утро окутало город туманной дымкой — улицы были пустынны, лишь редкие прохожие встречались на пути. Они старались максимально прижаться к стенам, чтобы мы не задели их конями, и опускали глаза, боясь привлечь внимание вооружённого отряда. И мое, как командира.

— Свинья! — выкрикнул я, плёткой огрев одного замешкавшегося на дороге горожанина.

Тот отшатнулся, бормоча извинения, но я не обратил на него внимания. Не мог я обделить себя таким удовольствием — напомнить явно знатному, а может, просто богатому турку о том, кто сейчас властвует на этих улицах. Сколько раз этот тип в дорогих одеждах бил тех же славян? Ведь явно у него будут рабы из русских или поляков.

Примерно через полчаса мы вышли к порту. Лишь только некоторые из моих воинов остались у казарм янычар, чтобы, когда придет время, сделать тут жарко.

В порту людей было куда больше: суетились грузчики, перекрикивались капитаны, матросы спешно заканчивали последние приготовления. Явно готовились к отплытию сразу три корабля, один из которых я определил как линейный — огромный гигант с множеством бойниц для пушек и тремя мачтами.

Его корпус, выкрашенный в тёмно‑синий цвет, блестел свежей смолой, а паруса были аккуратно убраны. С таким «вражиной» справиться на море было бы крайне сложно — если вообще возможно — не имея в наличии достойных кораблей. Грозный красавец. Если у турок таких кораблей много, да хоть бы и два десятка, то… Я не знаю, как сражаться в Черном море.

— Косой, это твоя цель, — сказал я казаку, указывая на линейный турецкий корабль. — Ты знаешь, как поступить.

Тот лишь облизнулся, в глазах его вспыхнул опасный огонёк. Этот казак был в плену у турок, оттуда и знал турецкий. У него были свои счёты с Османской империей — и даже когда я уже принял решение, что он пригодится для моего отряда и для той операции, что я запланировал в Константинополе, он продолжал умолять меня взять его и его сотню. Все его бойцы люто ненавидели османов по личным мотивам. И были готовы на всё ради мести.

Мы приблизились к причалам. И только после этого я приказал спешиться. Скрываться было уже невозможно — мы привлекли особое внимание. Все погрузочные работы прекратились, люди, которые были в порту, казалось, даже не моргая, смотрели в нашу сторону. Уже сам факт того, что здесь находился конный отряд — элитная османская кавалерия — должен был вызывать недоумение. Да так рано, да много. Четыре сотни сипахов — это почти полк.

— Работаем! — сказал я, и голос мой прозвучал резко, как удар хлыста.

Тут же четыре десятка моих воинов, из тех, кто умел пользоваться луками, взялись за оружие. Началось истребление всех, кто только был в порту. Стрелы настигали замешкавшихся вооруженных людей. Стреляли и в безоружных. Нет тут наших союзников. Все, кто торгует с турками, ну или сами же османы — достойны смерти.

— Опасность! — скоро прокричал кто‑то из турок, и поднялся гвалт.

Кричали все, на одном из кораблей, на фрегате, что был неподалеку от линейного корабля, стали бить в рынду.

— Бах! Бах! Бах! — только после этого мы начали стрелять из винтовок.

Время пошло на минуты. По плану операции предполагалось, что более‑менее полноценный отряд — те же самые городские янычары — прибудут в порт через двадцать минут после начала нашей атаки. Казармы янычар находились недалеко, но им ещё следовало проснуться, взять оружие (а оно у янычар хранилось в арсеналах), организоваться — и только после этого отряды могли выдвигаться в порт. Но ведь у них еще и другие занятия будут, например, тушить пожар в своих казармах.

Работали, как единый механизм, никто из моих бойцов не суетился. Нервное напряжение городских боёв в Вене, полевых сражений закалило психику бойцов. Да и на фарпосте мы немало тренировались, продумывая каждый шаг, который предстояло сделать здесь, в порту Стамбула.

Не менее пятнадцати учений провели только за три последних дня перед уходом из Русского. Так что, несмотря на некоторые погрешности, каждый солдат знал свой манёвр. И сейчас десятки расходились, продолжая зачистку порта от любых посторонних.

Казаки Косого устремились к линейному кораблю — и уже через минуту бой кипел на палубе. Матросы, не ожидавшие нападения, метались между пушками, пытаясь организовать сопротивление, но казаки, вооружённые саблями и короткими копьями, теснили их к борту. И что-то тут было не так. Странные какие-то матросы, сам корабль.

— Александр, направь резерв на вон ту галеру. Её захватим, — сказал я Меньшикову, рукой указывая на одно из примерно двадцати гребных судов, которые находились в порту Стамбула.

Сам же я не переставал следить за тем, как разворачиваются события на линейном корабле. Только что удалось убедить часть команды этого огромного линкора сдаться на нашу милость — несколько матросов, бросив оружие, подняли руки. Но бой продолжался, слышались выстрелы где-то, на нижней палубе.

Вдруг со стороны дворца султана, находящегося в менее чем в километре от порты, показалось около двух сотен янычар.

— Александр, стой! — выкрикнул я, останавливая Меньшикова, который на своём коне уже поскакал к стоящему неподалёку резерву. — Резерв на янычар! Стрелков туда же!

Просчёт. Может, и не критический, но ни я, ни те, с кем я советовался при разработке операции, не предугадали, что во дворце могут быть готовые роты янычар.

— Бах! Бах! Бах! — сразу десять штуцерников разрядили винтовки.

К сожалению, многих взять с собой у меня не получалось — и то были укороченные, чтобы можно было их как‑то припрятать. Но даже эти двадцать стрелков сейчас сделали очень большое дело. Они начали истребление янычар ещё до того момента, как те оказались на расстоянии в триста шагов от ближайших моих бойцов.

Воины султана опешили. Последовал приказ их командира остановиться. И некоторые из них, те, что были с мушкетами, стали торопливо заряжать ружья. Вот что значит — не быть знакомым с новейшим оружием противника! Турецкие элитные воины растерялись, крутя головами во все стороны, выискивая, откуда же их атакуют.

А в это время мои стрелки уже перезарядились и вновь открыли огонь. Этой паузой янычары предрешили свою судьбу. Даже за минуту, штуцерники произведут четыре выстрела, убивая и ранив врага. А навстречу новой опасности уже выдвигался резерв. Конные бойцы наставили копья в сторону янычар, недвусмысленно намекая, что пятьдесят отважных русских воинов — пусть и ряженых под сипахов — готовы уничтожить воинскую элиту Османской империи.

— Ба-ба-бах! — послышались взрывы в городе.

Взрывались казармы янычар.

Неожиданно прекратился бой на линейном корабле. Более того, даже был приспущен белый флаг. Удивительно, почему турки не используют свою символику? Но вряд ли они настолько прозорливы, что поняли: придётся сдаваться в ближайшее время — и заранее вывесили белый флаг.

В стороне, где стоял ещё один фрегат, рядом с ним пришвартованные галеры, там разгорался пожар. Дым поднимался чёрными клубами, разнося по порту запах гари.

Тем временем, возможно что‑то поняв — что их просто уничтожают, пока они стоят на месте, — янычары двинулись вперёд. Опять попробовали изобразить какое‑то построение, не бежали, лишь шагали, предоставляя время и возможности для моих стрелков.

Грамотно действовал Глеб. Это его я оставил в резерве, и сейчас он командовал пятьюдесятью тяжёлыми всадниками, которые должны были обрушиться и окончательно сокрушить янычар. Он бездействовал — и правильно делал. А зачем, если и сейчас происходит уничтожение врага? Стрелки продолжали бить по врагу.

Однако уже через минуту мой конный резерв начал разгоняться для атаки. Янычары, только что разрядившие свои ружья в сторону моих стрелков, явно рассчитывали, что в кого‑то попадут из нарезного оружия с большого расстояния. Но это вряд ли…

— Командир! — обратился ко мне Меньшиков. В бою, чтобы приказы звучали быстрее, я позволял себя так называть. — Командир, на большом корабле синим стягом машут! — возбуждённо кричал Алексашка.

— Значит, взяли линейный корабль? Мало того, синий свет означал, что на нём мы можем и отбыть? — изумлённо пробормотал я себе под нос.

Было странно, почему турки сдались. Наверняка такой корабль они должны были до последней капли крови беречь. Но не будет же Косой обманывать меня? Ведь не только моя жизнь от этого зависит, но и его. Предательство? Да нет же, абсолютно нелогично.

— Подавай сигналы, чтобы заканчивали дело и выдвигались к линейному кораблю, к тому, большому! — приказывал я.

В это время тяжёлые конные врубились в ряды оставшихся янычар. Они кололи их, оставляли прямо там свои копья — в телах краснохалатников. Янычары умирали. Возможно, другие бы и побежали, но не эти. Видимо, для них лучше было умереть, чем с позором бежать в сторону дворца султана.

А какой же соблазн навестить это злачное место, из которого управляются огромные территории! Как бы хотелось посмотреть мне в глаза турецкому властителю, покопаться в его сокровищнице…

Но и без того у нас почти что в руках — жирная синица. Остается только наблюдать за тем, как летает в небе толстый журавль.

В порту начинало становиться небезопасно — дым от горящих галер заволакивал пристань, крики раненых и грохот выстрелов разносились над водой. Пора было уходить. Но поставить жирную точку в этой операции хотелось…

Глава 14

Стамбул.

Ноябрь 1683 год.

Только по приближению к линейному кораблю я, наконец, понял, что меня смущало всё это время. А ведь это был не турецкий корабль! Никаких противоречий с флагом не было — на белом полотнище, еле-еле, и то лишь вблизи, виднелись контуры лилий. Франция… «Якорь её королю в седалище! Пусть бы забывал, что нужно делать в постели с любовницей» — мысленно выругался я, но тут же усмехнулся.

Расстроился ли я этому обстоятельству? Нет. Более того, я уже понимал, что буду хоть бы и с самим государем спорить, доказывать, что такой корабль России нужно оставлять. Тем более, когда у нас уже есть море, а флота достойного всё ещё нет. Первоначальные планы о том, что нужно покинуть Крым, полностью его разорив, уже казались не такими уж и рациональными.

«Или как? Войны с Францией нет же… — размышлял я, глядя на величественные линии корабля. — За это может и прилететь мне со стороны бояр. А Пётр?..» Вот тут даже я, его наставник, однозначно не скажу. Все же, скорее всего, царь махнет рукой на все обстоятельства и возрадуется кораблю и той лихости, удачливости, грозности русского оружия, что мы продемонстрировали. Если только именно я успею подать в нужном свете информацию.

Но… Вот теперь, когда горят большинство галер, лишь пара стоит нетронутых, когда в порту такой огромный корабль и уже на нём пролилась кровь… Нет, заднюю не дам. Только вперёд. Я же надеюсь быть победителем, а их не судят. Или… Нет, не сомневаться. От сомнений командира больше крови проливается его солдатам — это я знал твёрдо.

— Молодец, Косой! — похвалил я казака и хлопнул его по плечу, как только оказался на палубе морского гиганта.

— Ну, так чего уж там… — неожиданно лихой казак засмущался, переминаясь с ноги на ногу. — Ты бы, генерал-майор, с тем петухом поговорил бы.

Он указал рукой на настоящего франта рядом — под плотной охраной станичников стоял разодетый мужик. Перьев на его шляпе было столько, что они даже не позволяли рассмотреть лицо пленника.

— Вы говорите на голландском или немецком языке? Может быть, на английском? — спросил я, обращаясь к, скорее всего, капитану этого корабля.

— Я говорю на немецком, и сомневаюсь, что вы сможете меня понять хоть на каком, кроме своего варварского, — высокомерно ответил француз, вскинув подбородок.

И тут же меня всё это начало раздражать. Ещё слышались выстрелы в порту, раздавались повторные взрывы в Константинополе — идёт бой! Горят казармы янычар, обрушиваются строения на османских воинов. Нам необходимо уходить. А этот французский петух решил поиграть в благородную обиженку…

— Если вы, месье, не желаете получить много боли, чтобы я соответствовал всем представлениям о варварах, которые у вас сложились, и стал пытать вас с удовольствием, вы станете сотрудничать и перестанете играть в ложное благородство, — неожиданно для себя я выдал фразу на французском языке.

Нет, скорее всего, это было с жутким акцентом, и, может, какие-то слова я использовал неправильно, путал артикли. Но насколько же хотелось утереть нос этому представителю «цивилизованного мира» — и это у меня получилось.

— Я уже дал согласие вашему вооружённому оборванцу, — процедил капитан. — Вы же хотели сжечь мой корабль? Убить всех моих людей? Если я вам сдамся, то есть шансы, что наши монархии договорятся между собой, и мои люди останутся живы, а корабль вернётся во Францию.

Говорил он уже на немецком, и по выражению лица, по тону, по дрожащему голосу, который больше всего остального показывал истинную сущность и, главное, мотивы поступков француза, я понял: им движет не здравый смысл, не желание выжить, а страх перед смертью. О позор! Как раз-таки он и закрывает всеми этими высокопарными выводами то, что сейчас сделал — сдался почти что и без боя. Оправдания о том, что абордажная команда, часть ее, находится в городе… не принимаются.

— Немедленно приказывайте оставшимся в живых вашим людям, чтобы они начинали незамедлительный выход в море! Корабль нужно поставить левым бортом к берегу как можно ближе, — отдал я приказ.

— Вы собираетесь обстреливать порт Константинополя? — уже не скрывая своего испуга и недоумения, спросил француз.

— Ваш белый флаг уже спущен. Так что стреляет по своим союзникам уже не Франция, а те бандиты, которые захватили ваш корабль, то есть мы, — сказал я, казалось бы, даже участливо, но тут же сменил тон: — Капитан, немедленно действуйте! Или мы выйдем в море и без вас, но я буду протягивать вас на верёвке под килем до тех пор, пока вы не испустите дух.

Капитан проглотил комок в горле, затравленным зверем посмотрел по сторонам, задерживая взгляд на своих подчинённых. А потом начал раздавать команды — сперва тихо, потом всё увереннее.

— Косой, у тебя собраны казаки, которые ходили в море? Пусть разумные из них смотрят, что делают французы, и помогают им, — сказал я.

Со стороны города, как я увидел в подзорную трубу, уже стремились в порт разрозненные отряды турок. И я понимал, что если сейчас мы не уйдём отсюда, то можем втянуться в бой. Ещё тот фактор, что запах гари становился всё сильнее, от дыма горящих турецких кораблей и построек порта начинала кружиться голова. Промедление даже в десять минут могло сильно сказаться на успешности операции.

— Александр! — обратился я к Меньшикову. — Возьми людей и найди на корабле все ёмкости — вёдра или ещё что-то подобное. Все их заполнить водой. Следи, чтобы ни одна искорка не прилетела на уже наш корабль!

И пусть линейный французский корабль стоял несколько на удалении от основной массы галер и двух фрегатов, что были в порту, риск загореться и нам оставался высоким.

— Глеб, твою маковку, якорь тебе в седалище! — на разрыв голосовых связок закричал я. — Хватит целовать кобылу и рыдать! Оставляй коней и сюда!

Не только Глеб, но и другие воины прощались с лошадьми. Некоторые так и вовсе рыдали навзрыд. Да, не так легко проститься с верным боевым товарищем, тем более, когда нужно ещё и убить его, чтобы не достался врагу. Но грузить лошадей на и без того переполненный линейный корабль было бы не только долго, да и просто невозможно.

В сопровождении десяти человек, кого я определил себе в телохранители, я направился на нижнюю палубу, где был первый верхний ряд корабельных орудий. Шёл внимательно, в лицах французских моряков, а также офицеров читалось недоумение. Многие из них явно не разделяли решение капитана корабля — кто-то хмурился, кто-то перешёптывался, бросая на нас злобные взгляды.

Когда я вступил на первую ступеньку, чтобы спуститься вниз, увидел, как один из офицеров, до того стоявший ко мне спиной, резко развернулся, потянувшись к шпаге. В руке у него был пистоль.

— Бах! — выстрел из пистолета одного из моих телохранителей попал прямо в грудь непокорённому французу.

Отметил, что ещё двое телохранителей тут же перекрыли траекторию возможного полёта вражеской пули.

— Хорошо сработали, братцы! — сказал я. — Каждому из десятка по десять рублей жалую!

Лица бойцов расплылись в улыбке — награда была немалой. А я отметил для себя, что если бы был один, мог бы и не успеть среагировать на опасность. Однако, есть у меня такое убеждение, что и не моё это дело — реагировать на такие ситуации. Ту науку, которую я знал, во многом передал уже своим особым бойцам. Вот теперь пускай и сами думают, как правильно и надёжно охранять меня или любую другую персону, которую придётся брать под защиту. А в России будет самая надёжная и профессиональная когорта телохранителей.

Рядом с пушками уже находились казаки. Чем мне нравится работать с этими товарищами, так это тем, что от них порой исходит вполне разумная инициатива. В целом для армии это часто играет даже в минус — дисциплина страдает, но для вот таких операций — самое то.

— Для острастки двумя-тремя пушками и ядрами ударьте по порту! — скомандовал я.

— Так это мы нынче сейчас, воевода! — явно находясь в боевом запале, выкрикнул один из казаков.

Вот кто-нибудь другой начал бы прямо сейчас поучать уставу воинскому, но я только лишь улыбнулся. Нет, потом я хорунжему Косому скажу, что это у него за бойцы такие, которые даже не в курсе о новом уставе. А сейчас — пусть радуются победе

— Бах, бах, бах! — три пушки выпустили ядра в сторону порта.

Не знаю, во что именно они попали, да и задачи такой не было. А вот то, что противник, который сейчас концентрируется для возможного удара, начнёт учитывать фактор захвата нами корабля — это как вылить ушат ледяной воды на тлеющие угли. Пусть боятся орудий. И вообще стоят и смотрят. Платочками бы еще помахали нам вслед.

— Продолжать обстрел! Смотрите своих не заденьте! — приказал я и направился наверх.

Там находились все меткие стрелки, и нужно было проследить, чтобы они своими выстрелами помогли прорваться тем моим бойцам, которые занимались поджогом и взрывом казарм. Если бы не эта часть операции, то, я уже уверен, в порту находилось бы не менее пары тысяч янычар и других вспомогательных войск.

Когда начинаются пожары, когда часть этих элитных воинов задыхается от угарного дыма или оказывается погребённой под обрушившимися сводами домов, им намного сложнее организовываться. Тут бы спастись, вытянуть товарища из-под завалов. Янычары ведь особая каста, они за друг друга может даже больше, чем за султана.

И вообще, из того, что я наблюдал на палубе в подзорную трубу, складывалось ощущение, что турецкие войска стягиваются не столько в порт, сколько ко дворцу султана. Вот там уже, по всей видимости, по периметру располагается не менее тысячи бойцов.

Оно и ладно. Цели убить султана у меня не было. А вот напугать его — да. Я уверен, что он сейчас дрожит от страха, как и все люди, наделённые властью: они зачастую думают, будто мир крутится только вокруг них. И что те дерзкие русские или австрийцы — ведь наверняка они ещё не поняли, кто атакует город, — что мы должны в обязательном порядке идти и убивать правителя Османской империи.

Нет. Если бы я видел безусловную перспективу, что нынешний султан умрёт и начнётся серьёзный политический кризис в Османской империи, то я всё сделал бы, чтобы его убить. Но при том, что Османская империя сейчас кажется сильным государством — хотя я знаю, что проблемы в ней уже назревают серьёзные, — с престолонаследием сложностей я не вижу. И не будет этого султана, так придёт следующий, который окажется ещё более обозлённым на ту же Россию, чем нынешний.

