Пендаэль и Ринвиль

Глава 1. Око Астрального Странника

Скромная — по эльфийским меркам — лаборатория Пендаэля располагалась в ветвях гигантского дерева, чьё имя звучало как шесть тактов флейты и означало «Тот-Чьи-Корни-Касаются-Сердца-Мира». Правда, сам Пендаэль последние лет триста называл его просто Деревом, потому что шесть тактов флейты — это слишком даже для эльфа, дорожащего традициями.

Лаборатория занимала три яруса бывшего дупла, расширенного заклинаниями до размеров приличной библиотеки. Вдоль изогнутых стен тянулись стеллажи из живого дерева — они всё ещё росли, и порой нужная книга оказывалась на полметра выше, чем вчера. Повсюду стояли склянки из горного хрусталя, стеклянные реторты, перегонные кубы, пучки сушёных трав, источавших запах одновременно ландыша и грозы. В углу тихо жужжал астральный компас — медная сфера, внутри которой лениво вращалась капля застывшей молнии. Над головой, под самым потолком, плавали три светящихся шара: один синий, один золотой, а третий — тускло-серый, который Пендаэль никак не мог починить последние полвека.

Сам Пендаэль, эльф неопределённого возраста (все эльфы — неопределённого возраста, если не смотреть на кончики ушей, а на кончики ушей никто не смотрит, потому что это неприлично), сидел за столом из окаменевшего папоротника и задумчиво чистил лунный камень. Лунный камень был размером с кулак, мутный, с прожилками, и на вид напоминал картофелину, пролежавшую в погребе лишних пару месяцев. Но Пендаэль точно знал: это Великий Лунный Осколок, и если его правильно отполировать (желательно шёлковой тканью, смоченной в росе, собранной в полнолуние), он засияет, как тысяча светляков.

— Девятьсот сорок три, — пробормотал Пендаэль, натирая камень рукавом. — Нет, уже девятьсот сорок четыре.

Он считал годы, прошедшие с тех пор, как начал этот эксперимент. Камень пока что не сиял.

Входная арка (представлявшая собой сросшиеся ветви, увитые плющом) дрогнула, и в лабораторию шагнул Ринвиль.

Ринвиль был тем эльфом, про которого говорят: «Он родился с серебряной ложкой во рту, а потом потребовал заменить её на платиновую, потому что серебро недостаточно подчёркивает цвет его глаз». Его одежды — многослойные, струящиеся, расшитые лунной нитью — выглядели бы уместно на королевском приёме. Но Ринвиль пришёл не на приём. Он пришёл с артефактом.

— Пендаэль! — провозгласил он с порога, и светящиеся шары под потолком на мгновение мигнули. — Прекрати тереть эту бездарную окаменелость. Я принёс то, что изменит судьбу нашего народа.

Пендаэль отложил камень (тот благодарно потускнел) и поднял бровь.

— Если это очередной «вечный светильник» от твоего знакомого гнома, напомню: прошлый взорвался и окрасил мой потолок в фиолетовый на двести лет.

— Фиолетовый тебе к лицу, — отмахнулся Ринвиль. — Но это не гномья работа. Это, — он выдержал театральную паузу, — Око Астрального Странника.

И он извлёк из складок одежд шар.

Шар был размером с крупное яблоко, мутный, зеленовато-жёлтый, и внутри него что-то слабо мерцало — примерно с той же энергией, с какой подмигивает перегоревшая лампочка, если её тряхнуть. От шара исходил запах. Пендаэль принюхался.

— Он пахнет… тухлой рыбой?

— Это астральный мускус! Проводник эфирных токов! — оскорбился Ринвиль. — Разумеется, профану может показаться, что это рыба, но…

— Он липкий.

— Конденсат магической энергии!

— На нём что-то написано.

Ринвиль перевернул шар. На боку, прямо поверх мутной поверхности, тянулась глубокая царапина. Буквы были кривые, явно вырезанные чем-то острым — скорее всего, ножом, и скорее всего, в спешке. Надпись гласила: «СДЕЛАНО В ОРК-ЛЭНДЕ».

Повисла пауза. Светящиеся шары под потолком сочувственно померкли.

— Это древний оркский диалект, — сказал Ринвиль ледяным тоном.

— Это царапина, Ринвиль.

— Ритуальная царапина! Орки наносят такие на артефакты, чтобы отпугивать злых духов. Ты что, не знаком с оркской этнографией?

— Я знаком с оркской орфографией, — возразил Пендаэль. — И она не предполагает слова «лэнд» через «э». Орки вообще не пишут через «э», у них лапидарное письмо.

— Оно лапидарное, а это пост-лапидарное! Ты отстал от науки на четыреста лет!

Пендаэль вздохнул. Он взял шар — тот и правда был липким, словно его обмакнули в сироп, — и поднёс к свету. Внутри мутной сферы что-то плавало: не то хлопья, не то пузырьки, не то чей-то забытый волос.

— И ты утверждаешь, что это Око Астрального Странника?

— Я не утверждаю. Я знаю. Мне продал его Дзиррит До'Урден.

— Кто?

— Дзиррит До'Урден. Дроу. Очень почтенный торговец с Подземья.

Имя показалось Пендаэлю смутно знакомым в том смысле, в каком каждая третья афёра на эльфийском рынке была связана с «почтенными торговцами с Подземья».

— И сколько ты отдал за это… сокровище?

Ринвиль замялся. Он смотрел куда-то в сторону, туда, где жужжал астральный компас.

— Сто двенадцать золотых, — сказал он наконец.

— Сто двенадцать?!

— Это была уценённая цена! Изначально он просил двести, но я сказал, что мерцание недостаточно интенсивное, и…

— Мерцание! — Пендаэль потряс шаром. Внутри что-то булькнуло. — Ринвиль, тут булькает! Артефакты не булькают!

— Это астральная жидкость! Она всегда булькает при транспортировке!

— Астральная жидкость не пахнет тухлой рыбой!

— Откуда ты знаешь, чем пахнет астральная жидкость? Ты когда-нибудь бывал в астрале?

Пендаэль открыл рот, закрыл его и снова открыл.

— Я читал трактат «О природе астральных эманаций» Лауреаля Серебряный Лист.

— Лауреаль Серебряный Лист, — фыркнул Ринвиль, — никогда не покидал своей башни. Он писал о том, чего не видел. А я лично общался с дроу, который лично добыл это Око из личного храма личного Астрального Странника!

— И ты веришь дроу?

— Я верю в артефакт.

Они стояли друг напротив друга, и липкий шар лежал на столе между ними, слабо подмигивая тусклым светом. Пендаэль подумал, что если бы шар умел говорить, он бы сейчас сказал: «Парни, вы серьёзно? Я — стекляшка из оркской мастерской, мне цена — три медяка на базаре».

Но шар молчал. И пах рыбой.

— Хорошо, — сказал Пендаэль примирительным тоном. — Допустим. Допустим, это действительно Око Астрального Странника. Как ты планируешь его активировать?

Лицо Ринвиля осветилось торжеством. Он вытащил из рукава свиток — длинный, исписанный мелким почерком, с примечаниями на полях и, кажется, жирным пятном от ужина.

— Здесь, — он развернул свиток на весь стол, смахнув лунный камень (тот закатился в угол и обиженно затих), — описана процедура активации. Я перевёл её с древнего языка, на котором говорили Первые Путники.

— Первые Путники говорили на прото-сильванском. Ты знаешь прото-сильванский?

— Я знаю его в достаточной мере.

— Что значит «в достаточной мере»?

— Я знаю три слова: «путь», «открыть» и «жертва». Этого достаточно для ритуала.

Пендаэль потёр переносицу — жест, который он перенял у людей и находил неожиданно полезным в моменты экзистенциальной усталости.

— Ладно. Что требует ритуал?

Ринвиль засиял. Он обожал, когда его спрашивали о деталях.

— Существует три способа, — начал он, загибая пальцы. — Первый: исполнение Гимна Раскрытых Небес на Высоком Эльфийском. Второй: капля крови истинного эльфа, нанесённая на поверхность Ока. Третий: древняя Песнь Покидающего, которую поют на закате.

— И какой ты предлагаешь?

— Разумеется, Гимн! Это самый достойный способ. Кровь — это вульгарно, а Песнь Покидающего… — Ринвиль поморщился. — Её поют только эльфы-отшельники, у которых нет ни слуха, ни чувства ритма. Это просто набор звуков. Недостойно учёного.

— Вот как? — Пендаэль оживился. — А я как раз считаю, что Песнь Покидающего — идеальный вариант. Она древняя, она аутентичная, и, заметь, именно её пели Первые Путники, когда открывали врата.

— Первые Путники пели Гимн Раскрытых Небес!

— Откуда ты знаешь? Ты там был?

— А ты там был?!

Они снова замолчали. Шар на столе мигнул — кажется, с сарказмом.

— Давай попробуем серенаду, — предложил Пендаэль.

— Какую ещё серенаду?

— Обычную. Любовную. Я слышал, что эмоциональный заряд усиливает магию, а серенада — это чистый эмоциональный заряд. Представь: мы поём серенаду Оку, оно раскрывается, и…

— Петь серенаду стеклянному шару?! — Ринвиль был оскорблён до глубины души. — Ты предлагаешь мне, эльфу, чей род насчитывает семь тысяч лет, петь серенаду подделке дроу?!

— Минуту назад она была не подделкой, а Оком Астрального Странника.

— Это риторический приём!

— Это противоречие!

— Это эльфийская диалектика!

Пендаэль вздохнул и сел на стул. Стул был живой и недовольно скрипнул — он не любил, когда на него садились в момент спора.

— Хорошо. Оставим серенаду. Тогда давай разберём заклинание, которое ты перевёл. — Он подвинул свиток к себе. — Вот здесь, в третьей строке… «Астра-минор-иллари'эн». Что это за падеж?

— Третий падеж Лунного Глагола, — с готовностью ответил Ринвиль. — Он требует суффикса «-илларон».

— «-илларон»? — Пендаэль аж привстал. — Но, почтенный Ринвиль, разве не очевидно, что третий падеж Лунного Глагола требует суффикса «-иллариэ»? «-илларон» — это форма четвёртого падежа, и то только в диалекте Восточных Лесов!

— Восточные Леса используют «-иллариэ» для обозначения принадлежности, а не направления! Для направления нужен суффикс «-илларон»!

— Направление в третьем падеже выражается через контекст, а не через суффикс! Если ты поставишь «-илларон», ты изменишь вектор заклинания, и оно откроет портал не в астрал, а неизвестно куда!

— Это теория! — взвился Ринвиль. — Чистая теория! Никто не проверял её на практике!

— Потому что никто не был настолько глуп, чтобы проверять!

— Вот мы и проверим!

Ринвиль схватил шар. Пендаэль схватил Ринвиля за руку.

— Отпусти Око!

— Не отпускай Око!

— Это моё Око!

— Это ты за него заплатил сто двенадцать золотых!

Они оба дёрнули шар на себя. Их пальцы — длинные, изящные эльфийские пальцы — одновременно коснулись липкой поверхности. И в этот момент шар...

Шар издал громкий ПУК!

Звук был настолько неприличным, настолько неожиданным, настолько не-эльфийским, что Пендаэль и Ринвиль замерли. А потом шар вспыхнул — не светом, нет, а какой-то мутной, дёргающейся серостью. Лаборатория исчезла. Склянки, книги, лунный камень — всё пропало, сменившись круговертью мутных красок, запахом озона и… навоза?

Эльфов засосало. Буквально. Как будто кто-то включил гигантский пылесос с насадкой «для эльфов». Их закрутило, подбросило, перевернуло — в глазах мелькали звёзды, ветки, чьё-то лицо (кажется, орка), и снова звёзды.

А потом мутный мир выплюнул их — с чавкающим звуком, словно пробку из бутылки.

Приземление было… мягким. Это радовало. Менее радовало то, что мягким оно было по причине толстого слоя свежего навоза.

Пендаэль открыл глаза. Над ним было серое небо — не серебристо-лунное небо Эльфийских Лесов, а тяжёлое, осеннее, с низкими облаками, обещавшими дождь. Ветки над головой принадлежали не Дереву, а какой-то чахлой берёзе. Где-то рядом мычала корова.

— Ринвиль?

— Я здесь, — раздался голос откуда-то справа. Голос был полон достоинства. Абсолютного, непробиваемого достоинства, которое бывает только у эльфа, лежащего в навозной куче. — Я цел. Кажется.

Пендаэль сел. Его одежды — тонкие, шёлковые, расшитые серебром — теперь были украшены примерно тем же, чем украшают поля. Рядом, прямо в куче, валялся мутный шар — точнее, уже не шар, а треснувшее стеклянное ядрышко, внутри которого что-то жалобно хлюпало.

— Око Астрального Странника, — произнёс Пендаэль с расстановкой, — превратилось в дохлую стекляшку.

Ринвиль сел, отряхивая рукав. Тщетно.

— Это не дохлая стекляшка. Это артефакт, истративший заряд.

— Артефакт?

— Да.

— Который пахнет рыбой?

— Астральной рыбой.

— И на котором написано «сделано в орк-лэнде»?

— Это был маскировочный код.

Пендаэль глубоко вздохнул. Воздух пах навозом, осенью и — совсем слабо — дымом. Он огляделся. Они находились за каким-то дощатым строением, покосившимся, но крепким. Рядом валялась ржавая бочка, в которой что-то булькало. Чуть дальше виднелись грядки с пожухлой ботвой. Ещё дальше — серые избы, заборы, столб с проводами.

— Где мы? — спросил Ринвиль.

— Судя по архитектуре… варварское поселение. Люди, вероятно. Или полурослики.

— Полурослики не строят таких уродливых заборов.

— Значит, люди.

Они поднялись на ноги. Это было непросто: эльфийские сапоги не были рассчитаны на навоз, и подошвы скользили. Пендаэль двумя пальцами поднял ядрышко и сунул его в карман — на всякий случай.

— Ладно, — сказал он. — Подведём итоги. Мы находимся неизвестно где, без портала, без магического фона, без еды, без карты и без возможности вернуться. Что будем делать?

Ринвиль отряхнул плечо — с него упал ком навоза, — расправил складки одежд и произнёс с непередаваемым величием:

— Для начала найдём стабильную магическую субстанцию. Ни одно заклинание возврата не работает без магической основы. Нам нужен источник силы.

— И где мы его возьмём?

Ринвиль указал на сарай:

— Там. Я чувствую ауру ферментации. Это алхимический процесс. Где алхимия — там магия.

Из сарая пахло кислым. В бочке что-то булькало. Где-то в деревне залаяла собака. И Пендаэль, стоя по колено в навозе, впервые за последние девятьсот лет подумал, что, возможно, с чистыми лунными камнями он поступил опрометчиво.

Глава 2. Стабильная магическая субстанция

Пендаэль поднялся первым. Это был тот редкий случай, когда эльф его склада действовал быстрее — не из храбрости, а из желания поскорее перестать лежать в навозе. Он выпрямился во весь свой немалый рост, развёл руки в стороны и оглядел себя. Фиолетовые одеяния — тончайший шёлк, расшитый серебряной нитью с узором «Падающая Звезда над Устьем Времён» — теперь напоминали не произведение искусства, а половую тряпку после посещения хлева. К поясу прилипла солома. С рукава свисало что-то, что Пендаэль предпочёл не идентифицировать.

— Ринвиль, — произнёс он ледяным голосом, — ты всё ещё считаешь, что «Око Астрального Странника» было подлинным?

Ринвиль как раз поднимался, опираясь на локоть и жизнерадостно отряхивая свои зелёные одеяния. Они были ничуть не менее богаты, чем у Пендаэля, и ничуть не менее испачканы, но Ринвиля это, казалось, нисколько не волновало. Его светлые волосы — длинные, почти белые, какие бывают только у эльфов из Западных Пределов — торчали в разные стороны, украшенные соломой и, кажется, куриным пером.

— Артефакт сработал, — заявил он бодро, словно они не сидели в навозной куче, а стояли перед Советом Магов. — Он перенёс нас в иную локацию. Ты этого хотел? Ты это получил.

— Я хотел астральное путешествие! Я хотел увидеть хрустальные чертоги иных миров! Я хотел прикоснуться к тайнам мироздания! — Пендаэль стряхнул с плеча прилипшую капустную кочерыжку. — Вместо этого я сижу в навозе. В навозе, Ринвиль!

— В навозе сидим мы оба, — поправил Ринвиль, улыбаясь так, будто это было приключение века. — И знаешь, что? Это уже объединяет.

Пендаэль прищурился. Его тёмные, почти чёрные волосы, обычно уложенные в безупречную причёску «Волна Забвения», облепили лицо мокрыми прядями. Он откинул их резким движением — и обнаружил, что на ладони остался след.

— Я сейчас произнесу заклинание, которое запрещено шестью из семи эльфийских кодексов, — сообщил он.

— О, будет весело! Только подожди, дай отойти на безопасное расстояние.

— Это не то заклинание, от которого отходят. Это то заклинание, которое направляют на источник проблемы. — Пендаэль медленно повернулся к Ринвилю. — Угадай, кто источник проблемы?

Ринвиль отряхнул колено и ни капли не испугался.

— Между прочим, я предлагал Гимн! А ты предлагал серенаду. Серенаду, Пендаэль! Стеклянному шару! И ты ещё удивляешься, что всё пошло не так?

— Магические пуки заказывали? — переспросил Пендаэль с тихой яростью, от которой у него на скулах заиграли желваки. — У меня как раз накопился один! Сию минуту! Вот прямо сейчас я готов продемонстрировать!

Ринвиль сделал шаг в сторону — исключительно чтобы не поскользнуться, как он потом объяснил.

— Видишь ли, почтенный Пендаэль, твой сарказм сейчас абсолютно непродуктивен. Мы находимся неизвестно где, без связи с Лесами, без стабильного магического фона и без ресурсов. Вместо того чтобы пукать — магически или как-либо ещё — не лучше ли направить наш интеллект на решение проблемы?

— О, теперь ты говоришь о решении проблем! — Пендаэль всплеснул руками и едва не потерял равновесие на скользкой поверхности. — Тот самый эльф, который вчера отдал сто двенадцать золотых за стекляшку с надписью «сделано в орк-лэнде»! Тот самый эльф, который утверждал, что астральная жидкость булькает при транспортировке! Тот самый эльф, который перевёл заклинание с прото-сильванского, зная три слова!

— Четыре! — поправил Ринвиль. — Я выучил «возврат», пока мы летели. Мне показалось, это пригодится.

— И как, пригодилось?!

— Нет, — весело признал Ринвиль. — Но у меня хорошее предчувствие.

Пендаэль застонал. Этот стон был достоин того, чтобы его записали в анналы эльфийской скорби. Он выбрался на относительно твёрдую землю — ну, по крайней мере, не навоз, а просто сырую траву — и принялся отряхиваться. Ринвиль, нимало не смущаясь, занялся тем же. Минуты две они стояли посреди заднего двора, вычищали складки одежд, вытряхивали солому из волос и старались не смотреть в сторону навозной кучи. Треснутое ядрышко Ока Пендаэль мрачно засунул в карман — не то как улику, не то как напоминание о том, что Ринвилю больше нельзя доверять покупки.

— Итак, — сказал Ринвиль, когда они привели себя в относительный порядок (относительный, потому что пятна всё равно остались, и запах — тоже), — куда мы идём?

— Куда-нибудь, где нет навоза, — буркнул Пендаэль.

— Это я поддерживаю.

Они вышли на деревенскую улицу.

Деревня, раскинувшаяся перед ними, была именно такой, какую Пендаэль представлял по книгам о «варварских поселениях людей», но хуже. Покосившиеся заборы. Серые, потемневшие от времени избы с деревянными наличниками. Электрические столбы с проводами — последнее Пендаэль опознал как «примитивные громоотводы», но без магической искры. Грязь под ногами чавкала. Пахло дымом — где-то топили печь. В небе висели низкие осенние облака, готовые разродиться дождём.

Где-то за заборами мычала корова. Где-то дальше — лаяла собака.

Пендаэль шёл и ныл. Это был не просто ныл, а эльфийский ныл — исполненный достоинства, изящных оборотов и ссылок на авторитеты.

— Всё пропало, Ринвиль. Абсолютно всё. Наша лаборатория осталась без присмотра. Астральный компас жужжит в пустоту. Лунный камень — девятьсот сорок четыре года полировки! — валяется на полу. Светящийся шар так и не починен. Книги, зелья, приборы… Я даже не закрыл банку с эссенцией папоротника! Она же выдохнется!

— Она уже выдыхалась последние сто лет, — отозвался Ринвиль, бодро шагая рядом. — Ничего с ней не станет.

— Ты не понимаешь! Папоротниковая эссенция требует герметичности! Если в неё попадёт пыльца лунного мха, она начнёт бродить! У меня весь потолок может окраситься в болотный!

— У тебя уже потолок фиолетовый с прошлого раза. Будет два цвета — ещё красивее.

— Я не это хотел сказать!

Ринвиль жизнерадостно перешагнул лужу. Его зелёные одеяния развевались на ветру — в тех местах, где не прилипли к телу. Белокурые волосы, кое-как собранные в хвост, сияли на сером фоне деревни, как маленькое солнце. Он выглядел так, будто отправился на прогулку в незнакомый парк, а не в навозную дыру мироздания.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он. — Это шанс.

— Что?!

— Шанс. Мы — первые эльфы, ступившие на эту землю. Кто знает, какие открытия нас ждут? Может, здесь скрыты артефакты древних. Может, местная магия настолько примитивна, что мы сможем переделать её под себя. Может, мы найдём редкие ингредиенты!

— Единственный ингредиент, который мы пока нашли, это навоз, — проворчал Пендаэль.

— И он был превосходного качества! Ты заметил консистенцию? Очень сбалансированная. Такой навоз, если его правильно высушить, может служить топливом для низкотемпературных алхимических процессов.

— Я не буду использовать навоз для алхимии.

— Зря. Алхимия — это искусство превращения. А что может быть символичнее, чем превратить навоз в золото?

— Преврати сначала свои мозги в работающие, — пробормотал Пендаэль.

Ринвиль рассмеялся. Его смех был чистым, как горный ручей, и абсолютно неуместным на этой грязной дороге.

Они прошли мимо нескольких домов. Деревня, по-видимому, жила своей обычной жизнью: в одном дворе женщина развешивала бельё, в другом — мужчина колол дрова. На эльфов пока никто не обращал внимания — то ли не заметили, то ли просто привыкли к странностям этого мира.

А потом они поравнялись с домом номер пять — крепкой избой с синими наличниками и скамеечкой у ворот.

На скамеечке сидел дед.

Это был классический деревенский дед — в ватнике, в шапке-ушанке, с седой бородой-лопатой и носом, который явно знавал лучшие времена, но не терял формы. В одной руке дед держал самокрутку, в другой — газету, которой он до этого момента лениво обмахивался от мух.

Когда дед увидел эльфов, уставился на них.

А потом он захохотал.

Это был не смех. Это был гогот. Такой гогот, от которого вздрагивают окна, просыпаются кошки и перестают мычать коровы. Дед запрокинул голову, схватился за живот и загоготал на всю улицу — раскатисто, заливисто, на грани ультразвука.

— Ой не могу! — выдавил он сквозь смех. — Ой божечки! Это что ж за чудо такое?!

Пендаэль и Ринвиль остановились. Оба повернулись в сторону деда — Пендаэль с выражением лёгкого испуга, Ринвиль с вежливым недоумением. Они переглянулись. Ни один не знал, как реагировать. В эльфийском этикете не было инструкции на случай, если абориген начинает ржать над твоим внешним видом.

Из избы донёсся глухой, но громоподобный женский голос — такой, каким, наверное, кричат воеводы перед битвой:

— Семён, ёптвоюмать бляха муха! Что ты там расхохотался?! Совсем уже крыша поехала?! Домой зайди, помоги мне!

Дед попытался унять смех — и не смог. Он помахал рукой в сторону избы, мол, «сейчас, сейчас», но продолжал гоготать.

Эльфы, всё так же молча, переглянулись снова и пошли дальше. Пендаэль чуть ускорил шаг — ему не хотелось быть объектом насмешек. Ринвиль, наоборот, пошёл медленнее, словно размышляя, не стоит ли вернуться и объяснить, что они — послы Высокой Эльфийской Культуры и заслуживают не смеха, а почтения. Но дед заговорил раньше, чем Ринвиль что-либо решил.

— Эй! — крикнул дед им вдогонку, сложив ладони рупором. — Ваш Саурон в другой стороне! Ой боги, не могу!

И снова гогот — ещё громче, если такое вообще возможно. Дед хлопнул себя по коленям, закашлялся от смеха, но не остановился, пока не скрылся в дверях избы, подгоняемый новым криком: «Семён! Я кому сказала!»

Эльфы прошли ещё несколько шагов. Пендаэль нахмурился.

— Саурон? — повторил он. — Это слово кажется смутно знакомым.

— Разумеется, знакомым, — оживился Ринвиль. — Саурон — это эльфийское имя! Советник Белой Магии, может?

— Да! — Ринвиль даже подпрыгнул на ходу. — Помнишь трактат «О природе света и тьмы»? Там упоминался некий Саурон из Второй Эпохи! Может, эти варвары почитают его как божество? Может, у них культ?

— Скорее уж культ смеха над путниками, — мрачно заметил Пендаэль. — И вообще, почему «в другой стороне»?

— Возможно, это подсказка! — заявил Ринвиль с энтузиазмом. — Саурон — Белый Советник — значит, идти на свет! А где свет? Там, откуда исходит тепло!

Пендаэль посмотрел на серое небо, с которого уже накрапывал мелкий, противный дождь. Света не было нигде. Тепла, впрочем, тоже.

— Ринвиль, ты гений, — сказал он без капли комплимента в голосе. — Единственная проблема: тут нет света. Тут сыро, холодно и пахнет дымом.

— Дым — это значит огонь. Огонь — значит тепло. Идём на запах.

Они пошли. Запах дыма вёл их мимо покосившихся сараев, ржавых бочек и поленниц. В какой-то момент Пендаэль заметил, что Ринвиль шагает как-то особенно бодро — даже подпрыгивая. Это напомнило ему одну из тех отвратительных историй про оптимистов, которые он слышал на эльфийских симпозиумах и которым никогда не верил.

— Ринвиль, — не выдержал он, — как ты можешь быть настолько весёлым? Мы провалились неизвестно куда! Нас только что обсмеял абориген! Мы воняем навозом! У нас нет ни карты, ни портала, ни еды! Дождь начинается! И единственное, что у нас есть, — это битое стекло с надписью «сделано в орк-лэнде»!

Ринвиль обернулся. Его зелёные глаза сияли — буквально сияли, как два маленьких изумруда.

— Именно поэтому! — сказал он. — Подумай сам: хуже уже не будет. А значит, дальше — только лучше. Это математически обоснованный оптимизм!

— Математически обоснованный… — начал Пендаэль и осёкся. Спорить с Ринвилем на тему математики было бесполезно — у того имелась своя, особая арифметика, по которой сто двенадцать золотых за тухлую рыбу было «выгодной сделкой».

Дорога привела их к ветхому строению на окраине деревни. Это был сарай — старый, но ещё довольно крепкий, с дверью на одной петле и окнами, заколоченными досками крест-накрест. Изнутри не доносилось ни звука, только тихое бульканье.

— Аура ферментации, — прошептал Ринвиль, принюхавшись. — Я же говорил! Где ферментация — там алхимия.

— Где ферментация — там гнилые овощи, — парировал Пендаэль. Но дверь открыл.

Когда глаза привыкли к полумраку, они разглядели следующее: в сарае, среди поломанных граблей и пустых мешков, стояло ведро. В ведре плавали яблоки — мутные, забродившие, с пузырьками газа по краям. Рядом валялась россыпь картошки, пучок какой-то травы (кажется, мяты) и горстка брусники, рассыпанной прямо на верстаке.

Пахло кислым, но не отвратительно — скорее как в старом погребе, где хранится вино.

— Яблоки, — констатировал Пендаэль. — Просто забродившие яблоки.

— Нет! — Ринвиль поднял палец. — Это не просто яблоки. Это будущая стабильная магическая субстанция. Смотри: органический материал, прошедший естественную ферментацию, содержит в себе высвобожденную энергию роста. Если мы подвергнем его термической обработке и дистилляции с добавлением травяных катализаторов…

— И что ты предлагаешь? — спросил Пендаэль.

— Я хочу сварить зелье тепла и ясности ума! Простейшее из простых. Его варят даже эльфы-первогодки.

— Первогодки варят его из звёздчатого мха и лунной воды, а не из забродивших яблок и какой-то брусники!

— Примитивные ингредиенты не означают примитивный результат, — назидательно произнёс Ринвиль. — Кроме того, нам нужно согреться. Я чувствую, как сырость проникает под одежду. Ещё немного, и я начну чихать. А ты знаешь, чем это грозит.

Пендаэль знал. Однажды, когда Ринвиль чихнул в лаборатории, с полок слетели три банки с эссенциями и астральный компас жужжал неделю без остановки.

— Ладно, — сдался он. — Но я возглавлю процесс. Твои эксперименты с алхимией и так завели нас достаточно далеко.

— В другой мир, между прочим!

— В навозную кучу!

— Это детали.

Они принялись за работу. Пендаэль, как более методичный, взял на себя роль главного алхимика. Он осмотрел ведро — жидкость была мутной, пахла кислым, но не тухлым. Сойдёт. Картошку он понюхал — нормальная. Травы — мята и ещё что-то, напоминающее чабрец. Ягоды — точно брусника.

— Мне нужен сосуд для нагрева, — сказал он.

Ринвиль, порывшись в углах сарая, извлёк старую кастрюлю — слегка помятую, но целую. И ещё одну, поменьше. И какую-то трубу. И медную спираль, которая, по его мнению, идеально подходила для «конденсации эссенции».

— Ты собрался строить перегонный аппарат? — спросил Пендаэль.

— Дистиллятор магической субстанции!

Пендаэль не стал спорить. Холод пробирался сквозь одежду, дождь за окном усилился, и перспектива получить хоть какое-то тепло — пусть даже изнутри — перевешивала любые теоретические разногласия.

Они развели огонь в печурке, которую обнаружили в углу сарая. Печурка была старой, но дымоход ещё работал. Кастрюлю водрузили на огонь, залили жидкость из ведра, добавили мятых ягод, щепотку травы и пару разрезанных картофелин — «для стабилизации крахмалистой основы», как выразился Ринвиль. Сверху установили трубу, соединили её со спиралью, а спираль опустили во вторую кастрюлю, куда Пендаэль заклинанием «Лёгкой Прохлады» наколдовал холодной воды.

— Ты использовал заклинание, — заметил Ринвиль. — Здесь! В этом мире!

— Да. И что?

— Значит, магический фон всё-таки есть! Просто он очень слабый.

— Я использовал остаточную энергию из своих собственных резервов, — проворчал Пендаэль. — Мне хватит ещё на пару таких фокусов, а потом я стану бесполезнее, чем твой астральный компас.

— Мой астральный компас? Он же твой!

— Я сказал «твой» в смысле «тот, который ты испортил».

— Я его не портил! Он сам перестал показывать север!

— Север был там же, где и всегда! Это ты крутил его против часовой стрелки, пока не сломал пружину!

Спор прервало бульканье в кастрюле. Жидкость закипела, и спираль начала наполняться мутным конденсатом. Из трубки в приёмную кастрюлю закапала жидкость — прозрачная, но с каким-то особенно резким, шипучим запахом.

Первая капля упала, вторая, третья. Процесс пошёл.

— Эссенция прибывает! — возвестил Ринвиль.

Пендаэль заглянул в приёмную кастрюлю. Жидкости набралось уже на пару глотков. Он поднёс ладонь к кастрюле, подцепил каплю, понюхал.

— Воняет.

— Это энергия! Запах энергии!

— Энергия не пахнет сивухой, Ринвиль.

— Кто тебе сказал? Ты когда-нибудь нюхал чистую энергию?

Пендаэль вздохнул. Через полчаса аппарат выдал приличную порцию — мутноватую, но более-менее прозрачную жидкость, которая переливалась в свете огня и пахла так, словно могла либо согреть, либо взорваться.

— Ну, — сказал Ринвиль, поднимая кружку (найденную тут же, в сарае, и наскоро протёртую рукавом), — давай проведём дегустацию. Во имя науки.

— Во имя науки, — мрачно согласился Пендаэль.

Ринвиль сделал глоток. Его зелёные глаза расширились. Он замер на мгновение, потом выдохнул — и на его лице расплылась блаженная улыбка.

— Интересный побочный эффект, — произнёс он изменившимся, слегка покрасневшим лицом. — Определённо веселит… и согревает. Но явно не то! Это не возвратный эликсир.

— Дай сюда, — сказал Пендаэль.

Он взял кружку, отхлебнул — и почти сразу зашёлся кашлем. Жидкость обожгла горло, провалилась в желудок горячим комком и растеклась теплом по всему телу. Да, это грело. Да, это бодрило. Но на вкус это было как смесь прокисшего сидра и удара по голове.

— Примитивно… — прохрипел Пендаэль, когда кашель отступил, — но… попробуем экстрагировать эссенцию ещё раз. Очистить.

— Добавим ягод? — предложил Ринвиль. — Брусника даст цвет и, возможно, стабилизирует резонанс.

— Добавим.

Они перелили остатки обратно в основную кастрюлю, добавили ещё ягод. На этот раз результат получился ещё более резким — шипучая, вонючая, почти пузырящаяся жидкость, которая при попадании на язык вызывала желание немедленно запить её водой.

— Хм… — Ринвиль понюхал кружку. — Энергетический выброс значителен, но вектор… искажён. Требуются дополнительные исследования!

Пендаэль, всё ещё кашляя после второго глотка, поднял на него взгляд, полный трагического недоумения.

— Исследования? — переспросил он. — Мы только что сварили пойло, от которого першит в горле и звенит в ушах. Это не эликсир возврата. Это отрава для врагов.

— Или отличный подарок друзьям, — оптимистично заметил Ринвиль. — Представляешь, если мы принесём это в Леса? Эльфы оценят новизну!

— Эльфы оценят ссылку в библиотеку на ближайшие триста лет, если попробуют это, — проворчал Пендаэль, но кружку не отставил. Тепло, разливавшееся по телу, было приятным. Очень приятным. И дождь за стеной уже не казался таким уж мрачным.

Где-то далеко, за заборами и сараями, дед Семён всё ещё хохотал, вспоминая двух странных существ в лохмотьях, которые шли по деревне с таким видом, будто она им чем-то обязана.

А эльфы грелись у печурки, пили свою «эссенцию» и готовились к тому, что завтра им понадобится план. Или хотя бы ещё одна порция этого странного, но до странности уютного зелья.

Глава 3. Охота на чертей

Ночь плыла над деревней, как простокваша над раковиной — медленно, тягуче и неизбежно. Луна, что весь вечер пыталась пробиться сквозь облака, наконец плюнула на это дело и скрылась окончательно. Ветви яблонь скребли по крышам, где-то на дальнем конце улицы надрывалась собака — с таким усердием, будто увидела не просто кошку, а целый кошачий парламент. Флюгер на доме номер семь скрипел, как несмазанная телега.

В избе на краю села горел свет. Там, у окна с занавесками в горошек, сидели две бабки.

Зинаида Петровна нервно помешивала кипящее варенье. Ложка в её руке подрагивала — не от возраста, а от душевного волнения. Варенье было смородиновое, и по-хорошему ему следовало уделять всё внимание, но Зинаида то и дело косилась на тёмное окно.

— Говорю тебе, Матрёна, — голос у Зинаиды был такой, будто она сообщала государственную тайну, — там черти. Самые настоящие...

Матрёна сидела на табуретке основательно, как памятник. Кряжистая, ширококостная, с лицом человека, который пережил войну, голод и троих мужей и всем троим ещё при жизни высказал, что о них думает. Она методично грызла сушку, и хруст этот звучал как приговор.

— Зин, — сказала она, не переставая жевать, — ты дура старая. Черти у тебя по дому бегают и в школу ходят. Один папа-чертяка уже раскодироваться успел. А двое младших в прошлый вторник разнесли спортзал и довели географичку до икоты. Вот это черти. А там кто?

Зинаида поджала губы.

— Сашуля и Максик — хорошие мальчики. Энергичные просто. А эти... — она понизила голос. — Волосы длинные, одежды странные, переливаются, как бензиновая лужа на солнце. И лопочут! Не по-нашему лопочут! Я сама слышала! Там и «ррр», и «ллл», и вообще как будто флейта заикается!

— Иностранцы, — лениво предположила Матрёна. — Может, эти самые, как их... инклюзивный туризм. Или узбеки.

— Какие узбеки с флейтой?!

— Гастарбайтеры творческие. Приехали, работать не хотят, ночью шаманят, днём спят. — Матрёна откусила ещё сушку. — Или эти... ну, которые по лесам ходют, ролевики. У моей племянницы в городе знакомая за такого замуж вышла. Он всё мечом махал, пока колено не прострелило.

Но Зинаида не унималась. Она отложила ложку, перекрестилась на икону, перекрестилась на варенье (на всякий случай) и прошептала:

— У них копыта...

Матрёна перестала жевать.

— Копыта? — переспросила она, и в голосе её зазвучал деловой, почти бухгалтерский интерес. — Так. Копыта — это уже серьёзно. Копыта — это скотина. А скотину надо либо на скотный двор, либо вилами.

— А вдруг они с рогами? — пискнула Зинаида.

— Значит, вилами по рогам, — не дрогнула Матрёна. — Чего ты трясёшься? Черти, не черти — у нас своя логика есть. Если оно с копытами, значит, ему к ветеринару. Если лопочет — значит, к участковому. А если огнём плюётся — тогда кричать громко.

— Может, утром? — жалобно спросила Зинаида.

— Утром они детей украдут. Или коров испортят. Я коров портить не позволю.

Через десять минут две фигуры в платках, туго затянутых по самые брови, крались вдоль заборов. Матрёна шагала впереди, как ледокол, — клюка в левой руке, фонарик в правой. Зинаида семенила сзади, бормоча молитву и крестясь на каждый куст.

У покосившейся двери сарая они замерли.

Изнутри доносились звуки. Сначала — долгое, протяжное «Вар-ва-рэ-э!» на высокой ноте. Потом что-то похожее на «лли-и-эн», но с таким вывертом, будто певец споткнулся о притолоку. Потом шорох, бульканье и глухой стук — словно что-то уронили. И наконец — храп. Благородный, раскатистый храп, исполненный достоинства.

Матрёна прислушалась.

— Один спит, — шепнула она. — Второй бормочет.

— Может, это у них ритуал? — дрожащим шёпотом спросила Зинаида.

— Ритуал у них один, — отрезала Матрёна, принюхиваясь. Из-под двери тянуло сложным запахом: кислые яблоки, что-то спиртовое, трава и... навоз. Много навоза. — Бутылку открыли и квасят. Всё ясно.

— Квасят? — Зинаида перестала креститься от удивления. — Черти квасят?!

— Ага. Самогонку гонят, проклятущие. Воняет на всю округу. Ладно, — Матрёна выпрямилась. — Утром разберёмся. Если это черти — пусть отвечают, почему не платят за аренду сарая. Если узбеки — пусть покажут регистрацию. А если ролевики...

Она не договорила. Просто развернулась и зашагала прочь, уволакивая Зинаиду за рукав.

***

Пендаэль проснулся от того, что в голове гудело, как пустой котёл. Он открыл глаза. Сарай был залит серым утренним светом, пробивавшимся сквозь щели в досках. В углу сиротливо стояло ведро с остатками вчерашней браги, кастрюля покосилась, спираль дистиллятора валялась на полу. Осколок «Ока Астрального Странника» тускло мерцал из лужи.

Ринвиль спал на куче соломы, завернувшись в зелёные одежды. Со стороны он выглядел как дорогой кокон, из которого вот-вот вылупится нечто с претензией.

— Ринвиль, — хрипло позвал Пендаэль.

Кокон вздрогнул, дёрнулся и издал глухой стук — его обитатель сел и немедленно приложился головой о низкую балку.

— Ай, — произнёс Ринвиль с ледяным достоинством, потирая лоб. — Что за варварская архитектура. Где мы?

— Там же, где вчера, — сообщил Пендаэль. — В столице навоза. Судя по свету, утро. Судя по ощущениям в голове, вчера мы сварили не эликсир, а отраву.

— Не отраву, а настойку, — поправил Ринвиль, выбираясь из соломы. Эльфийские волосы, ещё вчера струившиеся серебром, теперь напоминали воронье гнездо. — Причём довольно бодрящую. Я чувствую себя... почти хорошо. Почти.

— У меня во рту такое чувство, будто там ночевало стадо.

— Это примитивный, но яркий образ.

Пендаэль поднялся на ноги. Мир качнулся, потом качнулся ещё раз, но в итоге устоял. Он отряхнул одежды — тщетно: фиолетовый шёлк уже приобрёл тот оттенок, который в эльфийском словаре обозначался как «безнадёжно». Ринвиль тем временем изучал дверь.

— Она заперта, — объявил он.

— Снаружи?

— Судя по всему...

Пендаэль подошёл к щели в досках и выглянул наружу. Утро было серым и зябким. По грязной улице ветер гнал пожухлые листья. И всё было бы тихо, если бы не звук. Сначала далёкий, потом всё ближе и ближе: топот, голоса, звон. Звон знакомый. Так звенят клюки о промёрзлую землю.

— Ринвиль, — тихо сказал Пендаэль, — к нам идут...

— С приветствием?

— С клюками!

Матрёна возглавляла процессию. За ней, немного отстав, шли Зинаида и ещё две бабки, мобилизованные по тревоге: тощая Клавдия с вилами наперевес и круглая, как колобок, Нина, вооружённая сковородкой. Сковородка была чугунной и видавшей виды — такой можно было не только жарить, но и вершить правосудие.

— Выходи, кому говорят! — заорала Матрёна, ещё не дойдя до сарая.

Из-за забора показалась голова деда Семёна — в шапке-ушанке, несмотря на то что на дворе стояла осень. Дед, судя по всему, только проснулся и ещё не до конца понимал, почему на его сарай идёт войско. Он молча наблюдал, прищурившись, и набивал трубку.

А в сарае тем временем царила паника.

Пендаэль метался от стены к стене, пытаясь найти второй выход. Выхода не было. Единственное окошко, заколоченное досками, выходило как раз на бабок, и лезть туда означало сдаться в плен.

— Ринвиль, делай что-нибудь! — прошипел он.

— Я делаю! — Ринвиль стоял посреди сарая с закрытыми глазами и шевелил пальцами. — Я пытаюсь наложить Завесу Безмолвия. Ещё минута...

С его пальцев сорвались мелкие разноцветные искры и запахло озоном. Потом искры погасли, и запах озона сменился запахом палёной соломы.

— Всё, — объявил Ринвиль с таким видом, будто совершил подвиг. — Завеса наложена.

Снаружи заорали в четыре голоса:

— Выходи, кому говорят!

— Они всё ещё нас слышат, — заметил Пендаэль.

— Бесполезно! — выдохнул он. — Магический фон почти отсутствует!

Снаружи загрохотало. Клавдия с вилами перешла в активную фазу. Дверь содрогнулась от удара, потом ещё от одного. В щели показалось лезвие вил и начало расковыривать доски.

— Я их вижу! — завопила Зинаида, заглядывая в расширяющуюся щель. — Бледные, лохматые! Бесы натуральные!

Пендаэль и Ринвиль заметались по сараю, врезаясь друг в друга и хватая всё, что попадалось под руку. В руки попались тряпки, палки, паловник. Но выбора не было. Они встали плечом к плечу, выставив паловник и палку перед собой. Изящно. С достоинством. С таким видом, будто это фамильные мечи.

Дверь с грохотом распахнулась.

В проёме, залитые серым утренним светом, стояли четверо. Впереди — Матрёна с клюкой наперевес. За ней Клавдия с вилами, прищуренная и мрачная. Сбоку Зинаида — платок сбился набок, в одной руке пузырёк со святой водой, в другой — невесть откуда взявшаяся скалка. И позади всех Нина — маленькая, круглая, со сковородкой, на лице которой застыло выражение человека, который ещё не понял, как сюда попал, но на всякий случай готов ко всему. Глаза у всех четверых были выпучены — не то от страха, не то от праведного гнева, не то от удивления: одно дело слышать про чертей, другое — увидеть воочию двух бледных существ в переливающихся лохмотьях.

Ринвиль завизжал как девочка, увидевшая мышь.

— Ага! — торжествующе закричала Зинаида. — Визжишь, нечистый! Боишься!

Матрёна уже открыла рот, чтобы отдать приказ наступать, но тут из-за спин бабок, не торопясь, вышел дед Семён.