Да и скоро, я уверен в этом, султана скинут с трона. Остается только проиграть войну с Австрией. А там янычары, духовные лидеры, простые турки, все вспомнят и потерянные турецкие крепости в Крыму и само Крымское ханство, ныне не существующее. За все в ответе султаны.

— Слева, на десять часов, всем стрелкам поддержать! Только смотрите, братцы, чтобы в своих не попали! — отдал я приказ, как только увидел сигнальный флажок слева, буквально в метрах двухстах от султанского дворца.

На своих двоих, а не на конях, бежали три десятка моих лучших воинов — смельчаков, которые отважились во враждебном городе устроить такие диверсии, что далеко не в каждом полевом сражении можно уничтожить столь грозную вражескую силу.

Часы… Не так-то легко было объяснить, что такое «одиннадцать часов» или «десять часов». Для меня, как человека из будущего, это было настолько естественным, что я не мог отказаться от подобного обозначения направления. Это же очень удобно: в голове всегда держится циферблат, и глаза смотрят именно в ту сторону, куда нужно.

Вот только люди этого времени в большинстве своём даже не понимают, что такое часы. Нет, само понятие у них есть, но они его не воспринимают. Люди живут по принципу «рассвет — закат — полдень» или «время завтрака — время ужина». Но ничего — в ближнем моём кругу уже знают про часы.

А я ещё, откровенно сказать, собирался наладить производство этого замечательного приспособления. В Вене я даже почти насильно — ну или был очень убедительным — забрал двух часовщиков в Москву. Будем делать наручные часы, если, конечно, получится ещё как-то взаимодействовать с ювелирами. Потому что детали нужно делать с точностью, подвластной исключительно людям, работающим с драгоценными металлами.

— Бабах! — снова ударили пушки, уже, к моему удивлению, с нижнего ряда.

А между тем корабль поднял паруса и начинал постепенно, при помощи матросов, отталкивающих палками от причала грозный исполин, уходить в море.

— Успеют! — прошептал я, наблюдая за тем, как бегут тридцать русских смельчаков.

Они бежали, и некоторые турки поняли, что к чему, и стали стрелять нашим вслед. Я уже видел, как четверых моих бойцов ранило или убило.

— Да нет же! — выкрикнул я и в сердцах ударил кулаком о борт корабля.

Один из моих бойцов, которого подранили в ногу, отстал, развернулся в сторону бегущих на него турок, разрядил свой пистолет, а потом хладнокровно перерезал себе горло. Мои зубы заскрипели — казалось, вот-вот начнут крошиться.

Это, конечно… И ведь мог попасть в плен. Я бы нашёл возможность выкупить его, может быть, за очень большие деньги. Тем более, что мы взяли в качестве заложников и пленных каких-то портовых турецких начальников, а также несколько турецких офицеров, возможно, и капитанов кораблей. Уж точно мог бы обменять. Но русский солдат выбрал смерть бесчестью.

Штуцерники начали стрелять так, как никогда раньше. Словно бы каждая пуля находила свою цель. Те турки, которые преследовали бегущих героев, замешкались, понимая, что, чем ближе они приближаются к порту, тем больше теряют людей. Без того с полсотни янычар точно сложили головы в этой погоне.

Так что турки отступили. И теперь уже не тридцать героев, а двадцать пять были в порту и ускорили бег, словно бы на соревнованиях, где нужно вырвать золотую медаль на короткой дистанции.

— Спустить лодку и привязать её на канат! — командовал я.

Забраться на такой высокий корабль сходу будет просто невозможно. И да, одну из галер присоединили к линейному кораблю на жёсткой сцепке. Но и на галеру запрыгнуть с берега невозможно, тем более, что и она была уже в море.

Корабль уже отчалил, канат практически натянулся, лодка стала медленно плыть вдоль причала, то и дело ударяясь о него. И только сейчас русские герои стали запрыгивать внутрь большого яла. А кто-то и откровенно бросался в воду, цепляясь за борта лодки. Двум последним пришлось помогать — протягивать вёсла, чтобы они всё-таки уцепились и не отстали.

А я, облокотившись о борт корабля, тихо сполз, присел на корточки, закрыл руками голову. Внутри всего трясло, сердце, казалось, вот-вот выскочит из груди. Такого волнения у меня не было ещё ни разу. Ни в полевых сражениях, ни в городских.

— Баба-бах-бах! — выстрелы множества пушек заставили меня вздрогнуть, одновременно прийти в себя, раскрыть ладони и осмотреться. На меня смотрели мои воины.

Я резко поднялся, прикусил нижнюю губу, чтобы не выдать избыток эмоций, чтобы слёзы не стали наворачиваться и не мешали мне сказать то, что нужно.

— Ура! Виктория! За веру, за царя, за Отечество! — выкрикнул я.

И тут же больше трёх с половиной сотен глоток повторили мой клич.

Я улыбнулся, когда увидел, что из люка высунулась голова Косого. Он был весь чумазый, в саже и копоти, но счастливый, и улыбался удивительно белыми зубами. А ещё порадовало то, что ветер донёс крик и со стороны лодки, которая была переполнена русскими героями.

Мы недолго развлекались, обстреливая порт, склады, небольшую крепость, которая стояла на возвышенности на юго-востоке Стамбула. Два залпа дали по верфи, тем более что там на стапелях стоял уже почти готовый линейный корабль. Хотя два залпа… Это когда на одном борту четыре десятка, даже немного больше, пушек? Да мы размочалили и корабль строящийся и верфь. И бомбы французские были чудо, как хороши. Нужно нам делать не хуже.

Но скоро я приказал стать на ветер и мчаться к родным берегам, к Крыму.

Свою задачу мы выполнили — и даже перевыполнили, сделали то, чего до нас никто не делал. Я тому виной? Не без этого. Но если бы не те люди, которые меня окружали, если бы не такие решительные парни, которые могут сражаться до последнего, но убить себя, чтобы только не даться в руки врагу и не рассказать какие-то военные тайны… Вот если бы не они, ничего бы никогда не вышло.

Россия имела колоссальный потенциал — и человеческий, и других ресурсов. Я лишь только помогаю раскрывать этот потенциал, и то считаю, что многого мне не хватает. Нужно думать теперь уже основательным образом, как развивать экономику и строить будущую систему финансов, экономики, производства. И всё это очень сложно, и лучше бы я воевал, хотя колени до сих пор дрожат.

Ко второй половине дня мы заметили, как вдали показались паруса, скорее всего, одного корабля и, скорее всего, не самого мощного. Я уже подозревал, что будет погоня, но… нет.

— Маркиз, — подошёл я на капитанский мостик, где с величественным видом стоял маркиз Антуан Генрих Анри де Ланье.

Именно этот французский аристократ был командиром линейного корабля и, по всей видимости, даже весьма опытным морским волком. Впрочем, сам факт, что он сдал корабль нам, нивелирует полностью все его заслуги, бывшие до столь позорного момента. Но я ему об этом, конечно, не скажу. Напротив, это у нас уже третий разговор, и я пытаюсь убедить француза, что ничего такого страшного он, в принципе, не сделал. А если уж ему сильно боязно будет возвращаться во Францию, то и Россия его приютить сможет.

Несколько лукавил, но так, чтобы не спугнуть маркиза. Начнет еще тут капризничать, как мы доберемся домой? Может быть, какую-то помощь в учебном центре для подготовки русских моряков и морских офицеров этот француз мог бы оказать, но оставить его на командование русским кораблём — это нет. Не бывает такого, чтобы русские корабли сдавались без боя. А сдавший единожды, сделает это и потом.

— У нас хороший ветер. И никто нас не догонит. Некому догонять. Я проходил через проливы. У турок есть линейные корабли, но частью они стоят либо на ремонте, либо не доукомплектованы. Настроили кораблей, а команд к ним толковых набрать не смогли. — Француз оказался словоохотливым, его голос звучал уверенно, почти гордо, словно он не пленник на захваченном корабле, а хозяин положения.

Ну пусть так и считает, особенно когда мы держим курс на Крым. Я-то по компасу стараюсь сверяться. Ну насколько моих знаний хватает для этого.

— И вы, наконец, скажете мне, что же вы делали в Константинополе и что за груз вы везли? Потому как прямо сейчас мы проводим ревизию. Вы должны понимать, что груз и корабль нынче русские, — сказал я.

Он это понимал. И явно хотел бы чего-то другого — может быть, компенсации за потерю груза? А я, например, даже догадывался, что именно может быть на французском военном корабле.

Так и подтвердилось. Французские карабины — вот главная составляющая всего немалого груза. Линейный корабль, как оказалось, даже пожертвовал боезапасом — пороха теперь хватит, может быть, максимум на одно сражение. Но военных грузов было более, чем достаточно. Включая и французские гранаты, аккуратно уложенные в деревянные ящики, пересыпанные опилками.

Да уж. Видимо, всё-таки везёт мне. И этот корабль — не просто огромный шаг на пути создания русского флота. Это ещё и политический аспект, который нужно будет правильно сыграть. Ведь выходит, что в то время, как весь цивилизованный христианский мир с большим трудом отражает агрессию мусульман, французы помогают иноверцам — поставляют им оружие, пусть и косвенно.

В моих руках оказывалась информация, способная начать бескомпромиссную и жесточайшую войну в Европе. А она ещё до конца не оправилась после Сорокалетней войны. Нужно будет об этом основательно подумать. И обязательно посоветоваться с другими — Петром, ближайшими советниками, дипломатами. Советоваться придётся много. Иначе с таким триумфальным возвращением я рискую встретиться с объединённой группировкой, целью которой будет сместить меня.

Я посмотрел на маркиза. Он стоял у борта, глядя на удаляющиеся берега Османской империи. Мы шли сперва капотажно, рядом с берегом, но теперь вышли далеко в море. В осанке француза читалась смесь гордости и горечи — гордость морского офицера, горечь человека, потерявшего корабль. Или наоборот? Черт его знает, что человек думает, когда по сути предает свою Родину. Не дай бог познать такие мысли.

«Он не дурак, — подумал я. — Понимает, что его судьба теперь зависит от моей воли. И от того, насколько убедительно я смогу представить эту историю в Москве».

— Вы опытный моряк, маркиз, — произнёс я вслух. — И, полагаю, могли бы принести пользу. Не только как знаток морских путей, но и как наставник для наших офицеров.

Маркиз едва заметно вздрогнул, но не обернулся. Я говорил то, что он должен хотеть услышать.

— Польщён вашим предложением, генерал-майор, — ответил он холодно. — Но не уверен, что смогу служить под флагом, который… — он запнулся, подбирая слова, — который так неожиданно стал моим хозяином.

— Понимаю, — кивнул я. — Но подумайте вот о чём: если вы поможете нам, то, возможно, сумеете смягчить последствия для себя. Франция и Россия не враги. И кто знает, может быть, однажды мы станем союзниками.

Маркиз усмехнулся, но в его глазах мелькнуло что-то вроде интереса.

— Союзники… — повторил он. — В политике нет ничего невозможного. Но и нет ничего более хрупкого, чем союзы.

Я не стал спорить. В его словах была доля истины. Политика — это всегда игра на грани, где сегодняшние друзья завтра могут стать врагами, а враги — неожиданными союзниками.

Ветер крепчал, наполняя паруса. Корабль уверенно шёл на север, к родным берегам. Крым — это Россия. Не отдам. Пусть не рационально, большое логистическое плечо, дорого. Но есть с мире и место для эмоциональных решений. Это мое! Это принадлежит России!

Глава 15

Очаков. Москва.

Конец ноября — начало декабря 1683 года.

Ветер по морю гуляет и кораблик подгоняет, он бежит себе в волнах, на раздутых парусах. Делает это, словно играя с бескрайней водной стихией… Так, что я точно понял за это плавание — морские путешествия решительно не моё призвание. Судя по всему, многие разделяют такую точку зрения.

Не то, чтобы я ходил по палубе зелёный от морской болезни, выглядел я куда лучше, чем большинство тех солдат и казаков, которые едва держались на ногах, свесившись через борт линкора. Даже бойцы из моего отряда, сейчас находившиеся на галере, выглядели не лучшим образом — их лица были бледны, а движения неуверенные.

Я даже хоть бы раз в день, но ел. Другие… Полгода подобного плавания и вместо чудо-богатырей в своем распоряжении я получу сдохликов-худощавликов. Похудели бы все жутко.

Я стоял на капитанском мостике и смотрел в зрительную трубу. Периодически так делаю, чтобы не потерять из виду галеру. Сложно идти, когда одно судно — парусник, а другое — гребное, с очень скудным и не функциональным парусным оснащением в два косых паруса.

Решение подцепить галеру к линейному кораблю оказалось в целом удачным, хотя поначалу оно и казалось обременительным. Да, какое-то время галера была серьёзным балластом для парусника. Тащить её из порта было непросто, но выгода перевешивала неудобства. И виной тому была не столько военная необходимость, сколько банальная жадность — та самая «жаба», что душила при виде горящих в порту кораблей, среди которых было немало торговых. Ведь все грузы могли быть моими.

Галера, как выяснилось, была доверху набита ценнейшим грузом. Всё подтверждало первоначальные догадки: со всех уголков Османской империи в Константинополь стекались ресурсы, которые великое государство концентрировало для продолжения войны. И… галера стала исключением.

Однако, если подсчитать, уничтожение даже части этих кораблей означало, что как минимум на одну дивизию турок теперь не хватит провианта, вооружения и прочих жизненно необходимых на войне припасов. А это уже серьёзнейший урон, особенно если учесть, что мы не только пожгли корабли, но и закидали бомбами несколько складов. И янычар побили изрядно…

А какой психологический, репутационный, идеологический удар? И это ведь очень важно, особенно для восточных монархий. Что? С нашим правителем можно себя вот так вести? Слабый! Ату его!

Линейный корабль Первого ранга — девяностопушечный Адмирабль — был относительно свежим линкором французской постройки. Не так давно портом его приписки стал Тулон. Кораблю только три года.

Удалось выяснить ещё одну любопытную деталь: хотя в порту Константинополя находился лишь один французский линейный корабль, два фрегата с белыми флагами уже отправились через проливы в Эгейское море, их задачей было встретить и сопроводить несколько грузовых кораблей.

И вот что примечательно: торговыми были, якобы, не французские суда. Французские корабли доставляли грузы на юг Пелопоннеса, возможно, в Афины. Капитан корабля не знал точных деталей, но схема была ясна: там, на юге, турецкие торговые суда — а на самом деле бывшие французские, но уже под турецкими флагами — забирали эти грузы и везли в Константинополь.

Выходило, что французский флот, казалось бы, курсировал вдоль побережья Османской империи, угрожая османам. Мол, христианская страна, нейтральная, но готовая в любой момент начать боевые действия против турок. Но…

Но истинные цели французов были совершенно иными. Франко-турецкий союз уже существует. Но не на бумаге, даже никак официально не оформленный. Выгодно нынче для французской монархии торговать военными товарами за дорого. Так что это не американское изобретение — торговать со всеми сторонами конфликта во время войны.

Я с нетерпением ждал момента, когда смогу доложить всю эту информацию Боярской Думе и государю. Это меняло расклад куда сильнее, чем если бы мы просто нашли контрабанду. По сути, речь шла не о контрабанде, а о целенаправленных поставках от одного государства — условно нейтрального — другому, воюющему. И номенклатура грузов не оставляла сомнений: это были не товары двойного назначения вроде канатов, гвоздей или металла, пригодного и для мирных, и для военных нужд. Нет, это были самые настоящие военные грузы.

— Как вы считаете, маркиз, — обратился я к капитану, пока ещё командовавшему, пока еще Адмираблем, но скоро произойдет смена имени корабля. — Насколько вероятно, что Франция, ваша родина, начнёт военные действия против Священной Римской империи или, скажем, Голландии?

Де Ленье не спешил с ответом. Я никак не мог понять, что творится в голове этого человека. Он вёл себя так, словно не совершил никакого предательства, — будто до сих пор был верноподданным французского короля и исполнял его приказы. В какой‑то момент я даже засомневался: а не знали ли французы о моей атаке на стамбульский порт? Не ждали ли они её? А то как-то буднично.

Но нет, конечно. Чтобы провести операцию такого масштаба, подсунуть нам корабль, нужно учесть слишком много факторов и иметь осведомителей в самом ближнем моём круге, а это было попросту немыслимо. По крайней мере, для того уровня шпионских игр, что существовали в нынешнем времени.

Да и зачем? Что бы что? Иметь повод для войны с Россией? Так для этого нужен хотя бы конфликт интересов.

— Я не знаю, нападёт ли мой великий король на Священную Римскую империю, — наконец ответил капитан. — Но лучшего момента, чтобы поквитаться с имперцами, у Франции может и не случиться более никогда.

Вот и я о том же… В иной реальности отбились от османов под Веной, начали победоносное наступление. Поляки были не разгромлены и верными союзниками австрийских Габсбургов. Ну и Голландия вступила в войну на стороне австрийцев.

А сейчас? Австрия разгромлена, вон и поставки османов от французов идут. Что им стоит договориться, и французскому королю захочется условный Ганновер, Баварию, а османам отдаст Саксонию, Богемию… Пруссии еще чего-то может перепасть. Нереально? А вот мне из этого времени такой сценарий не кажется фантазией.

Мы сидели на капитанском мостике. Сюда нам принесли стол и поставили стулья. Французский кок вместе с моим поваром колдовали над каким‑то изысканным блюдом. Судя по ароматам, это будет что‑то рыбное. Я, признаться, не возражал даже против черноморской камбалы — её наловили вдоволь с галеры. Приесться рыба не успела, а вот соленое мясо… Смотреть на него не могу.

За столом были только мы с французом. Косой нынче был занят крайне важным делом: скрупулёзно пересчитывал те доли от трофеев, что достанутся ему и его отряду. Глеб же находился на галере и руководил ею, стараясь не отставать от парусного линейного корабля. Впрочем, галерные гребцы могли бы выдать и куда большую скорость, будь у них воля.

Между тем галеру мы взяли вместе с гребцами. Пока они все еще рабы. Но когда галера окончательно сменит порт приписки, мы отпустим их.

Почти все рабы находились на борту в момент атаки — судно только прибыло в порт Константинополя и ещё не успело разгрузиться. Так что мы захватили её с грузом, причём, весьма существенным. На сей раз это не были оружие или иные военные товары, на галере везли ткани. Парча и шелка, расшитые золотом и серебром, поражали своим качеством. В небольших ящичках лежали золотые и серебряные пуговицы, застёжки и фибулы из драгоценных металлов, а также более простые, бронзовые и медные.

Для меня этот груз представлял немалую ценность: я понимал, что в Москве подобные вещи можно продать в два раза дороже, чем в Константинополе. На борту галеры лежало практически целое состояние, а уж куда вложить вырученные деньги, я найду без труда.

Или… была у меня мысль открыть полноценную швейную фабрику, она же и прядильная, с использованием станков, ткацкая. Должно быть прибыльно. И вот этот груз станет первым, из которого будут сшиты женские платья, ну и мужские тоже. Это же важно и потому, что я через фабрику смогу контролировать моду, не опускать ее в исключительно французскую. А что-то свое, самобытное оставлять. Как поляки, к примеру.

— Земля! Вижу две галеры, уходящие от нас в сторону берега! — донёсся крик наблюдателя из «вороньего гнезда».

— Как я и говорил вам, господин Стрельчин, к полудню мы будем в Очакове, — усмехнулся француз. — Вы уверены, что этот город‑крепость теперь русский?

— Уверен, — ответил я. — Вы бы обратили внимание на флаг на тех двух галерах, что уходили от от нас. Андреевский флаг. Это будет общим символом для всего Русского флота.

— Вы еще прочно не вышли в моря, — усмехнулся маркиз.

— Да? А не на русском ли корабле мы прибыли в русский Очаков? — сказал я, а у капитана пропало настроение напрочь.

При этом капитан, без сомнения, знал своё дело — корабль шёл чётко по курсу. Вряд ли бы его поставили командовать целым линейным кораблём, да ещё и Первого ранга, если бы он не обладал достаточным мастерством. Этот Адмирабль, по сути, был гордостью Франции, а не просто судном. Может один из самых молодых кораблей королевского флота.

Однако духа и силы характера у капитана всё‑таки было маловато. В ином случае он дал бы отпор, не позволил бы так легко захватить линейный корабль. Ведь стоило нам завязнуть в бою прямо на корабле, а команде закрыться на нижней палубе, как ситуация приобрела бы для нас крайне угрожающий характер.

Осталась бы только галера, на которую мы просто не вместились бы все. Пришлось бы выбирать: либо прорываться вперёд, на корабле теряя драгоценное время (и тогда турки успели бы собраться с силами и атаковать нас), либо пересаживаться на галеру неполным составом, оставив не менее сотни человек прикрывать отход и, по сути, обрекая их на гибель в порту.

Впрочем, к этим выводам мы пришли уже после разбора всей операции. Мы всегда разбирали свои действия в мельчайших подробностях: писари записывали каждое мнение, каждое сказанное слово. Позже мы перечитывали эти записи и делали выводы. Я твёрдо убеждён: без такой штабной аналитической работы невозможно двигаться вперёд, совершенствуя тактику и оперативную деятельность.

Похулиганил… А потом, как только сошел с трапа, тут же меня сопроводили к генерал-фельдмаршалу. Впрочем, я и сам был рад, что застал Ромодановского и был готов бежать к нему, как к отцу родному. Соскучился по России, спасу нет.

— Генерал‑майор, потрудитесь объяснить, что здесь происходит! — потребовал Григорий Григорьевич Ромодановский, глядя на меня с явным недоумением.

— Господин генерал‑фельдмаршал, генерал‑майор, выполнив возложенные задачи и милостиво испросив разрешение у османского султана забрать корабль, перевозивший оружие из Франции, прибыл в ваше распоряжение! — отчеканил я с преувеличенной почтительностью.

Сам не знаю, что на меня нашло, почему я вдруг решил похулиганить. Должно быть, родные берега вскружили мне голову. Ведь теперь я осознавал, что почти в России. Да, впереди ещё предстояло преодолеть Дикое Поле, где могли подстерегать отряды степняков — разбойников, промышлявших в степи, — но это уже была законная русская территория.

Нерациональное чувство дома после долгого пребывания на чужбине опьяняло. Я предвкушал встречу с родными — с двумя моими сыновьями, с красавицей‑женой, по которой успел соскучиться неимоверно, несмотря на все свои прегрешения…

И всё это — даже ставшая уже родной усадьба, её тенистые аллеи, скрипучие ступени, запах старых книг в библиотеке — всё это манило меня к себе, звало, словно бы отголоском я слышал этот зов, находясь и в Вене, и рядом со столицей Австрии. Мысли о доме не покидали меня ни на миг, даже посреди дипломатических интриг и военных советов.

Так что, когда мы прибыли к Очакову, я не сдержался и приказал дать залп холостыми. Грохот орудий разнёсся над водой, эхом отразившись от крепостных стен. Напугал всех в крепости.

— Ты разумение имеешь, отрок, что всполошил весь город⁈ И что мы могли стрелять из пушек по кораблю и потопить его! — кричал на меня Григорий Григорьевич, его лицо побагровело от гнева. — Зачем стрелял в сторону крепости? И так сидим здесь, ждём, когда придёт турецкий фрегат, который обстреливал нас давеча!

— Прошу простить меня, ваше высокопревосходительство, виноват, — склонил я голову в поклоне. — Исправлюсь. Нынче фрегат вам нипочём. Если только получится управлять такой махиной, что я добыл для России, — всё ещё лихо говорил я, не в силах скрыть гордость за свой трофей.

Ромодановский выдохнул, совершенно другими глазами посмотрел на меня. Так, как может смотреть отец на своего сына, который впервые доказал, что достоин его уважения. На мгновение мне показалось, что скупая мужская слеза вот-вот потечёт по его щеке. Но нет, до этого не дошло — нужное количество влаги так и не собралось, чтобы капелька начала своё путешествие из глаз вниз, к нечёсаной бороде русского фельдмаршала.

Запустил себя несколько Григорий Григорьевич. Не перед кем тут, что ли, красоваться? Хотя бы одежду и бороду привести в порядок! Борода — главный атрибут любого мужчины, по которому можно даже определять социальное положение: ухоженная — признак достатка и уважения, всклокоченная — небрежности или даже упадка. Но русскому фельдмаршалу и не скажешь нынче однозначно.

— Пойдем, отобедаем. Вдвоём только. Никого более не приглашаю, — произнёс фельдмаршал уже спокойнее. — Расскажешь мне сам, как дела обстоят, что делали, какие доклады намереваешься отправлять в Москву нынче же. Я токмо по одному твоему письму отправил на помощь тридцать пять тысяч солдат и офицеров. Так что считаю, что вправе спрашивать тебя, — грозно, но всё ещё по-отечески, говорил Ромодановский.

Действительно, я не ощущал, что передо мной стоит мой командир. Скорее, я чувствовал, что это какой-то патриарх семейства, перед которым я, как младший член рода, должен отчитаться за проделанную работу. Хотя, конечно же, всё было не так просто. И считать Ромодановского своим родственником — это даже может быть и опасно. Нет у меня родственников, кроме тех, кто, действительно, мне по крови родич.

Очень скоро мы закончили обед, но разговор затянулся надолго. Более того, мы уже не столько не ели, а лишь вызывали по одному своих людей для докладов, иногда перекусывая пирожками. Нужно моего повара научить вот такие пирожки делать. Или нет… А то быстро стану поправляться, как Григорий Григорьевич.

С моей стороны делал доклад даже Александр Данилович Меньшиков — юноша с живым умом и проницательным взглядом. И так он лихо «отплясывал», был таким убедительным.

— Отдай мне такого! — после того как Александр Данилович, этот подросток, вышел из кабинета русского главнокомандующего, у фельдмаршала прямо загорелись глаза. — В такие годы и такой смышлёный! Отдай мне его!

Да, сама простота — что я вот так вот возьму и отдам Алексашку, в которого вкладываю уже не только знания, но и, наверное, частичку своей души. Нет, Сашка останется при мне. Но отговорки, чтобы не обидеть фельдмаршала, у меня имелись в наличии.

— Не серчай, батюшка Григорий Григорьевич, но готовлю сего отрока во служение государю нашему Петру Алексеевичу. И не прошёл он ещё ту науку, дабы стать помощником и писарем при его величестве, — сказал я, тщательно подбирая слова.

— Вот как? — заинтересованно спросил Рамадановский, и в этот раз обращение «батюшка» сработало.

Раньше на Григория Григорьевича оно действовало исправно, заставляя его теряться и становиться более мягким и податливым для принятия нужных мне решений. Ясно понял генерал-фельдмаршал, что такой ушлый парнишка, как Александр Данилович, да ещё и обучающийся наукам рядом с Петром, — это будет большой человек в будущем.

Так что, с одной стороны, я, конечно же, вежливо и, казалось бы, вынужденно отказал Ромодановскому в том, чтобы передать ему Меньшикова. Но с другой же стороны, не получилось ли так, что вокруг юного Александра в ближайшее время могут начаться какие-то игры? А он, пусть и кажется верным и надёжным, хотя и вороватым и несколько заносчивым молодым человеком, — кто его знает, не получится ли предательство с его стороны?

— Григорий Григорьевич, ты бы послал к Великому обозу тысяч пять ратных на конях, — предложил я, меняя тему. — Там, конечно, многие из моего корпуса, но так будет проще. Долю, конечно же, в обозе тебе передадим, рад будешь. Может, богаче самого Матвеева и не станешь в один раз, но уж точно одним из богатейших людей будешь, — добавил я, чтобы простимулировать деятельность Ромодановского.

И на самом деле была такая традиция — выделять своему командиру долю из всего взятого. Не сказать, что это было обязательно, но мне же нужно сохранить ещё и хорошие отношения с Ромодановским, со всем его кланом.

Есть такое правило: «не подмажешь — не поедешь». И нет, я сейчас не столько про коррупцию говорю, сколько про то, что если не задобрить кого-то из власть имущих, то можно в итоге получить такие проблемы для себя, что возникнет опасность потерять всё и сразу. Это же и в дружбе так и во всем.

Я не настолько глуп, чтобы не понимать: моё триумфальное возвращение в Москву будет сопровождаться не только завистью, но и вполне откровенным объединением сил против меня. И тут нужно сразу думать о том, чтобы, с одной стороны, подмазаться к Матвеевым, с другой — заручиться поддержкой Ромодановских. Ну да, впрочем, и хватит. Не будет больше той серьёзной силы, которая могла бы свалить меня.

Так что всё я предусмотрел. И везу немало подарков — даже прямо сейчас, в ущерб всему остальному, что думал подарить многим власть имущим в России. Ну и, конечно же, особые подарки вёз Петру.

В Очакове я пробыл всего три дня — и то лишь для того, чтобы найти нужное количество лошадей, купить их, между прочим, а не просто взять из казённых запасов. И уже потом отправиться, сопровождая немалый обоз в сторону Харькова.

Это было одно из условий Ромодановского — чтобы я сопроводил обоз. Ну а куда мне деваться? Да и зачем отказываться, если дело-то благое, да и определённую долю я в таком мероприятии тоже получал.

Тем более, что и свои грузы, те, что были взяты на линейном корабле и на галере, я так же вез. И немного оставалось моего в Крыму, на Перекопе. Вот… увеличил обоз Ромодановского вдвое. А вышло, словно бы ему одолжение, услугу, делаю. Будет должным…

Однако до самого Харькова обоз я не довёз. Встретились казацкие разъезды, да и на месте строящейся крепости — в том районе, где в иной реальности был Днепропетровск, — было немало и казаков, и русских солдат.

Что выходит? И без меня есть те, кто понимает, насколько же важно иметь базы в Диком Поле и уже строиться. Конечно, я не думаю, что никто, кроме меня не может ничего… Нет, и это радует. Импульс только нужно давать, ну или как это в некоторых кругах называется «волшебного пенделя».

Так что можно было считать, что обоз находился в безопасности. А я, уже отделившись, с почти что тремястами пятьюдесятью лучшими воинами, спешно отправился в Москву. От Харькова за пять дней всего добрался до Первопрестольной.

Может быть, мне показалось. Может, я хотел это увидеть, потому и нарисовал у себя в голове определённую картину, поверил в неё. Но словно бы я возвращался в несколько другую Москву.

Вот проехала карета — вполне обычное дело и в допетровские времена. Но только сзади у этой кареты стояли лакеи, которые были одеты, может быть, не совсем по европейским лекалам, но уж точно не по исключительно русским канонам. Достаточно было даже несколько укоротить кафтаны, сделать на них манжеты, воротники, практически превращая уже в камзолы. Штаны слегка заужены, но вроде бы, как и не откровенные лосины.

И мне очень понравилось то, что я увидел. Из таких мелочей складывается очень серьёзное общее впечатление. Нужны изменения. Вот, например, если не всю культуру перенимать у европейцев, если не делать исключительно так, как это у них, а иметь собственный взгляд на вещи — может, это и есть правильный путь?

На въезде в Москву нас никто не встречал. Хотя я слал вперёд себя и отчёты, и уже готовые доклады. Нужно было создать определённую почву для того, чтобы ко времени моего приезда здесь уже были в курсе многих событий. Посылал я и жене весточку, и матушке своей…

Мы уже въезжали ближе к центру Москвы, когда навстречу нам выехал отряд — человек пятьдесят, конных.

— Генерал-майор, — обратился ко мне командир этого отряда, — следуйте за мной. А ваши люди останутся здесь.

— Объяснитесь, ротмистр! — требовал я, чувствуя, как внутри нарастает тревога. — Это похоже на арест.

— Так и есть, господин генерал-майор, — ответил он невозмутимо.

Забавно встречает меня Родина… Хотя, навряд ли политическую борьбу отдельных товарищей следует воспринимать как отношение Отечества ко мне.

«И кто же решил против меня играть?» — мелькнула тревожная мысль.

От автора:

Скучали по космическим просторам? Думал, космофант умер? Новая история от Евгения Капба: далекие планеты, легионы людей на службе инопланетян, лихие приключения! https://author.today/reader/534114

Глава 16

Москва.

3 декабря 1683 года.

Меня сопровождали в Кремль. Дороги чуть припорожил снег, но в целом оставалось впечатление, что погода еще не зимняя, даже с учетом того, что я прибыл с югов.

То, что не конвоировали, не забрали оружие, не обращались, как с арестантом, — уже несколько обнадёживало. А еще в Кремле не использовали темницы поле Стрелецкого бунта. Новая временная тюрьма — или, как в будущем это могли бы назвать, камеры предварительного заключения — находилась в Китай‑городе. Если меня ведут не туда, то либо сочли весьма важным и уважаемым пленником и будут держать в темнице Кремля, либо всё‑таки предстоит разговор.

Конечно же, я склонялся к тому, что со мной очень хотят поговорить. И не ошибся в своих догадках.

Проехав через Спасские ворота, конный отряд будто бы рассеялся — рядом со мной остались лишь два сопровождающих.

— Ну и кто таким образом хочет со мной разговор иметь? — спросил я у того самого ротмистра, который занимался чуть ли не моим арестом.

— Прошу, прости меня, но с тобой, генерал, бояре говорить желают. И не со зла я всё делаю. Знай, что после того, что ты совершил там, на Туречине, в Крыму, в Москве великую силу можешь приобрести. Даже битые стрельцы и те нынче о тебе разговоры ведут, — сказал ротмистр.

Да… Вот она, обратная сторона славы. И обратная сторона тех эксцентричных поступков, что я совершил. Вот если бы не удалось разгромить турок под Веной, если бы не получилось привести в Москву огромные обозы с множеством трофеев… Тогда я стал бы величайшим глупцом — и получил бы не любовь народа и служивого сословия, а порицание и насмешки. По лезвию же ходил… А от любви о ненависти у полководцев только одна, может и незначительная, оплошность.

И это ведь они ещё не знают о том, что я учинил в стамбульском порту и что взял в качестве трофея корабль, какого на Руси ещё долго могло бы не появиться.

На Красном крыльце ротмистр передал меня какому‑то стряпчему — лицо его я видел, но никогда даже не удосужился узнать имени. «Или уже стоит рябчиков называть лакеями? Камердинерами? — мелькнуло у меня. — Кстати, я против некоторых переименований. Почему бы в России не оставить стряпчего, зачем обязательно быть камердинеру?»

Безмолвно, лишь рукой указывая направление, меня провели в уже знакомую комнату. Здесь, год назад, во время Стрелецкого бунта, находился своего рода штаб противодействия взбунтовавшимся стрельцам. Комната будто бы и построена для тайных встреч. В конце коридора, за углом, достаточно большая, не притягательная в убранстве.

Массивная дубовая дверь отворилась, и я сразу же увидел троих человек, сидящих за столом.

— Здрав будьте, бояре, — сказал я и поклонился.

Не раболепно, не согнув спину, — лишь слегка обозначил поклон. Но и этот мой жест был оценён.

За столом сидели трое: Артамон Сергеевич Матвеев (а кто же сомневался!), Лев Андреевич Нарышкин (вот его видеть в этой компании было несколько странно) и один из Ромодановских — Фёдор Юрьевич.

Некоторое время буравили друг-друга взглядами. Я был в меньшинстве, но не сдался, не отвернулся.

— Ну, как считаешь, дорос ли ты до того, чтобы сесть за этот стол? — с явным подвохом спросил меня Матвеев.

— На Руси сложно добиться того, чтобы сесть за стол со знатными людьми. Но ведь бывают исключения, верно, Артамон Сергеевич? — парировал я, делая весьма колкий намёк на его происхождение.

Ромодановский посмотрел на меня, потом на Артамона Сергеевича. По всей видимости, эмоции слишком бурлили у него внутри — он не смог сдержать ухмылки. Ведь Федор Юрьевич в этой компании был самым родовитым, если, конечно, меряться происхождением.

— Я дозволил тебе присесть с нами, дабы было легче говорить и чтобы ты понимал: от нашего дозволения немало чего зависит, — произнёс Матвеев.

А вот тут мне показалось, что у меня слишком мало вводных данных. Зачем вообще было встречаться со мной в таком тайном режиме? Зачем пытаться поставить меня на место или даже унизить? И при чём здесь Пётр Алексеевич и, возможно, другие бояре?

— Ты, Егор Иванович, не думай, что мы позвали тебя со злом…

— Это был арест, — жёстко перебил я, последовав предложению присесть.

Тут же слуга налил мне в серебряный кубок вина. Я сделал лишь вид, что пью, — на самом деле опасался этого делать. Мало ли, вдруг меня захотели таким примитивным образом отравить. Нужно быть на чеку. Вон, Скопина-Шуйского отравили, когда он был на пике популярности и должен был вот-вот вывести Русь из Смуты.

Бояре переглянулись. Было видно, что готовы обострять и мой ответ им не понравился. Но… Они хотели разговора. Иначе уже попробовали бы прогнать с красными словцами вдогонку. И это то важное, что своим ответом смог выяснить я.

— Давай по порядку, Егор Иванович… Вижу я, что можешь взрасти в новые высоты. Стрельцы твоё имя кричат, новые служилые полки лишь о тебе говорят. Купечество московское так уж дела имеет со стрелецкой гильдией… — заговорил Лев Андреевич Нарышкин. — Всех ты обкрутил, да лаской своей опутал. Воно и Софья за тебя, Голицыны в коем разе одну мысль на всех приняли. Государь о тебе лишь говорит.

Я заметил, как Матвеев бросил на него взгляд, побуждая боярина продолжать. По всей видимости, Матвеев продвигал Льва Андреевича как свою креатуру и помощника. А это означало, что Артамон Сергеевич отнюдь не всесильный первый боярин. А еще, ну не с руки было такие откровения в мою сторону отвешивать ни Матвееву, ни Ромодановскому.

— Что от меня вы хотите, бояре? Чтобы я оставил свои дела и перестал их делать? Или ты, Артамон Сергеевич, ни в одном деле со мной не стоишь? — обратился я к Матвееву, потом посмотрел на Ромодановского. — А ты, Фёдор Юрьевич, разве ни в одном деле со мной? Кто подсказал тебе про ульи твои? А ты нынче имеешь на них немало серебра. И потому мёд, что ты производишь, лишь со моим и может сравниться. Так что, бояре, вам мешает быть рядом со мной? Славы и вести за собой толпу бунтовщиков мне не нужно. Я супротив них воевал.

— Давай, Егор, поведаю тебе, как на духу, — начал Матвеев, оглядев своих товарищей. — Государь нынче весьма благосклонен к тебе. Того гляди, в Боярскую думу позовёт. Графа вот утвердил за тобой… А что это за зверь, так и не понять. И мы не допустим, чтобы ты, словно шептал юному государю нашему, дела складывал по-своему. Тут обчество свое имеется. Одному ну никак. Того не допустим.

— Да мы не стоим супротив многого, что ты уже предложил. Но совет держать со старшими — повинен! — добавил Лев Андреевич, самый молодой из собравшихся за столом, если не считать, конечно, меня.

Предсказуемо… Где‑то даже я был только за подобное. Понимаю суть поговорки про одного, который в поле не воин.

— Я имею разумение, что государь, пылок, но Богом поцелован, примет нужное решение. Но ни с кем ссориться я не желаю, — сказал я.

— Слыхали мы, что обозы идут не столько в казну, сколько к тебе в усадьбу, — заметил Матвеев.