Он прошёл сквозь строй старух, как ледокол сквозь лёд, — спокойно, неумолимо, попыхивая трубкой. Остановился в дверях сарая. Оглядел эльфов с ног до головы — бледных, лохматых, с тряпками. Потом перевёл взгляд на ведро с брагой, на кастрюлю, на спираль дистиллятора.

Глаза его блеснули. В голове деда Семёна что-то щёлкнуло — так щёлкает кассовый аппарат при виде выгодной сделки. Опа, интересненько, подумал он. Агрегат. Перегонный. Значит, не просто алкаши, а мастера-самодельщики. Такой кадр пропадать не должен.

— Бесы! Алкаши! Шпиёны! — взвилась Зинаида

— Шпиёны, — фыркнул дед.

— Так, — сказал он и выпустил клуб дыма. — Всё, бабоньки. Отбой.

— Как это отбой?! — взвилась Матрёна.

— А так. Эти — мои.

— Твои?! — хором выдохнули бабки.

— Мои, — повторил дед и, не вдаваясь в дальнейшие объяснения, шагнул в сарай.

Дальнейшее произошло быстро. Дед ухватил Пендаэля за шиворот, Ринвиля — за рукав и поволок обоих наружу. Эльфы не сопротивлялись — отчасти от неожиданности, отчасти оттого, что дедова хватка оказалась неожиданно крепкой для человека его возраста. Бабки расступились, провожая процессию выпученными глазами. Зинаида всё ещё держала скалку на изготовку, но бить не решалась. Клавдия опустила вилы.

— Эт мои! — крикнул дед через плечо и поволок эльфов дальше по улице.

Деревня постепенно просыпалась. Где-то мычали коровы, скрипели ворота, пахло дымом из печных труб. Дед шагал впереди размашистым шагом, не оборачиваясь, а за ним семенили два эльфа — взъерошенные, в грязных одеждах, с тряпками, которые они так и не выпустили из рук.

Он доволок их до сельсовета — приземистого кирпичного здания с облупившейся вывеской «Администрация сельского поселения» и флагом, уныло обвисшим в безветренном утре. Рывком открыл дверь и буквально втолкнул обоих внутрь.

В помещении пахло бумажной пылью и казённым чаем. За столом сидела женщина лет пятидесяти в вязаной кофте и с причёской, напоминавшей башню из волос. Она подняла глаза от бумаг и уставилась на эльфов с тем особым выражением, какое бывает у людей, повидавших всякое и уже ничему не удивляющихся.

— Это чего такое, Семёныч? — спросила она устало.

— На ПМЖ, — коротко ответил дед. — Поют. Сувай их в местный оркестр. Он как раз пустует.

Работница перевела взгляд на эльфов. Те стояли посреди кабинета, стараясь держаться с достоинством, но тряпки в руках и общее состояние «после сарая» этому сильно мешали.

— На ПМЖ так на ПМЖ, — вздохнула она, роясь в ящике стола. — Есть у нас в клубе каморка. Диван там, чайник. Ключи сейчас дам.

Пендаэль хотел было возразить, сказать что-то про дипломатический статус и посольство, но дед так на него посмотрел, что слова застряли в горле. Ринвиль молча перебирал складки своих зелёных одежд.

Работница выписала какие-то бумаги, пододвинула эльфам бланк — они расписались (Пендаэль — изящной вязью, Ринвиль — с неожиданным росчерком), получили ключи и были препровождены в Дом культуры.

Дом культуры оказался деревянным строением с потрескавшимся крыльцом и афишей месячной давности, обещавшей «Вечер русского романса». Внутри пахло пылью, старым деревом и ещё чем-то — кажется, канифолью. Каморка располагалась в конце коридора: крохотная комната с одним окном, продавленным диваном, колченогим столом и электрическим чайником. На вешалке висела гитара без двух струн.

Эльфы остановились посреди каморки. Дед Семён, который всю дорогу шёл за ними по пятам, остановился в дверях.

Пендаэль оглядел стены, диван, чайник. Потом посмотрел на деда.

Дед подсел на корточки — прямо в дверном проёме, глядя на эльфов снизу вверх хитрыми, прищуренными глазами.

— Слышьте, — сказал он вполголоса. — А ещё есть брага, милки? Мастера самоделы. Я вам, вы — мне.

Эльфы переглянулись. Не поняли.

— Ты об эликсире? — осторожно спросил Пендаэль.

Дед улыбнулся, и в этой улыбке было что-то от мудреца и что-то от кота, который знает, где лежит сметана.

— Эликсире, эликсире, — протянул он хитро и подмигнул. Потом поднялся, отряхнул колени. — Ладно. Завтра поедем чинить трактор. Там и поговорим.

Он кивнул в сторону окна:

— Вот вам хлеб, молоко. За дверью склад — там найдёте, во что переодеться. Осталась спецовка от бригады. Ну, бывайте, артисты.

И вышел, притворив за собой дверь.

Эльфы остались одни.

Пендаэль первым делом нашёл на столе свёрток: буханка хлеба, трёхлитровая банка молока, кулёк с солью. Ринвиль тем временем сходил на склад и вернулся с двумя робами — синими, вылинявшими, но чистыми и сухими.

Они поели. Переоделись. Грязные одежды аккуратно сложили в углу — неизвестно зачем, может, из привычки. Потом сели на диван и посмотрели вокруг.

Каморка была маленькой, но в ней было сухо. В окно светило утреннее солнце. На подоконнике, в треснувшем горшке, росла герань. Чайник, включённый в розетку, тихо зашумел.

Это уже было лучше, чем сарай. Намного лучше.

Но лес за окном был не их лесом. И небо было не их небом. И портала домой не было.

— А дед-то толковый, — задумчиво произнёс Ринвиль, разглядывая гитару на стене. — Местный мудрец?

— Может, — медленно ответил Пендаэль. — Может, он поможет нам выбраться.

Они помолчали. Чайник закипел и щёлкнул, отключаясь.

Глава 4. Трактор и дипломатия

Солнце ещё только выползало из-за крыш, а дед Семён уже стоял в дверях клуба. Стоял он так, словно имел полное право здесь находиться — и не просто находиться, а руководить. В одной руке трубка, в другой — бидон с молоком. На лице выражение человека, который проснулся затемно не потому, что надо, а потому, что так интереснее жить.

— Подъём, артисты! — крикнул он, не переступая порога. — Трактор сам себя не починит!

В каморке что-то зашевелилось. Сначала раздался стон — благородный, почти музыкальный, такой, какой мог бы издать эльф, впервые за девятьсот лет вставший с продавленного дивана. Потом шорох, потом глухой стук — кто-то опять приложился головой о притолоку.

— Варварская архитектура, — донеслось изнутри ледяным голосом.

Дед хмыкнул и пыхнул трубкой. Ждал он недолго. Через минуту на пороге появились оба: в синих робах, ещё помятые после сна, с волосами, кое-как прибранными в хвосты. Робы сидели на них странно — как фрак на огородном пугале, но эльфы держались так, будто это были шёлковые мантии. Пендаэль хмурился. Ринвиль же, напротив, выглядел почти бодрым — то ли природный оптимизм, то ли остатки вчерашней браги ещё не выветрились.

— Идти далеко? — спросил Пендаэль, щурясь на солнце.

— Гараж за околицей, — коротко ответил дед и зашагал впереди.

Дорога вилась мимо покосившихся заборов и чахлых палисадников. Где-то мычали коровы, где-то лаяли собаки, а где-то на заднем плане, словно вечный аккомпанемент, скрипел несмазанный флюгер. Пендаэль шагал молча, собираясь с мыслями. Ринвиль глазел по сторонам и даже пытался насвистывать что-то эльфийское, но мотив то и дело сбивался на что-то неуловимо деревенское.

Наконец Пендаэль решился.

— Послушай, — обратился он к дедовой спине, стараясь, чтобы голос звучал ровно и достойно. — Ты местный... мудрец. Ты знаешь эту землю. Ты помог нам вчера. Возможно, ты знаешь и способ, как нам вернуться обратно.

Дед не обернулся. Только выпустил струйку дыма.

— Обратно — это куда? — спросил он лениво.

— В Эльфийские Леса. В наш дом.

— Ага. — Дед помолчал. — Леса, значит. Это хорошо. Леса я уважаю. Там грибы, ягоды опять же.

— Мы не про грибы, — терпеливо продолжил Пендаэль. — Мы про портал. Проход между мирами. Мы здесь оказались случайно, и нам нужна помощь, чтобы вернуться.

Дед наконец обернулся. Глаза его хитро блеснули.

— Помощь, говоришь. Ну, помощь — дело такое. Дорогое.

— У нас нет денег, — признался Пендаэль.

— А мне деньги без надобности, — отмахнулся дед. — Мне другое интересно. — Он сделал короткую паузу, ровно такую, чтобы эльфы подались вперёд. — Эликсир ваш. Брага которая. Мы ж с вами мастера самоделы, верно? Я вам — помощь, вы мне — эликсир. По рукам?

Ринвиль просиял.

— Я же говорил! — воскликнул он, поворачиваясь к Пендаэлю. — Наш эликсир признан! Местный мудрец оценил его качество! Это дипломатический прорыв!

Пендаэль хотел возразить, что дед не очень-то похож на мудреца, а эликсир — на предмет дипломатии, но дед уже хлопнул его по плечу и зашагал дальше. Пендаэль вздохнул и пошёл следом. Ринвиль, окрылённый, замыкал процессию.

Гараж оказался приземистым строением из серого кирпича, с воротами, выкрашенными в когда-то зелёный, а теперь — в цвет затхлой тины. Рядом, на покосившейся лавочке, сидел председатель колхоза. Это был мужик лет пятидесяти, грузный, краснолицый, с одышкой и глазами, в которых застыло выражение вечной усталости от всего сущего. Он тяжело дышал, словно само существование трактора требовало от него нечеловеческих усилий.

— Вот, — сказал дед, останавливаясь. — Привёл мастеров.

Председатель поднял глаза на эльфов. Посмотрел долгим, изучающим взглядом. Потом перевёл взгляд на деда.

— Эти, что ли?

— Они.

— Худые какие-то.

— Зато идейные, — не смутился дед.

Председатель ещё раз посмотрел на эльфов. Те стояли плечом к плечу в своих синих робах, сцепив руки за спиной, и смотрели на председателя с тем выражением, с каким послы древнего народа смотрят на варварского царька: вежливо, но без подобострастия. Председатель, впрочем, этого не оценил. Он вздохнул так, словно прощался с надеждой, поднялся с лавки и махнул рукой в сторону гаража.

— «Беларус». Вон он. Полгода стоит, не заводится. Если почините — будет вам и жильё, и еда. А нет — пойдёте навоз кидать. Всё понятно?

— Вполне, — холодно ответил Пендаэль.

Председатель кивнул и, не прощаясь, зашагал прочь — к своим председательским делам, которых у него, судя по выражению лица, было больше, чем он мог вынести.

Дед подмигнул эльфам, присел на лавку и закурил трубку заново. Его роль, очевидно, была в наблюдении.

Пендаэль и Ринвиль переглянулись и вошли в гараж. Внутри пахло соляркой, машинным маслом и чем-то ещё — чем-то тяжёлым, металлическим, совершенно чуждым миру эльфийской магии. Трактор стоял посреди гаража, как уснувший зверь. Огромный. Синий. С облупившейся краской на капоте. С гусеницами, облепленными засохшей грязью. С выхлопной трубой, уныло смотрящей в потолок.

Пендаэль обошёл его кругом. Потом ещё раз. Остановился перед капотом.

— Ну, — произнёс он, — и как это чинят?

— Полагаю, нужно открыть эту металлическую панель, — Ринвиль указал на капот, — и осмотреть содержимое.

— И что мы там увидим?

— Варварские приспособления, основанные не на магии, а на грубой физической силе.

— Ты разбираешься в варварских приспособлениях?

— Я разбираюсь в магии, — уклончиво ответил Ринвиль.

Они открыли капот. Под ним обнаружилось хитросплетение металлических деталей, трубок, проводов и ещё каких-то штук, названия которых эльфы не знали, а если бы и знали, то не смогли бы выговорить. Пахло ржавчиной и маслом. Где-то в глубине что-то капало.

— Выглядит как внутренности железного голема, — заметил Пендаэль.

— Примитивного голема, — уточнил Ринвиль. — Очень примитивного. Но, возможно, логика та же: подача энергии, преобразование, движение.

— И где тут подача энергии?

Ринвиль задумался. Потом ткнул пальцем в ближайшую трубку.

— Возможно, здесь.

И в этот момент за их спинами раздался женский голос:

— Здрасьте.

Эльфы обернулись.

В дверях гаража стояла Катенька.

Это была крупная, статная женщина лет тридцати пяти, с румянцем во всю щёку и руками, которые знали, как доить корову, рубить дрова и при случае дать в лоб. Волосы у неё были светлые, забранные под цветастую косынку, а глаза — голубые, смотревшие на эльфов с выражением глубочайшего интереса. В руках она держала корзинку, из которой торчали банка с солёными огурцами, буханка хлеба и кусок сала.

— Я тут перекусить принесла, — сказала Катенька и улыбнулась. Улыбка у неё была широкая, открытая и чем-то напоминала улыбку той самой коровы, с которой эльфы делили сарай: доброжелательная, но не сулящая ничего хорошего. — А вы, значит, и есть те самые... эльфы?

Пендаэль мгновенно насторожился. Что-то в тоне Катеньки ему не понравилось — какая-то слишком личная заинтересованность. Он пробормотал «благодарю», взял из корзинки краюху хлеба, отломил половину, а вторую протянул Ринвилю. И тут же зарылся обратно в капот — с таким усердием, словно от этого зависела судьба всего эльфийского народа.

Ринвиль же, напротив, расправил плечи. В присутствии женщины — любой женщины — он всегда переходил в «посольский режим». Это было что-то глубоко врождённое, какая-то древняя эльфийская галантность, которую не могли вытравить ни навоз, ни сарай, ни продавленный диван.

— Мы действительно эльфы, — произнёс он, чуть склонив голову. — Посланники Эльфийских Лесов. Временно находящиеся в вашем... живописном поселении.

Катенька улыбнулась ещё шире.

— Ну надо же, — протянула она, разглядывая Ринвиля с ног до головы и обратно. — Посланники. А худенький какой. У вас там в Лесах что, не кормят?

— Наша диета состоит из лунного нектара и...

— Ага. Значит, не кормят. — Катенька шагнула ближе. — Ничего. Я тебя тут подкормлю. У меня и сало есть, и огурчики. И самогон имеется.

При слове «самогон» Ринвиль оживился:

— Это местный эликсир?

Катенька на мгновение зависла, но быстро нашлась:

— Ага. Эликсир. Первый сорт. У меня дома целая бутыль. Хочешь попробовать?

Пендаэль, не вылезая из капота, тихо кашлянул. В этом кашле слышалось предупреждение — такое, какое подаёт птица, завидев кота. Но Ринвиль то ли не услышал, то ли не захотел слышать. Он уже раскланивался перед Катенькой, как перед эльфийской принцессой, и даже попытался изобразить что-то вроде галантного жеста, но жест смазался, потому что рукав робы зацепился за торчащий из капота провод.

— Я счёл бы за честь, — произнёс он с достоинством, выпутывая рукав, — наладить дипломатический контакт с представительницей местного населения. Возможно, после заката... прогулка под луной? У нас в Лесах это традиционный способ обсуждения межкультурных связей.

Катенька заморгала. Слова были явно не те, к которым она привыкла, но смысл угадывался безошибочно.

— Прогулка под луной? — переспросила она, и глаза её загорелись. — Ну, это можно. Это я запросто. Пошли прямо сейчас.

— Но трактор...

— Трактор никуда не убежит, — отрезала Катенька и ухватила Ринвиля под руку. Хватка у неё была железная — сказывались годы работы на ферме. Ринвиль пискнул, но удержал лицо.

— Я скоро вернусь! — крикнул он Пендаэлю, уже увлекаемый к выходу. — Продолжай без меня!

И исчез.

Пендаэль остался один.

Он медленно выпрямился, глядя на дверь, за которой только что скрылся его товарищ. В гараже стало тихо. Только текло масло в поддоне да где-то на улице дед Семён подтягивал свою трубку.

— Дипломатический контакт, — пробормотал Пендаэль вслух. — Под луной. Ну-ну.

И снова склонился над трактором.

Первые полчаса прошли в изучении. Пендаэль добросовестно осмотрел все трубки, все провода, все детали, до которых смог дотянуться. Он нашёл место, где что-то подтекало, нашёл место, где что-то искрило, нашёл даже какую-то гайку, которая болталась на одном витке и явно просилась обратно. Но общего принципа он не понимал.

Тогда он решил применить магию.

Он закрыл глаза, вытянул руки над мотором и попытался вызвать хотя бы искру — ту самую, которой вчера хватило на Завесу Безмолвия. Пальцы закололо. С кончиков сорвались бледно-голубые искры и упали на мотор. Трактор кашлянул. Потом ещё раз. Из выхлопной трубы вырвался клуб сизого дыма и поплыл к потолку.

Пендаэль замер. Трактор молчал.

Он попробовал ещё раз. Теперь искры были ярче — почти как в Лесах, когда он чинил светящиеся шары. Трактор отозвался низким, утробным рычанием. Где-то внутри что-то застучало, заскрежетало — и вдруг всё стихло.

Пендаэль вздохнул и полез под капот с головой.

Следующие два часа он провёл, перебирая всё, до чего мог дотянуться. Он подтягивал, подкручивал, прочищал, протирал. Его синяя роба пропиталась маслом насквозь. Лицо перемазалось так, что эльфийская бледность сменилась цветом, близким к машинному. Волосы, ещё утром кое-как прибранные, теперь торчали в разные стороны, склеенные соляркой.

Раз он уронил гаечный ключ себе на ногу и произнёс длинное эльфийское ругательство, которое в приличном обществе не произносили даже шёпотом. Дед снаружи хмыкнул.

Два раза он пытался замкнуть какие-то провода напрямую — один раз ничего не произошло, во второй раз из мотора вырвался сноп фиолетовых искр, и Пендаэль едва успел отдёрнуть пальцы.

Но постепенно, шаг за шагом, он начал что-то понимать. Не умом — ум отказывался принимать логику этого варварского устройства. Скорее чутьём. Руками. Как понимаешь больной механизм, который нужно просто... уговорить.

И когда солнце уже перевалило за полдень, когда дед Семён на лавке докурил пятую трубку, а Ринвиль всё ещё где-то «налаживал контакт» с Катенькой, — трактор завёлся.

Он завёлся так, как заводится долго болевший зверь: с рёвом, с дрожью, с выбросом синего дыма в потолок. Пендаэль отпрянул от мотора, ударившись спиной о стеллаж с инструментами. Трактор рыкнул, дёрнулся — и поехал.

Задом наперёд.

Пендаэль закричал. Трактор не услышал. Он выполз из гаража, урча и подпрыгивая, и покатил мимо лавки, где сидел дед. Дед проводил его взглядом, не вынимая трубки изо рта.

Трактор катил по деревенской улице — величественно, выбрасывая из трубы клубы дыма, в которых при желании можно было разглядеть что-то похожее на эльфийскую руну. Пендаэль бежал рядом, пытаясь запрыгнуть на сиденье и одновременно переключить что-то в кабине. Рычаги не слушались. Магия, кажется, всё-таки замешалась с соляркой и дала непредсказуемый эффект.

Трактор проехал мимо дома Зинаиды, и та, выглянув в окно, перекрестилась и задёрнула занавеску. Проехал мимо палисадника с георгинами — цветы повернули головы вслед. Проехал мимо колодца, едва не зацепив ведро.

А потом он проехал мимо гаража Катеньки.

И в этот момент всё совпало.

Катенька как раз прижимала Ринвиля к стойлу с лошадьми. Тот был пьян — от «местного эликсира», которым Катенька поила его последние два часа, от её внимания, от запаха сена и солярки, от всего сразу. Его зелёные глаза смотрели куда-то в пространство, а из уст лилось:

— ...я люблю тебя, варварская принцесса! Твои руки пахнут соляркой и властью! Этот союз скрепит наши народы!

Катенька расплылась в довольной улыбке.

— Ох, заливает, — мурлыкнула она, пододвигаясь ближе. — А складно как. Ладно, буду женой. Переедешь ко мне.

Ринвиль, кажется, начал что-то подозревать — сквозь хмель на его лице проступило смутное беспокойство. Но соображал он медленно, а Катенька действовала быстро. Она уже наклонилась ближе, и её руки, крепкие, как тиски, легли на плечи эльфа.

И тут за окном гаража проплыл трактор.

Задом наперёд.

Рыгая фиолетовым дымом.

С Пендаэлем, грязным и взъерошенным, вцепившимся в рычаги.

Ринвиль увидел это. Его глаза расширились. В одну секунду хмель слетел с него, как шелуха. Он дёрнулся, выскользнул из рук Катеньки и закричал:

— Пендаэль!

Но трактор уже проехал.

Катенька, оставшаяся с пустыми руками, разочарованно выдохнула:

— Ну вот. Убёг.

Трактор заглох сам — прямо на краю пашни, уткнувшись носом в покосившийся забор. Он издал последний фиолетовый выхлоп, рыгнул, кашлянул и затих. Над полем повисла тишина — глубокая, почтительная, какая бывает только после того, как по деревне проедет трактор задом наперёд.

Пендаэль сполз с сиденья. Ноги дрожали. Руки были чёрными от масла и солярки. Лицо — в разводах. Волосы слиплись в одну сплошную массу непонятного цвета. Он убрал испарину со лба, размазав по нему ещё больше грязи, и оглядел трактор.

Тот стоял. Работал. Пусть и задом наперёд, пусть и с дымом — но работал.

Откуда-то со стороны деревни бежал председатель. Его красное лицо было ещё краснее обычного, одышка слышалась за полполя. Он добежал, остановился, упёр руки в колени и долго не мог отдышаться.

— Ну, — выдохнул он наконец, глядя на трактор. — Ездит.

— Ездит, — подтвердил Пендаэль.

— Задом наперёд.

— Это временный эффект. Я разберусь.

Председатель помолчал. Потом махнул рукой.

— Ладно. Чёрт с ним. Главное — вспашет. А направление... картошке без разницы.

Он ещё раз оглядел трактор, Пендаэля, покачал головой и зашагал обратно — решать другие председательские проблемы.

Пендаэль остался один у трактора.

Через некоторое время на дороге показалась фигура. Она приближалась неровной, шаткой походкой. Ринвиль. Взъерошенный. С прилипшим к робе сеном. С пятнами самогона на рукавах. Но живой.

Он подошёл, остановился рядом с Пендаэлем и посмотрел на трактор. Потом — на Пендаэля. Потом — снова на трактор.

Долгое молчание нарушил Пендаэль:

— Ну, как прошла дипломатия?

Ринвиль икнул.

— Дипломатический союз под угрозой. Кажется, я должен жениться.

— На ком?!

— На варварской принцессе с соляркой.

Пендаэль вытер руки о робу — чище они не стали, но жест был важный.

— В следующий раз останешься чинить трактор.

— Лучше жениться, — сказал Ринвиль и вздрогнул.

Где-то вдалеке, на лавке у гаража, дед Семён выбил трубку и улыбнулся в усы. Оба живы. Трактор работает. Эликсир у Катеньки, говорят, хорош. А про брагу теперь можно будет поговорить предметно и без спешки. Он поднялся, потянулся и не спеша зашагал в сторону пашни — глянуть на работу мастеров. В конце концов, у него были на этих двоих большие планы.

Глава 5. Легендарный эликсир

Утро после тракторной эпопеи выдалось тихим и серым — такое утро, когда даже петухи кричат с некоторым сомнением, словно спрашивая: «А стоит ли?» Пендаэль сидел на продавленном диване, скрестив ноги, и разглядывал потолок. Ринвиль лежал поперёк дивана, свесив одну ногу на пол, и время от времени издавал звуки, напоминавшие благородный эльфийский стон — с похмелья.

В дверь постучали. Негромко, но настойчиво — так стучат люди, которые не просят разрешения, а уведомляют. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова деда Семёна. Шапка-ушанка, трубка в зубах, глаза хитрые, как у кота, который знает, где лежит рыба.

— Живые? — спросил он, оглядывая каморку.

— Живые, — подтвердил Пендаэль.

— Трактор работает. Председатель доволен. — Дед помолчал. — А я к вам по делу.

Он вошёл, не дожидаясь приглашения, и присел на корточки у дивана. Трубка попыхивала, наполняя каморку запахом крепкого табака.

— Значит, так, — начал он, понизив голос. — Вы, смотрю, мастера. Трактор починили, брагу варили... Я к вам с уважением. А уважение, оно взаимным должно быть.

Пендаэль насторожился. Ринвиль сел и обхватил колени руками.

— Мы слушаем, — сказал Пендаэль.

— Вы тут про свой портал толковали. Про Леса ваши. Про то, как вернуться хотите. — Дед выпустил струйку дыма. — Я помочь могу.

Ринвиль аж подался вперёд.

— Ты знаешь, как открыть портал?!

Дед загадочно улыбнулся.

— Есть у меня одна сила. Дедовская. Старинная. Мне ещё бабка передала, а ей — её бабка. Но сила эта, понимаете, просто так не просыпается. Ей нужен... толчок.

— Какой толчок? — не выдержал Пендаэль.

— Эликсир. Легендарный. Не та бурда, что вы в сарае гнали, а настоящий. Чтоб искрило. Чтоб дышало. Чтоб как в сказке.

Эльфы переглянулись. Ринвиль прищурился.

— Ты хочешь, чтобы мы сварили для тебя магический эликсир?

— Именно! — дед хлопнул себя по колену. — И тогда моя дедовская сила проснётся, я вам портал открою — и домой поедете. С ветерком.

Пендаэль открыл рот, чтобы возразить, но Ринвиль уже закивал с воодушевлением.

— Это имеет смысл! Местный мудрец действительно может обладать древней силой! Мы обязаны помочь ему пробудить её!

— Ринвиль...

— Ты же сам говорил, что он толковый! Что он, возможно, наша единственная надежда!

Пендаэль вздохнул.

— Ладно. Мы попробуем. Но потребуются ингредиенты.

— Всё что угодно, — оживился дед. — Говорите.

— Основа. Ферментированная. Та же, что и в прошлый раз.

— Яблок у меня полно. Брагу поставлю сегодня же.

— И ещё нужен компонент, похожий на лунный мох. Он стабилизирует резонанс.

— А как он выглядит?

— Белый, сушёный. С круглой шляпкой. Слегка... галлюциногенный.

Дед замер. Потом усмехнулся.

— Есть такое. Мухоморы. Сушёные. У меня с прошлого года запас. Для настоя, от радикулита. Подойдёт?

— Возможно, — осторожно сказал Пендаэль. — Если правильно высушить и измельчить...

— Высушены, измельчены! — отмахнулся дед. — Всё готово. Когда начнём?

— Сегодня, — сказал Ринвиль прежде, чем Пендаэль успел придумать отговорку.

Дед просиял.

Сарай, который выделили для эксперимента, стоял на задах дедова участка — тот самый, где эльфов осаждали бабки. Дед сказал, что после того случая сарай всё равно пустует, а корову перевели в другое место. Внутри было чище, чем в прошлый раз: ведро с яблочной брагой уже булькало в углу, кастрюля стояла на печурке, спираль дистиллятора была заботливо припасена. В углу — мешок с сахаром.

— Всё по науке, — гордо объявил дед. — Я вашу прошлую конструкцию запомнил.

Эльфы принялись за работу.

Процесс был уже знакомым. Пендаэль руководил, Ринвиль исполнял, дед сидел на лавке и курил, иногда вставляя замечания вроде «мухоморов-то поболе сыпь, не жадничай» или «а сахарку добавь, сахарок энергию даёт». Пендаэль морщился, но слушался — отчасти из уважения, отчасти из любопытства.

Когда пришло время добавлять ключевой компонент, Ринвиль потянулся за мешочком мухоморов. Его палец зацепился за складку робы, и он качнулся, взмахнув рукой, чтобы удержать равновесие. Из кармана вылетело что-то круглое, мутно-зеленоватое, и с тихим «плюх» упало прямо в ведро с брагой.

Око Астрального Странника.

Оно не разбилось. Просто исчезло в мутной жидкости, оставив на поверхности расходящиеся круги.

Повисла тишина.

— Ринвиль, — медленно произнёс Пендаэль, — ты только что уронил Око Астрального Странника в брагу.

Ринвиль застыл с мешочком мухоморов в руке.

— Я заметил.

— Это наш единственный артефакт.

— Я в курсе.

— Оно стоило сто двенадцать золотых.

— Ты сам говорил, что оно поддельное!

— Оно должно было помочь нам вернуться!

— Оно и помогает! — Ринвиль ткнул пальцем в ведро. — Смотри!

Из ведра поднимался пар. Но не обычный — переливающийся. Сперва медленно, лениво, а потом всё быстрее и быстрее. Цвета сменяли друг друга: зелёный, синий, фиолетовый, золотой — вся радуга, но не в небе, а прямо на поверхности браги. Жидкость забурлила. Запузырилась. Пошла через край.

Дед подался вперёд, и его трубка едва не выпала.

— Етитская сила, — прошептал он.

Пендаэль шагнул к ведру и заглянул внутрь. Брага переливалась, дышала, пульсировала — словно живое существо. От неё исходило тепло и запах — уже не сивухи, а чего-то незнакомого, одновременно сладкого и тревожного.

— Оно живое, — прошептал Пендаэль. — Оно пульсирует.

Ринвиль, не раздумывая, зачерпнул кружкой получившееся варево и отхлебнул.

— Ринвиль!

Но было поздно.

Ринвиль замер с кружкой в руке. Его зелёные глаза расширились. Он уставился в пространство и широко улыбнулся.

— Я вижу Эльфийские Леса, — произнёс он изменившимся голосом. — Они прекрасны. Они светятся. И... Семён в шапке-невидимке!

Дед, услышав своё имя, вздрогнул.

— В какой шапке?

Но Ринвиль уже не слушал. Он расхохотался — звонко, раскатисто, совершенно не по-эльфийски, — развернулся на месте и выбежал из сарая. Пендаэль бросился за ним, но споткнулся о кастрюлю. Снаружи раздавался удаляющийся хохот, топот ног по грязи и что-то похожее на «я вижу всё!».

— Куда он?! — крикнул дед, высовываясь из двери.

— Понятия не имею! — Пендаэль поднялся и выглянул наружу. Ринвиль уже скрылся где-то за огородами, и только хохот ещё доносился издалека, то вспыхивая, то затихая.

Пендаэль хотел побежать следом, но тут ведро начало дрожать. Брага в нём поднималась, как тесто, переливалась через край, растекалась по полу светящейся лужей. Дед попятился, крестясь — не то в шутку, не то всерьёз.

А потом сарай взорвался.

Взрыв был странный — без огня, без грохота. Просто раздался хлопок, и всё вокруг на мгновение стало фиолетовым. Пендаэля швырнуло в одну сторону, деда прижало к двери. С потолка посыпалась труха, с полок слетели пустые банки. Брага выплеснулась наружу, и над сараем поднялось облако, переливавшееся всеми цветами радуги и немного — цветами, которым названий не существовало.

Облако поплыло над деревней — тяжёлое, сияющее, похожее на опьяневшую грозовую тучу. Там, где оно проходило, воздух сгущался, искрил и пах мухоморами с яблоками. Оно зацепило окраину деревни — несколько домов, сараи, огороды, — замерло на мгновение и рассеялось, оставив за собой странную тишину.

***

Когда Пендаэль открыл глаза, над ним было утреннее небо — серое, мирное, с редкими облаками. Голова гудела так, словно в ней поселилось стадо. Он сел, упёрся руками в землю и огляделся.

Сарай стоял. Кое-как, но стоял. Крыша слегка покосилась, одна стена почернела, но в целом конструкция уцелела. Дед сидел на лавке снаружи, цел и невредим, и курил трубку — только шапка-ушанка съехала на одно ухо. Ринвиль обнаружился тут же — он лежал поперёк грядки, раскинув руки, и улыбался во сне. Как он здесь очутился, никто не помнил.

Но не это было самым странным.

Деревня изменилась.

Те несколько домов, что попали под облако, сияли. Их стены переливались перламутром, ставни блестели, как лакированные, а наличники светились нежно-бирюзовым. Казалось, будто эти дома готовили для гламурной вечеринки, но что-то пошло не так — и вечеринка случилась без гостей, просто так. На крыше одного из домов шелестели странные растения — высокие, с ветвистыми стеблями и серебристыми листьями, которых в деревне отродясь не видывали.

Бабка Зинаида стояла у своего забора с выпученными глазами и присвистывала. Ей нравилось.

Но главное было на огородах.

Капуста, ещё вчера размером с кулак, теперь напоминала два баскетбольных мяча, слепленных вместе. Картошка, если верить первым свидетельствам, умножила себя на три — из одной лунки доставали по ведру клубней, каждый с человеческую голову. Морковь вымахала в локоть длиной и толщиной в руку. Свёкла пучилась из земли, как багровые валуны. А кабачок — тот самый кабачок, который все не любят и от которого воротит нос даже скот, — превратился в длинную, плотную колбасу, свисавшую с плетня, и источал запах, отдалённо напоминавший копчёности.

Матрёна обходила свои владения с клюкой. Вид у неё был задумчивый. Она сорвала огурец размером с дубину, повертела в руках и хмыкнула.

Дед, оценив масштаб изменений, присвистнул.

— Ну, артисты, — сказал он, не оборачиваясь к Пендаэлю, — это было мощно.

Пендаэль потряс головой. Вспомнить, что было ночью, не получалось. Какие-то обрывки: крики, песни, чьи-то лица. Кажется, Ринвиль где-то бегал и смеялся. Кажется, он сам что-то кричал.

— Дед, — прохрипел он, — что мы делали ночью?

Дед хмыкнул:

— Ринвиль ваш бегал по полю, хохотал и раскидывал руки. Вы оба что-то кричали — я половины не понял. А потом сарай хлопнул — и всё. Утром гляжу — а огороды цветут.

Ринвиль, всё ещё улыбаясь во сне, пробормотал что-то про «дипломатическую миссию» и перевернулся на бок.

Пендаэль закрыл лицо ладонями. Потом убрал руки и посмотрел на деда.

— Легендарный эликсир мы сварили. Теперь твоя очередь. Открывай портал.

Дед помолчал. Затянулся трубкой. Выпустил дым.

— Эликсир хорош, — сказал он медленно. — Даже очень хорош. Но не легендарный.

— Что?!

— Эффект не тот, — развёл руками дед. — Ну, искрило. Ну, дышало. Ну, огороды вон как расцвели. Где сила-то? Не проснулась. Значит, надо пробовать снова.

Пендаэль открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Ты же обещал!

— Я не обещал, я предполагал, — поправил дед спокойно, как будто речь шла о погоде. — Дедовская сила — штука тонкая. Может, мухоморов надо меньше. Может, сахару больше. Может, луна была не та. Будем пробовать, пока не получится. Я в вас верю.

И он улыбнулся — широко, открыто, с тем самым выражением, с каким кот смотрит на сметану.

Ринвиль, окончательно проснувшись, сел и потёр голову.

— Мы... мы снова будем варить? — спросил он сдавленным голосом.

— Будем, — кивнул дед.

Эльфы переглянулись. Спорить сил не было. Они поднялись — медленно, с трудом, поддерживая друг друга, — и побрели в сторону клуба.

***

День в деревне тянулся медленно, как патока. Деревня жила своей обычной жизнью: где-то кололи дрова, где-то развешивали бельё, где-то перекрикивались соседки. На эльфов смотрели уже не так, как в первые дни, — скорее с привычным любопытством, чем с опаской. Кое-кто даже здоровался. Пендаэль на всякий случай кивал в ответ.

Они обошли клуб кругом. Это было деревянное строение с потрескавшимся крыльцом, облупившейся краской и старой афишей, обещавшей «Вечер русского романса» ещё в прошлом месяце. Рядом — заколоченный павильон, заросший палисадник и ржавая детская карусель, которая скрипела даже без ветра. Клуб явно знавал лучшие времена. Возможно, лет двадцать назад здесь собиралась вся деревня, играла музыка и крутили кино. Теперь же он стоял, как старый актёр, забытый труппой.

Пендаэль задумчиво потрогал отслаивающуюся краску на перилах.

— Это строение напоминает мне о Лесах, — сказал он тихо.

— Чем же? — удивился Ринвиль.

— Заброшено. Но ещё живо.

Вечером они вернулись в клуб. Улицу уже затянуло сизыми сумерками, ветер гнал вдоль забора сухие листья, а где-то на окраине опять надрывалась собака. Пендаэль зажёг свет в каморке, поставил чайник и уже собирался завалиться на диван, как вдруг услышал звук.

Из глубины клуба, из зала, где стояло старое пианино, доносилась мелодия.

Тихая. Неуверенная. Одним пальцем.

Эльфы переглянулись и, не сговариваясь, пошли на звук.

Зал был тёмным — только лунный свет из высокого окна падал на пыльный пол. В углу, у стены, стояло пианино — расстроенное, с пожелтевшими клавишами. За ним сидела маленькая фигурка. Ребёнок.

Это был мальчик лет десяти. Худой, в очках с толстыми стёклами, в вязаном свитере, из рукавов которого торчали пальцы, перепачканные мелом. Он тыкал в клавишу за клавишей, пытаясь подобрать мелодию — что-то простое, детское, но очень старательное. Он не видел эльфов, стоящих в дверях, и играл — сам для себя, тихо, почти затаив дыхание.

Ринвиль тронул Пендаэля за рукав. В его зелёных глазах читалось выражение, какого Пендаэль не видел у него уже лет триста: умиление.

Пендаэль шагнул вперёд и кашлянул — деликатно, по-эльфийски.

Мальчик вздрогнул, обернулся и замер. Очки чуть не слетели с носа. Он смотрел на двух странных существ в синих робах округлившимися глазами — но страха в этих глазах не было. Только удивление.

— Ты играешь? — спросил Пендаэль, стараясь, чтобы голос звучал мягко.

— Я... — мальчик запнулся. — Я просто... Я никому не мешаю. Я сейчас уйду.

— Не уходи, — сказал Ринвиль, присаживаясь на корточки. — Мы тоже здесь живём. А ты, значит, местный музыкант?

Мальчик шмыгнул носом и поправил очки.

— Меня Петька зовут. Я тут иногда... играю. Пока никто не видит. Мамка говорит, что я без слуха, но я тренируюсь.

Ринвиль посмотрел на пианино, на Петьку, потом — на Пендаэля.

— Мы тоже музыканты, — сказал он. — Нас в сельсовете записали.

— Вы те самые ролевики, да? — Петька оживился. — Про вас вся деревня говорит. Говорят, вы трактор починили, и он ездил задом наперёд.

— Это временный эффект, — быстро вставил Пендаэль.

— А ещё говорят, вы с бабками воевали.

— Это была дипломатическая дискуссия, — поправил Ринвиль.

Петька засмеялся — тихо, но искренне. Лёд был сломан. Он слез с табурета и теперь стоял перед эльфами, снизу вверх разглядывая их лица.

— А вы правда из другого мира?

— Правда, — ответил Пендаэль.

— Там у вас есть такие клубы?

— У нас есть библиотеки, залы для песнопений, хрустальные чертоги... — начал было Ринвиль, но осёкся, глядя на Петьку. — Но такие уютные клубы, как этот, — редкость.

— Да ну, — мальчик вздохнул. — Он же совсем старый. Раньше тут кино показывали и дискотеки были. Бабушка рассказывала. А теперь всё закрыто. Только я сюда хожу, и то тайком. Сторож ругается.

— Сторож? — переспросил Пендаэль.

— Ну, дядя Коля. Он тут за всем следит. Только он сейчас в отпуске, так что никого нет.

Пендаэль оглядел тёмный зал, пыльные шторы, пустую сцену. Что-то в этом зрелище задело его — то ли память о заброшенных залах Лесов, то ли простая, неэльфийская жалость.

— Хочешь, — сказал он неожиданно даже для себя, — мы устроим здесь вечер? Сегодня. Сейчас. Прямо тут.

Петька заморгал.

— Какой вечер?

— Музыкальный. У нас есть гитара. Ты играешь на пианино. Мы сделаем бутерброды. Посидим, послушаем друг друга. Это будет... восстановление клуба.

Ринвиль просиял.

— Отличная идея! Первый шаг в налаживании межкультурного обмена на локальном уровне!

Петька, кажется, всё ещё не понимал, шутят эльфы или нет, но в глазах уже зажёгся огонёк. Такой огонёк, какой бывает у детей, когда взрослые говорят что-то невероятное и нелогичное — но очень хочется, чтобы это оказалось правдой.

— А меня не заругают? — спросил он на всякий случай.

— Это теперь и наш клуб тоже, — заверил его Пендаэль. — Мы здесь живём официально. Справки есть.

Через полчаса сцена преобразилась.

Никакой магии — только эльфийское чувство прекрасного и детский энтузиазм. Петька нашёл в подсобке старую скатерть с вышивкой, и её постелили прямо на пол — потому что стол был слишком шатким, а стулья слишком скрипучими. Пендаэль нарезал хлеб, сало и солёные огурцы — те самые, что приносила Катенька. Ринвиль притащил гитару, ту самую, без двух струн, и долго настраивал её, морщась от каждого звука. Получалось плохо, но он не сдавался.

Окно зала выходило на улицу, и сквозь него виднелась луна — полная, круглая, как деревенская лепёшка. Свет лился на пол, на скатерть, на бутерброды, на эльфов и мальчика, сидящих кружком.

Петька, уплетая хлеб с салом, рассказывал про деревню: про то, что в прошлом году на ярмарке одна бабка продала козу за три тысячи, а коза потом сама вернулась; про то, как участковый Петрович гонялся за бобрами, которые перегородили плотину; про школу, где физрук ходит в лыжной шапочке даже летом. Эльфы слушали, переглядывались и иногда задавали вопросы, которые Петьку смешили до слёз — потому что эльфы путали слова «трактор» и «дрэктор», а «самогон» упорно называли «эликсиром».

Потом Ринвиль взял гитару.

— Это, — объявил он с достоинством, — древний эльфийский инструмент. Почти как этот. Я попробую исполнить балладу.

Петька замер. Пендаэль на всякий случай отодвинулся подальше.

Ринвиль провёл пальцами по струнам. Звук вышел дребезжащий, но торжественный. Он прокашлялся и запел — высоким, чистым голосом, который совсем не вязался с расстроенной гитарой, но странным образом ложился на тишину зала:

— Жи-ил да был гарнар рыжий, героем он был...

Он осёкся. Замер. Нахмурился.

— Ой, не то.

Петька хихикнул.

— Погоди, погоди, — Ринвиль снова тронул струны. — Вот. Другая. Старинная. Из репертуара бродячих менестрелей.

И запел снова — на этот раз медленнее, задумчивее:

— Когда скромняга бард... отдыхал от дел...

Он снова осёкся, на этот раз с выражением лёгкой паники. Слова будто ускользали от него, прятались в глубине памяти. Но Ринвиль не сдался. Он просто закрыл глаза и повёл мелодию без слов — тихую, тягучую, напоминавшую то ли эльфийский гимн, то ли колыбельную.

Пендаэль молча взял с бутерброда кружок огурца и стал жевать. Петька, притихнув, смотрел на Ринвиля. А тот всё играл — уже не для них, а для себя, для зала, для луны в окне.

Это был тёплый вечер. Самый тёплый с тех пор, как эльфы сюда попали.

Глава 6. Совет

Лаборатория Пендаэля умирала.

Это было не то героическое умирание, о котором слагают баллады, — с огнём, с грохотом, с последней вспышкой магии. Нет, лаборатория угасала тихо, как свеча, на которую забыли надеть колпачок. Астральный компас жужжал безостановочно уже седьмые сутки — медная сфера накалилась до тускло-красного, а капля застывшей молнии внутри бешено металась от стенки к стенке, ища выход. Светящиеся шары под потолком мигали вразнобой: синий едва теплился, золотой пульсировал, как больное сердце, а третий — тот самый тускло-серый, который Пендаэль не мог починить последние полвека, — вдруг загорелся ярким, ровным, тревожным светом. Это был дурной знак, и все, кто разбирался в астральной технике, знали: если загорелся серый — жди беды.

Живые стеллажи вдоль стен разрослись без присмотра. Книги, ещё неделю назад стоявшие ровными рядами, теперь переползли кто куда: «Трактат о лунных эманациях» лежал в обнимку с поваренной книгой, «История Первых Путников» уползла на полку с ядами, а гримуар «О природе света и тьмы» раскрылся на странице, где было написано «Не читай вслух», и тихо хихикал. Банка с эссенцией папоротника, которую Пендаэль забыл закрыть, выдохлась окончательно и покрыла потолок болотными разводами в форме эльфийской руны, означавшей «я же предупреждал».