— Половину от того я отдам Отечеству, но токмо в виде вложений — заводов и устройства мануфактур, — строго заявил я, но поспешил добавить: — Любой из вас может стать держателем паёв в тех заведениях. Если в моих начинаниях будете заодно со мной, то каждому из вас — по десять долей на каждом предприятии.

Могло показаться, что я раскидываюсь своими активами. Вот только есть такое понимание: если присутствующие здесь бояре не будут участвовать в деле промышленного роста России, то и роста этого не будет никогда. Уже потому, что мне не дадут выпячиваться в одиночку. Вот… как локомотив, готов тянут такие груженные вагоны.

А мне денег хватит, если и делиться стану. Даже более того — я уже почитаю себя богатым человеком. Не солить же серебро?

— Ну так уразумел ты, отрок, что негоже поперёк нас идти? — настаивал Матвеев.

— Скажи, боярин, с чего же ты так печёшься обо мне? Неужто государь приготовил мне столь тёплую встречу, что смогу тебя обойти в чём‑либо? — ответил я.

Это могло показаться грубым, но, в конце концов, и они поступали со мной несколько несоразмерно тому весу, который я уже имел в России. И практически арестовали, и «отроком» сейчас меня назвали — а это звучало уже как оскорбление. Дойди дело до иных времён, я бы Матвеева мог и на дуэль вызвать.

— Скажу тебе, что государь тобою доволен. Однако же подали ему нужные бумаги, дабы вразумил, что ты сотворил с французским кораблём. Возжелал, кабы нас в Европе пиратами признали? — продолжал Матвеев.

— Не желаю того, чтобы пираты меня признавали за своего, за европейского, — усмехнувшись, ответил я. — Или каперство на морях уже кто‑то отменил? Я взял французский корабль, который вёз оружие для османов. Стало быть, враги нам французы, если помогают всем, кто убивает православных? Ну и христиан-папистов.

— Эко ты закрутил, — покачал головой Ромодановский.

— Бояре, каждый из вас желает государю нашему добра и отечеству нашему процветания. И я также, — сказал и посмотрел на Матвеева. — Разве гербовый сбор — не моя придумка, коя приносит в казну серебро? А разве не мы нашли серебряные рудники на Урале? Ты жа ведаешь о том.

Ромодановский и Нарышкин синхронно посмотрели на Матвеева. Вот оно — посеянное зерно сомнения. Подумают еще, что Артамон Сергеевич прибрал к своим липким рукам золотые жиры и серебряные рудники.

— Не ведаю о том, — нахмурив брови и посмотрев на меня грозно, сказал Матвеев. — Не вноси смуту, Егорий Иванович. То, что ты плут, каких и при свете дня не сыщешь, уже мы ведаем.

— Может так быть, что письмо до тебя не дошло, но я посылал к тебе гонца, чтобы он поведал о том. И прибыток казне от серебра будет немалый. Не себе забираю рудники, а мог бы и тайком от всех…

И ведь мог бы. На данный момент нет чёткого законодательства о том, что, если кто найдёт золотые жилы или серебряные рудники, то обязан всё передать государству. Более того, мне уже доподлинно было известно, что Строгановы едва ли не собственную монету печатают, а серебряными слитками обладают такими, что порой в казне находится меньше, чем в кошелях у Строгановых.

При этом я Матвееву действительно ещё ничего не говорил, о том, что жилы найдены. Я узнал сам лишь перед самым отъездом на войну — пришли тайные сведения от Антуфьева. Если я досконально знаю, в каком районе искать, то по ряду признаков можно обнаружить все серебряные жилы, которые в иной реальности были найдены сыном ныне здравствующего Никиты Антуфьева.

— Про серебро после мне отдельно скажешь, — выдержав взгляды своих союзников, произнёс Матвеев.

Эти слова были восприняты неоднозначно — мол, потом мы с тобой договоримся, заключим сепаратное соглашение по этим рудникам.

— И золото на Урале есть, но больше его в иных местах. И я скажу об этом. Вот только добывать сложно: далеко, да кругом лихие кочевники, — продолжал я. — А ведь ещё в первые часы нашего знакомства, Артамон Сергеевич, я говорил тебе, что могу знать, где серебро и злато хранятся. Когда ты не поверил мне тогда…

Мне удалось перевести разговор, в котором я должен был оправдываться, в русло, где оправдываться пришлось уже другим. Однако действительно нужно было чуть сбавить напор. Беда многих людей, которые быстро взлетали в том, что недооценивали других, было опьянение от успехов. И часто падение было неожиданным, громким, болезненным. Примеров в истории слишком много, чтобы относится в вопросы всерьез.

Потому и соглашался, делился всем: и властью и материальными ресурсами.

— Ни одно великое дело не обойдётся без того, как бы вы его ни учредили. Но прошу вас, чтобы согласования эти были быстрыми. Вот ты, боярин Матвеев, и поныне табель о рангах не согласовал. А там — устройство Отечества нашего на долгие века вперёд, — говорил я.

— А ну погодь, Егор Иванович, — Матвеев мотнул головой, будто бы прогоняя наваждение. — Ты меня перепутал: это мы с тебя спрашиваем, а не ты с нас.

— Так кто бы с кого ни спрашивал, боярин, но дело для Отечества нашего делать нужно — и быстрее. А что до французов, так с ними можно поговорить так, что они и думать забудут, что французский корабль у нас. Напротив, могут обвинить ещё турок, что захватили французский линейный корабль. Ну и у нас тогда останется по правде и чести трофей. В ином положении Франция оказывается предательницей всего христианского мира, — сказал я.

Присутствующие погладили бороды. Правда, у всех они были коротко стрижены, а у Льва Андреевича Нарышкина так и вовсе скорее была не борода, а двухнедельная щетина. Может, это такой переходный период — к тому, чтобы начать брить бороды? Но бороды стрегут, а от устоявшихся привычек отказаться может и сложнее, чем от растительности на лице.

Между прочим, у меня борода брита, а лихие усы я только-только начал отращивать. Посчитал, что мужчине без растительности на лице вовсе нельзя. Может, на меня таким образом влияет нынешнее время? Всегда раньше брился и не помышлял об усах или бороде.

Помолчали. Ещё помолчали. Потом Матвеев приказал, чтобы принесли еды. Поели практически в тишине. И это начало меня уже во многом напрягать. Такое ощущение, что мы либо кого-то ждём, либо я просто теряю время, находясь в этой компании. Ведь все слова сказаны — их оставалось только осмыслить.

— Я передам все те новшества, что мною предлагаются, а вы уж, бояре, смотрите, что и как можно сделать. Государю об этом пока говорить не буду. Вот когда вы одобрение своё выскажете, вот тогда позвольте мне сказать государю, что совместно с вами, но никак не сам лично, были разработаны такие проекты законов. Долю вам в заводах обязательно выделю — своими деньгами можете также вложиться. А кто хочет, тому подскажу, как мёд производить, как скотину приумножить пуще прежнего и быстро… Многое скажу. Ну а вы перестанете меня, как щенка того, отлавливать на въезде в город, а после допрашивать, словно татя, а не генерала русской армии, — в итоге выдал я.

Тут же дверь отворилась, и грозной поступью, нахмурив брови, громко стуча посохом по выложенному камнем полу, вошёл…

— Владыко, заждались тебя. Вот, уже и отпускать сего отрока намеревались, — сказал Матвеев, первым встал и поцеловал руку…

Это был Иосафат, епископ Казанский и Болгарский. С ним, правда, не так чтобы и откровенно близко, но пришлось познакомиться во время моих действий против патриарха Иоакима.

— Владыко, — и я приложился к руке нового русского патриарха.

Не так давно, может только месяц назад и состоялись выборы патриарха.

— Вот, решил на тебя посмотреть, да прознать, чему и как учить государя ты собираешься. Ждёт царственный отрок прихода своего славного учителя. Готовится к урокам новым — как бы ты рассказал, как супостатов и сарацинов бивал, — пробасил патриарх всея Руси. — И что ты вложишь в светлую главу государеву, с того и православный люд опосля жить станет. Потому то и желаю я узнать.

Ясно, почему встреча задерживалась. Появилась новая политическая фигура на русском Олимпе — патриарх Иосафат. Правда, старый он человек, и что-то я не помню, чтобы был в реальности сильно уж приближён к царю Петру. Но коронацию проводил именно Иосафат.

— Владыка, как только свечусь с государем, тотчас же направлюсь к тебе, благословение испросить, — намекнул я на то, что не стоило бы нам сейчас разговаривать.

— На службу жду тебя, отрок. Приходи исповедоваться в воскресенье — вот и поговорим, что да как. А к государю ты езжай, а то ненароком сорвётся царь наш к тебе ехать. Уже прознал, никак иначе, что ты здесь, — сказал владыко.

Я встал, поклонился всем присутствующим. Замечательный повод, чтобы уйти из такого славного общества — и не нужно подобный шанс терять.

Может быть, лишь чуть медленнее пули, выпущенной из русской винтовки, я вылетел из Кремля. Всё, что нужно, тут было сказано. Я ни от чего не отказался. Теперь пускай думают: стоит ли меня втаптывать в грязь и начинать со мной воевать или лучше подружиться — и тогда получить определённые выгоды, как финансовые, так и в качестве моей поддержки.

А вот то, что лично ко мне навстречу приезжает сам патриарх, что бояре собираются только для того, чтобы посмотреть в очи мои ясные, — это серьёзнейший знак к тому, что я, похоже, становлюсь виднейшим человеком на Руси. И, наверное, это опасно и рановато для меня.

Для того чтобы я стал действительно сильнейшей политической персоной, нужно, чтобы государь, которому я буду верно служить и который будет ко мне благоволить, тоже крепко стоял на ногах.

Я нахлёстывал своего коня, стараясь выжать из животного максимальную скорость. Однако жеребец не хотел идти быстро. Накормили его досыта в кремлёвских конюшнях — тут бы поспать, а его вновь куда-то гонят. Мне казалось, что я чувствую настроение своего коня. Или не совсем моего… Ибо мой главный друг и помощник ещё должен ехать в великом обозе, который отстаёт от меня не меньше чем на две недели — и это при хорошем стечении обстоятельств.

Да, как бы ни хотелось мне рвануть домой, но я летел к царю. При этом наполнялся надеждой, что лечь спать сегодня мне удастся уже на семейном ложе. И от этого аж будоражила кровь — как же я соскучился по своей ненаглядной!

Интересно, а у всех мужчин, когда они чувствуют вину за измену, просыпается такое острое желание быть рядом с поистине любимой женщиной, со своей женой? Или это какие‑то психологические отклонения?

— Стой! Посторонись! Государь изволит ехать! — впереди меня вдруг возникли воины.

Они скакали на своих лошадях, крутили трещотками, привлекая к себе особое внимание, словно бы включили сирену.

— Государю передайте, что к нему на встречу спешит генерал‑майор Стрельчин! — выкрикнул я.

Тут же один из конных резко развернулся и, явно избыточно сильно ударив коня в бока, телохранитель Петра Алексеевича рванул в сторону приближающейся кареты.

Скоро я увидел, как государь на скаку открыл дверцу кареты, выпрыгнул из неё, удержался даже на ногах и побежал в мою сторону. Это было что‑то невероятное, непонятное — оттого, наверное, я не сразу сообразил и некоторое время оставался в седле. Но затем тоже спрыгнул и побежал навстречу своему монарху.

У парня был явный порыв. Он и без того эмоциональный человек, а в подростковом возрасте, наверное, гормоны бурлят так, что нужно всё‑таки получше присматривать за Петром Алексеевичем, чтобы не учудил чего. Ведь относительно иной реальности в этом мире у него уже сейчас реальная власть — оттого может учудить этакое…

А ещё я заметил, что некая малолетняя курва вылезла следом за государем из кареты. Я тут же узнал в этом змие хитром Александра Даниловича Меншикова. Он был со мной, когда подъехал ротмистр и увёз меня на встречу с боярами. Должно быть, решил, что следует быстро сообщить царю о моём прибытии в Москву — чтобы Пётр Алексеевич незамедлительно отправился меня «спасать».

А еще… Засветиться перед царем, показать себя… Курва и есть… Может проще прибить?

И вот как получается у Алексашки: он делает что‑то такое, за что хочется его одновременно и выпороть, и расцеловать. Удивительная личность! Пока, если уж признаться как на духу, после Петра Алексеевича именно Меншиков меня больше всего и удивляет в этом времени.

— Генерал! Славный герой приехал! — с такими возгласами, распахнув руки, ко мне устремился заметно подросший Пётр Алексеевич.

Он уже был, наверное, даже чуть выше меня. В плечах, может, всё ещё узковат, но видно, что атлетические упражнения царю идут на пользу. Такой боец растёт, что не приведи Господь, если кто‑нибудь из европейских монархов захочет с ним в силе и удали сравниться.

Пётр схватил меня за плечи, встряхнул с неподдельной радостью:

— Ну, рассказывай! Всё рассказывай! Как там турки? Как французы? Что за корабль ты взял? Говорят, невиданной красоты и ажно на сто пушек! А обозы твои — слышал, что трофеев столько, что казна за год не пересчитает!

Я невольно улыбнулся — юношеский пыл государя был заразителен.

— Всё так, государь, — ответил я.

— Едем к Лефорту! Ты ведаешь оного. Едем…

Упустил я царя… К Лефорту…

От автора:

Бывалый офицер в отставке гибнет и попадает в СССР 80х. Теперь он советский пограничник. Армия, боевое братство, козни иностранных разведок. Большие скидки на всю серию.

Читать здесь: https://author.today/work/393429

Глава 17

Преображенское. Москва.

Декабрь 1683 года

Слава Богу, что государя не было у Франца Лефорта дома, а напротив, Франц Лефорт был у государя. Вот туда мы и направились после столь теплой встречи, в Преображенское.

Это обстоятельство, сколь ни казалось бы незначительным, имело для меня немалое значение. Я уже успел наслушаться шёпотов по углам, еще и до своего отбытия на войну. Мол, царь-де совсем о русских обычаях позабыл, перенял у иноземцев и манеры, и привычки, и даже стол у него теперь не по-нашему накрыт.

Шептались так, не со злом, только чтобы языки почесать. Бунт возможен только когда есть сила в верхах, желающая направить гнев народа для пущей собственной выгоды. Ну или когда имеет место быть вопиющее нарушение старых правил. Такого не было. А то, что все пропало и Русь в беде из-за латинян поганых и немцев — так это же было еще при Алексее Михайловиче, может и раньше.

А многим, если уж быть объективным, и вовсе безразлично, что там царь делает и делает ли что-то вообще. У крестьян посевная и уборочная на уме, у монахов, да и большинства людей — заутренняя молитва и вечерняя. У кого ремесло и нет время на разговоры. Людям — людское, кесарю — кесарево.

Было грешным делом подумать о том, что упустили царя и он уже начинает употреблять не только крепкие напитки, которые в Немецкой слободе были вполне распространены, но и вкусил европейскую пошлость.

Нет, я не против того, чтобы государь знал европейскую культуру — без этого ныне и нельзя: корабли строить, артиллерию налаживать, да и с послами надобно говорить на их языке, хотя бы и в переносном смысле.

Но я против всяких кухарок в его постели. Не для того матушка его, царица Наталья Кирилловна, воспитывала сына в благочестии, чтобы он теперь по чужим постелям шастал. И вовсе складывается ощущение, что Наталья Кирилловна несколько запустила контроль. Нужно посмотреть, не увлеклась ли вдовушка каким могучим богатырем. Словно бы и позабыла о сыне.

Нужно будет обязательно провести урок — и не один, с привлечением духовников, но так, чтобы не давить на Петра Алексеевича, а мягко, исподволь объяснить ему важность женитьбы. Но женитьбы достойной — не по расчёту боярскому, а по совести и разуму. Чтобы жена была опорой, а не соблазном к новым причудам.

И да… нужно бы посмотреть европейскую невесту. А то усиление какого из родов считаю в нынешних условиях — пагубным. Только-только установилось шаткое равновесие политических сил. Если какая партия приблизиться к государю благодаря «своей невесте», паритета сил не будет. Начнется тайная, может и холодная, но война. Никто бы сейчас и не знал бы о Нарышкиных, если бы Наталья вовремя не приглянулась Алексею Михайловичу. Так что нет, не нужно нам баб местных, нам заморских подавай. Но кого? Подумаем, если мои мысли найдут понимание среди бояр.

— За славного генерала, кто прославил Россию! — провозгласил Петр тост.

Да, был пир. Но… Петру Алексеевичу нравился сам факт застолий. Он пил клюквенный морс, не вино. Но во всем ином подражал мужам. Звенел бокалом, притворялся выпившим, пробовал по-взрослому шутить. Нескладно, оттого пошлые шутки выгляди ну очень вульгарными и неуместными. Нужно же знать, о каких пестиках и тычинках шутишь.

Я смотрел на вот это все и понимал. Сколько волка не корми, он все в лес смотрит. Сколько не воспитывай Петра Алексеевича, а можно только уменьшить его загульность и развратность, по сравнению с иной реальностью. Но вот искоренить и сделать царя благочестивым — нельзя. Да и нужно ли, если уж откровенно? Ведь Петр Алексеевич не был бы самим собой и не поставил бы все с ног на голову в России, если бы не эти протесты. Но углы сглаживать нужно, ой как нужно!

— Рассказывай! — потребовал Петр почти сразу, как мы сели за столы.

Пришлось… Хотя, эти посиделки я бы с превеликим удовольствием заменил на домашний уют, объятья с женой, сюсюканье с детьми…

Но, увы, я не так чтобы и принадлежу сам себе. Точнее, конечно, выбор у меня всегда есть. Могу даже уйти со службы и жить оставшуюся жизнь в своем поместье. И мало кто в во всей своей жизни может сделать больше того, что я уже сделал за полтора года. Но я же не такой, я не смогу усидеть без дела и когда знаю, что могу что-то изменять. В этой жизни я еще тот непоседа.

А почему? Потому как имею возможности изменять себя, свое окружение, Россию. И вот это окрыляет, дает силы, заставляет двигаться. Оказывается, что я такой — где можно, там я всегда постараюсь влиять на процессы.

Так что приходится и дальше служить, превозмогать, игнорировать одни свои желания, чтобы реализовывать другие.

— Славно! Ай как славно! Проси, что хошь… Вот шубу даю. Что еще хошь? — выкрикивал Петр.

А мне тут же бросили на колени соболью шубу. Хороша одежа, ничего не скажу. Но шуба… мне бы с пяток заводов, земли десятин так под десять тысяч, можно и больше. Шуба… А ведь учреждены же ордена… И как только я подумал…

— Орден тоже дам, — словно бы отмахнулся государь.

Читает он мои мысли что ли?

— С кораблем твоим решать будем. Читал я… То, что ты написал… Мне боярин Прозоровский прояснил, что сие, то, что французы помогают туркам, может сменить европейский политик. Коли уж и отдадим, но я не решил, желаю ли сего, в накладе не будешь. Твоя добыча. Вот на нее и не посягаю. Но будь останется корабль… то… отдашь державе моей трофей свой, — сказал Пётр Алексеевич.

Он произнёс это с лёгкой усмешкой, но в глазах его мелькнуло что‑то нечитаемое — то ли насмешка, то ли скрытая угроза.

Сказал — и посмотрел на Лефорта, который ему чуть заметно кивнул головой, едва уловимо, почти незаметно для стороннего наблюдателя. «Вот же змеюка поганая, — пронеслось у меня в голове. — Пробрался в моё отсутствие в самое сердце государя, вложил свои мысли в его уста, как будто они его собственные».

Придётся теперь изо всех сил дёргать за рычаги, использовать все методы, при помощи которых я Петра привязываю к себе — и за счёт которых он меня слушает больше остальных. Впрочем, после всех моих приключений вновь привязать к себе государя будет не такой уж большой проблемой.

Достаточно провести несколько уроков, где разобрать действия моего корпуса. Ну и приукрасить свое участие в войне. А разве стоит приукрашать? Наверное и без того там много героического и невиданного доселе.

— А что с обозами? Скоро ли они дойдут? Мне довели, что они вельми богаты и обильны, — не унимался Пётр Алексеевич, — Скоро прибудут наши обозы в Москву? Там и пушки есть разные, и оружия много, и коней — целые табуны. Какую часть оставить тебе, я ещё подумаю. А какой совет дашь, как распорядиться всем этим для пущего роста отечества нашего?

«Вот тебе раз…» — подумал я, едва сдерживая вздох.

А ведь Лефорт даже не попытался скрыть своего удовлетворения от такой постановки вопроса. Его глаза блеснули, губы дрогнули в едва заметной улыбке — он явно предвкушал, как теперь можно будет направлять царские решения в нужное русло.

Злорадствовал, что обозы, кои я уже считал только своими трофеями, государь без сомнения называл своими, ну или государственными. Мда…

Я тоже, было дело, думал, что уже со всеми поделился, начал распределять ещё не прибывшие обозы — в том числе и как долю боярам. А они, обозы, оказывается, вовсе не мои — или, вернее, не только мои. Теперь же государь рассуждает о «части», которую можно оставить себе, словно речь идёт о не добыче с похода, а о ресурсах государства.

Мысли хаотично метались у меня в голове. Сложно отказываться от истинного богатства. Но успокаивал себя тем, что в обозах ну столько много всего, что хватит мне и часть. А еще… Завтра же отправлю своих людей. Золото и серебро будут моими, по большей части уж точно. И этого немало. Еще и ткани себе выпрошу у царя, чтобы открыть швейную мануфактуру.

Но государь ждал моего ответа, нельзя было разочаровывать.

— Что можно из тех богатств, по большей части военных трофеев — то пустить, конечно, государь, на благоустройство Отечества, — собравшись с мыслями, сказал я. — Армия много потребует вложения, это верно. Но не все, государь токмо лишь на войско отдавать. Пора нам строить свои заводы, своё оружие иметь. Неловко нам, когда мы у голландцев покупаем что-то, что могли бы делать сами. Да и деньги, что утекают за границу, лучше бы пустить на обустройство русских мастерских.

— Помню я, — отмахнулся Петр. — Ты уроки таковые мне давал. Так что не объясняй, разумею я зачем заводы нужны нам.

Пиршество затягивалось. Я чувствовал себя откровенно неуютно — несмотря на то, что улыбался, шутил, был в центре внимания. В какой‑то момент даже перехватил внимание царя полностью, не оставляя и толики участия Петра для немцев, которые стали откровенно скучать. Только и метали в мою сторону искры.

Царь‑батюшка пошёл по своим человеческим нуждам — до ветру, как говорили в народе. Я заметил, что Лефорт стоит в углу и курит трубку. «Вот же паразит, — мелькнуло у меня. — При ребёнке курить! Мало того, хорошо, что я ещё успел объяснить государю, будто тот, кто курит, имеет меньше возможностей любить женщин в будущем, чем те, кто не курит. Да и потомство может быть не самым здоровым…»

— Франц, что происходит? — спросил я Лефорта на немецком языке, подходя ближе.

— А что такое? — состроил он недоуменное лицо, но глаза его оставались холодными и расчётливыми.

— Что? А разве мы с тобой не разговаривали раньше? Разве я не предупреждал тебя о том, что молодому царственному телу не нужны ни курение, ни хмельные напитки? — спросил я, глядя ему прямо в глаза. — И ты же не был в свите Петра Алексеевича. Как пролез?

— Ты меня пугаешь? Угрожаешь, генерал‑лейтенант? — приподнял бровь Лефорт, но в голосе его звучала скорее насмешка, чем испуг.

— Я тебя предупреждаю, Франц. Не дам попользоваться государем. Молод он, падок на всякое, но мы должны присмотреть ему то, что достойно, а не то, что под руку попадётся, — смотря прямо в глаза этому немцу, говорил я твёрдо, но негромко, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Я не то чтобы видел в Лефорте своего врага. Если так уж разобраться, то абсолютным врагом, с которым было бы невозможно ни в чём сотрудничать, я видел только бывшего патриарха. А так — соперников много, противников хватает, но, слава Богу, мало тех, кто готов идти до конца. Не иноземные же враги державе нашей.

А Лефорт неплох. Может пригодиться. Он удивительно быстро схватывает все новые тактики, которые появляются у преображенцев и в других полках. Он весьма активный малый, с деловой хваткой — такой, которая в этом времени является скорее исключением, чем правилом. Кстати, именно потому, что Александр Данилович Меншиков обладает этой самой природной предпринимательской жилкой, я во многом и держу его возле себя — и прощаю не такие уж и детские шалости.

— Франц, не хотел бы ты заняться комплектованием иностранного легиона? Но не здесь, под Новгородом? — предложил я, стараясь, чтобы мой тон звучал мирно и доброжелательно. — Даже не надейся на то, что тебе удастся много времени проводить с государем и подкладывать ему девок. Лучше давай займёмся делом, раз уж ты так радеешь за Петра Алексеевича и за Россию. Вот… Новгордский легион из иноземцев. Много нынче из прибывает в Россию. Слобода разрастается, как бы не стала больше Москвы. Так что… Новгород.

— Пусть решает государь, что и с кем ему интересно, — глядя на меня с вызовом, сказал Лефорт. — И нечего меня отсылать по-дальше!

— Что ж, это похвально, — кивнул я. — Когда человек не ценит свою жизнь, это похвально. Но порой смелость граничит с безрассудством и глупостью. Впрочем, абсолютная смелость тогда глупа, когда не просчитаны риски.

В сущности, это была прямая угроза жизни Лефорта — хотя и завуалированная. Но я знал: не побежит он сейчас к Петру Алексеевичу жаловаться, что я пригрозил ему. Не в его интересах выносить сор из избы — да и государь не любит, когда его приближённые грызутся между собой.

Я оглядел зал — музыка играла, вино лилось рекой, бояре смеялись, а иноземные гости переговаривались на своих языках. И в этом вихре веселья, среди блеска и шума рядом со мной царила злость и яркие эмоции брали верх над разумом.

Я отошёл на несколько шагов и услышал:

— Дуэль! Если вы человек чести, то я требую дуэли! — выкрикнул он.

Я стоял спиной к Лефорту, взял некоторую паузу на размышление ну и чтобы не вспылить, а разумом принять вызов. Дуэли сейчас не запрещены. По моему совету я попросил государя не акцентировать на этом внимание, а Боярская дума упустила из виду подобную забаву.

Нет, не потому, что бояре все сплошь слепцы. Просто в России сейчас дуэли не то что немодны — они считаются каким-то сумасшествием, глупостью.

Ну хочешь ты свою честь оборонить? Ну тогда ему в рыльце его пуховое, или по спине нагайкой огрей. Не хочешь сам руки марать — так пошли своих боевых холопов, которых до сих пор хватает у бояр.

А самому — да чтобы со шпагой в руках… Уверен, потому и не прижились пока дуэли, что бояре слишком дорожили своей жизнью. Это не так: нельзя сказать, что русский боярин по сравнению с польским ясновельможным паном трус. Просто у нас культура немного иная, а европейские традиции ещё окончательно не вошли в мировоззрение русского дворянина.

— Я согласен на дуэль. Оружие? — сказал я, резко разворачиваясь к Лефорту.

— На кол обоих посажу! — воскликнул в метрах тридцати от нас Пётр Алексеевич.

— Не до смерти. Посему — на защите и на шпагах, — сказал я достаточно тихо, чтобы мой оппонент услышал, но не Пётр.

Лефорт хмыкнул, показывая тем самым, что я не до конца соблюдаю законы чести. Но ведь всё потому, что я просто не хочу убивать этого человека. А еще, чтобы все выглядело, как учебный поединок, состязание, а не смертный бой. А то ведь сидеть на колу… нет увольте, не хочется.

И да, не убивать. В целом считаю, что Лефорт и такие, как он, — это на данный момент немая опора для Русского государства. По крайней мере, элита, которая образовывается вокруг малолетнего Петра Алексеевича, будет или той силой, которая сможет подмять под себя прежние элиты, тем самым позволив фундаментальные изменения в Русском государстве, или же отвлечёт внимание бояр на противостояние с собой.

А как говорил один персонаж известного в будущем сериала: «Хаос и смута — это всегда лестница наверх», — если немного перефразировать. Ну или китайцы говорят: «Когда две глупых обезьяны дерутся, умная сидит на дереве и ждёт». А я бы сказал, что эта обезьяна не обязательно должна сидеть на дереве: пока другие дерутся. Ведь она может делать свои дела, которые бы не позволили другие обезьяны ей вершить, если бы не были заняты разборками между собой.

Гулянье закончилось только через часов пять после того, как я приехал в Преображенское, в ещё старый терем русского государя.

Между прочим, новый дворец, которого в иной реальности и не случилось, сейчас строится ударными темпами. За год даже начали возводить стены. Пока, правда, только первый этаж, но, учитывая, как медленно в это время строят, уже и это хороший результат.

Цементный завод, который я планировал, уже есть на какие деньги ставить. Пару цементных печей мы можем загружать работой — я в этом полностью уверен. И печи, которые сейчас возводятся взамен старых домниц, будут обжигать известняк при хороших температурах, таких, которые позволят серьёзно увеличить стойкость и клейкость цемента.

В какой-то момент царь стал клевать носом, показывая всем, что он устал. Не специально: пытался храбриться, даже умылся студёной водой, чтобы быть бодрым. Но молодой организм был более настойчив, чем его хозяин, потому в какой-то момент, сидя за столом, Пётр Алексеевич уснул.

— Все расходимся! — сказал я. — Государя есть кому уложить спать.

Лефорт и некоторые немцы, что кучковались возле него, посмотрели на меня вопрошающим взглядом, а потом и на своего предводителя.

— Франц, может, тебе сопровождение организовать? — усмехнулся я. — До Кукуя семь десять верст считай. А тут снег идет, метель.

— Доберемся, не беспокойся. Жду секундантов, генерал, — сказал Франц Лефорт.

Я кивнул и проводил взглядом немцев. А всё потому, что я-то имел право и уже неоднократно это делал — распоряжался здесь, в царских покоях. А вот Лефорт полностью зависел от настроения и воли государя. И если Пётр Алексеевич спать изволил, то на том вольница немца и заканчивалась.

— Ваше превосходительство, я помогу прибраться здесь? — хитрозадый Меньшиков спрашивал меня.

Неожиданно материализовался Алексашка. Во время пиршества только изредка мелькал.

— А ну, сукин сын, домой! Ты что удумал, гад ползучий, — примазаться квасняком к государю? Когда надо будет, представлю тебя Петру Алексеевичу. Но для этого должен увидеть, что ты и науку мою выучил, и справно дела ведёшь, и не обкрадываешь никого, — сказал я, а потом, как щенка, взял за шиворот Меньшикова и указал направление на выход.

«Если все условия соблюсти, то никогда не представлю Алексашку Петру», — подумал я.

Сейчас он поможет прибраться — проснётся государь, так он ему «сядет на уши», расскажет о себе, да похвастается подвигами ратными, а там и гляди: и уже не может Пётр Алексеевич без своего денщика Алексашки Меньшикова.

Я вышел в ворота за пределы двора у теремка государя. Вдохнул воздуха, ибо в помещении стояла не просто лёгкое амбре от алкоголя, но просто смертельный смрад — от вонючих тел, пропитых глоток. А ещё европейцы никогда не сдерживали свои газы, но если только рядом с самим царём.

— Егор Иванович, ну наконец-то, заждался я тебя здесь. Умаялся уже от безделья, — ко мне навстречу рванул Игнат.

И этому уже пожилому человеку, которого ещё год назад сильно били, бодрости было не занимать: ещё фору молодым дал бы.

Я искренне обнял его. Может быть, Игнат тоже давно не мылся или одежда его попахивала конским потом, но есть что-то такое, чего нос уловить не сможет, а вот сердце быстро почует. От Игната пахло домом.

— Быстрее, домой! — сказал я, передавая своего коня одному из телохранителей, сам же сел с Игнатом в карету.

Теплую, с дополнительной шумоизоляцией, с в меру мягкими диванами. Хороший транспорт.

Экипаж двинулся, полозья кареты стали шуршать по только недавно обильно выпавшему снегу.

— Ты как успел сменить колёса на полозья? — удивился я.

Ведь когда я прибыл к государю, снежный покров был таков, что на санях никак не покатаешься. А вот сейчас с неба валил снег огромными хлопьями: моментально, словно бы на глазах, росли сугробы.

— Так колёса были. А тут, в нашем амбаре, у меня полозья. Мало ли, когда зима нагрянет, приготовился? — сказал Игнат.

Казалось, что я наговорился в присутствии государя настолько, что уже болела челюсть: ведь не просто говорил, а старался быть эмоциональным, красочным рассказчиком, ещё и жестикулировал, порой вставал со своего места, чтобы показать, как именно я протыкаю янычара.

А вот, глядишь ты… Игната увидел — мне всё равно хочется говорить, рассказывать, спрашивать, слушать.

Мы ехали не в усадьбу. Оказалось, что всё моё семейство, зная, что скоро я прибуду, ждало меня в Москве. А вот я и не удосужился, когда был на разговоре с боярами, заехать в отчий дом или хотя бы каким-то образом прознать, где находится Аннушка и мои сыновья.

Домой… Как же сладко предвкушение.

Глава 18

Москва

3 декабря 1683 года

Как же сердце билось в предвкушении того, что вот-вот увижу своих родных, своих детей! И нет, на войне такой тахикардии не бывало. А тут… Моя ахиллесова пята. Нужно будет загипсовать эту «пяту», свою семью, окутать её такой заботой и защитой, чтобы больше никто и никогда не посмел бить меня в самое уязвлённое место.

Встреча была бурная, шумная, почти неуправляемая, как весенний разлив реки, что сметает все преграды на своём пути. Наперегонки, но, всё же деликатно оставляя старушку-маму в некотором отдалении, ко мне бежали две дамы. Одна — ну уж очень молода, настоящая девушка, с блеском в глазах и румянцем на щеках. А вторая — явно женщина, хотя и не растеряла молодость совершенно: в её движениях была грация, в улыбке — уверенность, а взгляд оставался таким же ясным, как в юности.

Сестрёнка Марфа и моя жёнушка словно бы заранее договорились, разделили моё лицо напополам: одна целовала в одну щёку, тогда как другая лобызала вторую, и губы, и снова щёку, будто боялась упустить хоть миг близости.

— А ну, девки, посторонись! Дайте матери сына своего узреть! — приказным тоном потребовала матушка, и в её голосе звучала не столько строгость, сколько нетерпение и безграничная любовь.

Марфа в тот же миг отпрянула, потупив взгляд, как и положено послушной дочери. А вот Анна… Посмотрела на свою свекровь с вызовом, чуть приподняв подбородок. Мол, не отдам, мой нынче Егорушка. И так приятно было видеть, что самые близкие мне люди готовы даже слегка поссориться, но только не терять возможность меня обнимать, прижиматься ко мне, вдыхать родной запах, убеждаться, что я здесь, живой, настоящий.

— Голуба моя, дай с матушкой приветиться, — сказал я, а потом шепнул на ухо жене: — Вся ночь твоя, ссохся весь, тоскуя.

Всё же мама… Это правильнее, что ей нужно сейчас уступить. Пожилая женщина подошла, схватила меня ладонями за шею, заплаканными глазами стала рассматривать, словно бы ища повреждения, царапины, синяки — каждую новую морщинку, каждый шрам, каждую тень усталости. А потом резко и мощно притянула к себе и обняла… Если бы не теплота, исходящая от мамы, то сравнение с борцовским захватом было бы совершенно справедливым — так сильно я был прижат к материнской груди, что едва мог вздохнуть.

Да что происходит? Приятно, конечно, но такая встреча — как-то перебор уже. Сам начинаю рукавом слёзы вытирать, а они всё катятся и катятся, то ли от радости, то ли от смущения, то ли от осознания, как же я скучал.

— Нам поведали, что ты… Ну, когда в немецком граде том был… Что оттуда уже и не выйдешь, что турок так много, что они все не помещаются в целой державе цесарской, — сказала мама, и голос её дрогнул.

— И кто такое сказал? — строго спросил я, хотя внутри всё сжималось от тревоги за их переживания.

Нервы моих любимых нужно беречь. А то напридумывали тут всякого. И эти бабы — уже хоронят меня, воображают худшее, рисуют в уме картины гибели и страданий. Ну, уж нет. Я жив, здоров и намерен жить долго ради них, ради нашего общего будущего.

Тем временем на крыльцо большого дома Стрельчиных — уже действительно поистине дворца, с высокими окнами, резными перилами и гербом над входом — стали выходить другие родственники.

Стоял брат со своей женой, тут же ещё один, младшенький. Степан уже был женат — в октябре они отмечали свадьбу со своей супругой, и теперь она, красавица, с мягкими чертами лица и добрым взглядом, также стояла за спиной своего мужа, встречала меня с улыбкой, в которой читалась и робость, и искренняя радость.

Ну как красавица? Для брата — так, безусловно, красавица. Пухленькая, с милым лицом, с тихим смехом, что звучал, как колокольчик. Мне же, признаться, нравятся другие женщины — более резкие, более страстные, с огнём в глазах, стройные.

Но я был искренне рад за Степана. Да и купеческая династия Железняковых, к которой теперь принадлежала его жена, была хоть и не дворянского происхождения, однако влиятельная и располагавшая немалыми средствами. Как раз то, что нужно для бурного развития семейного бизнеса, а может, даже и для немалого вклада в развитие всей русской промышленности и торговли.

Железняковы потому и приняли такую фамилию, что занимались железом. Учитывая, что Москве настоящий бум металлообработки, в том числе связанный и с производством штыков, железо востребовано. А оно, я даже пока не особо и понимаю откуда, всегда есть у Железняковых. Ну и деньги… Это семейство за последний год вырвалось в десятку лидеров среди московских торговцев и свои капиталы они только наращивают, тесно взаимодействуя прежде всего со Стрелецкой корпорацией.

Так что губа у моего братца не дура и его брак во всех смыслах хорош.

Ну, а что до дворянства новых родственников? Это дело поправимое. Мой законопроект о том, что можно награждать потомственным дворянством купцов, которые сделали существенный вклад в развитие российской державы, уже был на столе у Матвеева и его команды.

Более того, чтобы идея «не потерялась» я ознакомил с проектом и Петра Алексеевича. Пока мне дали понять, что это не совсем в своё время, мол, не до того сейчас, да и бояре заворчат. Однако внедрять в будущем нужно обязательно. Ведь если мы хотим, чтобы Россия шла вперёд, нужно поощрять тех, кто трудится на её благо, кто рискует, вкладывает силы и деньги, кто двигает вперёд науку, торговлю, производство. И пусть пока это лишь робкий шаг — но он станет началом большой перемены.

А еще нужно думать, чтобы делать молниеотводы в будущем русском социуме. Я хочу промышленность и развитие, как говорили в будущем, малого и среднего бизнеса, наряду с крупными государственными корпорациями? Ну тогда нужно думать и о том, что в России появится буржуазия. Это исторический закон.

И что тогда? Ждать революции? Даже почти уверен, что революционные ситуации случатся, в далеком будущем. Но я бы хотел со временем делать дворянство своего рода элитарным, но не закрытым, сословием. Выучился и полезен Отечеству? Будь дворянином. Ну или вносишь определенную сумму в виде налогов на протяжении долгого времени — будь дворянином. Потерял лицо, преступил закон, ну или обанкротился? Становись мещанином.