На полу, вокруг перевёрнутого стула, темнели пятна. Обгоревший пол. Разбросанные склянки. Спираль дистиллятора, покорёженная и оплавленная. Свиток с заклинанием, исчёрканным рукой Ринвиля, с жирным пятном от ужина на полях. И лунный камень — девятьсот сорок четыре года полировки — незаметно закатившийся под дальний стеллаж, где он лежал, тусклый и обиженный, и ждал, когда его найдут.

Дверь распахнулась.

Первым вошёл магистр-надзиратель Линдарион. Сухой, как старый пергамент, жёлчный, с лицом, на котором было написано, что он не одобряет всё происходящее и ещё примерно столько же, чего пока не видит. Его губы были поджаты так плотно, что казалось, будто их склеили сургучом. Пальцы, унизанные перстнями учёта и контроля, немедленно забарабанили по ближайшей поверхности.

За ним, едва не спотыкаясь о порог, вбежал Таэль — молодой эльф-практикант. В руках он сжимал блокнот, в который ещё ни разу не записал ничего полезного, но очень старался. Глаза его, широко распахнутые, горели восторгом и ужасом — в пропорции примерно один к трём.

И наконец вошёл Каладриэль — боевой маг. Широкоплечий, молчаливый, с ритуальным мечом, прислонённым к плечу. Он остановился у двери, оглядел помещение и нахмурился. Это означало глубокую работу мысли.

— Ну и ну, — произнёс Линдарион, оглядывая разгром. — Где отчёт?

Никто не ответил. Пендаэля и Ринвиля не видели уже неделю. Они пропустили три обязательные проверки, два заседания и одно коллективное песнопение на Высоком Эльфийском — последнее было особенно серьёзным нарушением, потому что коллективные песнопения не пропускал никто.

Таэль, заглянув под один из стеллажей, охнул.

— Здесь след! — он ткнул пальцем в обгоревшее пятно на полу. — Смотрите! Чёрный, с фиолетовым ореолом! Такой след может оставить только...

Он сделал драматическую паузу.

— Лич! — выпалил он. — Только лич оставляет такие следы! Я читал в «Трактате о неживых формах»!

Каладриэль молча покачал головой. Он подошёл к оплавленной спирали дистиллятора, присел на корточки и постучал по металлу пальцем.

— Голем, — произнёс он.

— Что? — Таэль оторвался от пятна.

— Металл оплавлен. Видишь — структура нарушена, но не магическим путём. Только големы плавят металл своим прикосновением. Это был боевой голем.

— Голем в лаборатории? — недоверчиво переспросил Таэль. — А лич куда?

— Может, они действовали сообща, — предположил Каладриэль, и это была самая длинная фраза, которую он произнёс за последние сто лет.

Линдарион, пока они спорили, обходил лабораторию. Его взгляд, острый, как игла, выхватывал детали: осколки, пятна, покорёженную спираль. Нахмурился.

— Полубог, — произнёс он.

Таэль и Каладриэль обернулись.

— Только полубог, — продолжил Линдарион, — Посмотрите на структуру разрушения. Стекло не разбито — оно выжжено изнутри. Это энергия такого порядка, которая недоступна ни личам, ни големам, ни даже архимагам.

— Полубог? — выдохнул Таэль. Его блокнот наконец-то пригодился — он начал лихорадочно записывать. — Полубог в лаборатории Пендаэля? Зачем?

— Возможно, это была месть, — Линдарион прошёлся по комнате. — Пендаэль и Ринвиль могли открыть что-то запретное. Что-то, что привлекло внимание высших сил.

— Или это вообще не полубог, а... — Таэль замер, поражённый догадкой, — ...армия Хаоса!

Каладриэль хмыкнул. Это выражало скепсис.

— А что ещё могло оставить такие следы? — горячился Таэль. — Пятна на полу, оплавленный металл и абсолютно пустая лаборатория? Это же классический почерк Хаоса! Они пришли, уничтожили всё и забрали магов в плен!

— Или это был прорыв Бездны, — неожиданно поддержал его Каладриэль. — Я видел похожие следы у Восточных Границ. Только там выжгло целую рощу.

— Прорыв Бездны в частной лаборатории? — Линдарион смерил его взглядом. — Это невозможно.

— Возможно всё, — коротко ответил боевой маг.

Они стояли посреди лаборатории — трое эльфов с тремя разными версиями катастрофы. И чем дольше они спорили, тем грандиознее становились их гипотезы. Лич превращался в легион личей. Голем — в армию големов. Полубог — в пантеон разгневанных божеств. Хаос, Бездна, Тьма и ещё пара сущностей, названия которых Таэль только что придумал и тут же записал в блокнот.

Наконец Линдарион поднял руку.

— Мы не можем установить истину здесь, — сказал он. — Нужно идти к колдунье.

Таэль побледнел. Каладриэль снова хмыкнул.

— К Эль-Таэнир? — переспросил практикант. — Но она... она же...

— Она — единственная, у кого есть Зеркало Истины, — отрезал Линдарион. — Если кто и сможет показать, что здесь произошло, так это она.

И они вышли из лаборатории, даже не заметив, что лунный камень под стеллажом тихо вздохнул и перекатился на другой бок.

***

Жилище колдуньи находилось на отшибе, в корнях Дерева. Чтобы дойти до него, нужно было спуститься по винтовой лестнице, вырезанной прямо в живой древесине, пройти через три зала эха (где любой звук возвращался к тебе через минуту, что делало беседу крайне неудобной) и миновать сад лунных грибов, которые росли вниз шляпками и при виде гостей начинали тихо звенеть.

Само жилище напоминало то ли библиотеку, то ли логово оракула. Книжные стеллажи громоздились до самого потолка, который терялся где-то в полумраке. Свет давали не магические шары, а живые светлячки, сидевшие в стеклянных банках и лениво перемигивавшиеся. Пахло старыми книгами, сушёными травами и чем-то цитрусовым.

Эль-Таэнир сидела в кресле, похожем на корни старого дуба, и пила чай. Ей было лет пять тысяч, но она выглядела на тысячу: высокая, тонкая, с серебряными волосами, заплетёнными в косу до самого пола. Глаза дымчато-серые, с лёгкой искрой. Чашка в её руках была из цельного лунного камня.

— Нет, — сказала она, прежде чем Линдарион открыл рот.

— Мы ещё ничего не сказали, — возразил тот.

— Вы пришли спросить про Зеркало. Ответ — нет. Оно перегрелось. У меня чай стынет. Я не вмешиваюсь в чужие судьбы. И вообще я на пенсии.

— Пендаэль и Ринвиль исчезли! — сказал Таэль, высовываясь из-за спины Линдариона. — Мы думаем, там был лич! Или голем! Или полубог! Или...

Эль-Таэнир подняла бровь. Таэль осёкся.

— Полубог, — повторила колдунья. — В лаборатории Пендаэля. Того самого Пендаэля, который девятьсот лет полирует один и тот же лунный камень. Полубог, значит. Интересно.

Линдарион кашлянул.

— У нас есть основания полагать, что ситуация серьёзная. Артефакт уничтожен. Лаборатория в разгроме. Мы требуем активировать Зеркало Истины.

— Требуете? — переспросила колдунья.

— Просим, — поправился Линдарион.

Эль-Таэнир вздохнула. Поставила чашку на столик. Поднялась — медленно, плавно, как течёт вода.

— Ладно, — сказала она. — Но если там окажется что-то глупое, я скажу: «Я же говорила». И скажу это трижды.

Она подошла к алтарю. Под отдёрнутой тканью обнаружилось высокое, в рост эльфа, зеркало в раме из витого серебра. Поверхность его подёрнулась рябью.

— Покажи, — тихо сказала колдунья.

То, что увидел Совет, заняло примерно полчаса. Но в эти полчаса уместилось всё.

Ринвиль, торгующийся с дроу. «Сто двенадцать золотых!» «Это уценённая цена!» «Мерцание недостаточно интенсивное!»

Сцена в лаборатории. «Астральная жидкость всегда булькает при транспортировке!» «На нём написано "сделано в орк-лэнде"!» «Это ритуальная царапина!»

— Это пост-лапидарное письмо, — прошептал Таэль, записывая в блокнот, и сам не понял, что сказал.

Пук. Вспышка. Падение в навоз.

Деревня. Серое небо. Дед, гогочущий на всю улицу. Бабки с клюками. Осада сарая. Ринвиль, визжащий как девочка. Трактор, едущий задом наперёд. Катенька, прижимающая Ринвиля к стойлу, пока тот пьяным голосом объявляет о любви к «варварской принцессе». Взрыв сарая. Гигантская капуста. Огурцы размером с дубину. Кабачок-колбаса, свисающий с плетня. И наконец — тёплый вечер в клубе, бутерброды с салом, Петька, спящий на сцене, и два эльфа в синих робах, идущие по тёмному коридору.

Зеркало погасло.

Тишина в зале была такой глубокой, что слышно было, как тикает астральный компас за несколько миль отсюда.

Первым не выдержал Таэль.

Он захохотал. Звонко, заливисто, на весь зал. Смех его эхом заметался под сводами, и к нему, поколебавшись, присоединился Каладриэль — низким, рокочущим басом.

Линдарион сидел с каменным лицом. Но на скулах его играли желваки.

— Лич, — произнесла Эль-Таэнир, и голос её был полон мягкой иронии. — Полубог. Прорыв Бездны.

— Мы ошиблись, — сухо признал Линдарион.

— Вы ошиблись ровно настолько, насколько может ошибиться совет магов, который никогда не покидал своих башен, — кивнула колдунья. Она не сказала «я же говорила». Но всего один раз. Два раза она скажет позже. — А теперь вопрос: вы хотите их вернуть?

Совет собрался в Чертоге через час. Тот самый круглый стол из окаменевшего папоротника. Те же четверо. Но атмосфера изменилась.

Линдарион, как обычно, начал первым:

— Использование нелицензионных артефактов — это прямое нарушение устава! Пендаэль и Ринвиль должны быть немедленно возвращены и наказаны! Кроме того, они находятся в мире с почти нулевым магическим фоном. Это опасно для эльфийской физиологии. И, прошу заметить, они варят там брагу.

— Эликсир, — поправила Эль-Таэнир.

— Это одно и то же! И они взрывают сараи! И объявляют войну неизвестным государствам! Это дискредитация всей эльфийской расы!

— Ну, допустим, — вмешался Таэль, робко поднимая руку, — они вроде бы неплохо устроились. Трактор починили. С ребёнком подружились. Огороды удобрили. Овощи там теперь... грандиозные.

— Это не аргумент! — отрезал Линдарион.

— Аргумент, — спокойно сказал Каладриэль.

Все повернулись к нему.

— Наказание должно быть соразмерным, — продолжил боевой маг. — Нельзя карать за глупость так же, как за злой умысел. Умысла не было. Была глупость.

— Глупость, приведшая к исчезновению!

— Глупость, приведшая к трактору, — возразил Каладриэль. — Трактор работает.

Эль-Таэнир подняла руку, призывая к тишине. Спор утих.

— Здесь они были никчёмными магами, — сказала она ровным голосом. — Пендаэль девятьсот сорок четыре года полировал лунный камень. Камень не светился. Ринвиль покупал подделки у дроу и переводил заклинания, зная четыре слова. Здесь они были посмешищем. А там... — она кивнула на зеркало, — там они мастера. Трактор починили. Эликсир сварили. Клуб восстанавливают. Может, им там полезнее, чем здесь.

— В каком смысле — полезнее? — не понял Линдарион.

— В прямом. Впервые за сотни лет эти двое живут полной жизнью. Делают что-то руками. Ошибаются. Смеются. Учатся. Здесь такого не было.

— Они нарушили устав! — упрямо повторил Линдарион.

— Устав создан для сохранения порядка, — кивнула колдунья. — Но порядок, сохранённый ценой чужого шанса, — это уже не порядок. Это тюрьма. Я предлагаю оставить всё как есть. Пусть побудут там. А Совет соберётся снова, когда у нас будет больше сведений.

— Я согласен, — сказал Каладриэль.

— Я... я тоже, — пискнул Таэль.

Линдарион побагровел. Он уже набрал воздуха для длинной речи — о долге, чести и бюрократическом протоколе, — но двери Чертога распахнулись с грохотом.

В зал ворвался эльф-монах.

Он был мокрый. Не влажный, не вспотевший, а именно мокрый — словно его окунули в озеро и забыли вытащить. С его лба градом катился пот, волосы облепили лицо, а ряса, когда-то светло-серая, теперь потемнела и прилипла к телу. От макушки поднимался пар. Лицо, обычно бледное и отстранённое, пылало алым. Руки дрожали так, что он едва мог удержать посох.

Это был брат Ландариль — эльф-монах из ордена Внутреннего Созерцания. Он славился тем, что мог медитировать по шесть дней без перерыва, не ел ничего, кроме лунного мха, и считался образцом невозмутимости. Сейчас невозмутимость с него слетела, как сухой лист с ветки.

— Вер-ни-те... их! — прохрипел он, задыхаясь.

Таэль уронил блокнот. Каладриэль приподнял бровь — то есть был изумлён до крайности.

— Брат Ландариль? — произнесла Эль-Таэнир. — Что с тобой?

— Со мной — Ринвиль! — выпалил монах дрожащим голосом. — Каждый вечер! Каждую ночь! Он садится там, в своём мире, и медитирует! Пытается связаться со мной! И у него получается!

В зале повисла тишина.

— Получается? — переспросил Линдарион.

— Получается! — Ландариль вцепился в край стола мокрыми ладонями. — Я слышу его в своей голове! Каждый вечер, в один и тот же час! Он просит открыть портал! Умоляет! А потом начинает рассказывать эльфийские анекдоты! Те самые, которые никому не рассказывают уже три тысячи лет! А потом хохочет! Хохочет так, что у меня голова раскалывается!

Он замолчал, хватая ртом воздух.

— Вы не понимаете! — продолжил он. — Я медитировал на тему «Единство с пустотой». Я почти достиг просветления! А вместо этого слушаю анекдот про гнома, дроу и человека, которые зашли в таверну! Трижды! Трижды он рассказывал мне этот анекдот, потому что забывал, что уже рассказывал, и каждый раз хохотал в конце, как... как...

— Как варвар, который объявил войну Америке, — подсказал Таэль и тут же прикусил язык.

— Именно! — простонал Ландариль. — Прошу вас, верните их! Или отключите его от моего сознания! Я не спал уже неделю! Я слышу его смех, даже когда чищу зубы! Я вижу его идиотскую ухмылку! Он мне приснился прошлой ночью! Во сне он показывал мне, как варить брагу, и кричал: «Это эликсир, брат!»

Эль-Таэнир поднялась с кресла. Подошла к монаху — медленно, плавно, как течёт вода. Положила ладонь ему на плечо. Ладонь была сухая и прохладная.

— Тише, брат, — сказала она мягко. — Тише.

Ландариль всхлипнул и затих. Дыхание его постепенно выравнивалось.

— То, что ты слышишь Ринвиля, — проговорила колдунья, — это не проклятие. Это связь. Тонкая нить, которую он протянул сквозь миры. Она работает, потому что в глубине души он верит, что ты — его единственная надежда.

— Но почему я?! — прошептал монах.

— Потому что ты монах. Ты открыт. Ты слушаешь. Ты — как антенка.

— Я не хочу быть антенкой!

— А кто хочет? — философски заметила колдунья. — Но раз уж так вышло... ты можешь помочь ему. Не отталкивай. Прими. А когда он расскажет анекдот — посмейся. Это освобождает.

Ландариль уставился на неё мокрыми глазами.

— Вы предлагаете мне... смеяться над анекдотами Ринвиля?

— Я предлагаю тебе перестать сопротивляться, — мягко поправила Эль-Таэнир. — Всё, что ты слышишь, — это его способ держаться за этот мир. Он там, без магии, без Лесов, без дома. И единственное, что у него есть, — это его смех. Разреши ему быть смешным. А себе — усталым.

Ландариль шмыгнул носом. Это было очень не по-эльфийски. Но никто не подал виду.

— Иди, — сказала колдунья. — Отдохни. Выпей чаю. И если этой ночью он снова расскажет анекдот — просто улыбнись.

Монах кивнул, всё ещё дрожа, и побрёл к выходу. У дверей он обернулся.

— Когда он рассказывает анекдот про гнома и дроу... — тихо спросил он, — мне правда смеяться?

— Попробуй, — улыбнулась колдунья.

Ландариль исчез за дверью.

В Чертоге снова стало тихо. Линдарион кашлянул. Вид у него был такой, словно он пытался осмыслить всё произошедшее и не мог.

— Совет окончен, — сказала Эль-Таэнир, возвращаясь в кресло. — Решение принято. Пендаэля и Ринвиля пока не трогать. Наблюдать.

Линдарион открыл рот. Закрыл. И скрепя сердце кивнул. Каладриэль поднялся и молча вышел. Таэль, всё ещё давясь остатками смеха, семенил следом — его выпроваживали.

Колдунья осталась одна.

Она вернулась к алтарю, где ещё мерцало Зеркало. В его глубине теплилась последняя картинка: деревня, лунный свет, тёплое окно клуба. Петька водит эльфов по улицам, показывает колодец, плотину бобров, школу, где физрук ходит в лыжной шапочке. Ринвиль путает слова. Пендаэль улыбается — кривой, непривычной, но самой настоящей улыбкой.

Эль-Таэнир вздохнула и аккуратно накрыла зеркало тканью.

— Пусть побудут там, — сказала она вслух. — А Совет... Совет подождёт.

И, взяв чашку с остывшим чаем, она не спеша вышла из зала.

Глава 7. Целители, духи и цепи

Утро началось не с деда. Это было настолько необычно, что Пендаэль, выйдя из каморки и не обнаружив под дверью ни бидона с брагой, ни трубки, ни хитрого прищура, на мгновение замер. Солнце уже взошло, петухи откричали своё, деревня гудела — где-то мычали коровы, где-то стучал молоток, где-то перекрикивались соседки. Но деда не было. Это настораживало.

Ринвиль, выползший следом, ещё не до конца проснулся. Синяк на лбу от очередной встречи с притолокой почти сошёл, но взгляд был мутный — после третьего эликсирного эксперимента прошло три дня, а последствия всё ещё давали о себе знать.

— Дед не пришёл, — заметил он.

— Я вижу.

— Это хорошо или плохо?

— Это подозрительно, — ответил Пендаэль.

Они вышли на крыльцо клуба. Улица была залита утренним светом. Где-то вдалеке, за заборами, слышался гул — обычный деревенский гул, состоявший из лая, мычания и редких человеческих голосов. Но сегодня в этом гуле было что-то ещё. Какой-то дополнительный слой. Словно деревня обсуждала что-то важное.

И тут эльфы увидели бабок.

Это были не те бабки. Не Матрёна, не Зинаида, не Клавдия с вилами. Это были другие бабки — с другого конца деревни. Они шли по улице гуськом, в количестве трёх штук, и вид у них был решительный. Первая — высокая, сухая, с лицом, замотанным в серый платок так, что виднелись только нос и глаза. Вторая — круглая, как колобок, в цветастом фартуке и с корзинкой, из которой торчала какая-то снедь. Третья — низенькая, сгорбленная, с клюкой, которой она тыкала в землю с таким выражением, будто земля была в чём-то виновата.

Они остановились у крыльца клуба. Высокая, что шла первой, оглядела эльфов с ног до головы. Потом переглянулась с остальными. Потом снова посмотрела на эльфов.

— Здрасьте, — сказала она таким тоном, каким говорят «именем закона».

— Доброе утро, — осторожно ответил Пендаэль.

— Вы, значит, те самые, — продолжила высокая, и в голосе её прозвучало не то утверждение, не то обвинение. — Про которых говорят. Ролевики.

— Мы эльфы, — поправил Ринвиль.

— Оно и видно, — кивнула высокая. — Я — Антонина Петровна. Это, — она ткнула в круглую, — Шура. А это, — ткнула в низенькую, — баба Вера. Мы к вам по делу.

Пендаэль и Ринвиль переглянулись. После истории с председателем и Катенькой они уже знали: когда в деревне приходят «по делу», это никогда не заканчивается чаем.

— Слушаем, — сказал Пендаэль.

— Значит, так, — Антонина Петровна поджала губы. — Мы посовещались. На своём конце. И решили. Раз уж вы тут поселились и людей лечите...

— Кого лечим? — не понял Пендаэль.

— Огороды лечите, — пояснила Шура, выглядывая из-за плеча Антонины. — У Зинаиды вон капуста вымахала — с два арбуза. У Матрёны огурцы — с дубину. Это ж неспроста. Это ж целительная сила.

— Это был эликсир, — начал Ринвиль, но Пендаэль пихнул его локтём.

— И с духами вы тоже, говорят, общаетесь, — продолжила Антонина Петровна, и глаза её сузились. — Семёныч рассказывал: вы по ночам с кем-то разговариваете. Медитируете. И кричите на непонятных языках.

— Это был дипломатический контакт с...

Пендаэль пихнул его снова.

— Короче, — подвела итог Антонина Петровна, — мы тут подумали: раз вы такие умелые, значит, вы целитель и экзорцист.

Повисла пауза.

— Простите, — медленно произнёс Пендаэль, — кто?

— Ты, — Антонина Петровна ткнула пальцем в Пендаэля, — целитель. Строгий такой, молчаливый. Весь в себе. Похож. А ты, — палец переместился на Ринвиля, — экзорцист. Болтаешь много, глаза горят, руками машешь. Тоже похож.

Ринвиль открыл рот, чтобы возразить, но баба Вера, которая до этого молчала, вдруг стукнула клюкой о землю.

— Не перечь, — сказала она скрипучим голосом. — У нас беда. Помогать надо.

Эльфы переглянулись в третий раз.

— Какая беда? — спросил Пендаэль.

Антонина Петровна вздохнула и заговорила — быстро, по-деловому, словно зачитывала приговор.

— У Шуры внучка болеет. Леночка. Десять лет. Каждое утро — температура, голова болит, живот крутит. Лежит пластом. Ты, целитель, должен её вылечить. Чтоб завтра встала и пошла. Как миленькая.

Пендаэль моргнул.

— А я? — спросил Ринвиль.

— А ты, — Антонина Петровна понизила голос, — пойдёшь к заброшенной церкви.

— Зачем?

— Там нечисто, — прошептала Шура, и её круглое лицо стало серьёзным. — Колька Прохоров, сын мой, туда ходил. Два раза. Говорит, в окнах красные глаза мелькают. И вой стоит. Не волчий, не собачий — другой. Такой, что кровь стынет. Ты, — она ткнула пальцем в Ринвиля, — должен изгнать духа.

Ринвиль захлопал глазами. Пендаэль закрыл лицо ладонью.

— Мы не... — начал он.

— А мы верим, что вы — да, — отрезала Антонина Петровна. И три пары глаз уставились на эльфов с выражением, не допускавшим отказа.

Через полчаса эльфы стояли у колодца и совещались.

— Целитель и экзорцист, — Пендаэль говорил тихо, но в голосе его звенело раздражение. — Нас только что назначили на две должности без жалованья, без инструкций и без нашего согласия.

— Ну, — философски заметил Ринвиль, — в Лесах нас никто никуда не назначал. Может, это прогресс.

— Прогресс — это когда тебя уважают за знания. А не когда принимают за того, кем ты не являешься.

— А кем мы являемся? — вдруг спросил Ринвиль, и Пендаэль не нашёлся с ответом.

Они разделились.

Пендаэль шёл за Шурой на другой конец деревни. Дом у Шуры был низенький, с синими ставнями и палисадником, в котором росли георгины. Внутри пахло пирогами и лекарствами. На диване, укрытая одеялом по самый подбородок, лежала девочка лет десяти. Вид у неё был страдальческий: лоб сморщен, глаза прикрыты, дыхание ровное и тяжёлое.

— Вот, — прошептала Шура, — Леночка. Третий день не встаёт. Я материнским сердцем чую: что-то не так.

Пендаэль подошёл к дивану. Девочка приоткрыла один глаз, увидела над собой длинного бледного эльфа в синей робе и немедленно зажмурилась обратно. Но Пендаэль успел заметить: румянец на щеках был здоровый, а дыхание — слишком ровное для больной.

— Леночка, — сказал он мягко, — что у тебя болит?

— Всё, — слабым голосом ответила девочка.

— А конкретнее?

— И вот тут, — она показала на голову, — и вот тут, — на живот, — и вот тут, — на коленку.

Пендаэль прищурился. Девятьсот лет — это большой срок. За девятьсот лет он повидал достаточно симулянтов. Среди эльфов такие тоже попадались: обычно молодые, не желавшие идти на обязательное лунное песнопение или сдавать трактат.

— Шура, — сказал он тихо, обращаясь к бабке, — оставь нас на минутку. Мне нужно... сосредоточиться.

Шура, округлив глаза, вышла в сени, прикрыв дверь ровно настолько, чтобы ничего не видеть, но всё слышать.

Пендаэль присел на край дивана.

— Леночка, — произнёс он тем же мягким голосом, — я не целитель. Я маг. Эльфийский маг. И я вижу: ты не больна.

Девочка открыла оба глаза. В них читался страх пополам с любопытством.

— Я больна, — сказала она, но без прежней убеждённости.

— Ты не хочешь идти в школу, — продолжал Пендаэль. — Это я понимаю. В Лесах тоже были школы. Хрустальные чертоги. Залы песнопений. И поверь мне: никто не хотел туда ходить. Даже я.

Леночка моргнула.

— Ты чего, серьёзно?

— Серьёзно. Особенно в дни, когда нужно было сдавать трактаты.

— Чего сдавать?

— Трактаты. Длинные скучные тексты. Примерно как у вас уроки.

Леночка села на диване, забыв про болезнь.

— У нас тоже скучно. Особенно математика. И природоведение. И литра.

— Природоведение — это интересно, — заметил Пендаэль. — Это про леса, травы, зверей. У нас такого не было. У нас была «История Первых Путников» — двенадцать томов. Я прочитал их все. И ничего не помню.

Леночка хихикнула. Пендаэль, подумав, полез в карман робы и извлёк оттуда перо. Гусиное. С золотым пятном на боку — след того самого взрыва, когда Око Астрального Странника упало в брагу. Перо было самым обычным, но золотое пятно блестело в солнечном свете, и выглядело это внушительно.

— Это, — сказал Пендаэль, — артефакт. Автописец. Он помогает запоминать информацию из книги с одного раза. Я тебе его дарю.

Глаза у Леночки стали круглыми.

— Врёшь.

— Эльфы не врут, — сказал Пендаэль и сам удивился тому, как легко это прозвучало. — Приложи перо к учебнику. Проведи по строчкам. И ты запомнишь всё.

Леночка взяла перо дрожащими пальцами.

— И у меня получится?

— У тебя всё получится.

— А можно я завтра в школу пойду? — вдруг спросила она.

— Можно, — разрешил Пендаэль.

Девочка спрыгнула с дивана и побежала в сени.

— Бабушка! Я здорова! Завтра в школу!

Шура ахнула, захлопотала, запричитала. А Пендаэль тихо вышел из дома и направился обратно к клубу, размышляя о том, что иногда артефактом может быть что угодно — даже гусиное перо с золотым пятном.

Ринвиля ждала совсем другая история.

***

В церковь Ринвиль отправился ближе к вечеру, когда солнце уже начало клониться к закату, а длинные синие тени поползли по деревенской улице. Сопровождал его Колька Прохоров — тот самый парень, сын Шуры. Это был здоровенный детина лет двадцати пяти, с широкими плечами и румянцем во всю щёку, но при этом с глазами затравленного кролика. На голове у него сидела мятая панамка, которую он то и дело поправлял дрожащими пальцами, и прижимал к ушам так, словно боялся, что уши улетят.

— Вы это... — начал Колька, когда они вышли за околицу. Голос у него был низкий, но сейчас он звучал почти жалобно. — Вы правда экзорцист?

— Я эльф, — ответил Ринвиль. — Маг. Исследователь.

— А духов изгонять можете?

— Духи бывают разные, — уклончиво ответил Ринвиль. — Возможно, это просто шальной пикси. Или блуждающий огонёк. Или чья-то неудачная иллюзия.

Колька с сомнением посмотрел на него.

— Пикси, — повторил он. — А красные глаза у пикси бывают?

— У некоторых видов. Особенно если их разозлить.

Колька, кажется, не успокоился.

Заброшенная церковь стояла на отшибе, в полукилометре от деревни. Когда-то это было крепкое каменное здание с куполом и звонницей, но время и запустение взяли своё. Купол просел, звонница обрушилась, стены поросли мхом и каким-то вьющимся растением, которое тянулось к окнам, как пальцы. Окна были заколочены досками крест-накрест, но сквозь щели пробивался странный, неровный свет — не лунный, не солнечный, а какой-то свой, внутренний.

Трава вокруг церкви была примята, словно здесь часто ходили. Но не люди.

Ринвиль остановился у входа и прислушался.

— Я сюда не пойду, — быстро сказал Колька и остался у покосившейся ограды.

Ринвиль не ответил. Он чувствовал. Что-то здесь было не так — но не так, как он ожидал. Он думал, что это место будет пустым. Или, наоборот, полным хаотичной, злой энергии, как бывает, когда где-то поселяется нечисть. Но вместо этого...

Энергия была. Много энергии. Так много, что воздух вокруг церкви казался густым, как кисель. Магический фон, которого так не хватало в деревне, который почти отсутствовал в клубе и сарае, — здесь он был. Настоящий. Плотный. Такой, что у Ринвиля закололо пальцы, а в ушах зазвенело.

Он замер.

— Что? — прошептал Колька, всё ещё прижимая панамку к ушам. — Что такое?

— Здесь магия, — тихо ответил Ринвиль.

— Какая магия?

— Настоящая. Та, что забирает энергию из всего вокруг и собирает её в одном месте. — Ринвиль медленно поднял руки и посмотрел на ладони. С кончиков пальцев срывались крохотные голубые искры — впервые за всё время, что он здесь находился. — Я могу колдовать. Здесь. Сейчас.

И в голове его вихрем пронеслись мысли.

Прежде всего — дом. Он закрыл глаза, сосредоточился и отправил мысленный импульс — прямо в пустоту, сквозь миры, в ту сторону, где, как ему казалось, должны быть Эльфийские Леса. Импульс был простым: «Эй! Мы тут! Помогите!»

Где-то далеко-далеко, в Подземье, в лавке, заваленной пыльными артефактами, дроу по имени Дзиррит До'Урден стоял перед дородной женщиной-дроу и в красках расписывал свой «великий поход в Верхние Земли» — историю, которую он рассказывал каждой покупательнице и которая с каждым разом обрастала новыми подробностями. Внезапно у него зачесалось левое ухо. Он замолчал на полуслове, почесал его, пожал плечами и продолжил: «Так вот, там был дракон...»

Импульс не долетел.

Ринвиль открыл глаза и вздохнул.

А потом он увидел Его.

В церкви действительно что-то было.

Ринвиль переключил зрение — тот самый магический взгляд, которому эльфов учили с детства, который позволял видеть скрытое, — и замер. В центре церкви, прямо под обрушенным куполом, в воздухе висела цепь. Она была не материальной — сотканной из тусклого, багрового света, — и звенья её медленно пульсировали, словно билось сердце. Цепь уходила вниз, сквозь пол, сквозь землю, и тянулась куда-то прочь из церкви — наружу, за деревню.

Ринвиль, не раздумывая, пошёл по следу.

Цепь вела его мимо околицы, мимо покосившихся заборов, мимо спящих огородов. Колька, ничего не понимая, семенил следом, то и дело оглядываясь на церковь, где окна всё ещё мерцали красным. Он не видел цепи. Он видел только эльфа, который шёл с закрытыми глазами и вытянутой вперёд рукой, как сомнамбула.

— Эй, вы! — позвал он шёпотом. — Вы куда?

— Тихо, — бросил Ринвиль, не оборачиваясь.

Цепь привела его к озеру.

Это было то самое озеро, о котором рассказывал Петька. Небольшое, круглое, как блюдце, с тёмной водой и зарослями камыша по краям. Днём сюда ходили рыбаки, а дети кидали камешки, считая, сколько раз подпрыгнет по воде. Но сейчас, в густых сумерках, озеро выглядело совсем иначе. Его поверхность была чёрной и гладкой, как обсидиан. Ни ряби. Ни всплеска. Тишина висела такая, что слышно было собственное дыхание.

Цепь уходила прямо в центр озера и исчезала под водой.

Колька остановился в нескольких шагах. Панамка сползла на затылок, но он даже не заметил. Он пялился на озеро, на эльфа, на то, как воздух вокруг начал дрожать.

Ринвиль поднял руки к ночному небу.

— Явись! — произнёс он, и голос его прозвучал низко, совсем не так, как обычно.

Сначала ничего не произошло.

А потом по воде пошла рябь.

Колька отшатнулся. С поверхности озера поднимался туман — но не обычный, не белый, а мерцающий, как будто в нём плавали крохотные звёзды. Ринвиль стоял, вытянувшись в струну, и смотрел. А потом он увидел.

Над водой, в нескольких шагах от берега, стоял старик.

Он был в старой, выцветшей рясе, свисавшей до земли. Лицо его было бледным, почти прозрачным, с запавшими глазами и длинной седой бородой. Он не светился, как призраки из эльфийских легенд, а скорее... мерцал. Как отражение в воде, которое почему-то оказалось над поверхностью. Вокруг его шеи обвивалась та самая цепь — и уходила вглубь озера, туда, где вода была чернее ночи.

Ринвиль опустил руки. Взгляд его стал серьёзным. Очень серьёзным.

— Зачем? — спросил он тихо. — Зачем ты поглощаешь энергию этого места?

Старик покачал головой. Медленно. Грустно.

— Я не поглощаю, — произнёс он. Голос его был как шелест ветра в камышах — едва слышный, но отчётливый. — Я — замок.

— Что? — Ринвиль шагнул ближе к воде.

— Я — замок, — повторил старик. — А цепь — это ключ. Я держу его.

— Кого — его?

Старик ничего не ответил. Он опустил взгляд. Туда, в чёрную воду, куда уходила цепь. И в этот миг цепь дрогнула. Сильно. С такой силой, что старик покачнулся, как тряпичная кукла. По воде побежала волна, холодная, колючая, и ударила Ринвиля по щиколоткам. Колька что-то закричал, но звук его голоса утонул в низком, вибрирующем гуле, который поднялся откуда-то из глубины.

Ринвиль отшатнулся. Гул нарастал. Воздух уплотнился так, что стало трудно дышать. Цепь натянулась, зазвенела — низким, подводным звоном, — и потащила старика обратно, в воду.

— Стой! — крикнул Ринвиль и протянул руку, но было поздно.

Старик исчез. Цепь ушла под воду. Рябь на озере утихла.

И всё стихло.

Тишина навалилась тяжёлая, как одеяло. Луна, только что висевшая прямо над озером, спряталась за тучу. Колька дрожал всем телом, вцепившись в свою панамку обеими руками.

— Что это было? — выдохнул он.

Ринвиль молчал. Он смотрел на озеро и думал. Старик сказал «я — замок». А цепь — ключ. Значит, на дне озера заперто что-то. Что-то, что требует столько магической энергии, что её высасывает из целой деревни. Что-то, что пытается вырваться. И старик — не дух, не призрак, а стражник. Прикованный к этому озеру навсегда.

— Это, — медленно произнёс Ринвиль, и голос его звучал так, будто он только что проснулся, — то, с чем нам пока не справиться.

Колька шумно выдохнул и, кажется, перекрестился.

В каморку Ринвиль вернулся глубокой ночью. Пендаэль ещё не спал — сидел на диване, крутил в руках яблоко (обычное, не магическое) и ждал.

— Ну? — спросил он, едва Ринвиль переступил порог.

Ринвиль сел на диван, обхватил колени руками и уставился в одну точку.

— Там озеро, — начал он тихо. — И цепь. И старик в рясе. Он назвал себя замком. Сказал, что цепь — это ключ. И что он держит «его».

— Кого — его?

— Я не знаю. Но цепь уходит на дно. И там что-то есть. Что-то, что забирает всю магию из округи. Всю. До капли.

Пендаэль отложил яблоко.

— То есть, — подвёл он итог, — ты обнаружил, что в этом мире есть магия. Настоящая. Сконцентрированная в одном месте. И эта магия приковывает кого-то к озеру цепью.

— Да.

— И на дне озера что-то есть.

— Да.

— И ты не знаешь, что.

— Нет.

Пендаэль помолчал.

— А я сегодня вылечил девочку, — сказал он. — Подарил ей гусиное перо с золотым пятном. Назвал автописцем. Она поверила.

Ринвиль поднял голову и посмотрел на него долгим, странным взглядом. Потом уголки его губ дрогнули, и он тихо, почти неслышно рассмеялся.

— Мы с тобой, — сказал он, — влипли в историю, которая гораздо больше, чем мы.

— Возможно, — согласился Пендаэль. — И, кажется, нам нужен совет.

— Чей? Дед опять потребует эликсир. Бабки — изгнания духов. Катенька...

— Петька, — перебил Пендаэль.

Ринвиль замер.

— Мальчик, который знает деревню, — продолжил Пендаэль. — Который знает про бобров, про колодец, про физрука в лыжной шапочке. Который, возможно, знает и про озеро.

— Думаешь, он расскажет?

— Думаю, он единственный, кто не попытается нас женить или заставить варить эликсир.

Ринвиль кивнул — медленно, но убеждённо.

— Завтра, — сказал он. — Завтра поговорим с Петькой.

И они легли спать, оставив на столе недоеденное яблоко и гусиное перо с золотым пятном, которое при лунном свете почти светилось.

***

В Эльфийских Лесах, в корнях Дерева, Эль-Таэнир сидела в своём кресле и смотрела в чашу, наполненную лунной водой. Поверхность воды подёрнулась рябью — точь-в-точь как на том озере, — и в ней отразились двое эльфов в синих робах, сидящих на продавленном диване.

Колдунья слышала их разговор. Слышала каждое слово. И когда Ринвиль сказал «завтра поговорим с Петькой», она медленно отпила чай и поставила чашку на стол.

— Так я и знала, — произнесла она вслух. — Всё идёт как надо.

И, накрыв чашу ладонью, она погасила изображение. В комнате стало тихо. Только светлячки в стеклянных банках лениво перемигивались, да где-то далеко-далеко, за гранью миров, мальчик Петька спал на сцене клуба, и ему снилось, что он учит эльфов играть на расстроенном пианино.

Глава 8. Река

Утро началось не с деда. И не с бабок. И даже не с чайника.

Утро началось с тишины. Той особенной, осенней, когда воздух за окном сер и неподвижен, а в каморке слышно только дыхание. Пендаэль сидел на диване, скрестив ноги, и смотрел на свои ладони — просто смотрел, будто пытался прочесть на них ответ. Ринвиль стоял у окна и молчал. С деревьев за клубом облетали последние листья.

Герань на подоконнике, та самая, что росла в треснувшем горшке, неожиданно зацвела — второй раз за осень. Мелкие, бледно-розовые цветки тянулись к серому свету. Пендаэль заметил это краем глаза и почему-то подумал, что это хороший знак.

После озера прошло два дня. После слов старика-замка — «я держу его» — прошло два дня. После того, как они поняли, что в этом мире есть магия, но она заперта, связана, спрятана на дне тёмной воды, прошло два дня. И всё это время эльфы думали.

Петька сидел на полу и листал старую книжку с картинками, которую нашёл в клубной подсобке. Он не мешал. Он вообще умел ждать — редкое качество для десятилетнего мальчика.

— Петька, — нарушил молчание Пендаэль. Голос его звучал тихо, но отчётливо. — Ты знаешь здесь всех. Скажи: есть ли в этих краях кто-нибудь... необычный?

Петька поднял голову от книжки.

— Необычный — это какой?

— Такой, кто знает то, чего не знают другие. Кто понимает то, чего не понимают другие. Кто может помочь разобраться с тем, что... — Пендаэль замялся, подбирая слово, — ...необъяснимо.

Петька задумался. Наморщил лоб. Потом глаза его загорелись.

— Есть! Тётя Нюра. Знахарка. Она в Заречье живёт, за рекой. Говорят, она может видеть то, чего другие не видят, и лечить то, что врачи не лечат. Только она странная. Бабки говорят — у неё не все дома. А моя бабушка говорит — у неё как раз все дома, просто мебель переставлена.

Эльфы переглянулись.

— За рекой, — повторил Ринвиль.

— Ага. Туда на лодке плыть. Я как раз хотел к друзьям туда съездить. И с дядь Васей уже договорился. — Петька улыбнулся, довольный собой. — Я ему морошки два бидона обещал, а он меня через реку перевезёт. Да и дядь Васе самому что-то от местных нужно, так что ему всё равно туда. Так что нам по пути!

Пендаэль кивнул. Медленно. Обдуманно.

— Знахарка, — сказал он. — Что ж. Возможно, она знает то, чего не знаем мы.

Ринвиль потянулся, хрустнул плечами и встал из-за стола.

— Тогда решено. Плывём в Заречье. Поговорим со знахаркой. Может, она подскажет, что делать с озером.

— Или хотя бы объяснит, почему здесь магия то есть, то нет, — добавил Пендаэль.

— И морошки заодно наберём, — подмигнул Петька.

***

К реке они вышли через час.

Путь лежал через поле, потом через лесополосу, где пахло прелой листвой и грибами. Петька шагал впереди, пиная кедами шишки, и без умолку рассказывал про дядь Васю: что тот служил на флоте, что у него нет одного пальца на левой руке — отморозил в шторм, — и что он единственный, кто может провести лодку через порог, даже когда вода низкая.

— А ещё он говорит, что река здесь старая, — добавил Петька, оборачиваясь. — Очень старая. Старше деревни. Старше, может, даже городов. И что в ней водятся такие рыбы, которые видят сны.

— Рыбы не видят снов, — машинально возразил Пендаэль.

— Дядь Вась говорит — видят. И ещё он говорит, что если долго смотреть в воду, можно увидеть своё прошлое. Или будущее. Он сам пробовал.

— И что увидел? — спросил Ринвиль.

— Говорит, какого-то длинного мужика в синей робе.

Ринвиль споткнулся о корень. Пендаэль сделал вид, что не заметил.

Осенний день был тихим, но прохладным. Ветра почти не было, и река лежала перед ними как широкое серое зеркало, в котором отражалось низкое небо. У берега покачивалась лодка — длинная, узкая, с мотором на корме. Рядом с ней стоял лодочник — пожилой мужик в брезентовой куртке и кепке, надвинутой на самые брови. Лицо у него было загорелое, обветренное, а руки, державшие длинный шест, — крепкие, с въевшейся в трещины кожи речной солью.

— Здрасьте, дядь Вась, — сказал Петька. — Мы в Заречье. Перевезёте?

Дядь Вась оглядел компанию. Петьку он, видимо, знал. А вот эльфов — в синих робах, бледных и долговязых — разглядывал долго. Потом хмыкнул, сплюнул в воду и кивнул.

— Садитесь. В воду не прыгать. Держаться за борта.

Инструкция была короткой и исчерпывающей. Эльфы и Петька забрались в лодку и уселись на жёсткие деревянные лавки. Дядь Вась дёрнул верёвку стартера, мотор чихнул, зарычал и заработал — громко, дробно, как бешеная сорока. Вода у кормы взбилась пеной. Берег поплыл назад.

Деревня уменьшалась. Дома, сараи, покосившийся клуб, ржавая карусель — всё становилось маленьким, игрушечным, а потом и вовсе исчезло за поворотом. Река разлилась широко, и ветер, свежий и влажный, ударил в лицо.

Петька сидел лицом к носу лодки и щурился на далёкие холмы. Потом обернулся к эльфам и ткнул пальцем куда-то вперёд, где два зелёных холма смыкались, оставляя между собой серый просвет.

— Видите вон там, меж холмиков? — спросил он.

— Видим, — ответил Пендаэль.

— Там пустота. Промежуток. А когда над нашей землёй собирается шторм, значит, или ещё какая беда... тогда там появляется гора. Белая. Чистая, как первый снег. Гора-Колдун. Встаёт меж холмиков, большая-пребольшая. Её видно отовсюду. Только перед бедой она и показывается. Предупреждает. Рыбаки говорят: если Колдун вышел — прячь лодки.

Эльфы переглянулись. Ринвиль открыл рот, но Пендаэль опередил его:

— Она появляется из ниоткуда?

— Ага, — кивнул Петька. — Из ничего. Просто раз — и стоит. Белая. А потом, когда беда минует, исчезает. Будто её и не было. Мой дед говорил: Колдун — он как страж. Пока спит — всё тихо. А проснётся — жди бури.

— И давно он спит? — тихо спросил Ринвиль, и в голосе его прозвучало что-то очень серьёзное.

— Давно, — сказал Петька. — Уже много лет. Говорят, последний раз он появлялся, когда ещё моя бабушка молодой была.

Ринвиль и Пендаэль снова переглянулись. Они оба подумали об одном и том же: гора, появляющаяся из ниоткуда, в мире, где магический фон почти отсутствует, — это не геология. Это артефакт. Или портал. Или что-то похуже. И она спит. Пока спит.

Дядь Вася тем временем приглушил мотор. Река сузилась. Берега сомкнулись зелёным коридором — деревья нависали над водой, ветви переплетались над головой, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву, рисовал на воде золотые пятна. Дядь Вася взял шест — длинную, отполированную руками палку — и начал отталкиваться от дна. Лодка скользила почти бесшумно, огибая чёрные, скользкие топляки, торчащие из воды.

Петька притих. Пендаэль смотрел на воду. Ринвиль — на деревья. И вдруг он почувствовал.

Сначала — лёгкое покалывание в пальцах. Потом — тепло в ладонях. Магия. Слабая, едва заметная, но настоящая. Он сжал и разжал кулак. С кончиков пальцев сорвалась крохотная голубая искра и, не долетев до воды, погасла.

— Ты чувствуешь? — одними губами спросил он.

Пендаэль молча кивнул. Он тоже чувствовал. Здесь, на реке, между двумя деревнями, магический фон был сильнее — не такой плотный, как у заброшенной церкви, но ощутимый. Достаточный для простых заклинаний. И он нарастал по мере того, как лодка приближалась к другому берегу.

***

Заречье открылось неожиданно — просто лес расступился, и показались дома. Они были ниже и темнее, чем в родной деревне эльфов. Бревенчатые, крепкие, с резными наличниками. У берега рыбаки чинили сети. На траве сушились перевёрнутые лодки. Пахло дымом, рыбой и чем-то сладким — кажется, той самой морошкой, про которую говорил Петька.

Дядь Вася причалил к небольшой отмели. Мотор рявкнул в последний раз и заглох. Тишина накрыла их — глубокая, почти звенящая. Камни хрустели под ногами.

— Прибыли, — коротко сказал лодочник.

Эльфы выбрались на берег. Ринвиль тут же поднёс ладони к лицу. Они светились. Слабо, едва заметно — но светились. Пендаэль сглотнул. На лбу у него выступила испарина.

— Здесь, — тихо сказал он. — Здесь мы можем колдовать.

— Не так сильно, как у церкви, — ответил Ринвиль, — но можем. Это... это невероятно.

Петька, ничего не заметивший, уже стоял у тропинки, ведущей от берега вглубь деревни.

— Ну чего вы застыли? Пошли! Тут недалеко. Тут знахарка живёт. Она вам понравится!

***

Дом знахарки стоял на отшибе — низенький, с покосившимся крыльцом и трубой, из которой поднимался сизый дымок. Вокруг дома буйно разрослась трава: полынь, зверобой, какие-то высокие стебли с фиолетовыми цветами. На верёвках, натянутых между деревьями, сушились пучки трав. В окнах покачивались ловцы снов — самодельные, из перьев и ниток, и каждый тихо брякал бусинами на ветру.

Петька толкнул дверь.

Внутри пахло так, что голова шла кругом: ромашка, чабрец, сушёные грибы, мёд, воск, ещё что-то горьковатое и дымное. Комната была заставлена банками и бутылками. На полках, прибитых криво, но крепко, громоздились тетради — толстые, в клеёнчатых обложках, некоторые перевязаны верёвочкой крест-накрест. В углу стояла ступа с пестиком, а рядом — целая батарея пузырьков из тёмного стекла. И повсюду висели пучки трав: под потолком, на гвоздях, даже на дверном косяке.

За столом, заваленным тетрадями и склянками, сидела знахарка.

Это была женщина неопределённого возраста — где-то между сорока и шестьюдесятью. Полная, круглолицая, в цветастом платке, из-под которого выбивались седые пряди. Глаза у неё были маленькие, живые, блестящие, и смотрели они на гостей с таким выражением, будто она ждала их — но не сегодня, а, скажем, через неделю, и слегка удивилась пунктуальности.

— Здрасьте, тёть Нюра, — сказал Петька.

— Петька, — кивнула знахарка, не сводя глаз с эльфов. — А этих где взял?

— Это ролевики, — объяснил Петька. — Они у нас в клубе живут. Трактор починили. И огороды.

— Ага, — протянула знахарка, и глаза её засветились неподдельным интересом. — Ролевики, значит. Ну, садитесь, ролевики. Чаю хотите?

Но не успели эльфы шагнуть к столу, как знахарка вдруг выпрямилась и посмотрела на них совсем по-другому. Взгляд её стал цепким, изучающим — взглядом человека, который привык видеть то, чего не видят другие.

— Меня Нюрой звать, — сказала она. — Я тут знахарка. Можно сказать, местный мудрец. Я знаю истину. Я мудра и умна. Я могу видеть тысячу солнц сквозь человека, и ни одна болезнь от меня не укроется. Я...

Ринвиль, сам того не заметив, потёр ладони друг о друга. И вдруг — вжик. С левой руки посыпались искры — как будто левая была кремнем, а правая — кресалом. Маленькие, голубые, они брызнули в стороны и погасли в воздухе, оставив после себя запах озона.

Знахарка замерла на полуслове. Рот её открылся и закрылся.

— Ох ты ж ёкарный бабай! — выдохнула она. — Это что такое?! Боже мой, иже еси на небеси! Японский городовой!

И вдруг расхохоталась — нервно, заливисто, с каким-то почти детским ужасом и восторгом одновременно. Смех её заметался по комнате, заставляя ловцы снов качаться и брякать бусинами.

Петька, который в это время спокойно разглядывал банки с замоченными одуванчиками и яичной скорлупой, обернулся и удивлённо посмотрел на тётю Нюру.

— Тёть Нюр, вы чего?

Но знахарка не ответила. Она смотрела на эльфов и всё не могла успокоиться.

— Так вы... вы... — она понизила голос до шёпота. — Вы что, правда, что ли?

— Мы правда, — сказал Пендаэль.

— Мы эльфы, — добавил Ринвиль. — И у нас небольшая проблема с магическим фоном.

— Небольшая, — повторила знахарка и снова нервно хихикнула. — Искры из рук! Я думала, это только в сказках! Мне бабка рассказывала, а я не верила...

Она осеклась. Потому что в комнате что-то изменилось.

Воздух сгустился. Стало трудно дышать. Ловцы снов на окнах замерли, хотя сквозняка не было. А потом знахарка вздрогнула. Глаза её на мгновение остекленели. Спина выпрямилась. Когда она заговорила, голос её был уже не её — он звучал ниже, глубже, и от него веяло древностью, как от старого леса.

— Пендаэль. Ринвиль.

Эльфы замерли. Этот голос они знали. Слышали его на Советах. Слышали в библиотеках и на песнопениях. Он принадлежал Эль-Таэнир.

— Слушайте, — произнесла колдунья голосом знахарки. — Ваш билет на возвращение — это озеро. И то зло, что таится в нём. Не пугайте местных жителей вашей силой. Но будьте достаточно мудры, чтобы научиться бороться со злом.

Пендаэль сглотнул. Ринвиль, забыв про искры, смотрел на знахарку не отрываясь.

— Вам нужно найти Добрыню Барда, — продолжала Эль-Таэнир. — Он поможет.

— Добрыню? — переспросил Ринвиль. — Что за...

— Спросите в деревне. Вам подскажут.

— Но подождите! — Ринвиль шагнул вперёд. — А что насчёт заклинания возврата? Вы ведь можете нас вернуть! Вы — Совет! Вы — колдунья! Просто откройте портал, и...

— Нет, — голос знахарки был твёрд. — Если вы вернётесь без победы, зло из озера перейдёт вместе с вами. В наш мир. В Эльфийские Леса. Я не могу этого допустить. Никто не может.

Ринвиль замолчал. Пендаэль опустил голову.

— Значит, — тихо сказал он, — мы заперты здесь, пока не уничтожим то, что на дне.

— Именно, — подтвердила Эль-Таэнир. Голос её стал мягче. — Но вы не одни. У вас есть помощь. И у вас есть время. Озеро спит. Пусть спит. А вы пока учитесь. Растите. Набирайтесь сил.

И голос смолк.

Знахарка моргнула. Потрясла головой, будто сбрасывая наваждение. Почесала затылок. Посмотрела на эльфов — уже своим, обычным взглядом.

— Вам какой чай наливать? — спросила она, улыбаясь. — Пуэр, чабрец, ромашка?

И улыбнулась так, будто только что не была голосом пятитысячелетней колдуньи.

Петька, который всё это время молча стоял у полки с банками и всё слышал, медленно повернулся.

— Так, — сказал он. — Мне ромашку.

***

Чай пили молча. Знахарка, всё ещё нервно посмеиваясь, разливала кипяток по кружкам и время от времени косилась на ладони Ринвиля — не сыплются ли оттуда снова искры. Искры не сыпались. Ринвиль сидел тихо, обхватив кружку обеими руками. Пендаэль смотрел в окно, за которым сгущались сумерки.

— Добрыня Бард, — произнёс он наконец.

— Добрыня Бард, — эхом отозвался Ринвиль. — Ты знаешь, кто это?

— Понятия не имею. Но, судя по всему, нам предстоит его найти.

— Где?

— Где-то здесь. В этой деревне. Или в следующей. — Пендаэль вздохнул. — Нужно найти его.

Ринвиль посмотрел на свои ладони. С них всё ещё срывались крохотные искры — тихие, почти незаметные. Но живые.

— Мы ввязываемся в историю, которая гораздо больше, чем мы, — сказал он.

— Мы в ней уже, — ответил Пендаэль. — И раз Совет не может нас вытащить, значит, будем распутывать сами.

Петька допил чай и поставил кружку на стол.

— Добрыня... — задумчиво протянул он. — Это ж бард, да? Ну, музыкант который?

— Возможно, — сказал Ринвиль.

— Тогда его надо искать там, где музыка. Может, в клубе каком. Или на ярмарке. У нас ярмарка скоро, кстати. В нашей деревне.

Эльфы переглянулись.

— Значит, — сказал Пендаэль, — вернёмся. Но сначала спросим здесь. Вдруг кто знает.

— Здесь все всех знают, — кивнула знахарка, которая уже пришла в себя настолько, чтобы снова выглядеть мудрой. — Если этот ваш Бард тут проходил — я найду, у кого спросить.

— Спасибо, — сказал Ринвиль.

— Не за что, — отмахнулась знахарка.

За окном знахаркиного дома день был в самом разгаре. Солнце стояло высоко, но уже не палило — осеннее, мягкое, оно заливало двор золотистым светом. Пахло сушёной полынью с чердака, речной сыростью, тянувшейся от берега, и дымком из трубы — знахарка, видно, с утра топила печь. Где-то за забором перекрикивались петухи, и ветер, пробегая по верёвкам с травами, заставлял их тихо шуршать. Петькина кружка с недопитой ромашкой стояла на подоконнике, и пар от неё поднимался тонкой, почти невидимой струйкой — последнее тепло перед долгой дорогой обратно.

Глава 9. Песни у костра

Весь день они проискали Добрыню.

Знахарка, оправившись от потрясения, развила бурную деятельность. Она выспросила всех соседей, двух рыбаков, мальчишку-почтальона и даже древнюю бабку, которая сидела на завалинке и, кажется, знала всё, что происходит в деревне за последние сто лет. Но Добрыня Бард как сквозь землю провалился.

— Был тут один, — сказала бабка, щурясь на солнце. — С варганом ходил. Пел чего-то. Только он ещё вчера ушёл.

— Куда? — спросил Ринвиль.

— А кто ж его знает? Он бродячий. Может, в вашу деревню подался, может, ещё куда.

К обеду стало ясно: поиски зашли в тупик. Эльфы сидели на лавке у дома знахарки, понурые и молчаливые. Петька, чтобы хоть как-то их подбодрить, купил у местной торговки три пирожка с капустой и теперь жевал свой, задумчиво глядя на дорогу.

— Может, вернёмся? — предложил он. — У нас в клубе тоже музыканты бывают. Может, ваш Добрыня к нам придёт. У нас ярмарка скоро.

— Ярмарка? — Пендаэль оторвал взгляд от земли.

— Ага. Каждый год. Со всей округи съезжаются. И артисты приезжают. Если Добрыня где и объявится — то там.

Эльфы переглянулись.

— Хорошо, — сказал Пендаэль, поднимаясь. — Возвращаемся.

Они уже собрались идти к реке, когда начало смеркаться. Закат окрасил небо в оранжевый, а над крышами Заречья потянуло дымком — где-то топили печь. И вдруг, пробиваясь сквозь обычный деревенский гул, эльфийские уши уловили звук.

Низкий, ритмичный. Бубны. Потом — гитара. И голос.

— Слышите? — Ринвиль замер.

Пендаэль прислушался. Петька, у которого слух был не такой острый, напрягся и через секунду тоже закивал.

— Там! — он махнул рукой в сторону берега. — Костры жгут! Пошли!

Они побежали. Тропинка петляла между домами, спускалась к реке, а звук всё нарастал — бубны стучали чаще, звенели струны, и кто-то пел низким, глубоким голосом, от которого воздух дрожал.

У самого берега, на широкой поляне, горел костёр. Вокруг него уже собрался народ — местные жители, рыбаки, женщины в платках, дети. Кто-то сидел на брёвнах, кто-то танцевал, кто-то просто стоял, заворожённо глядя на огонь. И посреди этого круга, у костра, стоял человек.

Он был невысокий, коренастый, с длинными волосами, собранными в хвост. В руках он держал варган — маленький, блестящий в свете огня. Он играл и пел одновременно, раскачиваясь в такт, и казалось, что сам костёр танцует под его музыку.

Эльфы подошли ближе. Петька, приоткрыв рот, протиснулся между двумя рыбаками, чтобы лучше видеть. Музыкант ударил в бубен — раз, другой, — и запел, и голос его разнёсся над поляной:

А давайте пошаманим У костра под звёзды встанем...

Народ зашевелился. Кто-то поднялся с бревна, кто-то протянул руки к огню. Две женщины в цветастых платках, не сговариваясь, начали покачиваться в такт. Костёр выбросил сноп искр, и они взлетели к тёмному небу, смешиваясь со звёздами.

Эльфы сделали ещё несколько шагов. Теперь они стояли у самого круга. Музыкант, не переставая играть, чуть повернул голову и заметил их — бледные лица, синие робы. Его глаза блеснули, но он не остановился. Он продолжал петь, и с каждым их шагом слова звучали всё ближе, всё отчётливее:

Духи, люди — все едины! Мир магический в долине...

Ринвиль замер. Эти слова — «мир магический» — отозвались в нём странным, почти забытым теплом. Где-то в груди защекотало. Пендаэль смотрел на огонь, на танцующих, на музыканта, и чувствовал, как воздух вокруг сгущается — не пугающе, а мягко, словно кто-то набросил на поляну тёплое, невидимое одеяло. Петька, не выдержав, начал притопывать ногой.

Бубны ритмы тарабанят Горы эхо распевают...

А музыка нарастала. Добрыня поднял бубен выше, ударил в него сильнее, и толпа ожила. Дети пустились в пляс, рыбаки захлопали в ладоши, а музыкант, запрокинув голову к звёздам, выдохнул:

Ра-Ра-Ра-Радость в нас И любовь, Алас, Алас!

Низкий, едва уловимый гул прокатился над рекой, над холмами, над поляной. Никто, кроме эльфов, кажется, его не заметил. Но Пендаэль и Ринвиль переглянулись быстро, тревожно. Это было как обещание. Как напоминание.

Песня закончилась. Добрыня опустил бубен, вытер лоб рукавом и улыбнулся — широко, открыто. Народ захлопал, закричал, засвистел. Кто-то побежал подкидывать ветки в костёр. Кто-то обнимался.

***

Концерт у костра закончился далеко за полночь. Народ расходился медленно, нехотя — женщины подхватывали уснувших детей, парни гасили факелы по краям поляны. Костёр ещё дышал жаром, но уже не пылал, только угли перемигивались алым и золотым. Пахло дымом, речной сыростью и мёдом — кто-то распечатал бочонок и разливал по кружкам.

Эльфы сидели на старом перевёрнутом челноке у самой воды. Петька, умаявшись, уснул тут же, на траве, подложив под голову свёрнутую куртку. Ринвиль молча смотрел на реку — чёрную, гладкую, с дрожащей лунной дорожкой. Пендаэль крутил в пальцах сухую травинку и думал. Они нашли Добрыню. Но ответа не получили. Что теперь?

Шаги послышались неожиданно — мягкие, почти неслышные в траве. Эльфы обернулись. К ним шёл Добрыня. Без бубна, без варгана. В руках он держал только одно: низкий, обтянутый тёмной кожей барабан, похожий на литавру, но меньше.

— Чего вы такие грустные тут сидите? — спросил он негромко. Голос у него был хрипловатый после долгого пения, но тёплый. — Звёзды вам сегодня улыбаются.

Ринвиль поднял голову к небу. Звёзды и правда были яркие. И Млечный Путь переливался так, как переливается только в ясную осеннюю ночь, когда воздух уже холоден, а небо глубокое, будто колодец.

Эльфы подошли к музыканту и сели рядом.

— Вы Добрыня Бард? — спросил Пендаэль.

— Добрыня, — подтвердил он. — Можно просто Добрыня. А вы те самые эльфы? Мне про вас знахарка рассказала.

— Мы ищем помощи, — сказал Ринвиль. — Нам сказали, вы можете помочь.

Добрыня усмехнулся.

— Я могу спеть, — сказал он просто. — Больше ничего. Я не маг, не колдун, не воин. Я просто пою.

— Но Совет... то есть, нам сказали...

— Я знаю, что вам сказали. — Добрыня вздохнул. — Мне тоже иногда приходит... разное. Шепчет кто-то по ночам.

Он замолчал, глядя на догорающий костёр. Эльфы ждали. Искры взлетали в небо, смешивались со звёздами, гасли.

— Всё, что я могу, — произнёс наконец Добрыня, — подарить вам мелодию. Песню, которая сама пришла ко мне. Может, в ней есть ответ. Может, нет. Я не знаю. Хотите?

— Хотим, — сказали эльфы в один голос.

Добрыня кивнул, взял барабан и поставил его перед собой, положил на него ладони. Не ударил — огладил, как гладят бока лошади перед скачкой. Потом тихо, одними пальцами, начал выбивать ритм: низкий, глубокий, на самой границе слышимости. Сердце у Ринвиля тут же подстроилось под этот ритм, само того не желая.

И Добрыня запел — так же тихо, как бил в барабан:

Давай со мной плыви, мы выйдем с пустоты...

Пендаэль закрыл глаза. Ему показалось, что небо качнулось. Или это река качнулась? Берег под ним был твёрдым, но в груди что-то дрогнуло и поплыло.

Посмотрим на восход, построим этот Мир Любви...

Ринвиль вцепился пальцами в край бревна. Он чувствовал тепло. Оно поднималось откуда-то изнутри, разливалось по рукам, по плечам, по кончикам ушей. Магия? Нет, другое. Более древнее. Простое. Как дыхание.

Добрыня ударил в барабан чуть сильнее. Ритм стал глубже, шире. Петька, сидевший тихо, затаил дыхание.

Уже горят все факелы, все наши Маяки...

Мы ищем всё одно, ты чувствуешь — иди.

Барабан затих. Последний удар растаял в воздухе, как круги на воде. Тишина накрыла берег — не пустая, а полная, наполненная до краёв тем, что только что прозвучало. Где-то за рекой, над холмами, на мгновение зажёгся белый свет — холодный, далёкий. Словно гора, которой не было, напомнила о себе. И погасла.

Никто, кроме эльфов, этого не заметил.

— Спасибо, — сказал наконец Пендаэль. Голос его звучал хрипло.

— Не за что, — ответил Добрыня. — Если поймёте, что это значит, — дайте знать. Мне самому интересно.

Обратно они плыли уже в темноте. Дядь Вась, ворча, зажёг фонарь на носу лодки, и его жёлтый свет плясал на темно-зеленой воде. Петька, утомлённый долгим днём, уснул, свернувшись калачиком на лавке. Эльфы сидели рядом, глядя на проплывающие мимо берега. Холмы, между которыми спал Колдун, были едва видны — только тёмные силуэты на фоне звёздного неба. Никакой белой горы. Тишина.

В деревню вернулись за полночь. Петька, позёвывая, поплёлся домой. Эльфы зашли в клуб. Всё было так же, как и прежде: старая афиша на стене, пыльные шторы, пианино в углу. Но что-то изменилось. Мелодия Добрыни не уходила из головы. Она звучала внутри, тихо, ненавязчиво, как эхо.

Примечание автора: фрагменты песен, использованные в тексте (строки «А давайте пошаманим...» и «Давай со мной плыви, мы выйдем с пустоты...»), принадлежат Добрыне Сатину — музыканту, этно-исполнителю, мастеру горлового пения и мультиинструменталисту.

Глава 10. Эликсир вечной молодости

Утро после возвращения из Заречья началось с деда.

Пендаэль ещё только выныривал из сна — тягучего, как речная вода, в которой отражались звёзды и слышался далёкий ритм варгана. Ему снилась та поляна: костёр, танцующие тени, голос Добрыни, и казалось, что он всё ещё сидит на перевёрнутом челноке у кромки воды и смотрит, как луна дробится о чёрную гладь. Но тут скрипнула дверь, и сон разлетелся.

Дед Семён стоял посреди каморки, как памятник самому себе. Шапка-ушанка сбилась на одно ухо, ватник был в каких-то опилках, а в руках он держал всё, что нужно для немедленного начала дня: в левой — бидон с брагой, от которого исходил кисловато-сладкий яблочный дух, в правой — мешочек с сушёными мухоморами (прошлый запас кончился, и дед раздобыл новый), а под мышкой — целая кипа бумажных этикеток, от которых пахло типографской краской и клеем. Этикетки были нарезаны слегка криво, но на каждой красовалась надпись: «Эликсир Вечной Молодости. Одобрено эльфами». Дед, видимо, не спал с рассвета и уже успел обойти полдеревни.

— Подъём, артисты, — сказал он тоном, не терпящим возражений.

Ринвиль сел на диване, не открывая глаз, и инстинктивно потёр лоб. Вчера, вернувшись из Заречья в темноте, он в очередной раз забыл, что притолока в каморке находится ровно на том уровне, на котором заканчивается эльфийский рост. Синяк, ещё не до конца сошедший с прошлого раза, снова наливался синевой. Ринвиль издал сдавленный стон, больше похожий на эльфийскую мантру скорби.

— Ярмарка сегодня, — объявил дед, игнорируя страдания. — Прилавок я занял с пяти утра. Бутылки нашёл — два ящика, чистые, прокалённые. Этикетки, видите, готовы. Народ уже съезжается: я своими глазами видел, как от реки три телеги с товаром идут и ещё один на мотоцикле с коляской, битком набитой корзинами. Вы как, отдохнули?

Пендаэль, успевший за эти дни привыкнуть к дедовой бесцеремонности, молча натянул робу и пошёл умываться. Вода в рукомойнике была ледяной — сказывалась осень, — но он только поморщился. Ринвиль, позёвывая, поплёлся следом, бормоча что-то о том, что эльфы созданы для лунных песнопений и хрустальных залов, а не для побудок в такую рань.

— Варку откладывать нельзя, — продолжал дед, деловито расставляя на столе кастрюли, спираль дистиллятора и ведро с яблочной брагой. Пахло яблоком, мёдом и чем-то ещё — может, осенней листвой, которая набилась в сени клуба. — К полудню чтоб всё было готово. Я пока прилавок подготовлю. Вывеску повешу. И чтоб без фокусов! Народ нынче серьёзный, при деньгах. Нам репутация нужна.

— Мы варим эликсир вечной молодости, — заметил Пендаэль, вытирая лицо грубым вафельным полотенцем. — Какая уж тут репутация.

— Самая лучшая, — отрезал дед. — Вечная молодость всем нужна. Кто ж откажется. Ты мне, главное, мухоморов не переложи. В прошлый раз сарай взорвали. Сейчас я такого не переживу — у меня там, — он кивнул куда-то в сторону улицы, — репутация.

И ушёл, оставив эльфов наедине с булькающей брагой.

Процесс варки был уже знакомым. Пендаэль, как более методичный, взял на себя управление: следил за температурой, добавлял ингредиенты в строгой последовательности, помешивал, пробовал на запах. Ринвиль ассистировал — то есть подавал мухоморы, придерживал кастрюлю и читал вслух с этикетки: «Эликсир Вечной Молодости. Одобрено эльфами». Последнее его особенно веселило.

— Мы, кажется, ничего не одобряли, — заметил он.

— Теперь одобряем, — философски ответил Пендаэль. — Наша подпись стоит. Дед поставил.

За окном тем временем разгорался день. Солнце, ещё недавно прятавшееся за серыми тучами, выглянуло и залило деревню мягким осенним светом. Воздух был прозрачным, как в первый день творения. Листья на старой липе у клуба дрожали под ветром и тихо осыпались, устилая крыльцо золотыми монетками. Где-то вдалеке, на главной улице, уже слышался гул — стук молотков (прилавки сколачивали), ржание лошадей, крики торговцев и обрывки гармошечных переливов.

Пендаэль замер с ложкой в руке и посмотрел в окно. Деревня просыпалась. Над крышами поднимались дымы из печных труб — белые, пушистые, они таяли в синеве неба. У колодца уже толпились люди с вёдрами. Две женщины в платках несли куда-то корзины с яблоками. Мальчишка пробежал по улице, крича что-то про «приехали! приехали!». И весь этот шум, и свет, и запах осени смешивались в такое острое, такое земное ощущение жизни, что у Пендаэля на мгновение перехватило дыхание.

— Ты чего? — спросил Ринвиль.

— Ничего, — ответил Пендаэль. — Просто... красиво.

Ринвиль проследил за его взглядом и тоже на мгновение замер. Эльфийские Леса были прекрасны — с их серебряными кронами и хрустальными чертогами. Но эта осенняя, пахнущая яблоками и дымом красота была другой. Проще. Теплее.

— Да, — согласился Ринвиль. — Красиво.

И вернулся к мухоморам.

К полудню всё было готово. Эликсир — прозрачный, с золотистым отливом, пахнущий яблоком и мёдом — перелили в бутылки, закупорили пробками и на каждую наклеили этикетку. Пендаэль, не удержавшись, добавил последний штрих: едва заметно шевельнул пальцами, и с ладони сорвалась крохотная голубая искра. Вдали от Заречья магия была почти бессильной, но на такой пустяк её ещё хватало. Бутылки тихо замерцали и начали подмигивать — не все сразу, а по очереди, словно переговариваясь друг с другом. Ринвиль восхищённо присвистнул.

— Дед сказал — без фокусов, — напомнил он.

— Это не фокус, — возразил Пендаэль. — Это презентация.

Они нагрузили ящик бутылками и вышли на улицу.

Ярмарка уже шумела вовсю. Главная улица преобразилась до неузнаваемости: вдоль заборов выстроились прилавки, крытые рядном и брезентом, и каждый ломился от товаров. Торговец мёдом, толстый и румяный, в фартуке, заляпанном воском, расставлял на прилавке банки — от крохотных, на пробу, до огромных, литровых, с сотами, плавающими в золотистой гуще. Рядом с ним женщина в цветастом платке раскладывала головки сыра — одна к одной, круглые, с корочкой, пахнущие погребом. Дальше продавали глиняные горшки и свистульки, и какой-то дед с седой бородой тут же демонстрировал, как свистулька заливается соловьём. Ещё дальше — вяленая рыба, развешанная на бечёвках, как гирлянды. А ещё дальше — платки, шерстяные носки, деревянные игрушки, саженцы яблонь в кадках, семена в бумажных пакетиках, и ещё, и ещё, и ещё.

Пахло всем сразу. Жареным мясом — где-то у дальнего конца улицы мужик в белом колпаке крутил над углями шампуры, и дым от мангала поднимался к небу сизым столбом. Сладкой ватой — её раздавали детям, и те бегали между рядами, перемазанные розовым и голубым. Свежим хлебом — пекарня устроила выездную торговлю. Мокрой травой, осенними яблоками, сеном, лошадьми. И над всем этим висел неумолчный гул: гармонь играла в одном конце улицы, балалайка — в другом, где-то посередине они сталкивались и образовывали какофонию, которую все считали праздничным шумом.

Эльфам достался прилавок в тени старой липы — в самом конце ряда, но зато с видом на площадь. Дед Семён уже стоял там, скрестив руки на груди, и осматривал свои владения. Прилавок был застелен чистой скатертью (Зинаида одолжила), на нём ровными рядами стояли бутылки. Рядом — две стопки: одна для бесплатной пробы, другая для продажи. Над прилавком красовалась вывеска, написанная от руки на куске картона: «Эликсир Вечной Молодости». Ринвиль, увидев её, хмыкнул.

— Вывеска хороша, — сказал он.

— Сойдёт, — отмахнулся дед и занял позицию за прилавком.

Первые минут десять никто не подходил. Народ проходил мимо, косился на мигающие бутылки, на двух бледных существ в синих робах, на странную вывеску и шёл дальше — к сыру, к мёду, к шашлыкам. Дед не волновался — он знал, как раскачать толпу.

— Наливай, — скомандовал он Ринвилю. — По стопочке. Для пробы. Бесплатно.

И, словно по сигналу, из толпы вынырнули бабки.

Это была целая делегация. Впереди — Зинаида, в своём неизменном сером платке, завязанном по самые брови. За ней — Матрёна, прямая и суровая, как крейсер. За Матрёной — Клавдия (без вил, но с тем же выражением лица, с каким она осаждала сарай). А за Клавдией — ещё несколько, которых эльфы видели впервые: одна — высокая и худая, как жердь, другая — круглая, как колобок, третья — низенькая и сгорбленная, с клюкой, которой она нервно постукивала по земле. Все они смотрели на эльфов с тем же выражением, что и в прошлый раз: смесью подозрения, любопытства и готовности в любой момент перейти в наступление.

— Это та самая бурда? — спросила Зинаида, принюхиваясь к стопочке. — Которой вы огороды поливали?

— Мы не поливали, — ответил Пендаэль. — Это был непроизвольный выброс.

— Чего? — переспросила высокая.

— Случайность, — перевёл Ринвиль. — Но результат, согласитесь, впечатляющий. Капуста у вас теперь знатная. Огурцы тоже.

— Огурцы хороши, — согласилась круглая. — Но эликсир этот... он точно не ядовитый?

— Мы пробовали на себе, — честно ответил Пендаэль, вспоминая фиолетовый дым, сарай и войну с Америкой. — Побочные эффекты минимальны.

— Какие такие побочные? — прищурилась Матрёна.

— Ну... бодрость. Ясность ума. Иногда — временное расширение сознания, — вставил Ринвиль.

— Чего расширение?

— Мысли становятся шире, — пояснил Пендаэль. — И цветы на головах. Но это только в некоторых случаях.

Бабки переглянулись. Матрёна, которая была самой решительной, взяла стопочку. Поднесла к губам. Выдохнула — так, словно собиралась нырнуть в прорубь. И опрокинула в рот.

Толпа, которая уже начинала собираться вокруг прилавка, затаила дыхание. Зинаида схватилась за сердце. Клавдия машинально поискала рукой вилы, но вил не было, и она просто сжала кулаки. А Матрёна стояла неподвижно, глядя прямо перед собой.

Её лицо — суровое, с глубокими складками у рта и морщинами на лбу — дрогнуло. Словно по нему пробежала тень. Она моргнула. Потом ещё раз. А потом у неё на лбу, прямо над бровью, что-то зашевелилось.

— Свят-свят! — прошептала Зинаида, хватаясь за Клавдию.

Из кожи, медленно и плавно, как распускается цветок, выросла роза. Маленькая, алая, с капелькой росы на лепестках. На том самом месте, где ещё сегодня была старая, никому не мешавшая бородавка. Роза покачнулась на невидимом стебле, расправила лепестки и замерла, сияя.

Матрёна медленно поднесла руку ко лбу. Потрогала розу. Потом посмотрела на эльфов. Потом снова на розу.

— Ни хрена себе, — выдохнула она.

И тут началось.

— Гляди, Матрёна-то зацвела! — закричал кто-то из задних рядов. — Роза! Самая настоящая!

— Дайте мне тоже! — какая-то женщина с корзиной яблок рванулась к прилавку. — У меня бородавка на подбородке, всю жизнь мучаюсь!

— И мне! И мне!

— Наливай, Семёныч!

Зинаида, осмелев, схватила стопочку и опрокинула её залпом. Через минуту у неё над левым ухом распустилась ромашка — крупная, с жёлтой серединкой и белыми, чуть загнутыми лепестками. Ромашка пахла мёдом и детством. Зинаида потрогала её, засмеялась нервным, счастливым смехом и тут же потребовала добавки — не себе, а Клавдии.

— Клава, давай! — командовала она. — Чего ты как неродная!

Клавдия, всё ещё пытавшаяся сохранить суровость, буркнула «ладно» и махнула стопочку. Через минуту у неё на макушке, прямо среди седых волос, проклюнулся василёк — синий, яркий, как кусочек летнего неба.

— Красиво, — сказала она неожиданно тонким голосом.

— Следующий! — рявкнул дед Семён, и толпа подалась вперёд.

Очередь выстроилась мгновенно. Мужики, ещё вчера посмеивавшиеся над «ролевиками», теперь теснили друг друга локтями. Женщины тянули вперёд детей — «пусть и им нальют, у моего тоже бородавка!» Дети, впрочем, не возражали и с восторгом разглядывали цветущих взрослых.

Деревенский фельдшер — пожилой мужчина с портфелем, который он всегда носил под мышкой, — попытался было вмешаться:

— Граждане! Это не сертифицировано! Вы не знаете, что там в составе!

— Да какая разница! — отмахнулась одна из бабок. — Ты глянь, какая роза!

Фельдшер открыл рот, закрыл, посмотрел на Матрёну с розой на лбу, на Зинаиду с ромашкой, на Клавдию с васильком. Потом вздохнул, махнул рукой и сам опрокинул стопочку. Через минуту он щеголял с георгином на макушке — бордовым, пышным, размером с хорошее яблоко. Портфель он поставил на землю и больше про сертификацию не вспоминал.

Эльфы едва успевали разливать. Дед командовал: «По стопочке! По одной! Для пробы бесплатно, а бутылка — триста рублей! Кому полную? Давай, подходи!» Бутылки уходили одна за другой. Этикетки мелькали в руках, и каждая новая порция эликсира вызывала новый всплеск ажиотажа.

У одного мужика, мрачного и плечистого, пришедшего с дальнего конца деревни, после глотка эликсира над левым ухом распустилась целая ветка сирени — с тремя гроздьями, лиловая, пахнущая маем и весной. Сирень колыхалась, когда он шёл, и мужик, сначала смущавшийся, быстро привык и даже начал гордиться.

У его жены, невысокой и быстрой, как синица, на виске проклюнулся анютин глазок — фиолетовый с жёлтым, бархатистый, чуть припущенный росой.

У почтальона, который забежал на ярмарку на минутку и задержался на два часа, на затылке вырос подсолнух — маленький, но уже поворачивающийся за солнцем. Дети показывали на него пальцами и кричали: «Гляди, гляди, вертится!» Почтальон смущённо приглаживал волосы, но подсолнух упрямо возвращался на место.

К полудню у половины деревни на головах распускались цветы. У кого-то — нежные незабудки (обычно у молодых девушек, которые пили эликсир из любопытства). У кого-то — строгие гвоздики (у председателя колхоза, когда он проходил мимо и ему насильно всучили стопочку — он потом долго хмурился, но гвоздику не тронул). У одного деда, известного на всю округу склочника и спорщика, вырос кактус — маленький, колючий, он торчал прямо на темени. Дед ходил по ярмарке, люди шарахались, а он ворчал: «Ну и пусть. Зато всем видно, что я не пальцем деланный». Кактус с ним не спорил.

Петька прибежал на шум и застыл, открыв рот. Он смотрел на цветущих односельчан с выражением абсолютного, немыслимого восторга — так смотрят дети, когда сказка вдруг становится реальностью. Он протиснулся к прилавку, схватил Пендаэля за рукав и зашептал:

— А можно мне тоже? Ну хоть капельку!

— Тебе нельзя, — строго сказал Пендаэль, хотя уголки его губ дрогнули. — Эликсир для взрослых.

— Ну пожалуйста! — Петька сделал умоляющие глаза. — У меня бородавок нет, но вдруг у меня вырастет что-нибудь красивое? Ну, например, колокольчик? Или астра?

— Астра — это серьёзно, — вставил Ринвиль, наливая очередную стопочку для рыбака. — Но тебе нельзя. Знахарка нас потом изведёт.

Петька вздохнул, но спорить не стал. Он уселся на край прилавка и стал смотреть, как толпа цветёт.

К вечеру бутылки кончились. Абсолютно все — и те, что были на продажу, и те, что были спрятаны под прилавком для особых случаев. Дед Семён, перемазанный клеем от этикеток и сияющий, как начищенный самовар, ушёл считать выручку. А эльфы сидели на лавке у клуба и смотрели на закат.

Солнце садилось за холмы — те самые, между которыми спал Колдун. Небо горело оранжевым, розовым, сиреневым, и казалось, будто кто-то разлил над миром целую палитру красок. Воздух остывал. С реки тянуло прохладой и сыростью. Листья на липе тихо шуршали, осыпаясь на крыльцо.

По улице всё ещё ходили люди с цветущими головами. Кто-то — привычно, словно так и было всегда. Кто-то — с гордостью, демонстрируя розы и васильки соседям. Матрёна, проходя мимо с ведром воды, остановилась и строго посмотрела на эльфов. Роза на её лбу чуть покачивалась.

— Ежели роза завянет, — сказала она, — приду за добавкой. И чтоб было. Поняли?

— Поняли, — хором ответили эльфы.

Матрёна кивнула и пошла дальше — прямая, величественная, как фрегат под алыми парусами.

— Ты заметил? — спросил Ринвиль, глядя на удаляющуюся спину.

— Что?

— Они счастливы. Просто так. Не из-за денег. Не из-за магии. Просто у них на головах цветы, и им хорошо.

Пендаэль промолчал. Он думал о том, что эликсир, по сути, был простейшим зельем — такие в Лесах давали эльфийским детям, когда у них начинались возрастные высыпания. Обычное средство от бородавок. Настой яблока, мёда и мухомора — никакой магии, просто травы и время. Но оно было сварено эльфом. С его руками, с его дыханием, с его случайной мыслью о красоте. И оно расцвело. Буквально.

— Это искра, — сказал Пендаэль тихо. — Моя искра. Обычное зелье от бородавок. Но с эльфийским... оттенком.

— И оттенок этот — цветы на головах?

— Да. Видимо, когда я колдовал над бутылками, я не только подмигивание добавил. Я добавил... красоту. Немного. Самую малость. И зелье её подхватило.

Ринвиль засмеялся — тихо, тепло.

— Ты создал зелье от бородавок, которое превращает людей в цветущие клумбы, и это лучшее, что ты сделал за девятьсот лет. Я горжусь тобой.

Пендаэль хотел возразить, но не нашёлся. Он смотрел на закат, на розовеющие облака, на холмы вдалеке. И внутри у него разливалось странное, забытое чувство. Покой. Или что-то очень на него похожее.

Глава 11. Песня

Утро после ярмарки началось поздно. Деревня, ещё вчера гудевшая, как улей, теперь спала мёртвым сном. Улицы опустели. Ветер гонял по дороге обрывки фантиков, смятые этикетки и одинокое петушиное перо, неизвестно как попавшее на главную площадь. Где-то вдалеке лениво лаяла собака — скорее по привычке, чем по делу.

В каморке при клубе тоже было тихо. Ринвиль лежал на диване, свесив руку до пола. Пендаэль сидел у окна, вертя в пальцах осколок «Ока Астрального Странника» — тот самый, что они выудили из браги после взрыва сарая. Осколок был мутным и уже не светился. Обычное стекло. Обычный мусор. Но выбросить его Пендаэль почему-то не мог.

— Знаешь, — произнёс он, не оборачиваясь, — мы варили брагу, чинили трактор, продавали эликсир, бегали от бабок и чуть не поженились на местной жительнице. А домой так и не вернулись.

Ринвиль зевнул.

— Ты забыл войну с Америкой.

— Я не забыл. Я пытаюсь её вытеснить.

— Зря. Это была наша самая яркая дипломатическая акция.

Пендаэль вздохнул и отложил осколок. За окном серое небо цеплялось за верхушки берёз. Деревня казалась вымершей — только из трубы дедова дома поднимался сизый дымок. Дед, верный себе, даже после ярмарки проснулся затемно и наверняка уже что-то строгал, копал или замышлял.

— Что будем делать? — спросил Ринвиль, садясь и потирая шею, затёкшую от сна на продавленной подушке.

— Не знаю, — честно ответил Пендаэль. — Добрыня не дал ответа. Эль-Таэнир сказала, чтобы мы не дёргались. Озеро молчит. Цепь не шевелится. У нас нет плана.

— Значит, займёмся клубом, — решил Ринвиль.

— Чем?

— Клубом. Мы обещали Петьке восстановить его. Стены облуплены. Шторы пыльные. Афиша на входе обещает вечер романса, который был три месяца назад. — Ринвиль встал, потянулся и снова едва не приложился о притолоку. — Дед оставил краску. Синюю. Помнишь? Пошли.

Пендаэль хотел возразить, что красить стены в клубе, когда в озере спит неведомое зло, а домой вернуться нельзя, — это как минимум странно. Но, подумав, решил, что именно этим они и занимались всё это время: делали странные вещи в странное время. И это, как ни удивительно, помогало.

Они нашли ведро с краской в подсобке — старая, но ещё не засохшая, синяя, с резким запахом олифы. Нашли кисти, свёрнутые в промасленную тряпку. Нашли стремянку, которая шаталась, но держалась. И начали.

Петька прибежал через час — запыхавшийся, с кульком семечек в кармане и свежей царапиной на коленке.

— Вы чего делаете? — спросил он, останавливаясь в дверях.

— Красим, — ответил Пендаэль, не оборачиваясь. Он стоял на шаткой стремянке и аккуратно, с эльфийской тщательностью, водил кистью по доскам у потолка.

— А можно мне?

— Бери кисть.

Петька схватил запасную кисть и немедленно окунул её в ведро целиком. Краска закапала на пол. Он этого не заметил. Он уже мазал по стене — снизу, там, где доски были особенно пыльными и облупленными.

— Красиво будет, — сказал он с воодушевлением. — Синий клуб. Как в городе!

Работа шла медленно, но ладно. Ринвиль красил угол у сцены, иногда наклоняясь за очередной порцией краски и машинально вытирая испачканные пальцы о собственные бока — отчего его синяя роба скоро покрылась отпечатками ладоней, словно диковинный узор. Петька пыхтел над нижними досками, то и дело отбегая, чтобы оценить результат, и всякий раз возвращался с новым энтузиазмом. Пендаэль работал наверху — методично, аккуратно, не пропуская ни одной трещинки. Они почти не разговаривали, но это молчание было не напряжённым, а уютным — как бывает, когда люди давно знают друг друга и не нуждаются в словах.

За окнами клуба темнело. Осенний день короток: не успели начать, а солнце уже клонилось к закату. Длинные тени поползли по свежевыкрашенным доскам. Пендаэль зажёг свет — тусклую лампочку под потолком, которая сперва замигала, недовольная, но всё же загорелась, хоть и с тихим жужжанием. Жёлтый свет лёг на синюю краску, и цвет стал глубже, теплее, почти как вечернее небо в Эльфийских Лесах — или как Пендаэль его помнил.

И вот тогда это случилось.

Ринвиль стоял у самого верха стремянки в углу, докрашивая участок под потолком. Краска капала на пол, на робу, на волосы — одна синяя капля повисла на кончике уха, но он не замечал. Петька, присев на корточки, что-то увлечённо рассказывал — про школу, про то, как они с мальчишками гоняли бобров от плотины, про новую учительницу, которая всё время говорит «грамматика» и смешно морщит нос.

Ринвиль слушал вполуха и улыбался. А потом, сам того не заметив, начал напевать.

Тихо. Едва слышно. Сначала это был просто мотив без слов — мелодия, которая сидела у него в голове с того самого вечера у костра и никуда не уходила, как застрявшая в зубах ягодная косточка. Потом мотив обрёл слова — те самые, что пел Добрыня на берегу, под звёздами, пока барабан гудел в такт сердцам:

— Давай со мной плыви, мы выйдем с пустоты...

Петька осёкся на полуслове. Пендаэль замер с кистью в воздухе. Голос Ринвиля звучал странно — глубже обычного, словно к его голосовым связкам добавился второй, невидимый слой, и от этого простые слова наполнились резонансом.

— Посмотрим на восход, построим этот Мир Любви...

За спиной у Ринвиля, в самом тёмном углу, куда не доставал свет лампочки, что-то зашевелилось. Не сильно — так, словно кто-то огромный и невидимый медленно перевернулся во сне. Петька, сидевший ближе всех к этому углу, отполз на шаг и застыл, вцепившись в кисть. Его глаза за круглыми очками стали размером с блюдца.