Идеализированное общество, вот только не вижу фундаментальных сложностей, чтобы что-то подобное не провернуть. Конечно, князья, древние роды нужно сохранить при этом.

— Да чего ж мы тут? Морозно, да и голодно тебе. Нынче кормиться нужно. Даром что ли Апраксия умница наготовила столько? — всплеснула руками мама.

Апраксия — так звали жену брата Степана.

Я сажусь за стол, ощущая на себе взгляды всех домочадцев — и тепло разливается в груди. Вот он, мой дом. Не шатёр на поле боя, не чужая комната, пусть и в престижном районе Вены, а именно то место, где я по‑настоящему нужен. Но, что еще важнее, которое по-настоящему нужно мне.

Стол ломится от яств — всё как положено по случаю возвращения хозяина: в центре, на большом серебряном блюде, жареный лебедь, украшенный дольками лимона. Рядом — пироги с рыбой, с мясом, с капустой и яйцом, румяные, с хрустящей корочкой. Дымятся миски с наваристой ухой, блестит янтарём мёд в глиняных горшочках, а в хрустальных чарках переливается квас.

Поэтично? Не без этого. Между тем, отмечаю, что стол и впрямь ломится. У царя на пиру было куда как меньше разносолов. Это как… голодному вдруг позволили взять из еды все, что он захочет. И тогда он возьмет все дорогое, большое и много… очень много… Вот только критиковать не стану. Можем себе позволить.

Мать, сидящая во главе стола, строго кивает слугам — те начинают разносить блюда. Слугам! У нас появились слуги. Ладно…

— Ешь, сын. Вижу, схудел зело ты, — матушка смотрит на Анну. — А ты кабы откормила. Смотри уже какой сухой стал.

Анна дипломатично промолчала. И правильно. Ведь я уж точно не сухой. Спортивный, сказал бы, что в идеальной форме. Но нет живота и щеки не пухлые, по мнению матушки, — худоба.

А в это же время мы с Анной держимся за руки. Только что унесли детей, которые и не поняли, что папа вернулся. Расплакались… Но, ничего, привыкнут.

— Я рад, спаси Христос за прием. Но зело устал, да и у государя пировал. Почивать хочу, — сказал я, посмотрел на Анну. — Жена моя, ты проведешь меня?

Смущенно, ведь понятно же зачем зову, Анна встала, поклонилась моей матушке и мы пошли… И было хорошо, местами, даже очень.

На утро же началась работа. Я уехал в Пушкарский приказ…

Глава Пушкарского приказа, которого я еще вчера известил, что собираюсь приехать, Алексей Семёнович Шеин, оказался и вовсе молодым человеком, несмотря на то, что борода его по пышности могла бы сравниться и с той, которую носили самые видные бояре.

Однако взгляд этот муж имел цепкий, смотрел порой исподлобья, и в глазах его таилась какая-то скрытая настороженность. У него было очень интересное лицо: когда он хмурился, то казался весьма грозным, словно решительный и героический воевода из старинных сказаний. Но стоило только немножко разгладить морщины и улыбнуться, как тут же представал истинным добряком — приветливым, даже шутливым, немного пухлощеким, что предавало доброты. По крайней мере, мне об этом рассказывали, ибо добрую его ипостась я пока ещё не познал. А вот смурную сполна.

Слишком ревниво встретил Алексей Семёнович весть о том, что я собираюсь влезть в его вотчину, то есть в дела Пушкарского приказа, а может и вовсе атакую его за что-то. Капнуть, так каждого есть за что атаковать.

И нет, земли Шеина мне не нужны, хотя… Да нет, не нужны. Я не из тех, кто ради наживы готов интриги плести. А вот то, что он был назначен главой Пушкарского приказа, — это было для меня важным. Еще и потому, что на войне я четко ощутил: России не хватает хорошей артиллерии.

Своего рода Шеин был представителем тех русских элит, которые либо готовы были участвовать в делах Стрелецкого бунта, либо которые втихую симпатизировали бунтовщикам, при этом высматривая, чья возьмёт.

Он не был явным мятежником, но и не спешил присягать новому порядку безоговорочно. В нём чувствовалась старая закваска. Та самая, что помнила ещё времена допетровские, когда бояре решали, кому сидеть на престоле. Такие остро стали чувствовать перемены еще при Алексее Михайловиче, но тот царь потратил немало усилий, чтобы задобрить элиты.

И то… может если бы не Бунташный век и не крайняя необходимость консолидации всех элит для противостоянию бунтам, таким как Соляной, или Стеньки Разина, то быть расколу и среди элит.

И, наверное, на данном этапе развития России вполне даже уместно дать хотя бы какую-то власть, какую-то должность представителю подобных элит тоже. Иначе затаят обиду, будут интриговать втихомолку, а то и вовсе примкнут к тем, кто громче всех кричит о «старой вере».

Но и доверять им без оглядки нельзя: у этих людей, у многих из них, того же самого Шеина, очень много земель, много крестьян, и он имеет немало серебра со своих поместий. А где есть серебро и желание как-то навредить власти, там это и происходит.

— С чего, генерал-лейтенант, ты влезаешь в дела мои? — ворчал голова Пушкарского приказа, едва сдерживая раздражение.

Его пальцы нервно теребили край парчового кафтана, а взгляд скользил по комнате, словно ища поддержки у стен. Он терялся. Не знал, как вести себя. Наверняка, не шла бы слава обо мне впереди моего грешного тела, так Шеин решил бы и батогами гнать меня.

Вряд ли бы получилось, ибо без охраны я не хожу, да и Волот нынче со мной, тот самый стрелец, которого часто за собой тягал Петр, но который очень хочет на войну, а не оставаться телохранителем, пусть и государя. Так что эти батога Шеин бы сожрал лишь за попытку унизить меня. Пусть терпит, раз порядка не нашел в Пушкарском приказе, бывшим самым прогрессивным творением предыдущих царей.

— А нужно начать с того, что Приказ — сие не дела твои, а дела государевы, — в который раз я повторял одну и ту же фразу, стараясь говорить спокойно, но твёрдо. — И если ты глава приказа, то служишь не себе, а царю. А значит, и отчитываться должен не перед своей совестью, а перед теми, кто поставлен над тобой.

Шеин скрипнул зубами, но смолчал.

— Боярин, ты рассмотрел чертежи мои? — спросил я.

Молчание было мне ответом. Как там гласит народная мудрость? Обещанного три года ждут? Вот и получается. Правда, нынешний глава Пушкарского приказа обещаний не давал, а мастер Григорий Вяткин обещался. Вот только главный пушкарский мастеровой занедюжил, захворал. И… Пушкарский приказ, словно бы и держался только на Вяткине, замер, анархия становилась абсолютной.

Впрочем, после Андрея Винниуса, родоначальника Пушкарской школы, Григорий Вяткин и был олицетворением русской инженерной мысли. И да, он молодец. Но плохо, что только на одном, ну на двух людях держится такая машина, как Пушкарский приказ. Вяткин-старший между тем, торговец, мастеровой, но не административный работник, не может навести порядка, которого достоен Пушкарский приказ.

На самом деле, я был сильно удивлен, что тут собраны ну просто по нынешним временам, колоссальные кадры, профессионалы, по числу, уверен, не меньше, чем в той же Франции. Вот, для примера, оружейники: Рожок — он же Дмитрий Осипов, Афанасий Вяткин, Гришка Оспипов, Томилко Васильев… Станочники, создатели приспособлений для работы тех же оружейников: Михаил Черноруцкой, Федор Кузовлев.

И ведь это я вспомнил так, навскидку. На самом деле, людей много, очень много. И проблема заключалась в том, что порядку нет ну никакого. Мануфактуры должны работать, чуть ли не исследовательские центры можно создавать, мастерские по изобретению…

Мастеровых я насчитал только под тридцать человек. Не рабочих, нет, их больше, своего рода подмастерий и учеников еще более двух сотен. Это цифра выученных на неплохой материальной базе, опытных мастеров, которые знакомы с оружейным делом голландских мастеров.

Так что, как бы не превозносили Петра Великого, хотя я склоняюсь, что он, действительно, был великим. Но и до него многое делалось для будущего величия России. Тут впору бы сказать о западническом влиянии в целом на Романовых, или даже… И Грозный так поступал, и Борис Годунов.

Нет системного образования, но государство умудрилось отбить у церкви оружейное дело и тут как раз преемственность и обмен опытом был. Был… Ибо сейчас ситуация удрученная.

— Ведаешь ли ты, боярин Шеин, что большая часть Пушкарского приказа промышляет на Бронной? — спросил я.

Бронная — улица, где много кузнецов. И не дело мастеровым Приказа там промышлять.

— Да, в твоей жа Стрелецкой гильдии многие. Забрали у меня… сбежали до стрельцов, — явно нервничал Шеин.

— Нет, не в моей гильдии большая часть мастеровых. Не выдумывай. Коли так было бы, так разве же я возмущался? Нет, уже давно бы дело спорилось и разрасталось, — сказал я.

Да, у нас, в Стрелецком товарно-промышленном товариществе уже и школа есть, где обучаем ремеслам, ну и попутно грамоте, основам арифметики, физики, в частности, механике. Насколько можно пока, так и обучаем, привлекая уже даже и учеников из Преображенского, которые проходят своеобразную практику в Стрелецкой школе. Но… школа Пушкарского приказа пока что не хуже нашей, даже и получше будет.

А что касается мастеров… Так они где угодно зарабатывают деньги, но не в Приказе. У бояр на подворьях кузнецами подрабатывают. Это же, как микроскопом гвозди забивать. Вроде, как и можно, но ведь глупейшее из решений.

— От меня-то ты что, любимец государя, ждешь? Разве же пушки не льет Приказ? — чуть ли не взмолился Шеин.

— Что? Сколько пушек? В год с десяток? Да еще и украшательством занимаетесь по полгода? Нет, нам нужно в месяц сто пушек, — сказал я.

— Сколько? Ты с дуба не рухнул, случаем, Егорий Иванович? — Шеин, казалось, сейчас задохнется от негодования.

— Сто… На всех заводах разом кабы не меньше было. Токмо в войсках нужно тысяча пушек. А после еще и крепости оснащать. И это без учета того, что на флот…

— Да уймись же ты… Вот не ведал бы, что уже спорятся дела у тебя, то не обессудь — прогнал бы. Ибо речи не мужние сказываешь, — Шеин встретился с моим жестким взглядом.

Я был готов идти на конфронтацию. Тем более, что все знают нынче и о том, что государь назвал меня графом и что даровал шубу с плеча, что до сих пор является своего рода орденом, как в Советском Союзе «Герой».

Знают, что бражничал я в малой компании царевой — а это становится чуть ли не альтернативной Боярской Думе. Когда тот же Лефорт, не будучи боярином, да и невместно им стать, обладает властью, как тот же боярин Романов. То есть малым влиянием, но при Думе Романов.

А еще не прошло мимо заинтересованных лиц, что уже делятся не пришедшие обозы, и с кем надо, с тем я делюсь. Потому-то и вышло, что вместо того, чтобы напасть на меня и разорвать в клочья, мне сохранили и жизнь, и власть, пусть и ограничили властью сильных бояр.

Так что и Шеин не мог погнать меня в шею. И не только потому, что я ответку влеплю, да пару передних зубов ему выбью за неуважение, но и по причине, что такое нынче нельзя делать.

— Ссор не хочу с тобой, боярин. Токмо же наведи наряд на приказ свой. Не сдюжишь? Так я это сделаю. Пушки нужны и вот такие, — сказал я и показал рукой на мой же чертеж, который небрежно лежал не на столе… — Отчего парсуна новой пушки моей лежит под столом? Ведаешь ли ты, что коли кто прознает из иноземцев про конструкцию сию, то головы виновных в том слетят с плеч, — строго, повышая голос, сказал я. — Будет ли порядок? Али мне забрать парсуну чертежную и самому все сладить, а государю сказать, что ты не справился?

— Не пужай, — вздыбился, задирая подбородок, сказал Шеин.

— И? Каков ответ? — настаивал я на своем.

Он молчал. Сложно боярам, да еще и таким родовитым, каким считал себя Шеин, признавать свою несостоятельность. Но в данном вопросе я готов был идти на многое.

Ну как же так⁈ Почему созданное мощное объединение не только ремесленников, но и станочников, почти что инженеров, распыляется и влачит жалкое существование. Можно же и по-другому, вложиться деньгами в людей, создать мануфактуры, да лить пушки [в документах Пушкарского приказа огромное количество челобитных от мастеров, которые жалуются на плохой материальный достаток и многие подрабатывали вне приказа].

— Давай смотреть, Егор Иванович, что на той парсуне. Покличу токмо кого еще, — сказал Шеин.

И на том хлеб. Хотя по мне было бы неплохо, если признал бы свою неправоту и, как я на то намекал, попросил бы помощи. Я, может быть, сюда Собакина прислал, или своего братца, Степку. Да и нужно это сделать, поделиться опытом. Все же одно дело делаем — Россию подымаем.

Успели выпить чаю. Этого самого, дорогущего напитка, который не у каждого боярина будет каждодневным напитком. А вот у Алексея Семеновича таковой был. Зеленый, горький, но такой энергетик, что мне аж захотелось на тренировку.

— Кликал, боярин? — скоро, когда я доедал кусок пирога с осетриной, прибыл мужик.

Ну, мужик он и есть. И в потертой одежде, с морщинистым лицом и руками, да еще и с мозолями, кровавыми. Пусть не в лаптях, но в обмотанных тряпицей сапогах, которым уже не ремонт нужен, а на свалку. Льняная грубая рубаха, безрукавка из овчины. Ну, уж точно это не ценный мастер, который должен получать достаточно материальных ценностей, чтобы иметь максимальную мотивацию к труду и созиданию.

— Вот, Митрофан Мухин — он пущай и посмотрит. Сказывали, что добрый частный выученик, да ныне не при деле, деньгу за обучение не платит, — сказал Шеин.

И я даже и не понял: он пытается «продать» мне молодого гения, или же подкладывает свинью и откровенно издевается.

— Пушки сам лил когда? — спросил я.

— Нет, ваше превосходительство, — ответил парень.

Я многозначительно посмотрел на главу Пушкарского приказа.

— Да мудр он, токмо Афанасий Вяткин выгнал из школы, ибо пятьдесят рублёв за обучение должен, а сам частный, — объяснялся боярин, правильно поняв выражение моего лица.

Я знал, изучал еще перед отбытием на войну, как обстоят дела в Пушкарской школе. Здесь есть те ученики, кто бесплатно учится. Это своего рода подмастерья для мастеровых. Но есть и частные ученики, так и зовутся «частные» — те, за кого платят их хозяева. Своего рода система распределения, трудоустройства, как была, ну или будет в Советском Союзе, целевики.

Те, кто частно учится, его и забирает тот, кто платит звонкой монетой за это обучение. Ну а нет оплаты, так и ступай, что называется, себе с миром. Даже если и семь пядей во лбу, все равно ступай. Не ценится специалист.

И так получилось, что после Стрелецкого бунта и после того, как многих стрельцов отравили на Дальний Восток, как и не мало разных дворян, принявших участие в бунте, немало частных учеников остались, считай, что на улице. Мы, Стрелецкая корпорация, должны были таких специалистов, может и недоученных, но выявлять и пробовать устраивать на наши предприятия на работу. К примеру, только на мануфактуре-заводе моего брата трудится трое таких вот спецов. Но не за всеми, видимо, уследили. Ох, и получит же «нагоняй» Собакин за такую оплошность. Недоученный мастер — это все равно намного выгоднее для работы, чем «нулевый» человек.

— Недосмотр… Как добрый розмысл и в таких худых сапогах, да и сам чухонец, не иначе? — задавался я вопросом.

Но не адресовал эту претензию в сторону Шеина. Не он один такой, большая часть России такая.

Через пятнадцать минут мы уже обсуждали проект.

— Я назвать желаю сии пушки «единорогами», — сказал я.

— До того, как называть, еще многое сладить нужно, — пробурчал Шеин.

Он явно тяготился службой. Может, хотел уже отправиться на дневной послеобеденный сон? Ведь, да, полдень, считай, что обеденное время. А там и поспать не грешно. А там и вечер уже, чего ж работать, пора бы и честь знать. Вот такая логика. И только Следственная комиссия, до сих пор официально не распущенная, работает, на удивление слажено. Так что? Можно же работать и служить по чести и по рабочему графику? У меня же получилось наладить такую работу?

Ну что ж… начнем прогрессорствовать еще в одном направлении? А то одну войну не закончили, скоро новую начинать. А иначе, к сожалению, и никак.

От автора:

Очнулся в 17-м веке. Москва кипит, бояре оборзели, заговоры, коррупция и беспредел.

Я — ловчий Тишайшего. Устраню врагов и направлю Русь на путь истинный!

Читайте — https://author.today/reader/553330

Глава 19

Усадьба Стрельчина.

3 декабря 1683 года.

Безусловно, я собирался модернизировать артиллерию. И, между прочим, очень много думал об этом. Конечно же, хотелось сразу и что-нибудь такое… эдакое, вундервафлю, чтобы ахнули все — и бояре, и иноземные инженеры, и даже сам государь. Я серьёзно подумывал о том, чтобы начать делать нарезные орудия — представить только, какие преимущества они могли бы дать! Дальность, точность, убойная сила… Но… Оставим все же нарезную артиллерию на потом. Очень дорого, сложно, несвоевременно.

Всё же во многом прогресс, который протекал без таких вот рывков, которые осуществляю я, был органичен и логичен. Так что я решил пока не форсировать максимальное событие. Понял: если броситься сразу к вершине, можно сломать шею, или, что ещё хуже, сломать всю систему, которая и так едва держится на «честном слове» да на прохудившихся веревках.

Решил, что вместо того, чтобы бегать по лесам и выискивать мифическое существо — единорога, проще верёвкой привязать рог к коню и пользоваться этим, как синицей в руках, вместо журавля в небе. Сложно? Но смысл в том, что нужно опираться на имеющуюся плохо развитую культуру производства, техническую базу. И тогда нарезные пушки — сложно достижимая мечта.

Ещё целое десятилетие должно пройти, чтобы исправить существующее положение дел. Особенно после того, как я влез в дела Пушкарского приказа — и теперь вижу всю картину во всей её неприглядной полноте: кривые стволы, неравномерный порох, часто сырой, неграмотные литейщики, боящиеся даже взглянуть на чертёж без благословения духовника…

Так что «шуваловские единороги», которые в реальности появились лишь лет через пятьдесят и которые решали, в том числе, и вопросы артиллерии Российской империи во время наполеоновских войн, — это то решение, которое обойти стороной я просто не мог.

— Конусная камора, — посмаковал я на языке техническое решение будущих артиллерийских орудий. — Да, именно она. Ядро и картечь за счёт лучшей обтюрации в конусной каморе будут лететь дальше, рассеивание будет меньше, убойная сила — больше.

Я говорил уверенно, даже с азартом, представляя, как изменится поле боя, когда наши пушки начнут бить точнее, дальше, сокрушительнее. Но далеко не все мои слова были понятны для слушателей.

Если мастер ещё улавливал смысл мной сказанного — морщил лоб, кивал, прикидывал в уме пропорции, — то боярин Шеин смотрел на меня и на чертежи с полным недоумением. Казалось, он вообще не понимает, что здесь делает. Сидел, сцепив пальцы, хмурил брови, то и дело поглядывал на дверь, словно ожидая, что вот-вот войдут стрельцы с попами и объявят всё это ересью.

— То есть… ты предлагаешь лить пушки с каким-то… конусом внутри? — переспросил он, наконец, будто боясь, что ослышался.

— Именно, — кивнул я. — Это позволит пороховым газам эффективнее толкать снаряд. Меньше утечки, больше силы.