— Ринвиль, — позвал Пендаэль, спускаясь со стремянки. — Ринвиль!

Тот не слышал. Он продолжал петь, и голос его набирал силу:

— Уже горят все факелы, все наши Маяки...

Воздух в углу начал сгущаться. Он стал плотным, вязким, как патока. Тени, обычно плоские и неподвижные, заколыхались, словно водоросли под водой. Лампочка под потолком зажужжала громче и мигнула. Петька вскочил на ноги, поскользнулся на капле краски и едва не упал. Пендаэль уже бежал к стремянке.

И тут что-то закашлялось.

Не просто закашляло — зашлось хриплым, булькающим кашлем, словно кто-то подавился дымом и никак не мог продышаться. Звук доносился из угла, из самой гущи теней, которые теперь уже не просто колыхались, а ходили ходуном, словно закипающая вода.

Пендаэль добежал, вскочил на нижнюю перекладину стремянки и тряхнул Ринвиля за плечо.

— Ринвиль, прекрати!

Но тот, будто в трансе, не останавливался. Его глаза были полузакрыты, на губах блуждала странная, отстранённая улыбка. Он набрал воздуха и допел — уже не тихо, а в полный голос, так что слова заметались под сводами клуба:

— Мы ищем всё одно, ты чувствуешь — иди!

ХЛОП!

Звук был не громкий — так хлопает пробка от шампанского где-то вдалеке. Но воздух в углу словно лопнул. Что-то чёрное, дымчатое закружилось прямо под потолком, заметалось из стороны в сторону, как испуганная птица, которая не может найти выход. Петька вскрикнул и заслонился кистью. Пендаэль рывком стащил Ринвиля со стремянки, и оба эльфа рухнули на пол.

А чёрная масса, сделав последний отчаянный виток вокруг люстры и едва не зацепив лампочку, рухнула на свежевыкрашенный пол прямо перед ними.

Это была тень. Не человек, не зверь, не дух — просто тень, дымчатая субстанция, которая колыхалась, переливалась и не имела чёткой формы. Она была одновременно и плоской, и объёмной. Она напоминала силуэт, нарисованный углём и забытый на полу. И у неё была улыбка.

Улыбка появилась первой — широкая, до самых краёв субстанции, которые, будь у тени уши, она бы точно обогнула. Улыбка Чеширского кота. Она светилась мягким, золотистым светом и выглядела до нелепости довольной. Потом, словно проступая из тумана, появились глаза — два золотых полумесяца, сияющих изнутри, — и уставились на эльфов с выражением глубочайшего удивления. Затем проявилось что-то, отдалённо напоминавшее нос, — слегка вздёрнутый, любопытный. И наконец — брови, приподнятые настолько высоко, насколько это вообще возможно для субстанции без лица.

— Ой, — сказала тень.

Голос её был многослойным: в нём смешивались шелест осенних листьев, скрип старого кресла и отдалённый звон колокольчика где-то за лесом. Странный, ни на что не похожий, но при этом совершенно не страшной.

— Ой-ой, — повторила тень и, шевельнувшись, чуть отползла назад, оставляя на полу лёгкий дымчатый след. — Вы чего? Мне было тут хорошо...

Петька медленно, не отрывая взгляда от тени, поднял с пола кисть и прижал её к груди, как меч. Пендаэль стоял неподвижно, одной рукой всё ещё держа Ринвиля за плечо. Ринвиль, уже вышедший из транса, таращился на результат своего пения с таким лицом, будто только что проснулся и обнаружил, что лунатил в курятник.

— Вы вообще кто? — спросила тень, переводя взгляд с одного эльфа на другого. — И зачем вы меня... это... — она запнулась, подбирая слово, отчего её очертания на мгновение смазались, — ...вызвали?

Никто не ответил. Тишина затянулась.

— Я так хорошо сидела, — продолжала тень с лёгкой обидой, и её улыбка чуть потускнела. — Темно. Тихо. Никто не поёт. Угол тёплый. А потом — раз! — и вы. И песня. И я уже здесь.

Пендаэль сглотнул. В голове у него что-то щёлкнуло — так щёлкает замок, в который наконец попал ключ. Мелодия. Слова. Призыв. Добрыня ведь предупреждал: «Может, в ней есть ответ. Может, нет. Я не знаю». И ответ был. Всё это время песня была не просто песней. Она была заклинанием. А Ринвиль, сам того не зная, прочитал его — медленно, по строчке, как ребёнок, который учится читать и не понимает смысла произносимых слов.

— Это был призыв, — произнёс Пендаэль, и собственный голос показался ему чужим.

— Что? — Ринвиль наконец оторвал взгляд от тени и уставился на Пендаэля. На кончике его уха всё ещё висела капля синей краски.

— Песня. Слова, которые дал Добрыня. Это не просто баллада. Это заклинание вызова. Ты, Ринвиль, только что его активировал.

— Я не активировал! Я пел!

— Ты пел заклинание призыва! — Пендаэль повысил голос и тут же осёкся, взял себя в руки. — То есть ты, сам того не зная, произнёс магическую формулу. В мире, где почти нет магии. И вызвал... — он замолчал и медленно повернулся к тени.

— Меня, — услужливо подсказала тень и, кажется, попыталась сделать что-то вроде книксена. Получилось не очень, потому что нижняя часть её субстанции всё ещё дымилась и не могла решить, хочет она быть юбкой или просто туманом. — Очень приятно.

— Кто ты? — спросил Пендаэль.

Тень задумалась. Очертания её поплыли.

— Я не знаю, — сказала она наконец. — Я — забытая вещь. Я лежала здесь очень долго. В темноте. В углу. Я не помню, кем была. Но я точно знаю, что…

Она осеклась, будто подбирая слова.

— …что когда-то здесь было иначе. Играла музыка. Сцена скрипела. Люди смеялись. Потом всё стихло. И я осталась одна.

Петька опустил кисть.

— Ты — дух клуба? — тихо спросил он.

— Может быть, — ответила тень. — Или просто тень, которая задержалась. Но сейчас я чувствую, что там, — она махнула в сторону озера, — что-то есть. Что-то, что спит. И что-то, что его держит.

— Что именно? — подался вперёд Пендаэль.

Тень снова задумалась. Её золотые глаза на мгновение зажмурились, как у кошки от страха, и тут же раскрылись.

— Там, на дне, лежит крышка, — произнесла она медленно. — А старик в рясе — поплавок. Он держит цепь, чтобы крышка не открылась. Но он устал. Очень устал. Если цепь порвётся, крышка откроется. А что под ней — я не знаю. И мне очень страшно. Вы выгоните меня отсюда?

— Нет, — быстро сказал Петька. — Мы не выгоним.

Пендаэль посмотрел на тень и понял: она безобидна. Маленькая, испуганная, она просто спала в углу, пока их песня её не разбудила. И вреда она не причинит. Но что-то делать было нужно.

— Ты знаешь, кто может помочь? — спросил он.

— Может быть, — ответила тень. — Я слышала одно имя. Очень давно. Его шептали здесь, в клубе. Добродея Луготинична. Женщина-воин. Она знала всё про озеро. Про крышку. Про старика. Но…

Тень замолчала и тихо хихикнула — почти саркастично.

— Где её искать? — спросил Ринвиль с воодушевлением.

— На кладбище, — сказала тень и снова хихикнула, на этот раз так, будто её сарказм был лучшим за тысячелетие.

Повисла пауза.

— Так, — сказал Ринвиль. — По умершим уже не моя специальность.

— И точно не моя, — быстро подхватил Пендаэль. Он не любил некромантию. Она была грязной, неэтичной и, что хуже всего, отвратительно пахла.

Петька, который всё это время молча переводил взгляд с эльфов на тень и обратно, то и дело мотал головой, как зритель на теннисном матче.

— Может, библиотека? — тихо предложил он. — У нас тут есть одна. Маленькая, но… вдруг там что-то есть?

Шансов было мало. Но выбирать не приходилось.

— Завтра, — сказал Пендаэль. — Завтра попробуем и библиотеку, и кладбище. А сейчас всем спать.

— А я? — подала голос тень. — Мне куда?

— Устраивайся в углу, — сказал Пендаэль. — Ты же говорила, тебе там было хорошо.

— Да, — согласилась тень и, кажется, улыбнулась ещё шире. — Там тепло. И пахнет краской. И этот смешной мальчик рядом.

— Я не смешной, — возразил Петька. — Я серьёзный.

— Конечно, — согласилась тень. — Очень серьёзный. Просто у тебя краска на носу.

И пока Петька тёр нос рукавом, а Ринвиль, зевая, стягивал с себя перепачканную робу, Пендаэль ещё раз посмотрел в окно — туда, где за деревней, невидимое в темноте, лежало озеро. Где-то там, на дне, лежала крышка. И где-то там, на берегу, стоял старик в рясе, который держал цепь.

«Ничего, — подумал Пендаэль. — Мы идём».

***

В Эльфийских Лесах, в корнях Дерева, Эль-Таэнир сидела у Зеркала Истины и смотрела, как в далёком клубе гаснет свет. Она видела синие стены. Видела Петьку, спящего на сцене. Видела тень, которая тихо мерцала в углу и, кажется, мурлыкала во сне. Видела двух эльфов в каморке — один лежал на диване, второй сидел у окна и смотрел на луну.

Колдунья отпила чай. Он остыл. Она поставила чашку и тихо, одними губами, произнесла:

— Начинается.

И накрыла зеркало тканью.

Глава 12. Легенда о Добродее

Утро после ярмарки выдалось тихим и сонным. Деревня приходила в себя: улицы были пусты, лишь ветер гонял обрывки фантиков и смятые этикетки, оставшиеся после вчерашнего столпотворения. Где-то вдалеке лениво перебрехивались собаки. Над крышами поднимались сизые дымки — деревня просыпалась медленно, нехотя, как старый кот, который знает, что спешить некуда.

В каморке при клубе тоже было тихо. Ринвиль лежал на продавленном диване, свесив руку до пола, и разглядывал потолок. Синяк на лбу почти сошёл, но выражение лица было задумчивым — таким, какое бывает у эльфа, который вчера продавал эликсир вечной молодости, а сегодня понял, что вечная молодость — это, оказывается, цветы на голове.

Пендаэль сидел у окна и крутил в пальцах осколок «Ока Астрального Странника» — тот самый, что они выудили из браги после взрыва сарая. Осколок был мутным и уже не светился. Обычное стекло. Обычный мусор. Но выбросить его Пендаэль почему-то не мог.

— Знаешь, — произнёс он, не оборачиваясь, — мы варили брагу, чинили трактор, продавали эликсир, бегали от бабок и чуть не поженились на местной жительнице. А домой так и не вернулись.

Ринвиль зевнул.

— Ты забыл войну с Америкой.

— Я не забыл. Я пытаюсь её вытеснить.

— Зря. Это была наша самая яркая дипломатическая акция.

Пендаэль вздохнул и отложил осколок. За окном серое небо цеплялось за верхушки берёз. В углу каморки, у печки, что-то тихо мурлыкало — это Тень, вызванная песней Ринвиля, свернулась клубком, как дымчатая кошка. Она жила здесь уже второй день и, кажется, была совершенно счастлива. Ей нравилось всё: запах краски (клуб красили третьего дня), скрип половиц, чайник, который свистел по утрам, и особенно Петька, который вчера принёс ей сахарную вату с ярмарки. Тень сахарную вату съесть не могла, но была тронута до глубины своей дымчатой души.

— Тень, — позвал Пендаэль.

Тень встрепенулась и расплылась в улыбке — той самой, от уха до уха, которая у неё появлялась всегда, когда к ней обращались.

— Да?

— Ты говорила про Добродею. Женщину-воина, которая знала всё про озеро. Где ты слышала это имя?

Тень задумалась. Очертания её поплыли, как дым над свечой.

— Я не помню, — сказала она наконец. — Это было очень давно. Здесь, в клубе, кто-то говорил. Или пел. Или читал вслух. Я лежала в углу и слушала. Имя было красивое. Доб-ро-де-я. Как песня.

— Ты сказала, что она знала всё про озеро, — напомнил Ринвиль, садясь на диване. — Про крышку. Про старика. Про цепь.

— Да, — кивнула Тень. — Мне так казалось. Но я не уверена. Я вообще мало в чём уверена. Я даже не знаю, кто я.

— Ты — дух клуба, — сказал Пендаэль. — Или тень, которая задержалась.

— Или и то, и другое, — согласилась Тень.

В дверь постучали. Это был Петька — как всегда, запыхавшийся, с кульком семечек в кармане и свежей царапиной на коленке. Он просиял, увидев, что все в сборе.

— Вы чего сидите? — спросил он. — Там такое! Матрёна с розой на лбу пошла в сельсовет требовать льготы! Говорит, раз она теперь цветущая, ей положено молоко за вредность!

— Молоко за вредность? — переспросил Ринвиль.

— Ну да! Она говорит, что роза на лбу — это профессиональная деформация, потому что она всю жизнь в огороде! А Клавдия с васильком уже в очереди сидит! И фельдшер с георгином!

Эльфы переглянулись. Петька, не замечая их кислых лиц, продолжал:

— А ещё Зинаида говорит, что её ромашка — это лекарственное растение, и она теперь сама себе аптека! И требует, чтобы ей выдали справку!

— Петька, — прервал его Пендаэль, — нам нужно в библиотеку.

Петька осёкся.

— В библиотеку? — переспросил он с таким лицом, будто ему предложили сходить на уроки в воскресенье. — А чего там делать?

— Искать книгу. Очень старую. Про Добродею Луготиничну.

— Луго... кого?

— Луготиничну, — повторила Тень из угла. — У неё было красивое имя.

Петька почесал затылок.

— Ну, библиотека у нас есть. Только она... это... не очень библиотека.

— А какая?

— Ну, раньше была библиотека, а теперь там склад списанных книг. И библиотекарша там живёт. Баба Шура. Она глуховатая и всё время спит. Но если её разбудить, она может найти что угодно.

Эльфы поднялись. Тень, помедлив, выскользнула из угла и поплыла за ними — дымчатая, полупрозрачная, похожая на облачко, которое забыло, что оно облако.

— Я с вами, — сказала она. — Мне интересно.

— А тебя не увидят? — спросил Ринвиль.

— Меня никто не видит, — вздохнула Тень. — Только вы. И Петька. И тот смешной пёс, который тявкает. И ещё корова, которая вчера на меня уставилась и мычала.

Библиотека находилась на другом конце деревни — в приземистом кирпичном здании, которое когда-то было то ли амбаром, то ли сельской управой, а теперь служило пристанищем для книг, пауков и бабы Шуры. Вывеска «Сельская библиотека» висела на одном гвозде и при каждом порыве ветра жалобно скрипела. Окна были затянуты такой толстой паутиной, что казалось, будто на них повесили тюлевые занавески.

Внутри пахло книжной пылью, старыми газетами и сушёными яблоками — баба Шура, по-видимому, сушила их прямо на стеллажах. Сама баба Шура обнаружилась в углу: она сидела в продавленном кресле, укрывшись клетчатым пледом, и спала с таким выражением лица, будто библиотека, книги и весь остальной мир были чьей-то неудачной выдумкой, и она, баба Шура, к этой выдумке не имеет никакого отношения. Ей было лет семьдесят. Очки съехали на кончик носа. В одной руке она держала недочитанный детектив, в другой — кружку с давно остывшим чаем, на поверхности которого плавала муха.

— Здрасьте, баб Шур, — сказал Петька громко.

Баба Шура не пошевелилась. Муха на поверхности чая сделала круг.

— Баб Шур! — крикнул Петька ещё громче.

Баба Шура всхрапнула, вздрогнула и открыла один глаз.

— А? — произнесла она, оглядывая присутствующих. — Чего? Пожар?

— Не пожар, — сказал Петька. — Это мы. Книгу ищем. Старую. Про Добродею.

— Про кого? — баба Шура открыла второй глаз и теперь смотрела на эльфов с таким выражением, будто они были персонажами её детектива, сошедшими со страниц. — Это вы, что ли, ролевики? Которые трактор починили?

— Мы, — подтвердил Пендаэль. — Мы ищем книгу. Старую. Возможно, рукописную. В ней упоминается Добродея Луготинична. Женщина-воин.

Баба Шура пожевала губами.

— Добродея Луготинична... — повторила она задумчиво. — Слыхала. Давно. Мне ещё моя бабка рассказывала. Только это ж сказка. Для детишек. Её в книжках с картинками печатали.

— У вас есть такая книга? — спросил Ринвиль с надеждой.

— Где-то была, — баба Шура махнула рукой в сторону дальних стеллажей. — Вон там, в углу, старые книжки лежат. Которые никто не читает. Может, и ваша там. Только я туда не хожу — там пауков много. И пол скрипит.

Эльфы переглянулись и направились в указанном направлении. Тень бесшумно плыла за ними. Петька, вооружившись найденной на подоконнике мухобойкой, шёл впереди — раздвигать паутину.

Дальний угол библиотеки был именно таким, каким его описала баба Шура: тёмным, пыльным и заброшенным. Стеллажи здесь не росли (как в лаборатории Пендаэля), а наоборот — умирали. Доски рассохлись, книги лежали как попало, некоторые стопками на полу, потому что полки давно обрушились. Воздух был спёртым и пах старым клеем. Петька чихнул три раза подряд.

— Ну и ну, — пробормотал Пендаэль, оглядывая завалы. — Это не библиотека. Это кладбище книг.

— Кладбище книг, — повторила Тень с каким-то странным, печальным удовольствием. — Красиво звучит. Как песня.

Они принялись за поиски. Ринвиль взялся за левый стеллаж, Пендаэль — за правый, Петька копался в стопках на полу. Тень просто плавала вдоль полок и заглядывала в книги — она не могла переворачивать страницы, но, кажется, чувствовала их содержание.

Прошло полчаса. Потом ещё полчаса. Пыль стояла столбом. Петька чихнул ещё пять раз. Ринвиль нашёл сборник народных примет за 1953 год, потрёпанный учебник по пчеловодству и брошюру «Как построить баню своими руками». Пендаэль — подшивку журнала «Крестьянка», атлас автомобильных дорог и потрёпанный томик стихов с дарственной надписью: «Шуре от Витька на вечную память. 1967 г.».

— Ничего, — констатировал он, вытирая пыль с рук.

— Есть! — вдруг крикнул Петька из своего угла.

Эльфы обернулись. Петька держал в руках книгу. Это был старый, очень старый фолиант — в кожаном переплёте, который когда-то был тёмно-бордовым, а теперь стал цвета засохшей грязи. Углы обложки были оббиты, корешок лопнул, и из него торчали нитки. От книги пахло сыростью, плесенью и чем-то ещё — может, временем.

— Вот, — Петька положил книгу на стол. — «Сказания и были озёрного края». Тут на первой странице написано. И ещё картинка — озеро и какая-то тётка с мечом.

Пендаэль осторожно открыл обложку. Титульный лист, пожелтевший и хрупкий, гласил: «Сказания и были озёрного края. Собрано и записано со слов старожилов. Издание второе, дополненное. Типография губернская, 1873 годъ».

— 1873 год, — прочитал Ринвиль, заглядывая через плечо. — Это... сколько?

— Много, — ответил Пендаэль. — Очень много.

Он начал осторожно перелистывать страницы. Книга была старой настолько, что бумага крошилась под пальцами. Многие страницы были испорчены водой — строчки расплылись, чернила превратились в мутные пятна. Другие были просто вырваны. Не выпали от времени — именно вырваны, неаккуратно, с мясом, оставив после себя рваные края и оборванные предложения.

— Кто-то поработал, — заметил Пендаэль. — Кто-то очень хотел, чтобы эту легенду не прочитали.

— Или наоборот, — возразил Ринвиль. — Кто-то очень хотел её запомнить и вырвал страницы себе.

Наконец они нашли нужный раздел. Заголовок гласил: «О славной воительнице Добродее Луготиничне и о битве её с силою тёмною». И вот тут началось самое интересное.

Пендаэль прочитал вслух первую строку:

— «Добродея Луготинична доблестно воевала...»

Он перевернул страницу. Вернее, попытался. Половина страниц была вырвана. На месте легенды зияли дыры — буквально.

— «...ей ничего не оставалось как...»

Опять вырвано.

— «...богослужитель отдал душу в...»

Снова пустота.

— «...и воссиял свет над водами, и...»

Дальше — рваный край.

Ринвиль, который читал через плечо, издал сдавленный стон.

— Это издевательство, — сказал он. — Тут нет ни одной целой фразы. Ни одной! Посмотри: «...Добродея Луготинична...» — вырвано. «...сразилась с...» — вырвано. «...и цепь была скована...» — опять вырвано! Это же специально!

— Не обязательно, — возразил Пендаэль. — Может, просто мыши.

— Мыши не вырывают страницы ровно по краям, — парировал Ринвиль. — Тут работал человек. С ножом. Или с ножницами.

Пендаэль тем временем перелистывал книгу дальше. За легендой о Добродее шли ещё какие-то сказания — но и там страницы были вырваны. Книга была похожа на решето. В конце, на последней уцелевшей странице раздела, кто-то написал карандашом — неровным, детским почерком — всего одно слово:

«Ищи».

И всё. Больше ничего.

— «Ищи», — прочитал Ринвиль. — Кто написал? Когда?

— Может, тот же, кто вырвал страницы, — предположил Пендаэль.

— А может, наоборот, — тихо сказала Тень, которая всё это время молча плавала рядом. — Может, это подсказка. Для вас.

Эльфы переглянулись. Пендаэль закрыл книгу.

— Легенда о Добродее, — подвёл он итог, — состоит из дыр. Мы знаем, что она была воительницей. Что она с чем-то сражалась. Что там были цепь, свет и богослужитель. И всё. Ни дат. Ни места захоронения. Ничего.

— Это красиво, — вдруг сказала Тень. — Когда история состоит из дыр. Каждый может домыслить своё.

— Нам не надо домысливать, — проворчал Пендаэль. — Нам надо точно. Мы застряли в этом мире, мы не можем вернуться домой, и каждая вырванная страница — это ещё одна причина, по которой мы здесь сидим.

Тень потускнела.

— Извини, — сказала она тихо. — Я не хотела. Я просто думала, что легенда красивая. И Добродея — сильная. И клуб... — она запнулась. — Я просто хотела, чтобы вы его восстановили.

В комнате повисла тишина. Пендаэль смотрел на Тень. Ринвиль смотрел на Пендаэля. Петька смотрел на всех по очереди, всё ещё сжимая в руке мухобойку.

— Клуб? — переспросил Пендаэль.

Тень сжалась, став меньше и прозрачнее.

— Когда я лежала в углу, — прошептала она, — много-много лет, было темно и тихо. И пыльно. И никто не приходил. А потом пришли вы. И запели. И покрасили стены. И пришёл этот смешной мальчик и играл на пианино. И пахло краской, а не пылью. И мне стало хорошо. И я подумала: если рассказать вам про Добродею, про легенду, про озеро — вы останетесь дольше. И клуб будет жить. Я просто... — она всхлипнула, и это был странный звук — как будто ветер пробежал по осенним листьям. — Я просто хотела, чтобы здесь было как раньше. Чтобы музыка. И смех. И чтобы в углу было тепло.

Ринвиль медленно подошёл к Тени и присел рядом.

— Ты обманула нас? — спросил он мягко.

— Нет, — ответила Тень. — То есть да. То есть не совсем. Легенда о Добродее правда существует. Я слышала её когда-то. Но я не знаю, правдива ли она. Я не знаю, где её могила. Я просто... повторила то, что слышала.

Пендаэль вздохнул и сел на стопку книг.

— Значит, Добродея — это миф? — спросил он устало.

— Не обязательно, — возразил Ринвиль. — Миф — это не всегда вымысел. Миф — это история, которая обросла подробностями. Но в центре мифа всегда лежит что-то настоящее. Кто-то вырвал страницы из книги. Кто-то написал «Ищи». Это не просто так.

— И что ты предлагаешь? Искать не знаю что и не знаю где?

В наступившей тишине Петька осторожно кашлянул.

— А может, на кладбище сходить? — предложил он. — Если Добродея была воительницей, её должны были похоронить с почестями. А на старом кладбище есть такие могилы. С каменными плитами. Там имена стёртые, но если поискать...

Пендаэль поднял глаза к потолку.

— Кладбище, — повторил он. — Ты предлагаешь нам идти на кладбище и искать могилу женщины, которой, возможно, не существовало.

— Ну да, — просто ответил Петька. — А чего такого? Там красиво. Берёзы растут. И белки бегают. И одна могила там вообще с ангелом. Страшным, но красивым.

Ринвиль улыбнулся — впервые за этот день.

— Кладбище так кладбище, — сказал он. — В конце концов, что мы теряем?

— Время, — мрачно ответил Пендаэль. — Мы теряем время.

— Время — это единственное, чего у нас много, — философски заметил Ринвиль. — Мы эльфы. И мы застряли здесь, пока не вернём магический фон. Так почему бы не сходить на кладбище?

Пендаэль хотел возразить, но не нашёлся. Он закрыл книгу, бережно завернул её в найденный на полке кусок промасленной бумаги и сунул под мышку.

— Зачем она тебе? — спросил Ринвиль.

— Не знаю, — честно ответил Пендаэль. — Но кто-то вырвал страницы. Кто-то написал «Ищи». И если мы когда-нибудь найдём Добродею — я хочу, чтобы у неё была эта книга. Даже в таком виде.

Тень, которая всё это время тихо сидела в углу, вдруг сказала:

— Я полечу с вами. На кладбище. Можно? Я никогда не была на кладбище. Вернее, была, но тогда я ещё не была собой.

— А кем ты была? — спросил Петька.

— Не помню, — призналась Тень. — Просто чем-то. Чем-то, что лежало в углу и думало.

Они покинули библиотеку, попрощавшись с бабой Шурой (которая снова уснула, не выпуская из рук детектив и кружку с мухой). Солнце уже перевалило за полдень. Деревня оживала: где-то мычали коровы, где-то стучал молоток, где-то перекрикивались соседки. У колодца стояла Зинаида и, оживлённо жестикулируя, рассказывала что-то Клавдии — судя по тому, как Клавдия качала головой, речь шла о вчерашнем эликсире.

Эльфы шли по улице, и за ними, как дымчатый шлейф, плыла Тень. Петька шагал рядом, размахивая мухобойкой, которую так и не вернул на место. В другой руке он нёс кулёк с семечками и время от времени протягивал его Тени — та отказывалась, но каждый раз улыбалась.

— Значит, завтра на кладбище? — спросил Петька.

— Завтра, — подтвердил Пендаэль. — Сегодня у нас есть дела. Дед просил зайти. Кажется, у него опять какая-то идея.

— О нет, — простонал Ринвиль. — Только не ещё один эликсир. У меня до сих пор голова кружится от прошлого.

***

Вечером они сидели в каморке. За окном сгущались сумерки, и герань на подоконнике — та самая, что цвела второй раз за осень, — тихо покачивала бледно-розовыми цветками. Тень устроилась в своём углу и, кажется, мурлыкала — низким, вибрирующим звуком, похожим на гудение старой лампы. Петька ушёл домой, но перед уходом долго стоял в дверях и смотрел на Тень.

— А она навсегда с нами? — спросил он.

— Не знаю, — ответил Пендаэль. — Может, навсегда. Может, пока клуб не заживёт своей жизнью.

— Я хочу, чтобы навсегда, — сказал Петька. — С ней весело.

И ушёл, оставив эльфов наедине с их мыслями.

— Завтра на кладбище, — произнёс Ринвиль, лёжа на диване и глядя в потолок.

— Завтра на кладбище, — эхом отозвался Пендаэль.

Глава 13. Японский сад

Утро началось с решимости. Пендаэль проснулся первым — ещё затемно, как привык за девятьсот лет лабораторной жизни. Он умылся ледяной водой из рукомойника, заплёл волосы в тугой хвост и проверил осколок «Ока Астрального Странника» в кармане. Осколок был на месте. Книга «Сказания и были озёрного края», завёрнутая в промасленную бумагу, тоже лежала на столе и, кажется, ждала продолжения.

Ринвиль продрал глаза, когда солнце уже показалось над крышами. Он выполз из-под одеяла, в очередной раз приложился головой о притолоку и издал сдавленный стон. Тень, свернувшаяся в углу каморки, тихо хмыкнула — за эти дни она уже привыкла к утреннему ритуалу.

— Сегодня на кладбище, — напомнил Пендаэль, завязывая робу. — Хватит откладывать.

— Я помню, — Ринвиль потёр лоб. — Мы идём на кладбище. Ищем могилу Добродеи. Вызываем духа. Если она существует, и если она откликнется, и если вообще...

— Не продолжай, — перебил Пендаэль. — Чем больше мы говорим «если», тем меньше шансов.

Тень выплыла из угла и теперь колыхалась посреди комнаты, напоминая утренний туман над рекой.

— Я с вами, — сказала она. — Я никогда не была на кладбище. Вернее, была, но тогда я была не совсем собой.

— Ты и сейчас не совсем собой, — заметил Ринвиль.

— Сейчас я больше собой, чем тогда, — ответила Тень.

Петька появился ровно в тот момент, когда эльфы уже стояли на крыльце клуба. Он прибежал запыхавшийся, с неизменным кульком семечек в кармане и с каким-то ржавым гвоздём в руке.

— Я готов! — крикнул он ещё издалека. — На кладбище так на кладбище! Я там все могилы знаю! И где ангел страшный, и где склеп с летучими мышами, и где Безымянный Лежит — это мы так одну плиту называем, потому что на ней ничего не написано.

— Нам нужна могила с надписью «Добродея», — сказал Пендаэль.

— Ну, такой нет, — Петька почесал затылок. — Но я ж не все видел. Может, она где-нибудь в углу, под кустом. Там сирень разрослась — полкладбища закрыла.

— Под сиренью, — повторил Пендаэль. — Прекрасно.

Они зашагали по деревенской улице. Утро было ясное, осеннее: небо голубое, воздух прозрачный, листья на берёзах дрожали золотыми монетками. Где-то мычали коровы, где-то стучал топор, где-то перекрикивались соседки. Деревня жила своей обычной жизнью — той самой, в которую эльфы вросли уже настолько, что перестали удивляться.

Они прошли мимо дома Зинаиды. Зинаида сидела на лавочке и вязала что-то длинное, шерстяное, с ромашкой над левым ухом. Она приветливо помахала эльфам рукой и крикнула:

— Вы куда это намылились, артисты?

— На кладбище, — ответил Ринвиль.

— А чего там делать? — Зинаида прищурилась. — Мёртвые не купят эликсир. Они и так вечные.

— Мы не продавать, — сказал Пендаэль. — Мы искать.

— Искать на кладбище? — Зинаида хмыкнула. — Ну-ну. Только вы там поаккуратнее. А то моя бабка говорила: кто на кладбище без дела шастает, к тому духи липнут.

— К нам уже прилипли, — пробормотал Ринвиль, покосившись на Тень, которая беззвучно плыла за его плечом.

Они прошли ещё немного — и тут дорогу им перегородил мужик.

Это был Никанор Ильич — местный плотник и строитель, мужик лет пятидесяти, кряжистый, с руками-лопатами и лицом, которое выражало одновременно озабоченность и надежду. Одет он был в заляпанный раствором фартук, а на голове у него сидела мятая кепка, которую он то и дело сдвигал на затылок, открывая блестящую лысину.

— Эй! — крикнул он, завидев эльфов. — Вы те самые, что трактор починили?

— Мы, — осторожно ответил Пендаэль.

— А эликсир ваш я вчера пробовал! — продолжал Никанор Ильич. — У меня теперь георгин на темени! Жена в восторге! Говорит, наконец-то я стал похож на культурного человека!

— Поздравляю, — сказал Ринвиль.

— Так я ж не про это! — Никанор Ильич замахал руками. — Вы ж мастера! Умельцы! А у меня беда!

— Какая беда? — спросил Пендаэль, заранее предчувствуя, что кладбище откладывается.

— Забор! — выпалил Никанор Ильич. — Я забор достраиваю, с той стороны огорода! А там валуны! Три штуки! Здоровенные, сволочи! Я их один не сдвину, а трактор туда не заедет — там уклон! Помогите, а? Вы ж трактор починили — значит, и с валунами справитесь! А я вам за это... — он замялся, подыскивая, что предложить. — Мёду дам! Липового!

Эльфы переглянулись. Ринвиль вздохнул. Пендаэль сжал переносицу — жест, который он перенял у людей и находил неожиданно полезным в моменты, когда мир отказывался следовать его планам.

— А далеко эти валуны? — спросил он.

— Да тут, за сараем! — оживился Никанор Ильич. — Рядом совсем! Вы поможете — и пойдёте на своё кладбище! Я вас даже провожу! Я там каждую могилу знаю, у меня там тесть лежит и две тёщи!

— Две тёщи? — переспросил Ринвиль.

— Ну, одна моя, другая — от первого брака, — пояснил Никанор Ильич. — Но это неважно! Важно — валуны!

Петька дёрнул Пендаэля за рукав.

— Может, поможем? — прошептал он. — Никанор Ильич хороший. Он мне в прошлом году скворечник сделал. И мёд у него вкусный.

— Кладбище не убежит, — философски заметила Тень. — Мёртвые ждут. Они терпеливые.

— Откуда ты знаешь? — спросил Пендаэль.

— Я сама — почти мёртвая, — ответила Тень. — И я ждала вас двести лет. Или триста. Я сбилась со счёта.

Пендаэль вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Ведите к валунам.

Никанор Ильич просиял и зашагал впереди, то и дело оборачиваясь и рассказывая, какие у него замечательные валуны, какие они красивые и как они идеально впишутся в основание забора, если их сдвинуть на пару метров. Эльфы шли следом, и за ними по пятам плыла Тень, а рядом семенил Петька, успевший где-то подобрать ржавый гвоздь.

Валуны действительно оказались внушительными. Три огромных серых камня, поросших мхом с одной стороны и облепленных засохшей грязью с другой, лежали на краю огорода, в том месте, где будущий забор должен был сделать поворот. Каждый был размером с хорошую бочку, и каждый, судя по тому, как глубоко они вросли в землю, пролежал здесь не меньше ста лет.

— Вот, — сказал Никанор Ильич с гордостью, словно демонстрировал не камни, а фамильные драгоценности. — Красавцы. Но — мешают. Надо их вон туда, — он махнул рукой в сторону кустов смородины, — метра на три. А я их один — ни в какую. У меня уж спина не та.

Пендаэль обошёл валуны кругом. Ринвиль попытался толкнуть самый маленький — камень не шевельнулся. Петька, вооружившись найденным гвоздём, пытался подковырнуть мох.

— Ну, — сказал Пендаэль, — есть два способа. Первый: физическая сила плюс рычаг. Второй: магия. Но здесь очень слабый фон.

— Попробуем магию? — предложил Ринвиль. — У меня с того раза, когда я пел, ещё осталось что-то... в пальцах покалывает.

— Только аккуратно, — предостерёг Пендаэль. — В прошлый раз, когда ты пел, мы вызвали Тень. Сейчас может прилететь что-нибудь ещё.

— Ничего не прилетит, — уверенно заявил Ринвиль. — Я просто попробую его сдвинуть. Легонько.

Он вытянул руки вперёд, сосредоточился и зашевелил пальцами. С кончиков сорвались крохотные голубые искры — слабые, едва заметные в утреннем свете, — и полетели в сторону камня.

Камень не шевельнулся. Искры погасли в воздухе. Ринвиль выдохнул и опустил руки.

— Фон почти нулевой, — констатировал он. — Здесь, на отшибе, ещё хуже, чем в клубе.

— Тогда рычаг, — сказал Пендаэль. — Никанор Ильич, у вас есть лом или жердь?

— Есть! — обрадовался Никанор Ильич. — Сейчас принесу!

И он убежал в сарай — который соседствовал с огородом.

Пока Никанор Ильич гремел чем-то в сарае, эльфы стояли у валунов и ждали. Петька от скуки начал выцарапывать гвоздём на ближайшем камне своё имя. Тень парила над валунами и, кажется, любовалась мхом.

— Красивый мох, — сказала она. — Мягкий. Серебристый. У вас в Эльфийских Лесах такой растёт?

— У нас другой, — ответил Пендаэль. — Лунный. Он светится по ночам.

— А этот не светится, — вздохнула Тень. — Но всё равно красивый. Он просто растёт. Ему всё равно, что он на камне.

В этот момент из сарая вышел Никанор Ильич — с длинным ломом наперевес. Но не один. За ним, попыхивая трубкой и придерживая шапку-ушанку, шёл дед Семён.

— О! — сказал дед, увидев эльфов. — Артисты. А я думаю — что за шум, а это вы камни ворочаете.

— Здрасьте, дядь Семён, — сказал Петька.

— Здоров, Петька, — кивнул дед и перевёл взгляд на валуны. — Хороши камешки. У меня как раз в огороде японский сад недоделанный. Мне б такие.

— Какой сад? — переспросил Ринвиль.

— Японский, — повторил дед с таким видом, будто это всё объясняло. — Я по телевизору видал. Камни, песок, грабельками дорожки. Красота. У меня уже и грабельки есть. А камней нет.

— Дядь Семён, — сказал Никанор Ильич, — эти камни мои. Я их для забора двигаю.

— Двигай, двигай, — миролюбиво согласился дед. — А я посмотрю. Может, у тебя лишний останется.

Пендаэль взял у Никанора Ильича лом и приступил к делу. Он подсунул лом под край самого большого валуна, налёг всем весом — камень чуть качнулся, но не сдвинулся. Ринвиль пришёл на помощь, навалившись сверху. Петька тоже пристроился рядом, хотя толку от его усилий было мало. Никанор Ильич суетился вокруг, подавая советы. Дед стоял в стороне и курил.

— Раз, два, взяли! — скомандовал Пендаэль.

Камень качнулся, подался — и вдруг что-то хрустнуло. Не в камне — где-то в одежде Ринвиля. Он замер, полез в карман робы и вытащил раздавленный пузырёк.

Это был один из тех пузырьков, что они использовали для сбора проб. Внутри ещё оставалось немного жидкости — мутной, золотистой, с характерным запахом яблочного эликсира. Вернее, это был не совсем эликсир. Это был «Усилитель Искры» — экспериментальный состав, который Ринвиль пытался сварить третьего дня, чтобы подпитать свой магический резерв. Состав получился слабенький, почти бесполезный, но Ринвиль зачем-то носил его с собой.

Пузырёк треснул. Жидкость выплеснулась Ринвилю на ладонь, потекла по пальцам и закапала прямо на камень — на тот самый, с которого Петька только что сцарапывал мох.

— Осторожно! — крикнул Пендаэль.

Но было поздно. Ринвиль, пытаясь стряхнуть жидкость с руки, непроизвольно махнул пальцами в сторону камня. И с его ладони — то ли от соприкосновения с эликсиром, то ли от остаточной магии, которая всё ещё теплилась в нём после песни, — сорвался целый сноп голубых искр.

Искры ударили прямо в камень. В то место, куда упала капля эликсира.

Камень зашипел. Пошёл паром. Его поверхность — серая, шершавая, замшелая — вдруг пошла рябью, как вода, в которую бросили камешек. Мох на глазах побурел, съёжился и осыпался пеплом. А потом...

Потом на поверхности камня появилось изображение.

Чёрно-белое. Чуть размытое. Но совершенно отчётливое.

На камне, словно на экране телевизора, появилось лицо диктора — строгой женщины в пиджаке, с причёской, напоминавшей башню из волос. Женщина что-то говорила — её губы шевелились, а внизу бегущей строкой ползли буквы: «В районе ожидаются заморозки... Урожай зерновых...»

— Что это? — прошептал Никанор Ильич, роняя лом.

— Новости, — ответил Пендаэль, и голос у него был такой, будто он только что увидел, как лунный камень, который он полировал девятьсот сорок четыре года, внезапно запел арию.

Дед Семён перестал жевать трубку. Он сделал шаг вперёд, потом ещё один. Остановился прямо перед камнем и уставился на диктора, который теперь сменился на карту погоды.

— Это чё? — спросил дед, и в голосе его прозвучало что-то среднее между священным трепетом и коммерческим интересом.

— Похоже, новости... — упавшим голосом повторил Пендаэль.

Дед наклонился к камню. Прищурился. Потом обернулся к эльфам, и глаза его блестели так, как блестят только у человека, который только что увидел нечто, способное изменить его жизнь.

— О! — сказал он. — Говорит: у меня как раз в огороде японский сад! Мне нужны такие камни!

— Дядь Семён, — слабо возразил Пендаэль, — это не просто камень, это...

— Это телик! — перебила Зинаида, которая, сама того не заметив, пришла на шум и теперь стояла за спиной деда, прижимая к груди недовязанный шарф. — Настоящий телик! На камне! Господи боже мой!

Откуда-то из-за забора уже выглядывала Матрёна с розой на лбу. За ней показалась Клавдия с васильком. Затем — Шура (та, что с пирожками). Потом ещё кто-то, и ещё, и ещё. За пять минут вокруг камня собралась толпа.

Камень продолжал показывать. Карта погоды сменилась спортивным обзором — на экране бежали футболисты, и мяч влетал в ворота.

— Спорт! — выдохнул дед, и это прозвучало почти как молитва. — Спорт есть! А про урожай? А канал «Здоровье» можно?

— Дядь Семён, — попытался вмешаться Пендаэль, — мы не знаем, как это работает. Это был несчастный случай. Мы не можем настраивать каналы.

— Как это не можете? — возмутилась Матрёна, протискиваясь вперёд. — Вы ж маги! Или как вас там! Настройте мне про лошадей! Чтоб скакали!

— А мне «Здоровье»! — потребовала Зинаида. — Чтоб с гимнастикой! И про травы!

— А мне чего-нибудь про строительство, — робко добавил Никанор Ильич, всё ещё не веря, что его валун превратился в достопримечательность.

— А мне мелодраму, — тихо сказала Клавдия. — С красивым артистом. Чтоб страдал.

Толпа зашумела. Каждый требовал свой канал. Камень, словно издеваясь, вдруг переключился на кулинарное шоу — женщина в фартуке месила тесто, и кто-то из бабок восхищённо ахнул.

— Это ж «Кухня народов мира»! — закричала Шура. — Я всегда хотела узнать, как эти... как их... круассаны готовят!

— Не трожь камень! — прикрикнул дед Семён, который уже взял на себя роль хранителя артефакта. — Я его первый увидел! Вернее, первый понял, что это такое! Он — мой! То есть он — для моего японского сада!

— Какой ещё японский сад?! — взвилась Зинаида. — Ты что, японец? У тебя ж фамилия Кукушкин!

— И чего? — дед выпрямился. — Кукушкин — это звучит гордо! И японский сад у меня будет! С камнем-теликом! А в нём — канал «Здоровье»! И про спорт!

Пендаэль смотрел на всё это и чувствовал, как где-то в глубине его эльфийской души зреет желание сесть на землю и не вставать. Ринвиль, напротив, выглядел почти весёлым — кажется, он уже смирился с тем, что любое их действие в этом мире приводит к хаосу.

— Мы шли на кладбище, — напомнил он, обращаясь к Пендаэлю. — Всего-то на кладбище.

— Мы шли на кладбище, — эхом отозвался Пендаэль. — А теперь у нас камень-ТВ, толпа бабок и дед, который строит японский сад.

— Это судьба, — вставила Тень, которая всё это время тихо парила над толпой и, кажется, получала удовольствие от происходящего. — Вам суждено не дойти до кладбища. Вселенная против.

— Вселенная тут ни при чём, — проворчал Пендаэль. — Это всё Ринвиль и его пузырёк.

— Я не виноват! — возмутился Ринвиль. — Пузырёк сам разбился! Я просто хотел помочь с валунами!

— Ты всегда хочешь помочь, — сказал Пендаэль. — И всегда что-то взрывается, или светится, или показывает новости.

— Новости — это лучше, чем взрыв, — примирительно заметил Ринвиль.

Тем временем дед Семён уже договаривался с Никанором Ильичом о покупке камня. Никанор Ильич, всё ещё ошарашенный, но уже понявший, что на этом можно заработать, качал головой и говорил: «Это ж мой валун! Мне его для забора!» — но было видно, что он колеблется. Особенно после того, как дед предложил ему «две бутылки того самого эликсира и мешок мухоморов».

Петька, сидя на корточках перед камнем, тыкал в него гвоздём. Камень показывал уже что-то про погоду в Сибири. Изображение рябило, но не пропадало.

— Удивительно, — прошептал Петька. — Просто камень, а показывает. Как в городе. Только без проводов.

— Магия, — сказала Тень, опускаясь рядом с ним. — Немножко магии. Немножко эликсира. Немножко искры. Всё, что нужно для чуда.

— Это не чудо, — сказал Пендаэль, который услышал её слова. — Это чудовищная случайность. Которая теперь отложит наш поход на кладбище ещё на день. Или на два. Или на неделю.

— Почему? — спросила Тень.

— Потому что теперь вся деревня захочет такие камни, — пояснил Ринвиль. — И мы будем делать камни-телевизоры. Вместо того чтобы искать Добродею.

— А может, Добродея и не нужна? — тихо спросила Тень. — Может, ответы сами придут?

Пендаэль хотел возразить, но в этот момент дед Семён, закончив переговоры с Никанором Ильичом, подошёл к эльфам и хлопнул Пендаэля по плечу.

— Значит, так, — сказал он деловым тоном. — Камень остаётся пока тут, Никанор его сторожит. А вы мне завтра ещё парочку таких сделаете. У меня в огороде пять мест под японский сад. Значит, пять камней. Один — новости. Другой — спорт. Третий — про здоровье. Четвёртый — про природу. Пятый... — дед задумался. — Пятый пусть просто показывает рыбок. Чтоб медитировать. Японцы ж медитируют? Вот и я буду. На рыбок смотреть и медитировать.

Пендаэль открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Мы не умеем делать камни-телевизоры, — сказал он. — Это вышло случайно. Мы даже не знаем, какой канал включится! Может, там сплошная политика!

— Политику не надо, — твёрдо сказал дед. — Политика пусть в городе остаётся. А нам — рыбок. И здоровье. И спорт. И чтоб про урожай. Сделаете. Я в вас верю.

И он ушёл — попыхивая трубкой, с шапкой-ушанкой набекрень, оставляя за собой шлейф табачного дыма и ощущение того, что жизнь снова сделала крутой поворот.

Толпа постепенно рассосалась. Зинаида, уходя, всё оглядывалась на камень и бормотала: «Завтра приду. Чтоб „Здоровье“ было. И чтоб гимнастика». Матрёна погрозила эльфам клюкой и сказала: «Лошадей. Чтоб скакали. Иначе — вилы». Клавдия просто вздохнула и ушла, тихо шелестя юбкой.

Никанор Ильич присел на соседний валун (ещё не волшебный, обычный) и смотрел на камень-ТВ, который теперь показывал документальный фильм про Антарктиду. По каменному экрану брёл пингвин, и Никанор Ильич заворожённо следил за ним глазами.

— Пингвин, — прошептал он. — На моём валуне. Никогда такого не было.

— Теперь будет, — сказал Ринвиль.

Эльфы медленно побрели обратно в клуб. Петька шагал рядом, всё ещё сжимая в руке ржавый гвоздь. Тень плыла за ними, тихо посмеиваясь.

— Ну что, кладбище завтра? — спросил Петька.

— Завтра, — подтвердил Пендаэль. — Если только Семёныч не потребует срочно запустить рыбок.

— А ты можешь сделать камень с рыбками? — заинтересовался Петька.

— Я не знаю, как я сделал камень с новостями! — взорвался Пендаэль. — Я вообще ничего не делал! Всё получилось само! Как всегда!

— Как всегда, — согласился Ринвиль, и в его голосе прозвучала странная, почти неразличимая гордость. — Мы ничего не делаем, а всё получается. Это наш метод.

— Это не метод, — сказал Пендаэль. — Это проклятие.

— Это судьба, — поправила Тень.

Вечером они сидели в каморке и пили чай. За окном темнело. Герань на подоконнике покачивала цветками. Тень свернулась клубком в своём углу и тихо мурлыкала. Петька уже ушёл домой, но перед уходом долго стоял в дверях и смотрел на эльфов.

— А завтра точно на кладбище? — спросил он.

— Точно, — сказал Пендаэль.

— А вдруг опять что-нибудь случится?

— Случится, — сказал Ринвиль. — Но мы всё равно пойдём. Рано или поздно.

Петька кивнул и исчез за дверью. Эльфы остались вдвоём. Пендаэль крутил в пальцах осколок «Ока Астрального Странника» — тот всё ещё был мутным и бесполезным, но теперь, после сегодняшнего, Пендаэлю казалось, что в нём теплится какая-то новая жизнь.

— Ты думаешь, у нас получится? — спросил Ринвиль.

— Что именно? Вернуться домой? Или сделать деду камень с рыбками?

— И то, и другое.

Пендаэль помолчал.

— Домой — не знаю, — сказал он наконец. — А рыбок — скорее всего, да. Случайно.

Ринвиль улыбнулся, закрыл глаза и уснул — прямо на диване, не раздеваясь. А Пендаэль ещё долго сидел у окна и смотрел на луну, которая висела над деревней, круглая и полная, и, кажется, тоже знала, что завтра кладбище, скорее всего, отложится.

Но это уже была совсем другая история.

Глава 14. Кладбище

Утро после валунов и камня-телевизора наконец выдалось свободным. Дед Семён, удовлетворённый приобретением, ушёл изучать японский сад по телевизору. Никанор Ильич сторожил свой чудо-валун и, кажется, уже брал за него деньги за показ. Бабки разошлись по домам досматривать кулинарное шоу. И эльфы наконец-то могли заняться тем, ради чего всё затевалось.

— Сегодня — кладбище, — сказал Пендаэль, затягивая робу потуже. — Никаких валунов. Никаких дедов. Только могилы, имена и духи.

— Только духи, — эхом отозвался Ринвиль, потирая руки. — И, возможно, Добродея.

— Не каркай, — буркнул Пендаэль. — Просто идём и ищем.

Петька ждал на крыльце с неизменным кульком семечек и ржавым гвоздём в кармане. Тень колыхалась за его спиной, золотые глаза-полумесяцы светились любопытством.

— Я никогда не была на кладбище днём, — сказала она. — Вернее, была, но тогда было темно и страшно. А сейчас — вроде ничего.

— Кладбище и днём — кладбище, — философски заметил Петька. — Там всё равно тихо и мёртвые лежат.

— Мёртвые лежат, — согласилась Тень. — Но некоторые встают.

— Вот поэтому мы и идём, — сказал Пендаэль. — Чтобы некоторые встали и рассказали, где Добродея.

Они зашагали по деревенской улице. Утро было прохладным, осенним: солнце ещё не поднялось высоко, и тени были длинными, синими. Где-то лаяла Тявка — вчерашняя мамаша четверых щенков. Где-то стучал топор. Где-то Зинаида уже сидела на лавочке и вязала, но на этот раз не окликнула — только помахала спицами.

Кладбище находилось на окраине, за огородами, в низине. Оно было старым — очень старым. Покосившаяся ограда из ржавого железа, заросшая лопухами калитка, и за ней — ряды могильных плит, поросших мхом и лишайником. Берёзы росли прямо между могилами, роняя золотые листья на серые камни. Осенний ветер гонял по тропинкам сухие листья, и они шуршали под ногами словно шёпот.

На одном из памятников сидела ворона. Она повернула голову, глянула на вошедших чёрной бусиной глаза и каркнула — один раз, коротко, будто спросила: «Ну, вы кого?»

— Атмосферно, — прокомментировал Ринвиль, оглядываясь. — Прямо как в старых легендах.

— В легендах обычно темно и луна, — возразил Пендаэль. — А тут солнце и листья.

— Тьфу, — сказал Петька и сплюнул через плечо. — Чтобы не сглазить.

Пендаэль посмотрел на него с недоумением, но спорить не стал.

Они остановились у входа. Прямо перед ними тянулась вглубь кладбища центральная аллея — если две тропинки, заросшие травой, можно было назвать аллеей. Справа и слева громоздились памятники: старые, с полустёртыми надписями, некоторые накренились, некоторые заросли так, что не разобрать, где камень, а где куст.

— Надо прочитать заклинание, — сказал Пендаэль, доставая из кармана сложенный листок бумаги.

— То самое, которое позволит нам видеть духов? — спросил Ринвиль.

— То самое. По крайней мере, я на это надеюсь.

Пендаэль развернул листок, прокашлялся и начал читать. Это было длинное, витиеватое заклинание на древнеэльфийском — с придыханиями, гортанными звуками и таким количеством падежей, что у Петька закружилась голова.

— …и отворите очи нашим, смертным и бессмертным, дабы видели мы тех, кто за гранью, но не за порогом… — бормотал Пендаэль, старательно выговаривая каждый слог.

Ничего не происходило. Ворона сидела на памятнике, листья шуршали, ветер дул. Никаких вспышек, ни грома, ни дрожи земли.

— У тебя не работает, — заметил Ринвиль.

— Работает, — сквозь зубы ответил Пендаэль. — Просто я читаю правильно. Магия не всегда сопровождается фейерверками.

— А чем она сопровождается?

— Лёгким покалыванием.

— У меня ничего не покалывает, — сказал Петька.

— У меня тоже, — добавила Тень. — Но я и так вижу духов.

Пендаэль закончил чтение, сложил листок и сунул обратно в карман.

— Всё. Заклинание прочитано. Теперь мы должны видеть духов, если произнесём имя с могилы. Ринвиль, у тебя покалывает?

Ринвиль прислушался к себе.

— Немного. В кончиках пальцев. И в левом ухе.

— Значит, сработало, — кивнул Пендаэль. — Идём.

Они углубились на кладбище. Первая плита, которую они заметили, стояла сразу за калиткой, под старой берёзой. Она была почти полностью скрыта мхом — зелёным, пушистым, который рос сплошным ковром.

— Начинаем, — сказал Пендаэль, доставая из-за пазухи небольшую щётку, которую взял у Зинаиды. — Очищаем. Аккуратно.

Петька опустился на корточки и принялся счищать мох ржавым гвоздём. Пендаэль выметал щеткой лишайник. Ринвиль просто стоял рядом и давал советы.

— А если нам попадётся злой дух? — спросил он.

— Ты видел злых духов? — парировал Пендаэль.

— Точно, — подтвердила Тень. — Злые духи здесь не водятся. Им скучно. Они уходят в города.

Через десять минут плита была очищена настолько, что можно было разобрать надпись. Старые, выщербленные временем буквы гласили:

«БРАДО… ЛУ… КОТИ… ВИЧ»

— Брадолукотинович? — прочитал вслух Ринвиль. — Какое интересное имя.

— Не «брадолу», а «брадобрей», — поправил Пендаэль, вглядываясь. — Наверное. Здесь стёрто. Читай целиком: Брадобрей Лукотинович.

— Брадобрей Лукотинович, — повторил Ринвиль.

И тут воздух над плитой задрожал.

Сначала появился лёгкий туман — серый, прозрачный. Потом туман начал сгущаться, принимать очертания. Петька охнул и отпрянул. Ринвиль напрягся. Пендаэль сжал щётку как дубину.

Из земли поднялся призрак.

Это был сухонький дедок в засаленном переднике, с ножницами в одной руке и расчёской в другой. На носу у него сидели крохотные круглые очки, и он подслеповато щурился, оглядывая эльфов.

— Чего? — спросил он скрипучим, как несмазанная дверь, голосом. — Брить? Стричь? Так я это… без записи не принимаю. У меня очередь. Вон покойники с позапрошлого века ждут. У Петра Власьевича вон висок отрос, а Ефросинья Захаровна просила химическую завивку.

— Вы… — начал Пендаэль, прокашлявшись, — вы не подскажете, где найти Добродею Луготиничну?

— Чего? — переспросил призрак, приставив ладонь к уху. — Добродею? Не слышал. У нас все больше Лукотиновичи да Лукиничны. Добродея — это имя или фамилия?

— Имя, кажется, — неуверенно сказал Ринвиль.

— Имя — это хорошо, — кивнул призрак. — А фамилия какая?

— Мы не знаем, — признался Пендаэль.

Призрак вздохнул, поправил очки и сокрушённо покачал головой.

— Ну так нечего людей тревожить, — буркнул он. — Имена надо знать полностью. Фамилию. Отчество. Год рождения. А то приходите, выкликаете непонятно кого, а мы тут просыпаемся, глаза трём… Вон у меня клиент ждёт, а я с вами разговариваю.

Он кивнул в сторону пустоты, где, судя по всему, действительно кто-то ждал. Эльфы ничего не видели, но вежливо кивнули в ответ.

— Извините, — сказал Ринвиль. — Мы не хотели вас отвлекать.

— Отвлекли уже, — буркнул призрак. — Ладно, бывайте. И запомните: для вызова нужны полные данные. А то так можно и архивариуса разбудить, а у него характер тяжёлый.

И призрак исчез — так же внезапно, как появился. Только в воздухе остался слабый запах одеколона и лёгкое ощущение неловкости.

— Брадобрей, — сказал Пендаэль. — Мы вызвали брадобрея.

— Зато вежливый, — заметил Петька. — И ножницы у него красивые.

— Идём дальше, — решительно сказал Ринвиль. — В следующий раз будем читать имена целиком.

Следующая плита нашлась через несколько рядов. Она была меньше первой, почти вросла в землю, и мох на ней был не зелёный, а серебристый — старый, плотный. Петька снова взялся за гвоздь, Пендаэль за щётку, Ринвиль за советы.

Чистили они теперь быстрее — наловчились. Через пять минут надпись проступила:

«ОРХИДЕЯ ПЕТРОВНА»

— Орхидея Петровна! — прочитал Ринвиль с надеждой. — Красивое имя. Может, это она и есть?

— Или не она, — вздохнул Пендаэль. — Но попробуем. Ринвиль, неси имя.

Ринвиль глубоко вдохнул и произнёс:

— Орхидея Петровна!

Воздух задрожал снова. На этот раз туман появился быстрее — густой, клубящийся. И из него выплыла… старушка. Не просто старушка, а скрюченная, маленькая, злая старушка в цветастом платке, с клюкой в одной руке и пустой авоськой в другой. Глаза у неё были маленькие, внимательные и немедленно впились в эльфов.

— Чего?! — рявкнула старушка зычным голосом, неожиданным для её тщедушной фигуры. — Чего орёшь? Тихо нельзя? Я только прилегла, понимаешь, а тут… Добрый день, пожалуйста!

— Вы — Орхидея Петровна? — спросил Пендаэль, стараясь говорить как можно мягче.

— Я! — подтвердила старушка и замахала клюкой. — А вам чего? Конфету давай! Детей не обманывай! Я эти погребальные шуточки знаю! Сперва «Орхидея, помогите, подскажите», а потом конфет нету! У меня внуки каждый год обещают принести, и каждый год — фигушки! В прошлом году принесли «Птичье молоко» — так его полпачки сожрали по дороге! Одна обёртка осталась!

— У нас правда нет конфет, — растерянно сказал Ринвиль. — Мы вообще не знали…

— А что есть? — тут же перебила старушка, сверкнув глазами.

Ринвиль похлопал по карманам. Нашёл пузырёк — остатки ярмарочного эликсира, тот самый, что предназначался для Зинаиды, но она уже получила свою порцию.

— Вот, — сказал Ринвиль, протягивая пузырёк. — Эликсир. От бородавок. С цветочным эффектом.

— От бородавок? — старушка подозрительно прищурилась. — А сам ты почему без бородавок?

— У меня хорошая генетика, — ляпнул Ринвиль.

Старушка хмыкнула, взяла пузырёк, понюхала. Запах, видимо, понравился — она одобрительно кивнула и одним глотком опрокинула содержимое в себя.

На её лбу немедленно распустилась ромашка — белая, с жёлтой серединкой. Точь-в-точь такая же, как у Зинаиды.

— О! — сказала старушка, ощупав цветок. — Не надули. Ромашка — это хорошо. Я ромашку люблю.

— Вы не подскажете, — осторожно начал Пендаэль, — где искать Добродею Луготиничну?

— Добродею? — старушка перестала ощупывать цветок и задумалась. — Это которая с озером?

— Да-да! — воскликнул Ринвиль. — Вы её знаете?

— Знаю, — сказала старушка и вдруг погрозила эльфам клюкой. — Но не скажу! Потому что конфет не принесли! Давай сначала конфеты, а потом разговоры!

— Но у нас нет конфет! — в отчаянии сказал Пендаэль.

— Тогда нечего тревожить, — отрезала старушка и исчезла.

Только ромашка на мгновение повисла в воздухе — белый лепесток на фоне осеннего неба — и тоже растаяла.

Петька прыснул со смеху, потом попытался скрыть это за кашлем. Тень, колыхавшаяся за спинами эльфов, издала звук, похожий на сдавленное хихиканье.

— Она конфет требовала, — прошептал Петька. — А вы ей эликсир дали. Правильно сделали.

— Конфет у нас нет, — мрачно сказал Пендаэль. — И откуда они у нас возьмутся?

— Можно у деда Семёна попросить, — предложил Петька. — У него в буфете всегда есть ириски.

— Следующий дух будет требовать ириски? — спросил Ринвиль.

— Или деньги, — пожал плечами Петька. — Или квас. Или чтобы ногу полечили. Тут уже как повезёт.

Пендаэль вздохнул, зажал переносицу и махнул рукой.

— Идём дальше.

Они обошли ещё с десяток могил, очистили несколько плит, прочитали имена. И каждый раз — как по заказу — появлялся дух.

На плите с полустёртым «АГАФОН НИКИ…» поднялся дедок с лукошком. Оказался грибником. Увидев эльфов, он сразу спросил:

— А белые нынче есть? Я слышал, в берёзовой роще подосиновики пошли. А вы не знаете?

— Мы не местные, — ответил Ринвиль.

— По вам видно, — согласился дух. — Уши вон острые. Ладно, бывайте. Если грибы найдёте — скажите.

И исчез.

На плите «ПЕЛАГЕЯ МИХАЙЛОВНА» появилась бабка с прялкой. Она долго смотрела на эльфов, потом сказала:

— А шерсть вы не теряли? У меня тут клубок закатился. Под вон тот куст. А мне прясть надо, а нитки нет.

— Мы потеряли, — сказал Петька, который уже начал получать удовольствие. — Вон там, под кустом.

Бабка обрадовалась, закивала и уползла обратно в землю.

Ещё одна плита — «ЕВДОКИМ САВЕЛЬИЧ» — выдала деда в телогрейке, который требовал вернуть ему зажигалку. Пендаэль объяснил, что он курит только лунный табак и зажигалок не носит. Дед обиделся и заявил, что тогда он не подскажет, где «эта ваша Добродея».

— Мы ещё не спрашивали! — крикнул ему вслед Ринвиль.

Но дед уже исчез.

— У меня такое чувство, — сказал Пендаэль, садясь на покосившуюся скамейку, — что мы никогда её не найдём. Здесь сотни могил. На каждой — дух. У каждого духа — свои тараканы. Кто-то требует конфеты, кто-то грибы, кто-то зажигалку…

— А кто-то стрижку, — добавил Ринвиль, присаживаясь рядом.

— Мы так до следующего года будем ходить, — простонал Пендаэль. — Добродеи здесь нет.

— А вдруг она всё-таки есть? — возразил Ринвиль. — Просто мы не ту плиту отчистили. Не то имя прочитали. Там же все надписи полустёртые.

— Мы отчистили уже полкладбища! — повысил голос Пендаэль.

— Половину, — поправил Петька, который стоял чуть поодаль и гвоздём ковырял очередную плиту. — Не половину. Треть примерно.

— Неважно, — сказал Пендаэль и закрыл лицо руками.

Тень, всё это время тихо парившая над ними, вдруг опустилась пониже и проговорила:

— Вы не там ищете.

Эльфы подняли головы.

— Что значит «не там»? — спросил Ринвиль.

— Добродеи здесь нет, — сказала Тень. — Я чувствую. Здесь другие духи. Старые. Добрые. Немного глуповатые. Но её — нет.

Пендаэль посмотрел на Тень долгим, тяжёлым взглядом.

— Ты могла сказать это в начале.

— Вы не спрашивали, — ответила Тень, и в её голосе прозвучала та же невозмутимость, что и у Петьки.

Петька тем временем отошёл от очередной плиты, вытер лоб рукавом и задумчиво уставился в дальнюю часть кладбища — туда, где заросли сирени и старых берёз были особенно густыми.

— Слушайте, — сказал он, — а может, её могила вообще не здесь?

— Мы это уже обсуждали, — устало ответил Пендаэль.

— Нет, я серьёзно, — Петька подошёл ближе и присел на корточки перед эльфами. — Я тут вспомнил… Дед Семён рассказывал. Там, у озера, за берёзами, есть старое место. Его никто не трогает. Могилы там совсем древние — ещё до революции. И одна из них, говорят, без креста. Просто камень. И никто не знает, кто там лежит.

Ринвиль медленно выпрямился.

— И ты говоришь об этом только сейчас?

— А я только сейчас вспомнил, — пожал плечами Петька. — У нас в деревне много где могилы. Не всё на одном кладбище.

Эльфы переглянулись.

— Ладно, — сказал Пендаэль, поднимаясь со скамейки. — Допустим, могила Добродеи — у озера, за берёзами. Что нам это даёт?

— Это зацепка, — ответил Ринвиль. — Единственная зацепка за весь день. Кроме брадобрея и грибника.

— И бабки с ромашкой, — добавил Петька.

— И бабки с ромашкой.

Пендаэль вздохнул. Посмотрел на кладбище — на ряды серых плит, на покосившиеся кресты, на ворону, которая уже нахохлилась и, кажется, собиралась спать. Потом перевёл взгляд на Петьку, на Тень, на Ринвиля.

— Идём к озеру, — сказал он. — Завтра. Сегодня мы уже наработались.

— А как же духи? — спросил Петька. — Мы ещё не всех спросили.

— Мы спросили достаточно, — отрезал Пендаэль. — Если Тень говорит, что её здесь нет — значит, нет. Я ей верю.

Тень замерцала золотыми искрами — то ли от удовольствия, то ли от смущения.

Они медленно побрели к выходу. Солнце уже клонилось к закату, и тени стали длиннее. Листья шуршали под ногами. Ворона каркнула ещё раз — на прощание.

— А мне понравилось, — сказал Петька, когда они вышли за ограду. — Духи смешные. Особенно грибник.

— И брадобрей, — кивнул Ринвиль. — У него ножницы были настоящие, старые. Я такие в музее видел.

— Вы не расстроились, что не нашли Добродею? — спросила Тень.

Эльфы переглянулись.

— Странно, — сказал Пендаэль после паузы. — Нет. Наверное, потому что духи были… не страшные. Не такие, как в эльфийских легендах.

— Добрые, — сказал Петька. — Они просто живут там. Ну, или не живут, а так… существуют.

— Существуют, — повторила Тень. — Как я.

Они замолчали и пошли дальше — по деревенской улице, мимо дома Зинаиды (она уже ушла в дом, только спицы торчали из окна), мимо клуба с ещё не зажжёнными лампочками, мимо деда Семёна, который стоял у своего забора и, судя по всему, уже ждал их с новостями.

— Ну что? — крикнул дед. — Нашли свою покойницу?

— Не нашли, — ответил Ринвиль. — Но завтра найдём.

— Ага, — хмыкнул дед. — Я тоже так каждое утро говору: «Завтра брошу пить». Уже сорок лет завтракаю.

Он засмеялся, сплюнул в сторону и ушёл в дом.

Эльфы зашли в клуб. Петька сразу уселся на сцену, свесил ноги и начал щёлкать семечки. Тень заняла свой угол и тихо мерцала. Ринвиль зажёг лампочки — тёплый, золотистый свет разлился по залу.

Пендаэль сел на диван, достал осколок «Ока Астрального Странника» и повертел его в пальцах. Осколок был мутный, холодный — никакой магии.

— Завтра идём к озеру, — сказал он. — За берёзы. Ищем старую могилу.

— А если и там ничего не будет? — спросил Петька.

— Тогда будем искать дальше, — ответил Пендаэль и впервые за день улыбнулся — устало, но спокойно.

Ринвиль сбросил обувь, забрался на диван с ногами и закрыл глаза.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — отозвалась Тень.

— А мне можно остаться? — спросил Петька. — Я на сцене посплю.

— Оставайся, — сказал Пендаэль.

Лампочки мигнули и погасли. В комнате стало темно. Только в углу чуть мерцала Тень — золотыми полумесяцами, как двумя маленькими лунами.

— Знаете, — прошептала она в тишине, — вы сегодня были молодцы.

Никто не ответил. Петька уже сопел на сцене. Ринвиль что-то бормотал во сне — кажется, про конфеты и грибы. А Пендаэль смотрел в потолок и думал о том, что жизнь в этой деревне, какой бы абсурдной она ни была, становится всё более… привычной.

И это, пожалуй, было самым странным из всего.

Глава 15. Восстановление клуба

Утро после кладбища началось поздно. Эльфы проспали до полудня — впервые за всё время, что они здесь находились. Ринвиль лежал на диване, свесив голову вниз и глядя на мир в перевёрнутом виде. Пендаэль сидел у окна и вертел в пальцах осколок «Ока Астрального Странника». Осколок был мутный и давно не светился. Обычное стекло. Обычный мусор. Но выбросить было жалко.

— Итак, — произнёс Пендаэль, не оборачиваясь, — мы перебрали всё, что знаем. Цепь. Старик. Спящее зло. Песня-призыв. Тень. Книга с вырванными страницами. Кладбище с брадобреем и старушкой. Библиотека с полусгнившей легендой. И ответа нет. Мы не знаем, кто такая Добродея. Не знаем, где она. Не знаем, что делать с озером. И домой вернуться не можем.

Ринвиль свесился с дивана ещё ниже.

— Ты забыл войну с Америкой.

— Я не забыл. Я пытаюсь её вытеснить.

— Зря. Это была наша самая яркая дипломатическая акция.

В углу, где дремала тень, раздалось тихое хихиканье. Золотые глаза-полумесяцы приоткрылись.

— А мне понравилась Орхидея, — сказала тень. — Она хоть и кричала, но честная.

Пендаэль вздохнул и отложил осколок. За окном серое небо цеплялось за верхушки берёз. Деревня жила своей обычной жизнью: где-то мычали коровы, где-то перекрикивались соседки, где-то дед Семён, судя по звуку, пилил дрова. И от этого спокойствия становилось ещё тоскливее.

— Может, займёмся делом? — предложил Ринвиль, садясь. — Всё равно ничего не выясним. А так хоть отвлечёмся.

— Каким делом?

— Клуб. Мы обещали Петьке восстановить его. Стены покрасили, а сцена до сих пор скрипит. Занавеса нет. Шторы пыльные. Подсобка завалена хламом.

Пендаэль подумал.

— Ладно, — сказал он. — Зови Петьку.

Петька прибежал через полчаса — запыхавшийся, с кульком семечек в кармане и новой царапиной на коленке.

— Вы меня звали? — крикнул он с порога.

— Будем клуб восстанавливать, — объявил Пендаэль. — Сцену чинить. Занавес искать. Подсобку разбирать.

Глаза у Петьки загорелись.

— Я знаю, где занавес! — закричал он. — В подсобке! Там такой бордовый, с кистями! Его ещё при старом клубе вешали!

— Тогда за мной, — сказал Ринвиль и первым шагнул в коридор.

Подсобка оказалась пыльной пещерой, забитой до потолка. Чего там только не было: сломанные стулья, коробки с афишами десятилетней давности, старый проигрыватель без иглы, лыжи, почему-то патефон, три мешка с опилками и огромный, сложенный вчетверо занавес. Бордовый. С кистями. Именно такой, как описывал Петька.

— Вот он! — закричал Петька, ныряя в коробки.

Эльфы вытащили занавес на свет. Он был пыльный, местами выцветший, но целый. Ткань пахла временем, старой сценой и чем-то неуловимо театральным.

— Надо постирать, — сказал Пендаэль.

— Это к Зинаиде, — кивнул Ринвиль. — У неё корыто большое.

— Я отнесу! — вызвался Петька и, схватив занавес в охапку, умчался.

Эльфы остались вдвоём.

— А мы пока сцену, — сказал Пендаэль и закатал рукава робы.

Сцена скрипела. Не просто скрипела — она пела. Каждая половица издавала свою ноту: одна низкую, басовитую, другая — высокую, жалобную. Когда эльфы вставали на середину, звук напоминал расстроенный орган.

— Тут нужны гвозди, — сказал Ринвиль, постучав по доске.

— Тут нужен новый пол, — возразил Пендаэль.

— У нас нет нового пола. У нас есть гвозди. Дед оставил.

Они нашли гвозди в подсобке — ржавые, гнутые, но ещё пригодные. Нашли молоток. И начали приколачивать.

Пендаэль бил по гвоздю, и гвоздь гнулся. Ринвиль бил по гвоздю, и гвоздь забивался криво. Петька, вернувшийся через час, забил гвоздь с одного удара и страшно возгордился.

— Это опыт, — сказал он, поправляя очки. — Я деду помогал.

К обеду пришла Катенька. Принесла пирожки с капустой и банку молока. Ринвиль, завидев её, немедленно спрятался за стремянкой, но стремянка была маленькая, а Катенька — внимательная.

— Ринвиль! — позвала она ласково. — Выходи. Я тебе отдельный пирожок принесла. С яблоком.

— Я занят, — донёсся голос из-за стремянки.

— Он гвозди забивает, — пояснил Петька.

— Я слышу, как он прячется, — возразила Катенька и уселась на диванчик в углу зала. — Ничего. Я подожду.

Ринвиль, поняв, что осада затянется, обречённо вышел из-за стремянки и принял пирожок. Катенька расплылась в улыбке.

— Вот и ладушки, — сказала она. — А то в прошлый раз ты куда-то убежал. Я уж думала, обидела.

— Это была дипломатическая необходимость, — пробормотал Ринвиль с набитым ртом.

— Чего?

— Говорит, рад тебя видеть, — перевёл Пендаэль, не отрываясь от гвоздя.

Катенька просияла, посидела ещё немного и ушла, оставив после себя запах пирожков и лёгкое ощущение опасности.

— Когда-нибудь она тебя женит, — заметил Пендаэль.

— Я знаю, — мрачно ответил Ринвиль. — Я готовлюсь.

К вечеру пришёл дед Семён.

Он вошёл без стука, остановился посреди зала и долго оглядывал сцену, занавес (к тому времени уже постиранный и повешенный), приколоченные половицы и Петьку, который сидел на полу и доедал последний пирожок.

— Клуб восстанавливаете, — констатировал дед.

— Да, — ответил Пендаэль.

— А эликсир кто варить будет?

— Мы варили на прошлой неделе.

— На прошлой неделе — это в прошлом, — отрезал дед. — У меня новая партия яблок. И мухоморы подсохли. И вообще — ярмарка показала, что спрос есть. Люди спрашивают. Матрёна вон третью розу требует.

— У неё опять бородавка? — спросил Ринвиль.

— Нет. Просто понравилось.

Эльфы переглянулись.

— Завтра, — сказал Пендаэль. — Завтра сварим. Сегодня клуб.

Дед подумал. Потом кивнул.

— Ладно. Но завтра чтоб с утра. — И ушёл.

Тень, всё это время тихо сидевшая в углу, вдруг заговорила:

— А мне нравится клуб. Здесь стало тепло.

— Тепло? — переспросил Ринвиль. — Ты же тень. Ты вообще чувствуешь температуру?

— Я чувствую настроение, — ответила тень. — Раньше здесь было пусто. А теперь — нет.

Эльфы замолчали. Петька доел пирожок и вытер руки о штаны.

— А знаете, — сказал он тихо, — когда я сюда первый раз пришёл, я думал, что клуб уже никогда не откроется. Что тут так и будет пыльно и темно. А теперь — смотрите.

Он кивнул в сторону сцены. Занавес висел ровно и торжественно. Половицы больше не скрипели. В углу, где раньше была паутина, теперь стояла чистая скамейка. И лампочка под потолком, ещё вчера мигавшая и жужжавшая, горела ровным, тёплым светом.

— Осталось только подсобку разобрать и стулья починить, — сказал Петька. — И можно открывать.

— Откроем, — сказал Пендаэль, и сам удивился тому, как легко это прозвучало.

Следующие два дня прошли в работе. Эльфы чинили стулья, Петька разбирал подсобку, тень подавала инструменты (точнее, пыталась: гвозди проваливались сквозь неё, но она старалась). Катенька приносила обед. Дед заходил с инспекцией и каждый раз напоминал про эликсир. Матрёна, проходя мимо, заглянула в дверь и одобрительно кивнула: «Культуру поднимаете. Молодцы».

На третий день в клуб пришла Зинаида.

Она вошла, держа в руках большой свёрток, и остановилась посреди зала.

— Я тут подумала, — сказала она, оглядывая обновлённый зал. — Раз уж клуб открываете, надо чтоб всё по-настоящему было. Вот.

И протянула свёрток Пендаэлю.

Внутри оказалась скатерть. Белая, с вышивкой — синие васильки по краям. Ручная работа.

— Это ещё моя мама вышивала, — сказала Зинаида. — На сцену. Чтоб красиво.

Пендаэль взял скатерть в руки. Она была старой, но чистой, и пахла лавандой.

— Спасибо, — сказал он. — Мы повесим.

Зинаида ушла, и в зале снова стало тихо. Петька обвёл взглядом сцену, занавес, ровный ряд стульев и вдруг хлопнул себя по лбу.

— Лампочки! — воскликнул он. — Мы же совсем забыли!

— Какие лампочки? — не понял Ринвиль.

Петька подбежал к разобранной подсобке и вытащил оттуда пыльную картонную коробку. Внутри, завёрнутые в старую газету, лежали лампочки — цветные, с цоколями.

— Вот! — Петька поднял одну, и она блеснула в свете тусклой люстры. — Там, наверху, цоколи пустые. Надо вкрутить.

Ринвиль задрал голову. Под потолком, над сценой и над залом, темнели пустые гнёзда — цоколи, в которых когда-то горел свет.

— Это что такое? — спросил он, тыча пальцем вверх.

— Цоколи, — пожал плечами Петька. — Лампочки туда вкручиваешь — и свет горит.

Ринвиль перевёл озадаченный взгляд на Пендаэля. Тот молчал.

— Подсоби! — Петька дёрнул Пендаэля за рукав. — Я сам не достану.

Пендаэль послушно подошёл, подхватил мальчика под мышки и поднял. Петька, извернувшись, ловко вкрутил лампочку в ближайший цоколь. Раздался тихий щелчок — и лампочка загорелась. Тёплый, золотистый свет разлился по залу, заставив бордовый занавес заиграть оттенками алого.

Ринвиль заворожённо уставился на светящуюся лампочку.

— Опа, — выдохнул он. — Местная магия...

— Магия... — прошептал Ринвиль, не отрывая глаз.

Пендаэль посмотрел на него как на дурачка, размахнулся и прописал лёгкий подзатыльник.

— Электричество! — сказал он. — Мне Петька уже рассказал. Когда про свои уроки в школе говорил. Физика, всё такое.

— Физика? — Ринвиль потёр затылок и всё ещё смотрел на лампочку. — Это что, наука о свете?

— Это наука о том, как свет появляется без магии. Ты как каждый день щёлкаешь выключателем в каморке, дурак? — сказал Пендаэль. Он снова поднял Петьку, и тот вкрутил ещё одну лампочку. — И вообще, напомни мне позже рассказать тебе про громоотводы. Очень познавательно.

— Громо... что?

— Потом, — отрезал Пендаэль.

Петька, хихикая, вкручивал лампочки одну за другой. С каждым новым щелчком зал наполнялся светом — тёплым, живым, совсем не магическим, но оттого не менее чудесным.

— Вот теперь уютно, — сказала тень, проявившись в углу и одобрительно мерцая. — Очень уютно.

***

Вечером они сидели на сцене — Пендаэль, Ринвиль, Петька и тень. Занавес висел. Скатерть лежала на столике у сцены. Стулья стояли ровным рядом. Подсобка была разобрана. Клуб был готов.

— Знаете, — сказала тень, нарушая молчание, — я так рада, что вы меня позвали.

— Песней, — уточнил Ринвиль.

— Песней, — согласилась тень. — Это была очень хорошая песня.

Она помолчала, переливаясь золотистыми искрами.

— Я не знаю, кто я, — продолжила она тихо. — Я помню только темноту и тишину. И этот зал. Я была здесь давно. Очень давно. Но тогда здесь было по-другому. А теперь — снова хорошо.

— Может, ты — дух клуба? — предположил Петька.

Тень задумалась.

— Может. Или просто забытая вещь. Но теперь я не одна.

И она прижалась к углу сцены — так, словно сцена была её домом.

Глава 16. Тявка и Реаниматор

Утро началось с Егорыча.

Он стоял на пороге клуба — заросший, пропахший травами и немного сеном, в брезентовой куртке и резиновых сапогах. Вид у него был взъерошенный и несчастный. В руках он мял картуз, который то и дело пытался надеть на голову, но рука не слушалась — слишком сильно дрожала.

— Мужики, — сказал он, тяжело дыша. — Выручайте. Щенки Тявки разбежались. По всей деревне. Один в погреб к Матрёне залез. Другой в крапиву. Третий вообще неизвестно где. Четвёртого Тявка ищет, аж стены трясутся.

Эльфы, которые только что проснулись и пили чай на сцене (Пендаэль с каменным лицом, Ринвиль — свесив голову вниз, как обычно), переглянулись.

— Щенки? — переспросил Пендаэль. — Собачьи дети?

— Ну да, — подтвердил Егорыч. — Тявка ощенилась месяц назад. Четверо. Чёрно-белые, все в мать. Хвосты колечком. Лапы короткие. Уши — одна вверх, одна вниз. Красота. Но непослушные.

Петька, уже прибежавший с утра и успевший стянуть у деда Семёна горсть ирисок, сидел на диване и слушал. Услышав про щенков, он тут же вскочил.

— Я знаю, где щенки! — закричал он, чуть не поперхнувшись ириской. — Я видел одного у колодца! И ещё один, кажется, за огородом Клавдии бегал! А третий — у вас, дядь Егорыч, под крыльцом спал, когда я мимо шёл!

— Вот видите, — Егорыч развёл руками и наконец-то нахлобучил картуз. — Вы ж эти… нерусские. Уши вон острые, ноги длинные. Поможете? А то мне одному с ними не управиться. Тявка, она конечно сторожевая, но сейчас она вся в материнстве — только смотрит грустно и вздыхает. А щенки — они как дети: куда хотят, туда и бегут.

Пендаэль хотел отказаться — всё-таки они эльфы, не собачья служба, и вообще у них есть дела поважнее: озеро, Добродея, цепь, старик в рясе — но Ринвиль уже поднимался с дивана и натягивал робу.

— Ладно, — сказал Пендаэль, поняв, что сопротивление бесполезно. — Идём ловить щенков. А заодно, может, что-нибудь узнаем.

— Про что? — спросил Егорыч.

— Про озеро. Вы же местный. Может, слышали какие-нибудь истории. Легенды. Байки. Небылицы.

Егорыч почесал затылок под картузом.

— Истории — это можно. Историй у нас много. Вы каких хотите? Страшных? Смешных? Поучительных?

— Нужных, — сказал Ринвиль. — Особенно про духов. Про тех, кто… ну, не совсем живых.

Егорыч кивнул, развернулся и зашагал в сторону улицы. Эльфы и Петька — за ним. Тень, тихо мерцая, поплыла следом, напоминая утренний туман, который забыл рассеяться.

Первого щенка обнаружили у колодца.

Он сидел прямо на срубе — крохотный, чёрно-белый, с хвостом-колечком и с таким выражением морды, будто он был царём мира и знал об этом. При виде людей щенок не испугался, а наоборот — залаял тоненько, как игрушечная пищалка, и спрыгнул с колодца прямо в крапиву.

— Лови! — крикнул Егорыч.

Ринвиль бросился вперёд, но щенок юркнул между ног и исчез в зарослях. Ринвиль по инерции пролетел мимо и сам угодил в крапиву — по самые колени.

— Ай! — сказал он с достоинством, выбираясь обратно и потирая ноги.

— Крапива, — пояснил Петька, едва сдерживая смех. — Она тут везде растёт. Не ядовитая, но щипается. От неё краснота и зуд.

Щенок тем временем вылез из крапивы с другой стороны, отряхнулся и с видом победителя потрусил вдоль забора.

— Не уйдёшь! — рявкнул Егорыч и бросился в обход.

Пендаэль, вздохнув, сделал шаг вперёд, нагнулся и просто взял щенка за шкирку, когда тот пробегал мимо. Щенок извернулся, попытался лизнуть его в нос, но промахнулся и попал в ухо.

— Держи, — сказал Пендаэль, протягивая упирающегося зверька Егорычу.

— Один есть! — обрадовался Егорыч и сунул щенка за пазуху. Тот немедленно высунул морду и начал облизывать Егорычу подбородок.

— Второго я видел в погребе у Матрёны! — напомнил Петька.

До погреба Матрёны шли через весь огород. Матрёна — та самая, с клюкой и розой на лбу (роза уже немного завяла, но держалась молодцом) — стояла у входа и хмуро смотрела на отдушину.

— Ваш? — спросила она, кивнув в сторону погреба.

— Наш, — виновато сказал Егорыч.

— Вот и забирайте. Залез через отдушину. Сидит на мешке с картошкой, гад, и картошку перебирает. И в угол, между прочим, надул. На свеклу.

Петька, как самый маленький, вызвался лезть. Он спустился в погреб по шаткой лестнице, чем-то там громыхнул, выругался по-детски («блин, опять»), и через минуту вылез обратно со щенком в руках. Тот был ещё мельче первого и весь в пыли.

— На, — сказал Петька, передавая зверька Егорычу. — Хороший пёс будет. Сторожевой.

— Он картошку перебирает, какой сторожевой, — буркнула Матрёна. — Вот вырастет — будет капусту воровать.

Второй щенок присоединился к первому за пазухой. Теперь там было тесно, оба высовывали морды и пытались лизнуть Егорыча одновременно.

Третий щенок, по словам Петьки, бегал по огороду Клавдии и гонял кур.

Клавдия — та самая, с васильком на голове, которая мечтала о мелодраме с красивым артистом — стояла у калитки и держалась за сердце.

— Кошмар! — сказала она, увидев эльфов. — Этот чёрно-белый террорист уже полчаса гоняет моих кур. Куры несутся врассыпную, яйца, наверное, внутри побились. Одна курица вообще на сарай залетела и сидит там, как сова.

— Извините, — сказал Егорыч. — Мы его сейчас.

Но «сейчас» не получилось. Щенок оказался быстрым и юрким. Он носился между грядками, подпрыгивал, лаял, и куры разлетались в разные стороны с таким кудахтаньем, будто наступил конец света.

Ринвиль и Пендаэль гонялись за ним минут десять. Ринвиль дважды упал в грядки — сначала в укроп, потом в петрушку. Пендаэль один раз споткнулся о лейку и выругался на эльфийском — длинно, гортанно, с таким количеством шипящих, что Клавдия перекрестилась.

В итоге загнали беглеца в угол между теплицей и забором. Щенок понял, что отступать некуда, сел на землю, поднял лапу и посмотрел на эльфов с таким видом, будто говорил: «Ну и что вы мне сделаете?»

— Попался, — сказал Пендаэль, поднимая щенка за шкирку. Тот извернулся и лизнул его в щёку. — Фу. Ты мокрый. И пахнешь курицей.

— Он их не съел, слава богу, — вздохнула Клавдия. — Только распугал.

Егорыч сунул третьего щенка за пазуху. Теперь там было совсем тесно, и вся компания издавала звуки, похожие на переполненную корзинку с котятами.

— А четвёртый? — спросил Ринвиль.

— Четвёртый, — сказал Петька, — наверное, дома. Самый маленький. Он никуда не убегает. Сидит у будки и ждёт.

Четвёртый действительно сидел у будки.

Тявка — крупная сторожевая собака непонятной породы, с лохматой шерстью и глазами, которые видели жизнь — лежала рядом с будкой и лениво била хвостом по земле. Рядом с ней, прижавшись к боку, сидел крохотный чёрно-белый щенок — самый мелкий из всех. Он не убежал, не спрятался, а просто ждал, когда все вернутся.

— Ну ты и умный, — сказал Егорыч, садясь на корточки и выпуская троих из-за пазухи. Те немедленно бросились к матери.

Тявка облизала каждого, потом подняла голову и посмотрела на людей. Во взгляде читалось: «Ну наконец-то, а то я уже устала».

— Все четверо, — констатировал Пендаэль, вытирая руки о робу. — Собачья семья в сборе.

— Спасибо, мужики, — Егорыч выпрямился и снял картуз. — С меня причитается.

— Квас, — сказал Петька. — У вас квас хороший. И расскажите про озеро. Как обещали.

Егорыч кивнул.

Они уселись на лавке у дома Егорыча — тёплой, деревянной, видавшей виды. Пендаэль сел на край, Ринвиль рядом, Петька примостился сбоку. Тень спряталась за их спинами и тихо мерцала — золотые глаза-полумесяцы светились любопытством.

Егорыч ушёл в дом и через минуту вынес крынку с квасом, разлил по кружкам — глиняным, тяжёлым, с отбитыми краями.

— Квас я делаю сам, — сказал он с гордостью. — По бабкиному рецепту. На ржаных сухарях, с мятой и изюмом. Раньше, бывало, банки лопались — такая бродилка шла.