— А не развалится ли от такого… конус этот? — осторожно уточнил боярин. — Не треснет ли ствол при выстреле?

— Если лить правильно, то не треснет, — ответил я терпеливо. — Нужно усилить казённую часть, изменить состав бронзы, следить за охлаждением. Это не волшебство, Алексей Семёнович, это расчёт. И по бронзе у меня он есть и по чугуну.

Мастер, стоявший у стола, задумчиво провёл пальцем по линии чертежа.

— Можно попробовать… на малом калибре. Если выйдет — тогда и на большие стволы перейдём.

Шеин фыркнул:

— «Попробовать»… А если не выйдет? Кто отвечать будет? Ты, что ли, из своего кармана заплатишь за испорченную медь?

Я выдержал его взгляд.

— Отвечать буду я. И если не получится, то возьму на себя и вину, и расходы. Но если получится… когда получится, Алексей Семёнович, то через пять лет наши пушки будут бить дальше, чем у шведов, французов и всех прочих. И тогда уже не они, а мы будем диктовать условия на поле боя. Ну и имя тогда мое носить будут пушки эти. Так-то…

Боярин помолчал, постукивая пальцами по подлокотнику кресла. Потом вдруг усмехнулся:

— Ох, и дерзкий же ты, генерал-лейтенант. Дерзкий… и, пожалуй, опасный.

— Опасный для кого? — спросил я прямо.

— Для тех, кто привык делать всё, как деды делали, — ответил он негромко. — Но, может, именно такие, как ты, нам и нужны. Ладно. Давай попробуем. Но помни: у тебя один шанс.

Мастер улыбнулся краешком рта, аккуратно свернул чертёж и положил его в кожаную папку. В его глазах мелькнуло что-то вроде уважения, или, может, просто азарта изобретателя, которому наконец-то дали возможность работать не по старинке, а по уму.

А я знал: даже если сейчас мы сделаем лишь первый шаг — маленький, робкий, — он станет началом большого пути. Пути от кривых стволов к точным орудиям, от страха перед новым — к силе, которая изменит лицо русской артиллерии

Скоро я поехал домой, в усадьбу.

— Шаг! Шаг! Ровнее! Пороховщиков, твой плутон вышел из линии! — такие крики раздавались по округе, когда я прибыл на тренировочные площади своей усадьбы.

На следующий день после моего приезда в Москву, не самой лёгкой встречи с боярами и патриархом, с ещё более сложной встречей с государем на его пирушке, душевными посиделками и страстными полежалками с семьёй и с любимой женой… и после того, как я посетил Пушкарский приказ, мы отправились к себе, в усадьбу.

Как бы мне ни было хорошо и душевно находиться в отчем доме, видеть матушку, поддерживать сестрицу с её подготовкой к свадьбе, которая состоится в мясоед после Пасхи, хотелось какой-то независимости.

А с родителями рядом никогда этой самой независимости, собственного суверенитета, не добьёшься. Для родителей их ребёнок всегда будет оставаться маленьким, даже если перерос своего отца и в чинах, и в росте, и в благосостоянии.

Кроме того, я хотел лично услышать все отчёты по сельскому хозяйству, собрать своих управляющих, наметить на месяц работу на зимний период, ну и всё остальное, что связано с ведением хозяйства в моих поместьях. Делать это нужно было у себя, и не в Москве.

Еще я собирался сделать что-то вроде школы для приказчиков других помещиков. Вот соберём весь тот опыт, который уже имеем, наметим необходимые дела на весну и лето, поймём, сколько зарабатываем денег и сколько можем… и будем делиться опытом.

Много работы. Но она в удовольствие, особенно, что дома, в своей усадьбе, можно не оглядываться на то, слышны ли стоны, или скрипы кровати. Дома нам с Анной можно со всей страстью любить друг друга.

— Они так кричат и так стреляют громко, что определённо невозможно находиться в доме, — пробурчала Анна Ивановна Стрельчина.

Я лишь соглашаясь кивнул головой. После той бурной встречи, я имею в виду, когда мы остались уже наедине, я был готов прощать своей жене всё или почти всё. А она и рада стараться: то ей это не нравится, то ей не по душе иное.

Мне есть с чем сравнивать. Я имел уже не только свою жену в своих объятиях, но и трёх прелестниц, которые должны были считаться, наверное, профессиональными любовницами, раз уж не только красивые, но и в гареме далеко не последнего чиновника Османской империи.

Но… моя Анька всем этим трём шкурам фору ещё даст, как правильно мужика любить. И нет, это не преувеличение. Я, уставший, в какой-то момент был готов уже лечь спать, обняв, конечно же, при этом жену, но когда она взяла в свои руки… и меня, и ситуацию…

Я до сих пор не могу отойти и жду только того момента, когда мы вновь можем оказаться рядом. Тяжело, когда голова забита этим, а приходится решать много дел, важнейших, судьбоносных для российской державы.

И всё-таки я позволил себе не согласиться.

— Голубая моя, уже то, что они тренируются неподалёку от нас и усадьбы, делает эту усадьбу неприступной для любого злодея. А ты знаешь, что ещё не все враги убиты, да и не будет такого, чтобы врагов и вовсе не было. Любой человек, который находится на вершине власти, всё равно имеет врагов, может, всего лишь завистников, но тех, которые готовы вцепиться ему в глотку при первой же возможности, — выдал я целую лекцию.

А что касается того, что она слышит звуки выстрелов, так это неправда. Здесь отрабатывают шагистику, здесь же силовые упражнения, полоса препятствий, а вот стрельбище сильно дальше. Куда здесь стрелять, если рядом находится ещё и маслобойня, и строится сахарный завод? Зевак хватает каждый день, еще кого зацепят.

— Пошли домой! — сказал я, когда мы находились уже во дворе усадьбы и слуги разгружали кареты.

Повелительно, как настоящая боярыня, жена махнула рукой нянькам, те похватали люльки с детишками, и гуськом, образовывая целую процессию, а у двух сыновей была сейчас целая дюжина мамок, пошли домой.

Я с некоей грустью посмотрел на тренирующихся бойцов. Может и мне было бы в пору позаниматься? В моём, стрельчиновском, учебном полку готовили отнюдь не линейную пехоту, как могло бы показаться, если смотреть на учения прямо сейчас.

Нет, в этой учебке, которая, может, и уже называется полком, но на самом деле здесь обучаются всего лишь три сотни бойцов, учат, прежде всего, диверсантов, ну и универсальных бойцов, которые могут осуществлять операции, подобные тому, что мы учили в стамбульском порту.

Так что, если разобраться, то здесь и сейчас рождается, по сути, новый род войск. Да, сродни тому, как могут действовать казаки, но, смею надеяться, — мои бойцы ещё более профессиональны, дисциплинированны, готовы к любому бою.

Именно поэтому сейчас и отрабатывается линейная тактика, чтобы, если уже придётся, быть готовыми и к ней. А ещё все эти построения, манёвры — всё это в значительной степени организовывает и сплачивает подразделение. Каждый знает, каково на вид плечо товарища.

Мы зашли в наш терем. Рядом строился дворец, не такой, конечно, масштабный, как это будет в Преображенском, или как в иной реальности построил Ораниенбаум Меншиков, но что-то вроде похожего на то, как выглядела Ропша. И то, по местным меркам, это будет грандиозное здание.

Не совсем обычное. Тут соединятся сразу три стиля: классический с колонами с большим крыльцом; барокко, с лепниной и двумя башнями под виленский стиль; русский, с открытой кирпичной кладкой части дома, окон «под кокошник».

Понимаю я, что это словно бы сову на глобус натягивать. Но я хотел найти собственный русский стиль и в архитекторе, чтобы он отвечал нынешней моде и будущей, но с другой же стороны, был нашим, с традициями. Вон, как в покинутом мной Китае, или Японии.

Но пока мы жили в деревянном здании, бывшем охотничьем домике царя Алексея Михайловича. Пристройку большую к этому терему сделали. Места хватало, но сравниться такая усадьба с тем, как живут виднейшие бояре Руси, не может. А в Московской моей усадьбе нынче Изба Стрелецкого Обчества.

Как только зашел в дом, повеяло чем-то своим, родным, таким близким и нужным.

— Умница ты моя, — сказал я, проходя мимо комнат, наблюдая идеальную чистоту и порядок.

Удивительное сочетание, где, казалось бы, что вещи стоят каждая на своём месте, не видать ни одной пылинки, при этом от всего этого веет не какой-то канцелярщиной, музеем, а домашним уютом. Уверен, чтобы подобное создать, нужно не просто постараться ручками или раздавать команды прислуге, но ещё и душу вложить.

Мы подошли к большой спальне, где стояли две кроватки, тут же и наше семейное ложе.

Видя моё некоторое недоумение, Анна поспешила оправдаться:

— Детишек переселим, — сказала она.

Я хотел было возразить, но понял, что да — это будет правильнее. И не потому, что я нерадивый родитель, и даже не потому, что в этом времени не принято много времени уделять детям, ибо родители заняты своими делами. А потому, что так будет правильно и у наших детей целый отдельный штат сотрудников. Они не заменят родителей, но хотя бы позволят родителям высыпаться и не потерять свой высокий социальный статус.

И то, что я хотел бы прямо сейчас сделать со своей женой, а потом еще раз… еще… Было бы в моём понимании неправильным, если бы рядом были дети. Даже если они ещё ничего не понимают и даже не могут сказать, чего это папа так маму наказывает. А маму… я бы наказал.

Я взял у одной из мамок Алексея себе на руки. Как же я всё-таки не заметил, что он абсолютно на меня не похож. И глаза не мои, и волос точно не мой. Там, в Речи Посполитой, когда я выкрал этого мальчугана не рассмотрел это. И вовсе казалось, что все малыши похожи… Ну а если искать схожесть, то найдешь обязательно. Но кого же Алексей мне напоминает?

Прислушался к собственным ощущениям. Нет, я не испытывал к этому ребёнку никакого пренебрежения или отвращения. Может быть, я себя уговорил, а может, и сразу проникся этим дитём, но я его воспринимал откровенно, без каких-либо оговорок, как собственного сына. И никому ни при каких обстоятельствах я бы его возвращать не стал.

К моему удивлению, никто и не просит возвращать. Ждал я, чтобы Сапеги отписались хотя бы, прислали своих гонцов, чтобы вернули им ребёнка. Ждал я и того, что поднимется скандал, и Речь Посполитая начнёт говорить о том, что я украл какого-то ребёнка, этот ребёнок окажется ещё и знатным, с родителями, которые будут горькими слезами рыдать и стремиться на аудиенцию к польскому королю, чтобы тот навёл порядок и вернул им дитя.

Ведь это напрашивалось, как результат иезуитской многоходовой интриги. Но… тишина. И это напрягало. И всё-таки в этой истории было очень много странностей, которые пока что мне не под силу понять. Словно бы мне подсунули этого ребёнка… но зачем?

А ещё была практически полная тишина относительно иезуитов. Единственное, что мне удалось узнать: по Москве уже расползлись слухи, что кто-то из иезуитов в Пинске был застрелен. Причем из штуцера. И, мол, могут прийти люди, которые потребуют плату за эту работу. Я же обещал заплатить звонкой монетой. И ведь заплачу. Куда деваться? И пусть это племя вырежут под корень, я еще фейерверки устрою по случаю.

Конечно, иезуиты в том молодцы, что занимаются образованием. Но ведь нужно понимать, а они это осознают отчётливо, что образование — это та мягкая сила, которая может быть намного сильнее, чем грубая. И никакой пользы от ордена иезуитов в России не будет. Если, конечно, мы сами будем обращать внимание на образование и, не жалея средств и времени, налаживать собственную систему.

Я поцеловал Алексея Егоровича, потом подошёл к своему биологическому сыну, Петру Егоровичу. А вот этот мог вырасти вылитым мной. И нос такой же, как и у меня, глаза… и взгляд… Ну или мне это всё кажется.

Не прошло десяти минут, как комнату освободили от детских вещей, каких-то погремушек. Дети будут спать в соседней комнате, проход в которую был с нашей спальней, так что можно сказать, что мы всё равно оставались жить в одной квартире.

Я посмотрел в глаза своей любимой женщины.

— Люблю этот твой взгляд, — сказала она, начиная скидывать с себя одежду.

Какова бестия! Видел я разных женщин, в том числе и тех, которые были готовы лечь со мной в столице Австрии, в Вене. Разных подкладывать пытались мне. Но не было таких красавиц, таких желанных.

Хотя, может, кто-то, например, мой брат Степан, и стал бы возражать, считая, что Аннушка излишне худа, но вот как по мне… истинная красотка.

— Ты упражняешься? — спросил я, рассматривая, казалось бы, идеальное тело своей жены.

— А этой ночью даже и не заметил, — игриво сказала Анна, вставая на носочки и начиная крутиться, демонстрируя всю себя.

Невольно сглотнул слюну. Точёная, стройная, с немалыми, но упругими женскими прелестями… А ещё эти распущенные волосы, спадающие до груди и ниже. Они немного прикрывали многие особо любимые части тела Аннушки, но когда она крутилась, развивались волосы, приоткрывалось чуть больше красоты… Разве я мог устоять перед этим?

Резким движением приблизился к Анне, тут же развернул к себе спиной, нагибая. Она упёрлась локотками в стол и стала ожидать, пока я судорожно, путаясь в шнурках и ремне, раздевался.

Страсть… Когда она есть, то неважно, сколько времени прошло от начала до завершения акта любви. Страсть… При её наличии многое неважно, неловкость или нелепость всегда скрашивается и нивелируется эмоциями.

Скоро я развернул свою жену, усадил её на стол и… Выпишу премию тому, кто этот стол делал. Он был идеален: крепкий, не шатался, даже от моих страстных и сильных движений. Отлично отполирован, Аннушка не усадила себе в ягодицы ни одной занозы. А ещё стол был идеальной высоты, словно бы создан для того, чтобы на нём творили грех.

Но разве есть грех в том, что муж любит свою жену? Разве не для этого люди придумали брачные узы?

Скоро мы переместились на кровать. А вот её стоило бы немного укрепить, потому как в какой-то момент стало поскрипывать. Впрочем, стоны и вздохи Анны, как и мои собственные, скоро уже не позволяли различать скрипучесть кровати.

А после мы взялись за руки и просто лежали, наслаждаясь моментом. Анна закинула на меня свою ногу, а щекой прижалась к груди.

— Только не рассказывай мне ничего, с кем у тебя было на войне, — вдруг и неожиданно сказала Анна. — Ведь было же… Как не быть. Ты главный, ты славный… Красив и весь такой…

Я повернулся к ней и серьёзно спросил:

— Тебе что-то рассказывали? И тогда почему я не могу с тебя тоже самое спросить? Ты же первая красотка на России, умнейшая, и вся такая…

Анна поднялась на локтях, облокачиваясь на мою грудь, с негодованием посмотрела мне в глаза.

— Да как ты подумал-то такое? Да…

Я резко подмял под себя любимую женщину. И чтобы не наговорила лишнего, закрыл ее рот своими губами. А потом… Очередной акт любви был неспешным, но не менее эмоциональным. Только это уже была не всепоглощающая страсть, а желание слиться воедино и не размыкаться как можно дольше.

И снова лежали и смотрели в потолок. А я подумал, что вопросы о моих изменах могут быть неслучайными. На самом деле меня на данный момент заботило не то, как воспримет моя любимая женщина сам факт измены, а то, что могли найтись доброжелатели, которые о чем-то могут рассказать.

Это означало бы, что кто-то против меня действует, пытается через жену разладить мою жизнь. А вот это уже серьёзно. Это попахивает вплоть до государственной измены.

— Нет, никто ничего не рассказывал. А имеется, что рассказать? — сама себе противоречила Анна, когда я все же подобрал слова и спросил ее.

— Нет, нечего мне рассказывать, — сказал я, тут же, чтобы не последовало продолжения расспросов, стал целовать свою жену в уста её сладкие.

Еще раз? У меня здоровья не хватит всякий раз, когда желательно не подымать сложные темы для разговора, проверять на прочность кровать или другую мебель.

Мы могли позволить себе этот день провести в кровати, даже не вставая с неё. Только назавтра должны приехать приказчики со всех моих поместий, чтобы отчитаться о полевом сезоне этого года. Ну и о том, какие эксперименты были проведены, сколько получается с одного пуда сладкой свёклы сделать сахара и получается ли это вовсе.

Вот так… обнаженная женщина придремала у меня на руке. А я думаю о сахарном заводе. Возможно, я слишком самонадеянно начертил контуры будущего сахарного завода и потребовал начать его строительство. Ведь технологию производства сахара мы так и не отработали.

Да, я ещё самолично экспериментировал в прошлом году, когда брал свёклу, измельчал её, вываривал, выпаривал, процеживал, чтобы получить сладость. И у меня на самом деле получилось. Однако жмыха было не менее чем три ведра, а вот сахара в лучшем случае грамм сто.

Технология, по сути, не такая уж и сложная, особенно если ещё и соорудить насос и хорошенько промывать измельчённую свёклу. Хуже того, что сейчас нет достойных сортов сахарной свёклы. Да, сахар содержится в простой свёкле, но в столь мизерных количествах, что стоит ли думать, чтобы заниматься подобным производством.

Нет, на самом деле думать надо. Даже если из целого пуда будет получаться всего лишь сто грамм сахара — то это уже рентабельно. Сахар, который привозится в Россию из Карибского региона, стоит просто бешеных денег.

К примеру, десяток кренделей будет практически ничего не стоить, даже двух копеек. А вот если эти крендели обильно посыпать, как я его называю, «ржавым» сахаром, ибо он тёмно-коричневый, то стоимость десятка кренделей увеличивается чуть ли не до целого рубля и больше.

Это как в будущем, наверное, есть чёрную икру или лобстеров. Очень дорого, не совсем рационально, а так — для статуса.

А еще я знал наверняка, что в оставленном мной мире одним из самых рентабельных и востребованных бизнесов был кондитерский. Сладости люди не перестают есть на протяжении веков. А в нынешнем времени, сколько не приготовь тех же конфет, все купят и за очень большие деньги.

Так что я несу этому миру прогресс и… кариес.

От автора:

Попасть в детство, сохранив память? Сделать из Времени петлю?

А потом связать Его узлом, ведь петли затягиваются…

Миха Петля продолжает вышивать, первая часть:

https://author.today/reader/540235

Глава 20

Усадьба Стрельчина.

4 декабря 1683 года

День… целый день мы валялись в кровати, любили друг друга. Почти и не ели. Вот что стояло на столе, как только мы приехали, то и ели. Так что на следующий день нам все же принесли еду прямо в постель. Молодая девчонка-служанка, увидев меня лишь в одних портках, — это я ещё хорошо, что их надел, — так засмущалась, что бедную аж повело, чуть в обморок не упала. Слабоватая прислуга. Ну или замуж отдать нужно, чтобы не пугалась мужского тела.

— Ты бы служанок выбирала покрепче, — посмеялся я, когда девица, зардевшись, закрыв глаза, убегала из нашей комнаты.

— Даже не знаю, что с Параской. Сохнет она по тебе, что ли, что так при виде прям поплыла, — сказала Анна с явными нотками ревности. — Ты жа тут богатырь наиправёйший, покоритель. Сказки с тобой слагают. А ты говоришь, что не крепка Параска. Она девка такая боевая…

— Сватаешь? Хочешь кабы я по служанкам хаживал? — улыбнулся я.

— Я тебе похаживаю. И Параску уволю. Наберу прислуги толстых, да в прыщах всех, старушек хромоногих…

— Не надо, — выставил я обе руки вперед.

Это забавляло.

— А ты куда? — спросила меня Анна, когда я, как мы пообедали, стал одеваться.