Он отхлебнул из кружки, крякнул и начал рассказывать.

— Была тут одна история, — произнёс он, глядя куда-то вдаль. — Давно. Ещё при моём деде. А может, при прадеде. Жил в деревне учёный человек. Не из наших, городской. Приехал сюда с большими чемоданами, купил дом у озера и стал опыты ставить.

— Какие опыты? — спросил Ринвиль, подавшись вперёд.

— Странные, — Егорыч понизил голос. — Он с умершими работал. Ну, с покойниками. Говорили, что он их оживляет. Что у него в подвале тела лежат, и он их током бьёт и разными зельями поит. Реаниматор, короче.

— Реаниматор! — прошептал Ринвиль, и глаза его загорелись. — В эльфийской науке были такие... Их называли «пробудителями плоти». Запретная школа магии.

— Тихо, — оборвал его Пендаэль. — Дай человеку рассказать.

— Ну вот, — продолжил Егорыч, отхлебнув ещё кваса. — Работал он, работал. Опыты ставил. Местных пугал. А потом что-то пошло не так. То ли покойник ожил и покусал его, то ли зелье скисло, то ли молния ударила — врать не буду, не знаю. Но в итоге учёный этот пропал. Исчез. Дом закрыли, вещи вывезли, и никто его больше не видел.

— И что же случилось потом? — спросил Петька, забыв про семечки.

— А потом, — Егорыч сделал театральную паузу, — на его месте появился пёс. Чёрный. Огромный. Глаза — как угли, горят. Шерсть — как сажа. И этот пёс, значится, стал бегать по деревне и выть на луну. А когда выл — у людей волосы вставали дыбом, коровы переставали доиться, а у бабки Нюры, знахарки, даже самогон прокис.

— И что, никто не пытался его поймать? — спросил Пендаэль.

— Пытались, — кивнул Егорыч. — Мужики с вилами ходили. Даже ружьё у председателя было, двустволка. Но пёс как сквозь землю провалился. А потом появлялся снова — то на окраине, то у озера. И всё выл, выл...

— А при чём тут озеро? — спросил Ринвиль.

— Говорят, пёс этот у озера жил, — Егорыч понизил голос до шёпота. — Лежал на берегу, на том самом месте, где дом учёного стоял. И смотрел в воду. Будто ждал чего-то. Или кого-то. А потом пропал совсем. Но старики сказывали: дух его до сих пор там. Если ночью прийти к озеру и прислушаться — можно услышать, как он воет. Только тихо. Из-под воды.

Повисла пауза. Петька сидел с открытым ртом, забыв про ириску, которая таяла в кулаке. Ринвиль задумчиво тёр подбородок. Пендаэль смотрел в свою кружку с квасом.

— Дух учёного, — произнёс наконец Ринвиль, — заточённый в теле пса. Который живёт у озера. Это может быть связано с Добродеей.

— Или не может, — сказал Пендаэль. — Историй много. Эта — уже не первая. Брадобрей, бабка с ромашкой, грибник, теперь пёс-оборотень.

— Не оборотень, а реаниматор, — поправил Ринвиль.

— Какая разница?

— Большая. Оборотень — это волк. А реаниматор — это учёный. Учёные умнее.

— Этот, судя по всему, не очень умный, раз его пёс покусал, — буркнул Пендаэль.

Егорыч кашлянул в кулак.

— Так что, — спросил он, — полезная история? Пригодится?

— Пригодится, — сказал Ринвиль, вставая. — Мы проверим. Сегодня же.

— Сегодня? — переспросил Петька. — На закате?

— На закате, — кивнул Ринвиль. — Самое время для духов.

К озеру они пошли на закате.

Солнце уже опустилось за холмы, и вода была чёрной, густой, как смола. Камыши стояли неподвижно — ни один листок не шелохнулся. Над озером висела тишина — глубокая, почти звенящая. Ни ветра. Ни плеска. Ни воя.

Эльфы стояли на берегу, на том самом месте, где по словам Егорыча, когда-то стоял дом учёного. Петька на всякий случай держался позади — за берёзами, на случай, если из воды выскочит чёрный пёс. Тень, тихо мерцая, парила над водой и вглядывалась в глубину.

— Я ничего не чувствую, — сказала она наконец. — Здесь тихо. Даже духи не воют. Только рыбы спят. И вода.

— Может, он днём воет, — предположил Ринвиль.

— Может, он вообще не воет, — сказал Пендаэль. — Может, он рассказывает страшные истории про взрослую жизнь?

Они постояли ещё немного. Ничего не произошло. Озеро было гладким, как зеркало. Даже цепь — та самая, багровая, которую видел Ринвиль в прошлый раз — не появлялась. Старик в рясе не показывался. Пёс не выл.

— Слушайте, — вдруг подал голос Петька из-за берёзы, — а может, это всё не про наше озеро? Может, пёс этот вообще в другой деревне жил? И озеро тут просто так, для красоты приплели? У нас вон в районе три озера. И везде есть истории.

Эльфы переглянулись.

— Вполне возможно, — сказал Пендаэль и вдруг улыбнулся — кривой, неожиданной улыбкой. — В деревне, где мы живём, каждая история немного про всё. И про озеро, и про духов, и про эликсир, и про трактор. Мы это уже поняли.

— И что это значит? — спросил Ринвиль.

— Это значит, что надо спрашивать дальше, — ответил Пендаэль. — У других людей. У каждой бабки — своя легенда. Где-то среди них, возможно, есть правда. О Добродее, об учёном, о псе, о том, что спит под озером.

Ринвиль вздохнул и посмотрел на заходящее солнце.

— Это будет долго.

— У нас нет выбора, — сказал Пендаэль. — Мы уже здесь.

Тень опустилась с неба и устроилась у них за спиной.

— Вы ищете то, что прячется, — тихо сказала она. — А оно прячется хорошо. Не потому что злое. А потому что устало. Как я когда-то.

— Ты не устала, — возразил Петька, вылезая из-за берёзы. — Ты мерцаешь.

— Мерцать — это моя работа, — ответила Тень.

И они побрели обратно, в клуб, оставив озеро за спиной. Осенние листья шуршали под ногами. Где-то вдалеке лаяла Тявка — на этот раз спокойно, по-деловому. Щенки, наверное, уже спали.

В клубе горели лампочки — все до одной. Тёплый, золотистый свет заливал зал, сцену, бордовый занавес, ровные ряды стульев. Тень, вернувшаяся вместе с эльфами, устроилась в своём углу и тихо мерцала — то ярче, то тише, будто дышала.

— Знаете, — сказала она, — сегодня было хорошо. Щенки смешные. Квас вкусный. История интересная, хоть и неправдивая.

— Почему неправдивая? — спросил Ринвиль.

— Потому что я ничего такого у озера не чувствовала, — ответила тень. — А я чувствую всё, что связано с... — она запнулась, — ...с тем, кто спит.

— И что ты чувствуешь?

— Грусть, — тихо сказала тень. — Просто грусть. Она лежит на дне и ждёт. Но пса там нет. Совсем. И учёного нет. Только вода и камни.

Эльфы замолчали. Петька, сидевший на сцене, зевнул и потянулся.

— Завтра пойдём к Клавдии, — сказал он сонным голосом. — Не к этой, с курами, а к другой. Которая у леса живёт. Она про алхимиков знает. И про старые времена. И у неё крыльцо скрипит. А вы плотники.

Пендаэль усмехнулся.

— Мы эльфы.

— И что?

— Мы можем быть плотниками, — сказал Пендаэль. — После всего, что с нами случилось, мы можем быть кем угодно. Даже реаниматорами.

— Только без оживления покойников, пожалуйста, — попросил Петька. — У нас и так Тень есть.

— Я не покойник, — обиженно сказала Тень. — Я... метафизическая сущность.

— Во-во, — кивнул Петька. — Мета-физическая. А щенки — физические. И их надо кормить. Завтра пойду к Егорычу, помогу.

Ринвиль ничего не ответил. Он смотрел на лампочку под потолком — простую, не магическую, но такую тёплую — и думал о том, что, кажется, впервые за долгое время ему не хочется никуда уходить.

Пендаэль сидел рядом, вертел в пальцах мутный осколок «Ока» и тихо, почти неслышно, напевал какую-то эльфийскую мелодию — древнюю, грустную, про звёзды и дороги.

— Спокойной ночи, — сказала Тень и погасла.

Но не совсем — осталась маленькая золотая точка в углу, похожая на светлячка, который забыл улететь.

Петька уснул на сцене, подложив под голову свёрнутую робу. Ринвиль закрыл глаза и прислонился к стенке. А Пендаэль ещё долго сидел у окна, смотрел на луну и думал о том, что пса у озера нет, а грусть — есть.

И это, пожалуй, было важнее любой легенды.

Глава 17. Алхимик и демоны

Утро после щенков и реаниматора выдалось пасмурным. Серое небо низко висело над деревней, где-то накрапывал мелкий дождик — такой ленивый, что не то что промокнуть, даже закурить при нём было трудно. Эльфы сидели на сцене, пили чай с мятой (последнюю принесла Катенька, и Ринвиль спрятался за занавес, но всё равно был замечен и получил пирожок с яблоком) и строили планы.

— Сегодня идём к бабке Клавдии, — сказал Петька, доедая второй пирожок. — Не к той, с курами, а к другой. Которая у леса живёт. У неё крыльцо скрипит, она давно просила починить.

— Почему мы должны чинить крыльцо? — спросил Пендаэль, подозрительно глядя на Петьку.

— Потому что она старая, — пожал плечами Петька. — И потому что у неё есть истории. Она про алхимиков знает. И про старые времена. Я слышал, как она рассказывала деду Семёну про какую-то девушку, которая зелья варила.

— Девушка? — Ринвиль высунулся из-за занавеса, убедился, что Катенька ушла, и сел обратно. — Которая варила? Как мы?

— Вроде того, — кивнул Петька. — Только она, говорят, красивая была. И возлюбленный у неё был.

— У нас с Пендаэлем возлюбленных нет, — заметил Ринвиль. — Только Катенька.

— Не напоминай, — простонал Пендаэль, зажимая переносицу.

Тень, которая дремала в углу, вдруг ожила и замерцала.

— Пойдёмте к бабушке, — сказала она. — Я люблю старых людей. Они тихие и пахнут пирогами.

— Ты не чувствуешь запахов, — возразил Пендаэль.

— Чувствую, — ответила Тень. — Настроение. А у старых людей настроение пахнет пирогами. И немного яблоками.

Петька допил чай, вытер рот рукавом и вскочил.

— Тогда пошли!

Бабка Клавдия — не та, с вилами и васильком, а другая, Клавдия Петровна — жила на краю деревни, у самого леса. Дом у неё был маленький, но ухоженный: белые ставни, резные наличники, палисадник с георгинами, которые уже начали увядать, но всё ещё выглядели торжественно. Крыльцо, однако, было в ужасном состоянии. Ступеньки прогнулись, перила шатались, а половица на верхней площадке издавала такой звук, будто под ней жил маленький дракон.

— Ой, пришли, касатики! — засуетилась Клавдия Петровна, открывая дверь. Она была маленькой, кругленькой, с добрым лицом и седыми кудряшками, торчащими из-под платка. В руках она держала полотенце, которым тут же принялась вытирать руки. — А я уж думала, не дождусь. Всё крыльцо скрипит, ходить страшно. Вчера чуть не упала, на лестнице. Спасибо, внучка подхватила. А вы, говорят, мастера?

— Мы больше по эликсирам, — честно сказал Ринвиль. — Но гвозди забивать умеем.

— И скатерти вешать, — добавил Петька.

— Ой, да любые! — Клавдия Петровна замахала полотенцем. — Мне бы главное — чтобы не скрипело и не шаталось. А инструмент у меня есть, мужики после ремонта оставили. Вон в сарае, в ящике.

Эльфы переглянулись. Пендаэль вздохнул.

— Ладно. Будем чинить.

Инструменты нашлись: молоток, гвозди (ржавые, но крепкие), рубанок и даже уровень — правда, с пузырьком, в котором пузырёк давно высох. Петька вызвался подавать доски. Ринвиль — держать. Пендаэль — забивать.

Первая половица пошла легко: отодрали старую, примерили новую (доску дала сама Клавдия Петровна — у неё в сарае лежал запас), приколотили. Гвоздь вошёл ровно, с одного удара. Пендаэль даже удивился своей меткости.

Вторая половица оказалась капризной. Доска чуть шире, чем надо, пришлось строгать. Пендаэль строгал, Ринвиль дул на стружку, Петька собирал её в кучу — говорил, для растопки пригодится. Тень парила над крыльцом и давала советы:

— Вам бы этот угол ещё подровнять. И перила укрепить. Вон та балясина шатается.

— Мы знаем, — буркнул Пендаэль, приколачивая вторую половицу.

А третья половица стала роковой.

Пендаэль примерил доску, приставил гвоздь, размахнулся — и промахнулся. Гвоздь ушёл вбок, молоток скользнул по шляпке и со всего маху прилетел Пендаэлю по пальцу.

— Ай! — сказал Пендаэль, но не просто сказал, а добавил такое эльфийское ругательство, что его услышали, наверное, во всех трёх соседних деревнях. Это было длинное, многосложное слово, в котором смешались названия болезней печени, проклятия предков и сравнения с нечистотами.

Клавдия Петровна, вышедшая с подносом и чашками, услышала это, перекрестилась, но не испугалась — только головой покачала.

— Ох, язык у тебя, касатик, — сказала она. — Как у моего покойного мужа, когда он за рыбалкой ходил, а рыба не ловилась. Он тоже так ругался. Только по-русски.

— Простите, — Пендаэль покраснел (эльфы умели краснеть, особенно когда их уличали в неэльфийском поведении). — Это было... нервное.

— Бывает, — Клавдия Петровна поставила поднос на перила (те, что ещё шатались). — Садитесь чай пить. Пироги с брусникой. А крыльцо потом доделаете.

Чай был крепким, пах травами и почему-то дымком. Пироги — мягкими, рассыпчатыми, с кисло-сладкой брусникой. Эльфы ели и молчали. Петька уплётал третий. Тень тихо мерцала в углу крыльца и, кажется, тоже наслаждалась — насколько может наслаждаться метафизическая сущность.

— Вы, говорят, про озеро расспрашиваете, — сказала Клавдия Петровна, присаживаясь на лавочку. — И про духов.

— Да, — кивнул Ринвиль с набитым ртом. — Вы что-нибудь знаете?

— Знаю, — вздохнула старушка. — Только история эта невесёлая. Вы уж не расстраивайтесь, если что.

— Мы привыкли, — сказал Пендаэль, откладывая пирог. — Рассказывайте.

Клавдия Петровна помолчала, глядя куда-то вдаль — туда, где за огородами темнела полоска леса и чуть угадывалась гладь озера.

— Жила здесь когда-то, — начала она тихо, — прекрасная дева. Не из наших, пришлая. Алхимиком была. Варила зелья, лечила людей. Никто не знал, откуда она взялась. Говорили — из города, где университет. А может — из самого Петербурга. Приехала сюда с одним сундучком и поселилась в доме у озера.

— У того самого? — спросил Ринвиль.

— У того самого, — кивнула Клавдия Петровна. — Где потом учёный жил, про которого Егорыч рассказывал. А сначала там она жила. И была она, говорят, такая красивая, что мужики, проходя мимо, шапки ломали. А она ни на кого не смотрела. Только на одного. На возлюбленного своего.

— А что с возлюбленным случилось? — спросил Петька, забыв про пирог.

— Погиб он, — вздохнула Клавдия Петровна. — То ли на войне, то ли в лесу заблудился, то ли болезнь какая — никто не знает точно. Только пропал. И не нашёлся. А дева эта, как узнала — поседела за одну ночь. Перестала варить зелья. Перестала выходить из дома. А потом пошла к озеру.

Эльфы замерли.

— Пошла топиться? — прошептал Ринвиль.

— Пошла, — подтвердила Клавдия Петровна. — Говорят, вошла в воду по пояс, потом по грудь, потом скрылась. И не выплыла. Утопилась, все думали. Но через несколько дней её видели на берегу. Сидит на камне, белая вся, как призрак. И смотрит в воду. И так каждую ночь. А потом пропала совсем. Но старики сказывали — дух её до сих пор у озера. Иногда видят женскую фигуру в белом. Она ходит по берегу и ищет кого-то. Или ждёт.

— Женская фигура в белом! — воскликнул Ринвиль, вскакивая с лавочки. — Это же Добродея! Алхимик, который жил у озера, варил зелья и стал духом!

— Может, и она, — неопределённо сказала Клавдия Петровна. — Только имя я не помню. Мне бабка рассказывала, а бабке — её бабка. Имена стираются со временем, а истории остаются.

— А как она выглядела? — спросил Пендаэль. — Описание есть?

— Красивая, — сказала Клавдия Петровна. — Волосы длинные, тёмные. Глаза — как омут. И фигура — тонкая, как тростинка.

Тень, которая до этого молчала и мерцала, вдруг заколыхалась сильнее.

— Похоже на меня, — тихо сказала она. — Только у меня волос нет. И фигуры тоже. Но если бы я была человеком — может, была бы похожа.

— Ты — дух клуба, — сказал Петька. — А она — дух озера. Родственники, наверное.

— Может, — согласилась Тень и замерла.

Эльфы допили чай, поблагодарили Клавдию Петровну, пообещали доделать крыльцо завтра и отправились к озеру. Прямо сейчас, не дожидаясь вечера.

Дождик уже перестал, но небо было серым, и озеро выглядело мрачнее обычного. Вода — чёрной, камыши — коричневыми, берег — пустым. Никакой женской фигуры в белом. Никакого духа-алхимика. Только ветер, который гнал по воде мелкую рябь, и чайка, которая сидела на коряге и смотрела на эльфов с выражением «опять вы пришли».

— Я ничего не вижу, — сказал Ринвиль, щурясь.

— Я тоже, — добавил Петька.

— Я вижу, но ничего интересного, — сказала Тень. — Только рыбу. И тину. И старую цепь на дне. Ту самую, которую вы видели.

— Цепь? — Пендаэль подошёл ближе к воде. — Та, что держит «его»?

— Та самая, — подтвердила Тень. — Она на месте. А женской фигуры нет. И не было, наверное, уже давно. Может, она успокоилась. Или нашла своего возлюбленного на том свете.

— Или её никогда не было, — устало сказал Пендаэль. — Как и пса.

— А реаниматор? — напомнил Петька.

— И реаниматора, — махнул рукой Пендаэль.

Постояли ещё немного. Ничего не произошло.

— Вы уже третий раз ходите, — тихо заметила Тень. — Может, хватит? Может, Добродея не на озере, а там, где вы не искали?

— Например? — спросил Ринвиль.

— Например, под землёй, — сказала Тень. — Или в клубе. Или у вас в кармане.

Пендаэль достал из кармана мутный осколок «Ока Астрального Странника», посмотрел на него, вздохнул и убрал обратно.

— Ладно, — сказал он. — Идём к деду. Он обещал новую партию эликсира. Может, хотя бы там всё пройдёт без взрывов.

Дед Семён ждал их у сарая — того самого, где эльфы варили брагу и эликсиры. На этот раз сарай выглядел почти обычно: дверь приоткрыта, изнутри тянет яблоками, мятой и чем-то сладким. Дед стоял на пороге, курил трубку и смотрел на эльфов с выражением человека, который уже всё просчитал.

— Ну что? — спросил он, выпуская дым. — Историями накормили? Бабка Клавдия своё рассказала?

— Да, — ответил Ринвиль. — Про девушку-алхимика.

— А я вам про другое расскажу, — дед пыхнул трубкой и ухмыльнулся. — Но сначала — эликсир. У меня яблоки новые. И мухоморы подсохли. И вообще — ярмарка через неделю. Люди спрашивают. Матрёна вон третью розу требует.

— У неё опять бородавка? — спросил Петька.

— Нет. Просто понравилось. Соседки завидуют.

Пендаэль вздохнул и закатал рукава.

И они снова варили. Как в прошлый раз: яблоки, мухоморы, мёд, специи. Только на этот раз без взрывов. Ринвиль аккуратно помешивал, Пендаэль контролировал температуру, Петька подавал ингредиенты, а дед стоял рядом, курил и рассказывал.

— В озере живут демонические сущности, — начал он, выпуская дым в потолок сарая. — Их туда загнали монахи ещё при царе. При каком — не помню, но точно при царе. Монахи были суровые, с крестами и святой водой. Они пришли к озеру, увидели, что из воды рога торчат, и сказали: «А ну выходи, нечистая сила!» А нечистая сила вышла — и такая страшная, что один монах поседел, другой облысел, а третий начал заикаться.

— И что потом? — спросил Ринвиль, помешивая.

— Потом монахи долго молились, кропили озеро святой водой и в конце концов загнали сущностей на дно. И сверху поставили печать. Каменную. Тяжёлую. Чтобы не вылезли.

— Печать? — переспросил Пендаэль, добавляя мухоморы. — Что за печать?

— Никто не знает, — дед пожал плечами. — Говорят, она там, на дне, лежит. Или под водой. Или в земле. А если её сдвинуть — сущности вылезут и начнут людей жрать. Поэтому никто не трогает.

— А вы их видели? — спросил Петька.

— Я? — дед усмехнулся. — Я их слышал. Однажды ночью пошёл к озеру рыбу ловить. Сижу, смотрю на поплавок. Тихо. А потом вдруг из воды — вой. Не собачий, не волчий, а такой... непонятный. Будто кто-то под водой плачет и смеётся одновременно. У меня аж удочка из рук выпала.

— И что вы сделали? — спросил Ринвиль.

— Плюнул три раза через плечо, выругался матом и ушёл, — просто ответил дед. — С тех пор у озера ночью не рыбачу. Только днём. И то с опаской.

— И вы думаете, это демонические сущности? — Пендаэль скептически поднял бровь.

— А кто же ещё? — дед обиженно засопел. — Я сам слышал, как они воют. Правда, потом председатель сказал, что это, может, ветер в камышах. Но я-то знаю разницу между ветром и воем.

Эликсир тем временем закипел, забулькал, и по сараю разнёсся запах яблок, трав и чего-то смутно знакомого — того самого, что заставляло людей цвести.

— Готово, — сказал Пендаэль, отставляя котёл. — На этот раз без взрывов.

— Слава богам, — выдохнул Ринвиль. — И без Тени.

— А что Тень? — обиженно спросила Тень, которая всё это время висела в углу сарая.

— Ничего. Ты хорошая. Просто ты появляешься, когда взрывы.

— Я появляюсь, когда поют, — поправила Тень. — Или когда магия идёт не туда.

Дед Семён тем временем уже разливал эликсир по пузырькам, пробовал на вкус и довольно крякал.

— Хорош! — сказал он. — Даже лучше, чем в прошлый раз. С таким эликсиром мы на ярмарке все призы соберём.

— И что, — спросил Ринвиль, — ваша легенда о демонах — это правда?

— А почему нет? — дед пожал плечами. — У нас каждая легенда немного правда. И про пса правда, и про девушку-алхимика, и про демонов. Просто все они про одно и то же.

— Про что? — спросил Пендаэль.

— Про озеро, — сказал дед, закупоривая последний пузырёк. — Про то, что на дне что-то есть. Что-то, что спит. И лучше его не будить.

Вечером эльфы сидели в клубе. Лампочки горели тёплым светом. Занавес висел ровно. Скатерть лежала на столике. Тень мерцала в углу. Петька сидел на сцене и щёлкал семечки.

Пендаэль и Ринвиль сидели на диване и молчали — каждый думал о своём.

— Итак, — начал Пендаэль, прерывая тишину, — что мы имеем? Три легенды. Первая: учёный-реаниматор превратился в чёрного пса и воет у озера.

— Егорыч, — кивнул Петька.

— Вторая: прекрасная дева-алхимик утопилась после смерти возлюбленного и стала духом в белом.

— Клавдия Петровна, — сказал Ринвиль.

— Третья: демонические сущности, заточённые на дне озера монахами, которые воют по ночам.

— Дед Семён, — добавил Петька.

— Что общего? — Пендаэль обвёл взглядом собравшихся.

— Озеро, — сказал Ринвиль.

— И вой, — добавила Тень.

— И то, что всё это — про что-то, что лежит на дне, — подхватил Петька.

— И про того, кто спит, — тихо сказала Тень.

Повисла пауза.

— У нас есть цепь, — напомнил Ринвиль. — Старик в рясе. Он сказал, что держит «его». И называл себя замком.

— А ключ? — спросил Пендаэль.

— Ключ мы не нашли, — вздохнул Ринвиль.

— А может, ключ — это Добродея? — предположил Петька.

— Или эликсир? — добавил Ринвиль.

— Или песня? — сказала Тень.

Пендаэль встал, прошёлся по сцене, остановился у занавеса.

— У нас слишком много загадок и слишком мало ответов, — сказал он. — Легенды противоречат друг другу. В одном месте — пёс, в другом — дева, в третьем — демоны. Но все они указывают на озеро.

— А мы уже трижды ходили к озеру, и ничего, — заметил Петька.

— Четырежды, если считать тот раз, когда мы видели цепь, — поправил Ринвиль.

— Значит, мы ищем не там, — сказал Пендаэль.

Петька зевнул.

— Завтра пойдём к Матрёне, — сказал он сонным голосом. — Она про войну рассказывает. Там, говорят, тоже что-то было. С озером.

— Про войну? — переспросил Ринвиль. — Это уже четвёртая легенда?

— Пятая, если считать брадобрея и бабку с ромашкой, — поправил Петька. — Но те были не про озеро. Те были просто так, для смеха.

— Для смеха, — повторил Пендаэль и вдруг усмехнулся. — Да, брадобрей был смешной.

— А грибник? — напомнил Ринвиль.

— Грибник тоже.

Тень тихо засмеялась — серебристым, невесомым смехом, похожим на звон тонких льдинок.

Эльфы погасили свет, но долго не спали. Каждый думал о своём: Пендаэль — о цепях и печатях, Ринвиль — о девушке-алхимике и чёрном псе, Петька — о том, где бы раздобыть ещё ирисок. А Тень мерцала в углу и, кажется, знала что-то, о чём пока молчала.

Тишину нарушал только дождь за окном — ленивый, осенний, который обещал затянуться до утра. И где-то далеко, за огородами, за лесом, за тёмной водой озера — чуть слышно, едва различимо — что-то выло. Или не выло. Или просто ветер гулял в камышах.

Но эльфы уже спали. И не слышали.

Глава 18. Обряды и Суеверия

Утро после трёх легенд выдалось тяжёлым. Не потому, что эльфы плохо спали — спали они отлично, на сцене, под тёплым светом лампочек, которые Петька научился выключать перед сном. А потому, что накопилась усталость. Не физическая — душевная.

— Итак, — сказал Пендаэль, сидя на диване и глядя в одну точку, — у нас есть пёс-реаниматор, дева-алхимик и демонические сущности. Все — в одном озере. Как они там уживаются?

— Может, они дружат, — предположил Петька, жуя ириску. — Пёс сторожит берег, дева смотрит в воду, а демоны воют из глубины. Целая экосистема.

— Экосистема бреда, — буркнул Пендаэль.

Ринвиль, который свесился с дивана вниз головой и изучал мир в перевёрнутом виде, вдруг сказал:

— А может, они все правы? Может, и пёс есть, и дева, и демоны. Просто каждый видит то, что хочет видеть. Егорыч любит собак — вот ему пёс и явился. Клавдия Петровна романтичная — вот ей дева. Дед Семён всего боится — вот ему демоны.

— Глубоко, — заметил Пендаэль. — Но бесполезно. Нам нужна Добродея, а не философия.

— А может, Добродея — это и есть всё вместе? — не унимался Ринвиль. — Пёс, дева и демоны в одном лице?

— Или в одном лапе, — хихикнул Петька.

Тень, дремавшая в углу, приоткрыла один глаз-полумесяц.

— Вы слишком много думаете, — сказала она. — Это вредно для эльфов. У вас от этого уши вянут.

Пендаэль машинально потрогал ухо — не завяло, слава богам.

— Ладно, — сказал он, вставая. — Идём к людям. Может, кто-то знает ещё какую-нибудь легенду. Пятую. Или шестую.

— Легенды кончились, — сказал Петька, выковыривая ириску из зуба. — Я всех опросил. Дед Семён, Клавдия Петровна, Егорыч, бабка Нюра, тётя Зина, Матрёна, Клавдия с вилами, Клавдия с курами, Клавдия из-за леса, дядь Вася с лодкой, председатель, даже Катенька. Все, кто что-то помнит, уже рассказали.

— И что? — спросил Ринвиль.

— И ничего, — Петька развёл руками. — Всё одно и то же: озеро, кто-то воет, кто-то в белом, кто-то под водой. Деталей нет. Имён нет. Только обрывки.

Пендаэль зажал переносицу — жест, который уже стал привычным.

— Значит, легенды нам не помогли, — сказал он глухо. — Ни пёс, ни дева, ни демоны. Что дальше?

— Дальше — обряды, — раздался голос с порога.

Все обернулись. В дверях клуба стояла Матрёна. Та самая, с розой на лбу (роза уже почти завяла, но гордо держалась), с клюкой в одной руке и с холщовым мешочком в другой. Вид у неё был решительный.

— Обряды? — переспросил Ринвиль, принимая нормальное положение (то есть переворачиваясь на диване).

— А вы думали, — Матрёна вошла в зал, цокая клюкой по половицам, — что всё только легендами кончается? Легенды — это баловство. А чтобы духов вызвать или правду узнать, нужны обряды. И суеверия. Я в них всю жизнь верю, и ничего — жива до сих пор.

— А вы много духов вызывали? — с подозрением спросил Пендаэль.

— Не вызывала, — честно призналась Матрёна. — Но знаю, как надо. Мне бабка рассказывала. А бабке — её бабка. У нас в роду все ведьмаки были. Ну, почти все.

— Ведьмаки? — Ринвиль оживился. — В смысле, маги?

— В смысле, травники, — поправила Матрёна. — Но и с духами работали. Так что слушайте сюда.

Она села на стул (тот самый, который эльфы чинили на прошлой неделе — теперь он не шатался), положила клюку на колени и начала:

— Первое: соль через левое плечо. Не жалей, сыпь горстью. Чтобы нечисть отвадить. Второе: постучать по дереву. Три раза. Не стучать — беду накликать. Третье: не свистеть в доме. Свист — деньги выдувает и духов приманивает. Четвёртое: если увидишь чёрную кошку — плюнь три раза и иди другой дорогой. Пятое: если рассыпешь соль — к ссоре. Чтобы избежать, надо бросить щепотку через плечо и сказать «нечистый, забирай своё».

— А если нет нечистого? — спросил Пендаэль.

— Всегда есть, — отрезала Матрёна. — Просто ты его не видишь. А он есть.

— Мы вообще много кого не видим, — заметил Ринвиль. — Тень, например. Но она есть.

Тень согласно мерцнула из угла.

Матрёна на неё покосилась, перекрестилась, но комментировать не стала.

— И это всё? — спросил Петька разочарованно.

— Это азы, — строго сказала Матрёна. — А для серьёзного дела нужен серьёзный обряд. Вот Зинаида в этом специалист. Она у нас по суевериям главная. У неё и сирень есть, и соль особая, и нога прыгающая.

— Какая нога? — не понял Пендаэль.

— Прыгающая, — повторила Матрёна. — Увидите. Я её сейчас приведу.

И она ушла, оставив после себя запах розы (увядающей) и лёгкое ощущение приближающегося абсурда.

Зинаида явилась через десять минут. В руках она несла ветки сирени — сухие, прошлогодние, но всё ещё пахнущие чем-то сладковатым, мешочек с солью (большой, холщовый, как у Матрёны) и странного вида бубен.

— Здравствуйте, артисты, — сказала она, входя. — Матрёна сказала, вы духов ищете. А я знаю, как их призвать. Мне бабка показывала. Правда, бабка идиоткой была, но обряд работал.

— Работал? — с надеждой спросил Ринвиль.

— Ну, по крайней мере, после него всегда что-то случалось, — уклончиво ответила Зинаида. — То соседка палкой прибила, то самогон прокис, то петух запел в полночь. Так что эффект есть.

Она высыпала соль на пол клуба — щедро, не жалея, так что белые кристаллы рассыпались по тёмным половицам звездной россыпью.

— Раздевайтесь, — скомандовала она.

— Что? — Пендаэль попятился.

— Раздевайтесь, говорю. Или хотя бы робы закатайте. Обряд требует контакта с землёй. Или с полом. Соль должна касаться ваших ступней.

— Наши ступни и так касаются пола, — заметил Ринвиль.

— Сквозь обувь не считается, — отрезала Зинаида. — Снимайте сапоги. И носки. И стойте босиком на соли.

Эльфы переглянулись. Пендаэль вздохнул — тем вздохом, который означал «я согласен на любое унижение, лишь бы это закончилось». Они сняли сапоги, стянули носки и встали босиком на рассыпанную соль. Ногам было холодно и колюче.

— Дальше, — Зинаида раздала им по ветке сирени. — Берите в правую руку. Теперь прыгайте на левой ноге. И одновременно крутите ветками над головой.

— Зачем? — спросил Пендаэль.

— Чтобы разогнать энергетику, — уверенно сказала Зинаида. — Бабка так делала. Только она ещё причитала что-то. Я причитала буду.

Эльфы начали прыгать. Это было зрелище, достойное кисти безумного художника: два высоких эльфа с острыми ушами, в длинных робах, закатанных до колен, босиком на соли, прыгали на левой ноге, размахивая сухими ветками сирени. Петька сидел на сцене, сжимал живот и беззвучно трясся от смеха. Тень колыхалась так сильно, что её золотые глаза-полумесяцы превратились в золотые полосы.

— Выше прыгайте! — командовала Зинаида. — Выше! Энергетика не разгоняется!

— Она у нас и так разогнана! — пропыхтел Ринвиль, едва не падая. — Куда дальше?

— Теперь крутите ветками быстрее! И я начинаю причитание!

Зинаида глубоко вдохнула, подняла бубен и затянула:

— Слава со-вет-ско-му со-ю-зу! Слава со-вет-ско-му со-ю-зу!

Пендаэль споткнулся, чудом удержал равновесие и уставился на Зинаиду.

— Что? — переспросил он.

— Не отвлекайся! — крикнула Зинаида, продолжая бить в бубен. — Слава советскому союзу! Это самая сильная защита от нечисти! Бабка говорила, что советская власть всю нечисть распугала! Особенно попов и монахов!

— Но мы вызываем не нечисть, мы вызываем Добродею! — возразил Ринвиль, прыгая на одной ноге и одновременно пытаясь не уронить ветку.

— Какая разница! — отмахнулась Зинаида. — Главное — ритм и вера! Кричите со мной!

— Слава советскому союзу! — проорал Петька со сцены, сложив ладони рупором.

Тень попыталась издать нечто похожее, но у неё получилось только мерцание.

Эльфы, красные от прыжков и стыда, заорали в унисон:

— Слава советскому союзу!

И продолжали прыгать, размахивать ветками и кричать. Зинаида била в бубен. Соль хрустела под босыми ногами. Ветки свистели в воздухе. Петька катался по сцене, зажимая рот обеими руками. Тень издавала звуки, похожие на лопающиеся мыльные пузыри.

Ничего не происходило.

Никакой Добродея не появлялась. Окна не задрожали. Пол не провалился. Даже лампочки не мигнули.

Через пять минут такого цирка Пендаэль остановился, тяжело дыша, и сел прямо на соль.

— Всё, — сказал он. — Я больше не могу. Это бессмысленно.

Ринвиль тут же последовал его примеру, плюхнулся рядом, обсыпав всё вокруг соляными кристаллами.

— У меня нога отсохла, — пожаловался он.

— У меня обе, — ответил Пендаэль.

Зинаида прекратила бить в бубен, оглядела результаты и вздохнула.

— Странно, — сказала она. — У бабки всегда получалось. Правда, она после обряда неделю на костылях ходила, но духи приходили.

— Какие духи? — спросил Ринвиль, вытирая пот со лба.

— Разные. То домовой шумел, то банник кипятком плескался. Один раз даже русалка в пруду появилась. Но это было давно, при советской власти.

— Может, дело не в обряде? — предположил Петька, наконец отдышавшись от смеха. — Может, вы просто неправильно прыгали?

— Мы прыгали, как кузнечики! — возмутился Пендаэль.

— А надо было, наверное, на правой ноге, а не на левой, — задумчиво сказала Зинаида. — Или кричать не «Слава советскому союзу», а «Слава КПСС». Бабка иногда путала.

Пендаэль закрыл лицо руками.

— Нас обманывают, — произнёс он глухо, сквозь пальцы. — Нас везде обманывают. Легенды — бред. Обряды — бред. Прыжки на одной ноге с криками о советском союзе — бред. Это какая-то деревня сказочников.

— Или троллей, — добавил Ринвиль.

— Или троллей, — согласился Пендаэль.

Тень, которая наконец перестала трястись от смеха, подплыла поближе и тихо сказала:

— А мне понравилось. Вы смешно прыгали. Как лягушки. Только с ветками.

— Спасибо, Тень, — буркнул Пендаэль. — Ты очень поддерживаешь.

Зинаида собрала остатки соли в мешочек (на полу ещё осталось много, но она махнула рукой — «свои же, пусть лежит, для энергетики»), взяла бубен, ветки и направилась к выходу.

— Если хотите, завтра можно попробовать другой обряд, — сказала она на прощание. — С веником и приговоркой. Только веник нужен новый, берёзовый. И приговорка длинная, на три страницы. Бабка её наизусть знала, а я забыла. Но могу поискать в тетрадке.

— Не надо, — сказал Пендаэль, не поднимая головы. — Мы уже всё поняли.

Зинаида пожала плечами и ушла.

Матрёна, которая всё это время стояла в дверях и молча наблюдала, покачала головой.

— А я говорила, — сказала она. — У Зинаиды обряды — это так, баловство. Настоящий обряд требует жертвы. Чёрной курицы. Или хотя бы яйца. И крови немного.

— Крови? — Ринвиль побледнел.

— Да не вашей, куриной, — успокоила Матрёна. — Но курицу всё равно жалко. У меня только одна несушка осталась, и та старая. Так что, может, в следующий раз.

И она тоже ушла.

В клубе стало тихо. Только соль хрустела под ногами, когда Петька спрыгнул со сцены и подошёл к эльфам.

— Вы какие-то грустные, — сказал он, садясь на корточки рядом. — Ничего страшного. Ну, не получилось. Зато посмеялись.

— Мы ищем ответы уже неделю, — сказал Пендаэль устало. — А находим только брадобреев, бабок с ромашками, псов-реаниматоров, дев-алхимиков, демонических сущностей и советские обряды.

— И всё это — неправда, — добавил Ринвиль.

— Или правда, но не наша, — поправила Тень.

Петька поднялся, отряхнул колени и задумался.

— Слушайте, — сказал он медленно, — а может, вы слишком серьёзно ко всему относитесь? Может, ответ не в легендах и не в обрядах, а в чём-то простом? В том, что у вас под носом?

— Например? — спросил Пендаэль.

— Не знаю, — Петька пожал плечами. — В сарае, где вы варите эликсир. Или в подполе клуба. Или под сценой. Или в кармане у Ринвиля.

Ринвиль вывернул карманы. Там нашлись: засохшая корочка пирога, ржавый гвоздь (неизвестно откуда), пустой пузырёк из-под эликсира и мятный леденец, завернутый в фантик.

— Не то, — констатировал Петька.

— А у меня пусто, — сказал Пендаэль, показывая пустые ладони.

— Я не про вещи, — вздохнул Петька. — Я про место. Может, вы ищете Добродею там, где её нет, а она — совсем рядом. В двух шагах. Просто вы не догадались заглянуть.

— В два шага от чего? — спросил Ринвиль.

— От клуба, — сказал Петька. — Или от сарая. Или от крыльца.

Эльфы переглянулись. В их глазах мелькнуло что-то — надежда? усталость? раздражение?

— Ты что-то знаешь, — сказал Пендаэль, прищурившись. — Ты что-то не договариваешь.

— Нет, — Петька честно посмотрел на него. — Я ничего не знаю. Просто думаю вслух. Вы же ролевики, вы умные. Придумайте что-нибудь.

— Мы уже придумали, — буркнул Пендаэль. — Мы придумали, что ничего не работает.

Он встал, отряхнул соль с робы, надел сапоги и подошёл к окну. За окном моросил дождь. Деревня выглядела серой и сонной. Где-то лаяла Тявка — спокойно, по-хозяйски. Где-то дымилась труба деда Семёна.

— Знаете, — сказал Пендаэль, не оборачиваясь, — а Петька прав. Может, мы ищем не там. Но где тогда? На кладбище мы были. У озера — трижды. У бабок — все легенды собрали. Обряды попробовали. Что дальше?

— Дальше... Подпол?

— Слишком грязно.

— А может, — Тень замерцала ярче, — ответ придет сам. Когда вы перестанете его искать.

— Это мудрость? — спросил Пендаэль.

— Это лень, — честно призналась Тень. — Я ленивая. Я всегда жду, пока всё само случится. И обычно так и бывает.

Петька зевнул, потянулся и сказал:

— Ну, я домой. Устал. Завтра придёте ко мне — мама пироги печёт. С картошкой. Поговорим.

— О чём? — спросил Ринвиль.

— О чём-нибудь, — ответил Петька. — Может, на ум что-то придёт.

Он ушёл, оставив эльфов одних. Тень свернулась клубком в углу и задремала — её золотые глаза-полумесяцы прикрылись, остались только две тонкие щёлочки. Пендаэль и Ринвиль сидели на диване, смотрели на соль на полу и молчали.

— Нас обманывают, — повторил Пендаэль, но теперь в его голосе не было злости. Только усталое смирение.

— Или мы просто не там ищем, — сказал Ринвиль.

— Одно и то же.

— Нет. Обманывают — когда кто-то врёт. А не там ищем — когда сами виноваты.

— И кто виноват? — спросил Пендаэль.

— Мы, — вздохнул Ринвиль. — Как всегда.

Лампочки мигнули — один раз, будто подмигнули. За окном моросил дождь. Где-то, очень далеко, у озера, снова раздался вой — или не вой, а ветер в камышах. Эльфы уже не обращали внимания.

— Завтра, — сказал Пендаэль, — идём к Петьке. Едим пироги. И думаем.

— Думать вредно, — сказала Тень из угла, не открывая глаз. — Уши вянут.

— Наши уши уже ничего не боятся, — ответил Пендаэль и погасил свет.

В темноте клуба мерцала только Тень — тихо, едва заметно, как далёкий светлячок. И, кажется, в этом мерцании было что-то утешительное. Что-то, что говорило: «Ничего, всё будет. Просто подождите ещё немного».

Но эльфы уже спали. И не видели.

Глава 19. Последняя Капля

После обряда с солью и советским союзом прошло три дня. Три долгих, серых, дождливых дня, которые выжали из эльфов всё, что ещё можно было выжать.

Они ходили по деревне, как тени — даже Тень казалась более живой, чем они. Спрашивали. Слушали. Записывали. И с каждым новым разговором их лица вытягивались всё больше, а глаза становились всё пустее.

— А вы знаете, — сказала тётя Нюра, та самая знахарка из Заречья, которую они навестили во второй раз, — я слышала, что под озером есть подземный ход. В нём клад зарыт. Золотой. Ещё при царе Горохе.

— При каком царе? — устало спросил Ринвиль.

— При Горохе, — уверенно повторила тётя Нюра. — Он был такой... гороховый. Ну, не суть. Клад там. А охраняет его змей. Огромный. С тремя головами.

— И что, — спросил Пендаэль, — этот змей тоже воет?

— Нет, он шипит, — обиделась тётя Нюра. — Вы что, змеиных повадок не знаете?

— Знаем, — вздохнул Пендаэль. — У нас в Эльфийских Лесах водятся шипящие гадюки. Они не охраняют клады. Они просто шипят.

— А у нас охраняют, — отрезала тётя Нюра и захлопнула калитку.

—

— А я слышал, — сказал дядь Вася, который вёз их однажды на лодке через реку, — что в озере живёт огромная рыба. Сом. Ему сто лет, и он ест утят. А если его поймать и съесть — станешь невидимым. Как Харон.

— Харон — это лодочник в подземном царстве, — машинально поправил Пендаэль.

— Ну, значит, как Харон, — не смутился дядь Вася. — Главное, что невидимым станешь. А чего ещё желать?

— Желаем мы найти Добродею, — сказал Ринвиль.

— А, ну это другая история, — дядь Вася сплюнул в воду. — Добродея — она не в озере, она в лесу живёт. В дупле. Как сова. Только не сова, а баба. Старая. Злая.

— Злая?

— Ну, не злая, а строгая. Она вас всё равно не примет, если вы без подарка. Подарок нужен. Три золотых яйца и петушиное перо.

— Где ж мы возьмём золотые яйца? — простонал Пендаэль.

— А я откуда знаю? — дядь Вася пожал плечами. — Вы ж маги. Или не маги?

— И маги, и не маги, — уклонился от ответа Ринвиль.

—

— Я вам ещё одну историю расскажу, — предложил председатель, когда эльфы пришли к нему в контору. — Секретную. Никому не рассказывал, но вам — расскажу.

— Слушаем, — без энтузиазма сказал Пендаэль.

— В войну у озера стояла наша батарея. Немцы хотели через него переправиться, а наши — ни в какую. Бой был страшный. Много народу погибло. А потом, говорят, их души до сих пор там ходят. Солдаты в шинелях, с винтовками. И воют. Не по-звериному, а по-человечески — «ура!».

— «Ура» — это не вой, — заметил Ринвиль.

— А вы послушайте ночью, — сказал председатель. — Может, и услышите.

— Мы слушали, — сказал Пендаэль. — Только ветер.

— Ну значит, у вас уши не те, — обиделся председатель.

—

— А я знаю, — сказала Катенька, когда она в очередной раз пришла в клуб с пирожками и застала Ринвиля прячущимся за занавесом. — Я знаю, где Добродея.

— Где? — Ринвиль высунулся из-за занавеса, забыв про опасность.

— Выходи за меня замуж, скажу, — улыбнулась Катенька.

— Это шантаж, — сказал Ринвиль.

— Это предложение, — парировала Катенька.

Пендаэль сидел на диване, закрыв лицо руками.

— Катенька, — сказал он не оборачиваясь, — если вы знаете что-то про Добродею, скажите. Пожалуйста. Мы уже неделю бродим по деревне, как проклятые. Нам нужен хоть один нормальный ответ.

Катенька посмотрела на Пендаэля, потом на Ринвиля, вздохнула и села на стул.

— Я не знаю, где она, — призналась она. — Я просто хотела поговорить с Ринвилем. А он всё прячется.

— Я не прячусь, — обиженно сказал Ринвиль. — Я... медитирую. За занавесом.

— Медитируй тогда на здоровье, — Катенька поднялась. — Пирожки на столе. С капустой. И с мясом. Ешьте, вам силы нужны.

Она ушла, хлопнув дверью. Ринвиль вылез из-за занавеса, взял пирожок и уставился на него с выражением человека, который только что избежал брака, но не уверен, что надолго.

— Кажется, она обиделась, — сказал Петька, который всё это время сидел на сцене и чинил гвоздём расшатанную ножку стула.

— Кажется, — согласился Ринвиль. — Но пирожки оставила. Это хороший знак.

— Или плохой, — заметил Пендаэль. — Иногда пирожки — это прощание.

— Она не прощается, — уверенно сказал Петька. — Она ещё вернётся. С пирогами. И с вилами.

— С вилами? — Ринвиль поперхнулся.

— Шучу. Или нет.

—

К вечеру того же дня эльфы сидели на диване и молчали. Даже спорить не хотелось. Пендаэль крутил в пальцах мутный осколок «Ока» — тот уже не просто не светился, а, казалось, стал ещё мутнее от отчаяния. Ринвиль смотрел в потолок и считал лампочки. Петька сидел на сцене, болтал ногами и щёлкал семечки. Тень мерцала в углу, но как-то вяло, без обычного энтузиазма.

— Ещё одна история, — сказал Пендаэль голосом, в котором не осталось ни капли надежды. — Ещё один дух. Ещё один обряд. И я превращусь в брадобрея.

— Ты не умеешь стричь, — сказал Ринвиль.

— Научусь. В могиле. Под замшелой плитой.

— Не каркай, — попросил Петька. — У нас и так невесело.

— А должно быть весело? — Пендаэль повернулся к нему. — Мы тут неделю ищем женщину, которая, возможно, никогда не существовала. Спрашиваем бабок, которые рассказывают нам про сомов-невидимок, змеев с тремя головами и подземные ходы с золотом. Прыгаем на одной ноге с криками «Слава советскому союзу». И всё ради чего? Чтобы услышать очередную историю про то, что ответ — в дупле, в лесу, под водой, у председателя в конторе или на дне озера вместе с сомом.

— Сом не на дне, сом в тине, — машинально поправил Петька.

— Какая разница!

Ринвиль вздохнул, сполз с дивана на пол и лёг на спину, глядя в потолок.

— Пендаэль прав, — сказал он тихо. — Мы в тупике. Легенды кончились. Обряды не работают. Духи на кладбище либо брадобреи, либо бабки с ромашкой. Озеро молчит. Цепь не показывается. Старик в рясе исчез. Тень ничего не знает.

— Я много чего знаю, — обиженно сказала Тень из угла.

— Но не про Добродею, — отрезал Ринвиль.

Тень замолчала и замерцала чуть слабее.

Петька спрыгнул со сцены, подошёл к эльфам и присел на корточки.

— Вы какие-то грустные, — сказал он, глядя на них снизу вверх. — Сильно грустные. Даже больше, чем когда в навоз упали.

— Сравнение не в нашу пользу, — буркнул Пендаэль.

— А вы не грустите, — Петька похлопал его по колену. — Может, всё не так плохо. Может, ответ где-то рядом. Просто вы его не видите.

— Мы уже всё перепробовали, — сказал Ринвиль, не поднимая головы с пола. — Деревню обошли вдоль и поперёк. Каждому, кто умеет говорить, задали вопрос. Даже тем, кто не умеет — Тявке, например. Она гавкнула два раза. Мы не поняли, что это значит.

— Может, «гав-гав» — это «Добродея под сараем»? — предположил Петька.

— Очень смешно, — без улыбки сказал Пендаэль.

Но Петька не улыбался. Он сидел на корточках, грыз семечку и смотрел куда-то в сторону — туда, где за окном клуба темнел вечерний сарай деда Семёна.

— А знаете, — сказал он медленно, — я тут подумал.

— О чём? — без интереса спросил Ринвиль.

— Помните, я говорил про старую могилу? Ну, когда мы на кладбище ходили, я сказал, что есть места за берёзами и в лесу. И ещё кое-где.

— Помню, — Пендаэль кивнул. — Мы проверили за берёзами. Ничего.

— А про сарай я говорил? — спросил Петька, и в его голосе появилась странная нотка — будто он сам только сейчас понял, что говорит.

— Про какой сарай? — Ринвиль приподнялся на локтях.

— Ну, про сарай деда Семёна. Тот, где вы эликсир варите.

Эльфы замерли.

— И что — сарай? — спросил Пендаэль настороженно.

— А то, — Петька понизил голос, — что я слышал от деда. Он сам рассказывал, когда мы с ним в прошлом году сарай красили. Говорит, под этим сараем есть могила. Очень старая. Никто не помнит, чья. Сарай, говорит, прямо на плиту поставили. Может, специально, может, случайно — не знаю. Но могила там. Плита. И под ней — что-то.

Повисла тишина. Такая густая, что Петька перестал жевать семечку, а Тень замерцала ярче — будто ждала реакции.

Пендаэль медленно повернул голову к Петьке. Его лицо сначала ничего не выражало — просто пустота. Потом начало краснеть. Сначала щёки, потом уши, потом шея. Ринвиль сел на полу так резко, что стукнулся затылком о диван.

— Ты... — начал Пендаэль голосом, который постепенно повышался с каждым словом. — Ты хочешь сказать... всё это время... мы искали легенды, ходили на кладбище, прыгали на одной ноге, слушали про сомов и змеев... а могила, которую мы ищем... находится под сараем?

— Ну, — Петька пожал плечами, — под сараем деда Семёна. Да.

— Сараем, в котором мы варим эликсир? — выдохнул Ринвиль.

— Ага.

— Сараем, мимо которого мы проходим каждый день?

— Ну да.

— Сараем, от которого до клуба — сто метров? — Пендаэль уже не говорил, он почти кричал.

— Метров сто, наверное, — невозмутимо подтвердил Петька. — Я не мерил.

Пендаэль и Ринвиль уставились друг на друга. Их глаза выкатывались из орбит. Лица пошли красными пятнами — у Пендаэля от гнева, у Ринвиля от шока.

— ПОЧЕМУ, — заорал Пендаэль, вскакивая с дивана, — ПОЧЕМУ ТЫ НЕ СКАЗАЛ ЭТОГО РАНЬШЕ?!

Петька отодвинулся на шаг — на всякий случай.

— А вы не спрашивали, — сказал он.

— НЕ СПРАШИВАЛИ?! — Пендаэль схватился за голову и заметался по сцене. — МЫ СПРАШИВАЛИ У ВСЕХ! У ДЕДА! У МАТРЁНЫ! У ЗИНАИДЫ! У КЛАВДИИ С КУРАМИ! У КЛАВДИИ БЕЗ КУР! У ПРЕДСЕДАТЕЛЯ! У ДЯДИ ВАСИ! У ТЁТИ НЮРЫ! ДАЖЕ У ТЯВКИ! ПОЧЕМУ МЫ ДОЛЖНЫ БЫЛИ СПРАШИВАТЬ ПРО САРАЙ?!

— Ну, — Петька задумался, — потому что могила под сараем — это не самая очевидная вещь в мире. Я думал, вы знаете.

— ОТКУДА?!

— Не знаю. Вы же эльфы. Вы магию чувствуете. А под сараем, наверное, что-то магическое есть. Я думал, вы давно заметили.

Пендаэль остановился посреди сцены, тяжело дыша. Его роба была насквозь мокрой от пота — результат метания и нервного перенапряжения.

— Мы... — он сглотнул. — Мы чувствуем магию? Да. Мы чувствуем, что фон в деревне слабый. Что эликсир получается странный. Что Тень появилась. Но под сараем... под сараем мы чувствовали только запах браги и яблок!

— Вот видите, — сказал Петька. — Маскировка. Умная. Может, сама Добродея постаралась, чтобы никто не нашёл.

Ринвиль, который всё это время сидел на полу с открытым ртом, наконец закрыл его и медленно поднялся.

— Ты хочешь сказать, — проговорил он, чеканя каждое слово, — что мы могли найти Добродею в первый же день? Что достаточно было поднять доски в сарае деда Семёна?

— Не в первый день, — поправил Петька. — В первый день вы в навоз упали. Потом трактор чинили. Потом эликсир варили. Потом ярмарка. Потом клуб восстанавливали. Ну и так далее. Может, через неделю вы бы и до сарая дошли. Сами.

— Сами, — эхом повторил Пендаэль, и его голос звучал как похоронный марш. — Сами. Через неделю. Сейчас эта неделя прошла. И мы не дошли. Потому что ты не сказал.

— А вы не спросили, — в третий раз повторил Петька.

Тень в углу не выдержала — она заколыхалась так сильно, что её золотые глаза-полумесяцы превратились в золотые полосы.

— Ой, — сказала она, — ой, не могу! Это ж надо было так! Столько дней, столько легенд, столько обрядов, а всё просто: могила под сараем!

— Не смейся, — мрачно сказал Пендаэль. — Ты сама — дух клуба. Ты должна была знать.

— А откуда? — Тень удивилась. — Я появилась только после песни. До этого я была... ну, сама не знаю кем. Частицей. Осколком. Я не помню, что было под сараем. Я помню только клуб и темноту. И вас.

— Утешила, — буркнул Пендаэль.

Он сел на диван, закрыл лицо руками и замер. Ринвиль сел рядом, похлопал его по плечу и тоже замер.

Петька подошёл, присел на корточки перед ними и тихо спросил:

— Ну что? Идём завтра к деду Семёну? Сарай двигать?

— Идём, — сказал Пендаэль глухо, не поднимая головы. — Куда мы денемся.

— А дед не заругается? — спросил Ринвиль. — Там у него брага зреет.

— Заругается, — Петька кивнул. — Но если пообещать ему тройную порцию эликсира — согласится.

— Тройную? — Пендаэль поднял голову. У него были красные глаза — то ли от бессонницы, то ли от слёз (эльфы умели плакать, хотя и не любили это признавать). — Тройную порцию эликсира за то, что мы сдвинем его сарай и, возможно, найдём под ним могилу, которая, возможно, принадлежит Добродее, которая, возможно, даст нам ответы?

— Всё возможно, — философски заметил Петька. — Но без эликсира — ничего. Дед жадный.

— Дед — жулик, — поправил Пендаэль.

— Жулик, — согласился Петька. — Но с хорошим сердцем. И с брагой в сарае.

Наступила тишина. Долгая, усталая, но уже не такая безнадёжная, как раньше. В ней чувствовался какой-то свет — очень далёкий, маленький, но всё-таки свет.

— Ладно, — сказал Пендаэль, вставая и расправляя плечи. — Завтра идём к деду. Требуем разрешения сдвинуть сарай. Обещаем эликсир. Много. Очень много. И пусть только попробует отказаться.

— Не откажется, — сказал Петька. — Я его знаю.

— А если откажется? — спросил Ринвиль.

— Тогда сдвинем сами, — сказал Пендаэль, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала решимость. — Без разрешения. Ночью. И пусть потом ругается.

— Это незаконно, — заметил Петька.

— А прыгать на одной ноге с криками «Слава советскому союзу» — это законно? — парировал Пендаэль. — После всего, что мы сделали, незаконный снос сарая — это мелочь.

Тень захихикала. Петька улыбнулся. Ринвиль кивнул, и на его лице появилось выражение, которое означало: «хуже уже не будет, а значит — можно попробовать».

Эльфы погасили свет и легли спать. Но спали плохо. Каждому снился сарай. Пендаэлю снилось, что сарай сам сдвигается с места и уходит в закат, оставляя после себя дыру в земле и запах браги. Ринвилю снилась могильная плита с надписью «Добродея Луготинична — здесь лежит, а вы искали целую вечность». А Петьке снились семечки, ириски, и почему-то ржавый гвоздь, который превращался в ключ от всех загадок деревни.

Тень не спала. Она смотрела на эльфов своими золотыми глазами и думала о том, что завтра может случиться что-то важное. А может, не случится ничего. Но в любом случае — клуб останется, и лампочки будут гореть, и занавес будет висеть, и эльфы будут пить чай на сцене. А всё остальное — легенды, обряды, суеверия, псы, девы, демоны и даже могилы — это просто слова.

Слова, за которыми иногда прячется правда.

Но иногда — не прячется.

Завтра они узнают.

А пока — ночь. Дождь за окном. И тишина.

Такая, какая бывает только перед тем, как что-то сдвинется с места.

Глава 20. Свобода

Утро началось с решимости. Не такой, как в тот раз, когда они собирались на кладбище и по пути наткнулись на валуны-телевизоры. Другая решимость — злая, усталая, подогретая бессонной ночью и осознанием того, что ответ всё это время был под носом. Буквально. Метрах в ста от клуба.

Пендаэль не спал вообще. Он сидел на диване, уставившись в стену, и перебирал в голове все их похождения. Кладбище с брадобреем. Озеро с цепью. Легенды о псе-реаниматоре, деве-алхимике, демонических сущностях. Обряды с солью и криками «Слава советскому союзу». И всё это — мимо. Всё это — потому что никто не догадался спросить про сарай.

Ринвиль проснулся с первыми петухами и сразу спросил:

— Идём?

— Идём, — ответил Пендаэль.

Петька прибежал, когда они уже завязывали робы. В руках у него был ржавый гвоздь (старый, проверенный) и горсть ирисок для деда Семёна — на случай, если эликсир не сработает.

— Дед на месте, — доложил он, запыхавшись. — Я сбегал проверить. Сидит у сарая, курит. У него сегодня брага поспевает, так что он в хорошем настроении.

— Брага поспевает, — мрачно повторил Пендаэль. — У нас могила под сараем, а у него брага поспевает.

— У каждого свои приоритеты, — философски заметил Ринвиль.

Они вышли из клуба и зашагали к дому деда Семёна. Солнце только поднималось, и тени были длинными. Деревня просыпалась: где-то мычала корова, где-то лаяла Тявка, где-то Зинаида уже сидела на лавочке и вязала. Увидев эльфов, она помахала спицами, но окликать не стала — то ли обиделась на вчерашнее, то ли поняла, что у них важные дела.

Дед Семён сидел на перевёрнутом ящике у сарая, курил трубку и смотрел на небо. Рядом с ним стояла банка с мутной жидкостью — видимо, пробная партия браги.

— О, артисты, — сказал он, выпуская дым. — Чего спозаранку? Эликсир срочно нужен? Я ж говорил, через неделю ярмарка, успеете.

— Нам нужно кое-что поважнее эликсира, — сказал Пендаэль, останавливаясь перед дедом.

— Что может быть важнее эликсира? — дед прищурился.

— Сарай.

— Чего?

— Сарай. Ваш сарай. Нам нужно его сдвинуть.

Дед Семён медленно вынул трубку изо рта, посмотрел на сарай, потом на эльфов, потом снова на сарай.

— Ты чего, дурак? — спросил он беззлобно. — Там у меня брага зреет! Двадцать вёдер! Я её на ярмарку готовлю!

— Мы знаем, — спокойно сказал Ринвиль. — Но под сараем — могила.

— Какая ещё могила?

— Старая. Очень старая. С плитой. Мы думаем, что там лежит та, кого мы ищем.

Дед Семён замер. Потом медленно поднялся с ящика, подошёл к сараю, обошёл его кругом, постучал ногой по земле у порога и вернулся обратно.

— И откуда вы знаете, что под сараем могила? — спросил он подозрительно.

— Петька сказал, — ответил Пендаэль, кивнув в сторону мальчика.

Дед посмотрел на Петьку. Петька развёл руками.

— Ты сам рассказывал, дядь Семён. Когда мы прошлым летом сарай красили. Говорил: «Под этим сараем, Петька, такая могила древняя, что никто и не помнит, чья. Поставили сарай прямо на плиту, чтоб не мешалась».

— Ах, говорил, — дед почесал затылок. — Ну, мог. А вы чего сразу не спросили?

— А вы не говорили, — хором ответили эльфы и Петька.

Дед пыхнул трубкой, помолчал, потом сплюнул в сторону.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, могила там. Допустим, сдвинем мы сарай. А брага куда?

— Переставим, — сказал Ринвиль. — Или выпьем.

— Не выпьем! — возмутился дед. — Она ещё не готова! Ей неделю стоять надо!

— Тогда переставим, — повторил Пендаэль. — Мы поможем. Всей деревней.

— Всей деревней? — дед заинтересовался. — И бабки придут?

— И бабки, — пообещал Петька. — И Катенька. И председатель. И Егорыч. Я всех позову.

— И что я с этого буду иметь? — дед прищурился.

— Тройную порцию эликсира, — сказал Пендаэль. — Сверх обычной. И брагу сохраним. И сарай обратно поставим.

— Четверную, — сказал дед.

— Тройную, — твёрдо повторил Пендаэль.

— Тройную с половиной, — пошёл на попятную дед.

— Тройную. И пирожки от Клавдии Петровны.

Дед подумал, пожевал трубку, сплюнул и кивнул.

— Ладно. Но чтоб без взрывов. И чтоб брага не пролилась. А то я вам уши оборву. Несмотря на то, что они эльфийские и, может, дорогие.

— Уши мы бережём, — сказал Ринвиль.

— Тогда зовите народ. А я пока вёдра выкачу.

—

Народ собрался быстро. Петька обежал всю деревню за полчаса — благо, деревня маленькая, а Петька шустрый. Явились Матрёна с клюкой и розой на лбу (роза уже совсем завяла, но держалась из последних сил). Явилась Зинаида с вязаньем и бубном (бубен она прихватила на всякий случай — «для энергетики»). Явилась Клавдия с курами (кур она привела с собой, потому что оставлять было не на кого). Явилась Клавдия Петровна с пирожками (обещанными деду). Явился Егорыч с Тявкой и щенками (Тявка хотела посмотреть, а щенки просто увязались). Явился председатель с блокнотом и авторучкой («для протокола»). Явилась Катенька с вилами (она сказала, что это «на всякий случай», но Ринвиль спрятался за занавесом клуба и вылез только когда Петька пообещал, что вилы не для него).

И даже тётя Нюра из Заречья пришла — говорят, переплыла реку на лодке дяди Васи, потому что «такое событие пропустить нельзя».

— Ну, что? — спросил дед Семён, оглядывая толпу. — Сарай будем двигать?

— Будем! — закричала толпа.

Трактор, тот самый, который эльфы починили в четвёртой главе, стоял наготове. Пендаэль проверил двигатель, долил масла, протёр фары и сел за руль. Ринвиль устроился на крыле, Петька забрался на капот.

— Все готовы? — крикнул Пендаэль.

— Давай! — заорал дед.

Трактор взревел, дёрнулся и медленно, со скрипом, начал тянуть сарай. Сарай сначала не поддавался — казалось, он врос в землю корнями. Дед матерился. Бабки крестились. Тявка лаяла. Щенки визжали. Катенька размахивала вилами (Ринвиль пригнулся). Председатель делал записи в блокноте: «9:45 — сарай ещё стоит. 9:46 — стоит. 9:47 — стоит».

А потом сарай подался. Сначала чуть-чуть, на вершок. Потом на полметра. Потом, когда трактор дал полный газ, сарай со скрежетом сдвинулся с места и пополз в сторону, оставляя за собой ровную площадку утоптанной земли.

— Стой! — крикнул дед. — Хватит! Туда!

Трактор заглох. Сарай замер на новом месте — кривой, перекошенный, но целый. Двадцать вёдер браги внутри не пролились — дед проверил лично и довольно крякнул.

А потом все увидели плиту.

Она была старой. Очень старой. Серый камень, поросший мхом и лишайником, с едва заметными буквами, которые время почти стёрло. Плита лежала ровно посередине того места, где раньше стоял сарай.

— Вот она, — прошептал Петька. — Могила.

— Взяли! — скомандовал дед Семён, подходя к плите.

Восемь человек (эльфы, дед, Егорыч, председатель, Петька и даже Катенька) налегли на край плиты. Плита не шелохнулась.

— Ещё раз! — крикнул Пендаэль.

Налегли снова. Плита чуть приподнялась и снова легла на место.

— Трактором! — предложил Егорыч.

— Не подлезет, — сказал Пендаэль, осматривая плиту. — Тут лом нужен. И рычаги.

— Лом есть! — закричал дед и убежал в дом.

Вернулся он с тремя ломами, двумя монтировками и каким-то железным прутом неизвестного назначения.

— Главное, — сказал он, раздавая инструменты, — не надорваться. Мне завтра ещё японский сад поливать.

Ломы вставили под край плиты, навалились все вместе — даже бабки подключились, клюками подпирали. Тявка лаяла для поднятия духа. Щенки бегали вокруг и путались под ногами.

— Раз, два, взяли! — рявкнул Пендаэль.

Плита приподнялась, заскрежетала и, наконец, перевернулась на бок, открывая тёмную яму под собой. Из ямы пахнуло сыростью, древностью и чем-то неуловимо знакомым — той самой магией, которую эльфы почти забыли.

И из ямы поднялся дым.

Не чёрный, не белый — серый, прозрачный, почти невесомый. Дым сгустился в фигуру. Старую, сутулую, в длинной рясе, с длинной седой бородой и посохом в руке.

Старик.

Тот самый, которого Ринвиль видел у озера. Тот, что держал цепь и называл себя замком.

— Здравствуйте, — сказал старик. Голос у него был тихий, как шорох листьев, и в то же время звонкий, как удар колокола. — Долго же вы.

Эльфы стояли, разинув рты. Бабки крестились. Тявка присела на задние лапы и тихо заскулила. Щенки спрятались за её спину.

— Вы... — начал Пендаэль и запнулся.

— Я — тот, кого вы искали, — сказал старик, улыбаясь. — Или нет. Не меня вы искали. Меня вы нашли случайно.

— А Добродея? — спросил Ринвиль. — Где Добродея?

Старик покачал головой.

— Нет никакой Добродеи, — сказал он. — Никогда не было. Это выдумка. Легенда, которую я придумал, когда понял, что меня забыли. Я хотел, чтобы меня нашли. И я написал «ищи» в книге. И оставил следы. И цепь. И песню. Но Добродея — это пустое имя. Её нет. Есть только я.

Повисла тишина. Петька выронил ириску. Бабки перестали креститься. Эльфы смотрели на старика — и в их глазах медленно угасала надежда.

— То есть... — голос Пендаэля сел, — всё это время... кладбище, озеро, легенды, обряды, соль, прыжки на одной ноге... всё было зря?

— Не зря, — мягко сказал старик. — Посмотрите вокруг.

И эльфы посмотрели.

Они увидели клуб, который отремонтировали своими руками. Сцену, где не скрипели половицы. Бордовый занавес, который постирала Зинаида. Скатерть с васильками, которую вышила её мама. Лампочки, которые вкрутил Петька.

Они увидели трактор, который починили в первый же день. Забор Никанора Ильича, который помогли сдвинуть. Японский сад деда Семёна с камнем-телевизором. Эликсир, который научились варить так, что люди цвели.

Они увидели бабок, которые перестали их бояться. Председателя, который перестал их выгонять. Катеньку, которая полюбила Ринвиля (и он, кажется, начал отвечать взаимностью, хоть и прятался за занавес). Петьку, который стал им почти сыном.

И Тень. Которая появилась из песни и теперь жила в клубе, мерцая золотыми глазами.

— Вы искали Добродею, — сказал старик. — А нашли себя. И деревню. И дом. Разве это зря?

Пендаэль открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Но мы хотели вернуться, — сказал он наконец. — В Эльфийские Леса. Домой.

— А здесь — не дом? — спросил старик.

И, не дожидаясь ответа, он начал распутывать цепь. Она выходила из-под земли, из воздуха, из самого пространства — багровая, тяжёлая, обвивавшая его тело, руки, ноги. Звенья лопались одно за другим, рассыпаясь золотой пылью.

— Это цепь духа, — сказал старик, когда последнее звено упало на землю. — Моя собственная. Я сам себя к ней привязал семьсот лет назад, чтобы не уйти. А вы своим сараем зацепили, и меня искалечило. Не мог упокоиться, всё дёргался, ходил к озеру, пугал людей… — он виновато улыбнулся. — Простите, если что не так.

— То есть никакого зла? — спросил Ринвиль. — Ни демонов, ни псов, ни девы-алхимика?

— Ах, это, — старик махнул рукой. — Это всё легенды. Людям же надо что-то рассказывать. «Дух у озера ходит» — скучно. А «демонические сущности воют» — уже интереснее. Я и сам подыгрывал иногда. Выл по ночам, цепью гремел. Стариковское хулиганство.

Пендаэль открыл рот, закрыл. Потом спросил:

— А Добродея?

— Выдумал, — вздохнул старик. — Красивое имя, правда? Я его в книге написал, когда понял, что если не оставить следа, меня никогда не найдут. Думал, придут маги, распутают цепь… А пришли вы. С трактором. И сараем.

Он посмотрел на эльфов с тёплой, усталой благодарностью.

— Ну вот, сараем своим зацепили мою цепь духа, а я и упокоиться не мог всё это время. Спасибо, что сдвинули. Спасибо, что не побоялись.

Пендаэль и Ринвиль переглянулись. Петька подошёл ближе, держа в руке ржавый гвоздь.

— И что теперь с вами будет? — спросил он.

— А теперь, — старик расправил плечи, и его фигура стала прозрачнее, легче, — теперь я свободен. Упокоюсь. Наконец-то.

Он улыбнулся — светло, по-детски, и махнул рукой на прощание.

— Спасибо, — сказал он. — Вы меня освободили.

И исчез. Легко, как дым. Даже дыма не осталось — только лёгкое мерцание в воздухе, которое быстро растаяло.

Воздух дрогнул. Потянуло ветром — не с озера, не с леса, а откуда-то изнутри, из самой земли. Пендаэль почувствовал, как его пальцы защипало, как по рукам побежали мурашки — не от холода, а от магии. Ринвиль поднял руки, и с его ладоней сорвались голубые искры — настоящие, живые, яркие.

— Магия вернулась, — прошептал он. — Я чувствую. Всю. Как раньше.

— Мы можем открыть портал, — сказал Пендаэль, и в его голосе дрожала надежда. — Домой. Сегодня же.

— На берегу озера, — кивнул Ринвиль. — Там самый сильный поток.

Они посмотрели друг на друга. Потом на толпу. На деда Семёна, который вытирал глаза рукавом. На бабок, которые крестились и улыбались одновременно. На Катеньку, которая сжимала вилы и смотрела на Ринвиля так, будто он уже уехал. На Петьку, который стоял с открытым ртом и сжимал в кулаке ржавый гвоздь.

— Ну, — сказал Пендаэль. — Мы, наверное, пойдём. На озеро. Открывать портал.

— Пойдёмте, — сказал Петька и вдруг спросил: — А вы что, уйдёте? Насовсем?

Эльфы замерли.

— А как же клуб? — продолжил Петька. — Мы его только отремонтировали. Сцена готова. Занавес висит. Лампочки горят. Тень в углу мерцает. Вы же обещали открытие сделать. И пирожки Клавдии Петровны. И квас Егорыча. И дедову брагу. И Катенька пирог с яблоками испекла. Специально для вас.

Повисла долгая, долгая тишина.

Пендаэль посмотрел на Ринвиля. Ринвиль посмотрел на Пендаэля. Потом оба посмотрели на Петьку, на деревню, на клуб, на небо, на озеро вдалеке.

— Мы... — начал Пендаэль, сглотнул и начал заново. — Мы можем ненадолго задержаться.

— Надолго? — спросил Петька.

— На неделю, — сказал Ринвиль.

— Или на две, — добавил Пендаэль.

— Или на месяц, — улыбнулся Ринвиль.

— Или на год, — сказал Пендаэль и вдруг улыбнулся — впервые за долгое время широко, по-настоящему. — Портал никуда не денется. Магия вернулась, она никуда не уйдёт.

— Тогда, — Петька вытер нос рукавом, — давайте устроим праздник? Последний вечер? Ну, не последний, а... первый? Или... ну, вы поняли.

Эльфы поняли.

—

Вечер в клубе удался на славу.

Столы сдвинули — те самые, которые эльфы чинили в прошлой жизни. Скатерть Зинаиды расстелили — белую, с васильками. Пирожки Клавдии Петровны разложили на блюде — с капустой, с мясом, с яблоками. Квас Егорыча разлили по кружкам — пенный, холодный, с мятой. Брага деда Семёна тоже нашлась — дед сжалился и выкатил одно ведро, «чтоб все знали, какой я добрый».

Катенька принесла пирог с яблоками — тот самый, который пекла специально для эльфов. Ринвиль на этот раз не спрятался. Он сел рядом с Катенькой, и они тихо о чём-то говорили, пока никто не слышал. Катенька краснела. Ринвиль краснел. Кажется, оба были счастливы.

Председатель пришёл с гармонью. Оказалось, он играет — не мастерски, но душевно. Под его «Барыню» бабки пустились в пляс — Матрёна с клюкой, Зинаида с вязаньем (отложила его ради такого случая), Клавдия с курами (кур выпустили на улицу, чтобы не мешались). Тявка лежала у порога, щенки спали у неё под боком.

Петька носился между столами, подливал квас, разносил пирожки и всё спрашивал: «А вы правда не уйдёте? А правда? А честно?»

— Правда, — отвечал Пендаэль. — Честно. Не уйдём. Пока не надоест.

— А когда надоест?

— Думаю, никогда.

Дед Семён сидел в углу, курил трубку и довольно щурился. Он уже подсчитывал, сколько эликсира получит за сарай и сколько ярмарка принесёт денег.

— Хорошо посидели, — сказал он, выпуская дым в потолок. — А завтра сарай обратно ставить. И могилу закапывать. И брагу допивать. Работы много.

— Завтра — завтра, — сказал Пендаэль, поднимая кружку. — Сегодня — праздник.

И все подняли кружки.

Тень мерцала в своём углу ярче обычного — золотыми глазами-полумесяцами. Она не пила, не ела, не танцевала — но, кажется, получала удовольствие просто от того, что всё это происходит.

— Я так рада, что вы позвали меня, — прошептала она. — Песней. Это была очень хорошая песня.

— Это был очень хороший вечер, — ответил Ринвиль, чокаясь с Катенькой.

А за окном, над озером, вставала луна — круглая, полная, и, кажется, тоже праздновала освобождение старика в рясе. Или просто смотрела на деревню, где два эльфа, наконец, поняли, что дом — это не там, где магия сильнее, а там, где тебя ждут.

Их ждали.

Все.

Пирожки, квас, брага, бабки, дед, председатель с гармонью, Катенька с пирогом, Петька с ржавым гвоздём, Тявка со щенками, и даже Тень, которая стала почти членом семьи.

— Ну что, — сказал Пендаэль, отставляя кружку. — Споём?

— Споём, — кивнул Ринвиль и затянул ту самую песню — про пустоту и свет, про дорогу и дом.

Тень замерцала в такт. Петька подпевал, хоть и не знал слов. Бабки подхватили, кто на «ля-ля-ля», кто просто качал головой. А председатель на гармони подыгрывал — криво, но от души.

И в этом шуме, смехе, пирожках, квасе и гармони эльфы вдруг поняли, что Добродея, которую они так долго искали, оказалась большой нелепой выдумкой. Легендой, которая мотала их по всей деревне, заставляла чинить крыльца, красить заборы, лечить бабок, запускать трактор, варить эликсир и прыгать на одной ноге с криками «Слава советскому союзу».

Их обманули. Или нет? Потому что благодаря этой выдумке они сделали всё, что нужно: починили трактор, восстановили клуб, помогли Никанору Ильичу с валунами, поставили заборы, отремонтировали крыльцо Клавдии Петровне, вылечили всех от бородавок, научили людей цвести и даже сдвинули сарай, который стоял на могиле сто лет.

И теперь магия вернулась.

А они — остались.

Потому что дом — здесь.

И они это наконец поняли.

— Давайте выпьем за это, — сказал Ринвиль, поднимая кружку. — За деревню. За клуб. За Петьку. За всех.

— За Добродею, которой нет, — добавил Пендаэль, усмехнувшись.

— За Добродею, — хором сказала вся деревня.

Кружки звякнули. Кто-то ахнул — эликсир в квас подлил. У кого-то распустился цветок на голове. У деда Семёна — подсолнух, огромный, жёлтый.

— Ну вот, — сказал дед, ощупывая цветок. — Теперь у меня и японский сад, и подсолнух. Жизнь удалась.

Все засмеялись. Тень замерцала ярче всех. Петька уснул на сцене, подложив под голову свёрнутую робу. Лампочки горели ровным, тёплым светом. За окном светила луна.

И где-то вдалеке, на озере, чуть слышно, распускалась последняя цепь — багровая, тяжёлая — и таяла в воздухе, оставляя после себя только тишину и свободу.

А эльфы сидели на сцене, пили квас и думали о том, что, наверное, это и есть счастье.

Не там, где эльфийские леса и вечная полировка лунного камня.

А здесь.

В клубе с бордовым занавесом, с Тенью в углу, с Петькой на сцене, с пирожками Клавдии Петровны и квасом Егорыча.

Глава 21. Домой

На берегу озера, там, где когда-то бродил старик с цепью, а теперь только ветер гонял сухие листья, воздух задрожал. Магия, вернувшаяся после освобождения духа, копилась три дня — и наконец достигла предела.

Пендаэль и Ринвиль стояли на краю воды. За их спинами собралась почти вся деревня: дед Семён, Петька, Катенька, Матрёна, Зинаида, Клавдия Петровна, Клавдия с курами, Егорыч с Тявкой, председатель с блокнотом, дядь Вася и даже тётя Нюра, специально приплывшая из Заречья.

— Ну что, — сказал Пендаэль, глядя на дрожащий воздух перед собой. — Пора.

— Пора, — тихо ответил Ринвиль.

Петька стоял в первом ряду и изо всех сил старался не реветь. В одной руке он сжимал ржавый гвоздь, в другой — ириску, которую так и не съел.

— Вы вернётесь? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Обязательно, — сказал Пендаэль. — Мы теперь знаем дорогу.

— Как только разберёмся с делами в Эльфийских Лесах, — добавил Ринвиль. — Отчитаемся Совету, покажем Око… ну, и сразу обратно.

— Через месяц? — спросил Петька.

— Через месяц, — кивнул Пендаэль.

Катенька шагнула вперёд, взяла Ринвиля за руку и посмотрела прямо в глаза.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Я вернусь, — серьёзно ответил Ринвиль. — И не один.

— Смотри, — Катенька погрозила ему пальцем. — А то я вилы наточу.

— Я помню, — улыбнулся Ринвиль.

Дед Семён хлопнул эльфов по плечам (Пендаэля — по левому, Ринвиля — по правому) и сказал:

— Эликсир не забывайте. Без эликсира нам тут тоска. И японский сад доделывайте.

— Мы пришлём рецепт, — пообещал Пендаэль.

— Лучше уж сами приезжайте, — вздохнул дед.

Пендаэль достал осколок «Ока Астрального Странника». Тот больше не был мутным — он светился ровным голубоватым светом, пульсируя в такт магии. Ринвиль встал рядом, протянул руку, и их пальцы соприкоснулись на осколке.

Воздух разорвался. Портал открылся — огромный, мерцающий, переливающийся всеми цветами, которые только знали эльфы, и ещё тремя, которые не знал никто.

— Ну, — сказал Пендаэль. — Прощайте.

— До встречи, — поправил Ринвиль.

Они шагнули в портал — и исчезли.

Петька не выдержал, всхлипнул и уткнулся носом в плечо деда Семёна. Катенька вытерла глаза кончиком платка. Бабки закрестились. Тявка тихо заскулила.

А портал не закрылся.

Он висел в воздухе — огромная мерцающая дыра, ведущая неизвестно куда. Изнутри тянуло свежестью, лунными травами и чем-то очень далёким.

— Ну, — сказала Зинаида, нарушая тишину, — и что с этой штукой делать?

— Не трогай! — тут же отреагировала Матрёна. — А то уши вырастут! Я в прошлой жизни трогала такое — три дня ходила с заячьими ушами.

— Это у тебя от редьки, а не от портала, — парировала Зинаида.

— А я потрогаю, — сказал Петька и протянул руку к мерцающей поверхности.

— Не смей! — заорали все бабки хором.

Петька отдёрнул руку.

— А может, туда? — спросил Егорыч, кивая в сторону портала. — Сходим, поглядим? Эльфы же там. Скучают, наверное.

— А вдруг там драконы? — испугалась Клавдия Петровна.

— Драконы — это хорошо, — мечтательно сказал Петька. — Я драконов только в книжках видел.

— А вдруг там эльфийки красивые? — дед Семён мечтательно зажмурился. — Я в телевизоре видел — уши острые, фигуры…

— Семён, ты старый уже для эльфиек, — отрезала Матрёна.

— А вот и не старый! — обиделся дед. — Я в японском саду каждый день медитирую, омоложение прям чувствую.

Он подошёл к порталу, заглянул внутрь, почесал затылок и сказал:

— Ладно. Мы найдём там лучший эликсир! Эльфы варить умеют, а мы им поможем. У меня рецепт бабкин есть, на самогоне. Может, смешаем — получится «эликсир +10» или что-то в этом роде.

И он шагнул в портал.

— Семён! — закричала Зинаида. — Ты куда?!

Но дед уже исчез. Портал мигнул, но не закрылся.

— Ох, мать честная, — сказала Матрёна, схватила черпак, который всегда носила с собой «для супа, если вдруг», и шагнула следом. — Не оставлять же его одного!

— А я за компанию! — крикнула Клавдия Петровна, схватила скалку (она тоже носила с собой — «для теста, если вдруг») и нырнула в портал.

Портал мигнул ещё раз, вздохнул и закрылся.

Петька остался стоять с открытым ртом. Катенька уронила платок. Егорыч выругался. Председатель что-то быстро записал в блокнот.

— Ну вот, — сказала Зинаида. — Теперь у нас три пенсионера в эльфийском мире. И что мы им передадим?

— Передадим, что пирожки остывают, — вздохнул Петька.

И все пошли в клуб — пить чай, потому что больше ничего не оставалось.

***

Прошел год.

В Эльфийских Лесах…

Пендаэль и Ринвиль уже год как вернулись. Но вернулись не одни — вместе с ними через портал перетекла целая полоса деревенской жизни. В Зале Совета теперь стоял самовар, на почётном месте висела вышитая Зинаидой скатерть с васильками, а вместо традиционных эльфийских благовоний пахло пирожками с капустой.

— …и это наше новое лечебное зелье, — докладывал Пендаэль Совету, показывая пузырёк с мутной жидкостью. — Называется «Самогон +10». Увеличивает физическую силу на десять процентов, ловкость — на пять, но после него на голове распускаются цветы. Побочный эффект считается нормой.

— А это, — Ринвиль достал свиток из старых обоев, — заклинание «Гнев Мариванны». При активации противник начинает судорожно вспоминать все свои школьные двойки, прогулы и невыученные уроки. Испытывает сильное чувство вины и теряет боевой дух. Особенно эффективно против тёмных эльфов — у них, как известно, с учёбой всегда были проблемы.

Линдарион, председатель Совета, осторожно взял свиток и понюхал.

— А почему пахнет квашеной капустой?

— Это фирменный аромат, — невозмутимо ответил Пендаэль. — Увеличивает эффективность заклинания на двенадцать процентов. Проверено на троллях.

— Кстати о троллях, — вставил эльф-монах Ландариль, который сидел в углу и перебирал чётки (тоже, кстати, привезённые из деревни — из сушёных мухоморов). — На прошлой неделе мы отбивали атаку горного тролля у восточных перевалов. Ты, Ринвиль, тогда сказал…

— А, да, — усмехнулся Ринвиль. — Я сказал: «Ха, баба Зина меня пугала больше, чем этот тролль». И был прав. Тролль, конечно, рычал и дубиной махал, но у него не было вязальных спиц и умения читать нотации. А баба Зина одним взглядом могла заставить любого эльфа переделать домашнее задание.

— А помнишь того тролля, который полез на кладбище? — добавил Пендаэль. — Мы его заклинанием «Гнев Мариванны» так обработали, что он до сих пор сидит и учит таблицу умножения. Говорят, уже до шести доучился.

Совет одобрительно закивал. Эль-Таэнир, колдунья, что-то записала в свиток — видимо, план внедрения деревенской магии в эльфийскую боевую тактику.

***

А тем временем, где-то в волшебных лесах, на границе Эльфийских владений и Драконьих пустошей…

Лес шумел. Не как в деревне — тихо и уютно, а по-настоящему: ветер гудел в кронах, где-то вдалеке рычало что-то большое, а воздух искрился от магии.

По лесной тропе шли трое.

Впереди, перекатывая могучие плечи, вышагивал дед Семён. Он стал неузнаваем: мышцы бугрились под рваной рубахой, борода густая и длинная свисала до пояса, а за спиной был приторочен двуручный меч — такой огромный, что его хватило бы на троих обычных воинов. Меч назывался «Кукушкин клюв», и на лезвии была выгравирована надпись: «За родину, за японский сад!».

— Хорошо идётся, — крякнул дед, с хрустом разминая шею.

За ним, чуть отстав, шла Матрёна. На ней была кольчуга — но не простая, а чешуйчатая, из шкуры молодого дракона, которого они завалили на прошлой неделе. Чешуя переливалась золотом и медью, а на плечах висели эполеты из медвежьих когтей. В руках Матрёна сжимала боевой цеп — тот самый, которым когда-то выбивала пыль из половиков. Теперь на конце цепи висел шипастый шар размером с тыкву.

— Семён, не отставай, — проворчала Матрёна. — А то потеряешься. Лес большой, а ума у тебя — как у того тролля, что таблицу учил.

Третьей шла Клавдия Петровна. Она выбрала другой путь: длинная тёмная мантия с серебряными звёздами шуршала по земле, на голове красовалась остроконечная шляпа — высокая, чёрная, с широкими полями. В левой руке она держала толстую книгу в кожаном переплёте, а на правой — на каждом пальце — сверкали перстни. Красные, зелёные, синие, с рубинами, изумрудами, сапфирами и ещё какими-то камушками, которые явно были магическими. Когда Клавдия Петровна шевелила пальцами, перстни переливались и искрились, оставляя в воздухе разноцветные следы.

— А я тут заклинание новое вычитала, — сказала она, не отрываясь от книги. — «Взрыв пирожкового урона». Если правильно произнести, вокруг появляются тысяча горячих пирожков с капустой и летят во врага.

— А если неправильно? — спросил дед.

— Тогда пирожки с картошкой, — вздохнула Клавдия Петровна. — Но тоже неплохо.

Они шли по тропе, расталкивая кусты, перешагивая через поваленные деревья, и вдруг остановились как вкопанные.

— Слушайте, — сказал дед Семён, оглядываясь. — А куда мы сегодня направимся?

Матрёна задумалась. Клавдия Петровна захлопнула книгу.

— А правда, куда? — спросила Матрёна.

Но это уже совсем другая история.