— Не могу без дела сидеть. И упражняться мне надо. Дуэль у меня скоро с Францем Лефортом, — сказал я. — Поупражняться нужно. Сам государь будет судить нас. Еще не хватало, кабы немчура одолела этого, русского витязя-богатыря. Ну меня тобишь.

Сказал между делом, не подумав, какая реакция может быть.

Слёзы, причитания… Мол, погублю себя с энтими дуэлями, на кого ее, сиротинушку оставлю; что она, дескать, умаялась и без того переживать, когда я на войне. Какая же была бы реакция у моей любимой, если бы она видела меня в бою?

— По-первой, разве же ты не знала, что замуж выходила на непоседу? По-другое, мы будем с ним драться в защите. Со мной ничего не случится, может, только получу пару порезов, — успокаивал я жену, да куда там.

Между тем, я уже отправил в Немецкую слободу за одним мастером, который успел прославиться среди немцев и дуэлью, и тем, что берёт за уроки фехтования не большие деньги, а просто огромные.

И нет, на самом деле не думал, что этот мастер, учитель вдруг много чего нового мне преподаст. Думаю, даже напротив: разрабатываемая мной школа фехтования, я её назвал бы военно-прикладной, казалась мне куда как более сильной.

Дело в том, что в это время даже заядлые дуэлянты на шпагах крайне мало уделяют внимание ударной технике. Наиболее опытные из них максимум что могут изобразить — это ударить головой, да и то, когда ещё непонятно, кому больнее.

А я разрабатывал ряд приёмов, техник, которые позволяли ударять противника и головой, и плечами, и локтем, и коленями. И даже хорошо поставленный удар может сыграть большую роль в дуэли, так как бить здесь кулаком могут только размашисто и без какой-то хорошо поставленной техники.

Между тем я знал, уже знал, так как ещё выходя из Преображенского дворца царя я послал людей в Немецкую слободу всё разузнать о том, что сам Лефорт брал несколько уроков у этого мастера, и вроде бы как остался им доволен. Ну и что этот самый мастер интересовался мной, приходил в слободу уже раз, предлагал себя. Мол, останусь не просто довольным, а он меня восхитит своим мастерством.

Оставалось дело за малым — выкупить те секреты, которые тот самый мастер, к слову француз, поведал Лефорту. Конечно же, мой противник будет использовать какие-то, по его мнению, сокровенные тайны фехтования против меня. А если это не тайна, так можно такое противодействие измыслить, чтобы Лефорта наказать, а себя поставить в глазах государя еще выше.

Ведь речь же не только о том, чтобы победить в дуэли какого-то Лефорта. Вопрос о чести русского офицера, что он обучен не хуже, потому и бить может любого европейца. А то повадились твердить, что турка — это не тот уже враг. Да? Чего только Вену сдали такому неумелому войску, как турецкое?

И каким же было моё удивление, когда мне доложили, а время было ещё не позднее, в три часа по полудню, что этот самый мастер прибыл. Ушлый, небось, мастер, или скорее предприимчивый.

А ведь я к нему посылал только утром, да и то Александру Меньшикову поручение было сперва сделать немало работы в Немецкой слободе, а уже потом обращаться к мастеру и вместе с ним возвращаться. Нужно было встретиться со своим голландским компаньоном, обговорить дальнейшее сотрудничество. Две наши мельницы приносили доход, но, как говориться, королевство маловато, развернуться негде, нужно увеличивать обороты и думать уже о том, как сахар производить.

Так вот Меньшикова не было, а мастер приехал.

Я направился на выход из комнаты. Здесь, прямо под дверью, располагались трое моих телохранителей, а скорее даже те, кто будет охранять жену и детей. Вот они и сообщили, что ко мне пожаловал гость. Один вышел со мной, наготове держал пистоль. Предусмотрительный. И правильно, телохранитель должен ждать опасности даже там, где другие расслабляются.

Француз был невысокого роста, жилистый, со взглядом человека, который точно знает себе цену. На меня же он смотрел изучающе, словно бы прямо сейчас хотел напасть и думал, где у меня может быть слабая позиция. Наверное, это профессиональное.

Ведь я и в прошлой жизни, и сейчас, находясь в незнакомом помещении, да и в собственном доме, если там кроме меня ещё кто-то находится, смотрю вокруг в поисках какой-то опасности. Сперва нужно просканировать пространство, людей, которые находятся в нём, а потом либо успокоиться, либо напрячься, ожидая подвоха и опасности.

Думаю, что люди, которые были связаны с разведкой или которые положили большую часть своей жизни в специальных подразделениях, такое вот психологическое отклонение будут иметь.

— Я простить, что не знать язык, — сказал француз.

— Если вы владеете голландским или немецким языком, может быть, английским, то я тогда смогу найти с вами общение, удобное для обоих, — сказал я на немецком языке.

Это был самый распространённый язык в Немецкой слободе, наиболее используемый, чем русский язык. Кстати, эту тенденцию надо было бы резко менять. В Слободе есть школа, где учатся дети эмигрантов, вот там нужно обязательно вводить уроки русской словесности.

Хватит плодить немчуру! А немец, который стал владеть словом, стал словянином, уже как бы и не немец, а наш. Ну еще и православие выучит, камаринскую станцует, подерется на окраине Москвы. Кстати, давно я не бывал на боях. Нужно бы выставить кого из своих бойцов, пусть покажут, кто тут папа.

А то я видел, как командуют немцы русскими солдатами через переводчиков, теряя много времени, которое жизненно важно в бою. Потому, и собирался я организовывать целый иностранный легион в районе Новгорода, чтобы собрать тех, кто вообще не владеет русским языком, и кто в бою может принести только сложности, а не решение важных боевых задач.

Пусть балакают на немецком, но сражаются за Россию, варяги наши наемные.

— Да, я владею немецким языком, некоторое время жил в Германии, в том числе изучал германскую школу фехтования, но знаю и дестрезу и генуэзскую школу. И я слышал, что вы, господин генерал, будете драться с Францем Лефортом, — француз встал и, горделиво приподнимая подбородок, начал предлагать свои услуги. — И вот я здесь, готов обучить вас всему, а также за отдельную плату рассказать, какие приёмы может использовать ваш противник.

— Вас направил ко мне мой адъютант? Парнишка лет тринадцати, с тёмно-русыми волосами и с горящими глазами? — поинтересовался я.

— О нет, это не Александр.

Я удивлённо нахмурил брови. Откуда он знает про Меньшикова?

— Поверьте, вашего адъютанта в Немецкой слободе знают многие. Он и раньше торговал там прожоками… пирожками. А ещё он чуть было не продал мне полудохлую кобылу по цене четырёхлетнего выученного жеребца. О нём слагают весёлые истории, — поражал меня француз.

Ай да Меньшиков, ай да сукин сын! Или не все знают в Немецкой слободе Александра, а вот этот француз знаком с моим окружением? Подозрение начало поселяться у меня в голове, но я его отринул. Правда, это уже какая-то паранойя — видеть во всех и в каждом собственных врагов.

Ну не может же весь мир крутиться вокруг меня, и сейчас в мой дом прийти вполне известная личность в Немецкой слободе, чтобы что? Убить? Послание от иезуитов? Так Иннокентий должен был предупредить, если иезуиты вновь польстятся мне пакостить.

— Так что скажете? Деньги только вперёд. И сразу за три занятия. Причём из-за тех сведений, которые я вам предоставлю. Не ждите сегодня секундантов от господина Лефорта, он пытается убедить государя стать его секундантом. Но вряд ли это получится. А вот только завтра он пришлёт к вам кого-нибудь договариваться. И у вас всего есть пять дней, чтобы освоить ту науку, которую я знаю в совершенстве, — сказал француз.

Просил он, действительно, не много, а невообразимо много.

— Разве для вас двадцать рублей за одно занятие — это сильно большая сумма? В Немецкой слободе я уже знаю, кто способен стать самым богатым человеком в России. Ведь у вас работают голландцы на двух мельницах, которые становятся серьёзными конкурентами для слободских мельниц. У вас два кирпичных завода, у вас очень продуктивное сельское хозяйство…

— А не слишком ли вы много обо мне знаете? — спросил я и прищурил брови, разглядывая своего собеседника, не упустил ли я чего.

— Но должен же я знать, насколько может быть платёжеспособен человек, которого я буду учить своему тайному великому искусству побеждать в любой схватке, — казалось, спокойно и без оговорок сказал француз.

Но это не так. Он явно нервничал и пытался от меня это скрыть. Но ведь нервничать он может уже потому, что предложил огромную сумму, и я могу сейчас отказаться. А только несколько занятий, когда за каждое платить двадцать рублей, — стоимость трех добрых коров, еще и свиньи в придачу, сделают его уж точно не бедным человеком даже в Немецкой слободе, где цены бывают немного повыше, чем в Москве.

— Что ж, я готов оплатить первое занятие. Как вы понимаете, если сочту, что ваша наука действительно такая великая, как вы это говорите, то я возьму и другие занятия, — принял я решение.

Заинтриговал, чертяка.

С другой стороны, почему бы и нет? Ведь я, пусть и так дорого, но ведь вкладываюсь не во что иное, а в самого себя. Буду становиться сильнее, профессиональнее, и тем самым равных мне не будет во всей России, а может быть, и добьюсь того, что стану знаменит своим искусством фехтования и за рубежом.

— Прямо сейчас! — сказал француз, настороженно улыбаясь. — Чего же ждать?

Ну и ладно. А я всё думал, где мне раздобыть нормального спарринг-партнёра для того, чтобы хорошенько подготовиться к дуэли. Она, конечно, и будет в какой-то защитной экипировке, но то, что мой противник обязательно возжелает пустить мне кровь, а то, может, и перерезать какую жилу на шее или на руке, в бёдрах — это факт. И от этого, между прочим, можно и умереть.

Француз настаивал на том, чтобы мы занимались где-нибудь в тайном месте, чтобы точно никто не видел его сакральных действий, таких ударов и выпадов, о которых не знает никто. Я уже начинал было смеяться с этой самонадеянности, предполагая, что передо мной никто иной, как мошенник. Но было забавно всё-таки начать занятия.

Как только мы начнём фехтовать, то обязательно я пойму: действительно ли профессионал передо мной или выскочка. Если второй вариант и авантюрист пробует за дорого продать дешёвку, то я и деньги заберу, и прикажу его выпороть на конюшне.

Зашли за терем, прошли метров двести в лес, где была полянка, на которой я периодически отрабатывал различные техники, чтобы слуги и другие не подозревали во мне сумасшедшего. Ведь в этом случае можно по-разному подёргать ногами, руками, представить противника, устроить бой с тенью, пофантазировать, как будет противник противодействовать. А без этого, как потом и без апробации приёмов на живом противнике, невозможно познавать искусство военно-прикладного фехтования. Или же создавать его с нуля.

Стали в стойку. Шпаги были самые что ни на есть настоящие, но на них надевались специальные чехлы, которые не позволяли колоть и подрезать. Деревянные футляры.

Неожиданно француз сделал два уверенных шага в мою сторону. Я стоял в стойке, он посмотрел на меня совершенно другим взглядом, диким, звериным.

— Ты унизил моего короля. Ты умрёшь! — сказал на чистом русском языке француз, тут же сдёргивая чехол со своей шпаги и устремляясь в бой…

Первая мысль — бежать. Зачем ввязываться в драку с этим французом? Но он уже наседал, уже пытался нанести первый удар, и мне нужно было, как минимум, развернуться и начать свой побег, потратить на это секунду, может полторы, что для опытного фехтовальщика — вечность.

— Да кто ты такой? Давай поговорим! — сказал я, уже прекрасно догадываясь, с кем имею дело.

Предполагал, что мой противник окажется словоохотливым и поэтому начнёт болтать, сбивая себе дыхание, замедляя атаки. Но нет: он был молчалив, он уже сказал своё слово, определил, ради кого сейчас хочет убить меня, ну и во имя чего подвергает свою жизнь опасности.

— Бах, бах! — неподалёку от того места, где мы скрестили шпаги с французом, раздались выстрелы.

Он обернулся. В глазах француза промелькнуло понимание ситуации, а также горечь и обида, так как не последовало поддержки, которая сейчас обнаружена моей охраной. Значит, бандиты в самое ближайшее время будут частью уничтожены, кого-то обязательно возьмут в плен.

Даже улыбнулся — посчитал, что очень неплохая встряска для всех бойцов, которые сейчас тренируются в усадьбе и рядом с ней. Вот она — опасность рядом. Значит нужно быть бдительными и верить тем «страшилкам», что их командиры рассказывают.

А какая встряска получается для меня!

Короткая пауза, вызванная особым интересом француза к происходящему вокруг, дала возможность мне также снять защитный чехол со своей шпаги. Бежать? Вот теперь точно нет. Бегущий генерал… это просто смешно и одновременно страшно для подчиненных.

Был соблазн атаковать противника и без остроты клинка. Вроде бы отвернувшись, но француз явно контролировал ситуацию: боковым зрением отслеживал мои действия, вынуждая на атаку… Ну а если противник чего-то ждёт, то нужно бы его разочаровать.

Ждал и я — ничего не предпринимал. Не особо было желание проявлять героизм. Сегодня я какой-то не особо героический, сугубо прагматик. Поэтому время играет на меня. И скоро уже должны будут появиться на поляне мои телохранители, которые быстро решат вопрос.

— Так почему ты молчишь? Почему ты на меня нападаешь? — говорил я, не оставляя всё же попыток разговорить француза.

Но вместо этого получил новую атаку. Решительно, приставными шагами опытного фехтовальщика, на полусогнутых, противник пошёл в атаку.

Он пытается ударить справа — я парирую. Он делает выпад, стремясь меня уколоть, — я делаю шаг влево, пропускаю шпагу, подбиваю её, уже думаю проводить контратаку. Неожиданно француз готов не только к моей контратаке, но и сам становится столь неудобно для меня, боком, что планы на мои ответные действия вдруг оказываются неактуальными.

Француз показывает, что будет наносить удар сверху, резко меняет направление, и я успеваю подставить шпагу и немного отвести его клинок, который устремляется мне в грудь. С неожиданной резвостью француз лишь доворачивает кистью — и клинок уже полосанул меня по бедру.

Не критично. Наверное, но порез точно не слабый. Сразу чувствую теплоту, спускающуюся по ноге. Кровь… Если поединок будет затягиваться, можно и истечь кровью или получить серьёзные осложнения на правую, опорную ногу.

Не замечаю, скорее чувствую, что противник ликует: опытный фехтовальщик прекрасно понимает, что теперь дело времени — как нанести ещё не один порез, а потом и выверенный укол куда-нибудь в голову или в шею. Всё же грудь у меня защищена тренировочными деревянными доспехами. Я не выходил на тренировочный бой без защиты.

— Егор Иванович, мы рядом! — услышал я крик в метрах ста, в лесу. А оттуда доносились звуки боя.

Пистолеты уже не стреляли, но холодное оружие звенело. Если француз привел таких же умельцев, то дело дрянь. Побьют же парней. А моих телохранителей не может быть больше десяти.

Француз ускорился. Уже понял, что времени у него абсолютно нет. Они обнаружены, а его люди, скорее всего, не способны сдержать порыв моих бойцов.

Он атаковал слева, справа — я не то чтобы растерялся, но только успевал подставлять шпагу или изредка уворачиваться. Отступал, уже откровенно прятался за деревом. Он быстр, он не набивал себе цену, он мастер.

— Умри! — сказал француз, дёргаясь влево.

А я понял, что прямо сейчас он сделает выпад вправо, так как еле заметил — или почувствовал, — что левая нога француза сильно напряглась для решительного толчка.

Тут же сам смещаюсь вправо, сокращая максимальную дистанцию. Отвожу клинок соперника и второй, левой рукой, бью ему прямым ударом в нос. С невероятным удовольствием отмечаю, что что-то хрустнуло.

Отступаю на два метра, используя секундное замешательство француза. Замечаю, как бурным потоком хлынула кровь из его носа. В глазах врага появилась пелена — он явно несколько поплыл.

Резко сокращаю дистанцию тремя приставными шагами. Враг успевает отбить мой первый выпад. Однако его шпага несколько уходит в сторону, чем я и пользуюсь: ещё одним шагом сокращаю дистанцию настолько, что могу уже пробить даже коленом.

Удар в пах был столь сильным, что в какой-то момент у меня даже сработала мужская солидарность. Ведь отбил мужику там всё его достояние. И тут же пришло понимание, что вовсе не обязательно подобным мразям размножаться. Уж тем более — на русской земле и, не дай бог, с русской женщиной.

Да ему это уже и не пригодится.

Эфесом шпаги наношу удар по затылку — француз валится на землю, обильно припорошённую снегом. Частью красным и алым снегом от крови. Моей? Скорее, да.

Стою над поверженным врагом, думаю: стоит ли мне, раненому, идти на выручку своих телохранителей. И понимаю, что я нынче не боец. Вдруг накатывает слабость, в глазах появляется муть, меня ведёт, и я чуть не падаю, упираясь на шпагу. Клинок гнется, но не ломается.

Мысленно благодарю свой организм: порезы, сделанные французским шпионом, серьёзно воздействовали на меня только лишь через время. И, наверное, немало потрачено ресурсов, чтобы во время самой схватки я почти не ощущал дискомфорта.

И только через минуту, ломая кусты, словно бы медведи-шатуны, на поляну ворвались в семеро моих телохранителей. Двое были ранены, но не критично, руки в царапинах, на ногу один прихрамывает.

— Потери! — потребовал я тут же отчёта.

— Один наш убит, двое раненых, остались в лесу, — склонив голову в виноватой позе, докладывал десятник Платон, командир смены телохранителей.

— Враг? — односложно говорю я, стараясь не потерять сознание.

Кружится голова, размываются силуэты бойцов.

— Восемь, пришлось всех убить. Прыткие такие, что… без пистолей и не завалили бы, — сообщает командир десятка.

Но я не собирался его винить. Ведь халатность была допущена и с моей стороны тоже. Понятно, что это не особо к лицу воину, чтобы его постоянно сопровождали телохранители даже на занятиях по фехтованию, — но я мог бы предусмотреть опасность в глазах француза, распознать в нём врага.

Возможно, на меня подействовало та любовная нега, в которой я пребывал последние часы: всё же несколько летал в облаках и испытывал истинное удовольствие от пребывания дома. И так было все идеально, что нужно было понять: раз все хорошо, то будь внимательным, чтобы вдруг все не стало плохо.

— Связать этого — и в допросную. Мне оказать первую помощь, раненым также, — распоряжался я.

У меня с собой в небольшой сумочке на боку были перевязочные материалы, небольшая склянка с виски для обеззараживания. Но я сомневался, что получится самостоятельно хорошо перевязать ногу. Тем более, возможно, нужно и жгут наложить, и плечо было рассечено изрядно: необходимо почистить рану и тут же её шить.

Двое бойцов связали француза, когда один уже продевал шёлковую нитку в иголку. Не видел ничего особо героического в том, чтобы терпеть боль, когда будут шить рану. Это в будущем, в фильмах про всепобеждающего героя, выглядит эффектно — словно бы он совершает какой-то неимоверный подвиг. На деле — не самая болезненная операция. Можно придумать с десяток и других, которые бы были куда как сложнее и потребовали большей выдержки. Главное только инфекцию не занести.

Голова кружилась. Но я посмотрел на свою рану. Увидел только лишь, когда разрезали штаны, что крови было много, уже и две небольших лужицы оставил после себя на снегу. А весь ход боя чувствовал только теплоту.

Пока один телохранитель, который был основным лекарем в десятке, подрагивающими руками шил мне рану, двое других контролировали приходящего в себя француза, и ещё двое бегом направились в усадьбу.

Вдруг голова закружилась еще больше, в какой-то момент я стал заваливаться на бок.

Конец тома. следующая книга по ссылке: https://author.today/work/555717