Паромщик

Глава 1

Сан Саныч увлечённо записывал очередную историю постояльца, еле слышно жужжал самописец, литературно обрабатывая содержимое. Мэри и Флинт ругались в баре.

«Совсем как люди, – подумал Мезенцев, – никогда не подумаешь, что это киборги. Вот ведь научились делать. Однако сильно разорались».

Он сунул самописец в карман пиджака и прошествовал в бар.

– Что за шум, а драки нет?

– Да у Мэри транзисторы сгорели от злости! – хохотнул Флинт.

– Кретин! – взвизгнула горничная. – Столько трудов насмарку!

– Да что происходит? – рассердился Сан Саныч.

– Помните, у нас неделю назад бегемот гостил? – смеялся бармен. – Так вот он – сожрал всю герань! А её Мэри сажала.

– Не герань, дубина! А пеларгония! – злилась Мэри. – Это огромная разница! Редкий вид, называется «золотая жемчужина»! Я её из семечек сама вырастила. А этот жиртрест всё слопал. Два месяца трудов коту под хвост!

– Так и нечего было её в моём баре расставлять! – возмущался Флинт.

– Наш отель должен быть красивым и уютным! – парировала Мэри.

– Вы об этом, гипопотуте, – усмехнулся Сан Саныч. – Да, забавный был экземпляр. Ничего не поделаешь – издержки нашей службы. Он же был вегетарианец. А пеларгония Мэри очень аппетитно выглядела…

– Да ну вас! – обиделась горничная. – Грубые мужланы!

В этот момент раздался оповещающий сигнал системы.

– У нас гость! – крикнул Мезенцев и бросился на ресепшен.

Нуль-транспортировка опять барахлила. «Потеряшка» остался за дверями отеля. Рядом с лестницей лежал неопрятного вида субъект. Лицом вниз.

– Флинт! Скорее! – торопил Сан Саныч, переворачивая человека на спину. – Скорее носилки! Он без сознания!

Бармен вызвал передвижное блюдце на антиграве. Вдвоём они переложили на него неизвестного.

– В медицинский отсек! – приказал хозяин отеля.

В процедурной Сан Саныч обнаружил кровь на своих руках:

– Да он ранен! Флинт, нужно снять с него этот зипун!

– Это не зипун, – поправил бармен. – А овчинный полушубок, нагольный. Мехом внутрь…

– Поумничай у меня! Смотри, он весь мокрый!

– Похоже, парень упал в воду.

– Раздеваем его!

– Сложно, босс! Давай я на нём одежду плазмой срежу, а то помрёт. Бледный весь. Крови много потерял.

– Режь!

Флинт включил плазменный резак и осторожно разрезал полушубок:

– Так. Хорошо. Теперь здесь.

Из мокрой одежды посыпались монеты.

– Царские червонцы! – удивился бармен. – Настоящее золото! А одет, как бомж!

– Не отвлекайся! Ищи раны!

– Да вот она! В левом плече! Огнестрел! Других повреждений нет.

– Это хорошо. Включаю модули заживления.

Пока умная система гостиницы оказывала пострадавшему помощь, Мезенцев с интересом рассматривал гостя. На вид тому было не больше пятидесяти лет. Возможно, лет сорок. Но неухоженная борода здорово его старила. Скорее всего мужик из какого-то девятнадцатого века. В стёганых ватных штанах, в валенках с разбитыми голенищами. Рубаха-косоворотка домотканая, серая от времени и стирок. На полу валялась шапка. Эдакий треух или, как их ещё называли – малахай, с ушами, облезлая, видавшая виды.

«Крестьянин» – сделал вывод Мезенцев.

Гость открыл глаза. С прищуром посмотрел на отельера:

– Ты кто, ваше благородие?

Сан Саныч ласково улыбнулся:

– Я – хозяин гостиницы. Добро пожаловать в отель «Пристань звёздного скитальца»!

Гость нахмурился, внимательно изучая лицо Мезенцева, потом провёл правой рукой по своему телу, хрипло спросил:

– Ты деньги взял?

– Мне не нужны ваши деньги. Вон, они лежат на тумбочке. Вы отдохнёте у нас, а потом мы вернём вас домой.

– Домой? – глухо переспросил тот, и лицо его болезненно скривилось.

– Не волнуйтесь. Всё будет хорошо.

– Не знаю. Водка есть? Заплачу.

– Вам не стоит сейчас пить.

– Стоит.

Мезенцев пожал плечами и приказал Флинту:

– Принеси грамм сто.

Выпив, незнакомец удовлетворённо кивнул:

– Хорошая водка. Давно такой не пил. Смирновская?

– Флинтовская! – усмехнулся Флинт.

– Как вас зовут? – спросил Сан Саныч.

– Григорий. Сын Макаров.

– Откуда вы?

– С Енисея. Чулым-река…

Говорил он неохотно, тревожно озираясь вокруг. Кивнул на куски материи на полу:

– Пошто одёжу спортили?

– Вы потеряли много крови. Нужно было экстренно оказать помощь. Пришлось разрезать. Не беспокойтесь, выдадим вам новый тулуп.

Григорий сел. С удивлением осмотрел левую простреленную руку.

– Странно. Рана затянулась. Сколько я здесь?

– Вас привезли пятнадцать минут назад.

– Чудно.

Разговорить его не получилось. На лице «потеряшки» блуждала мрачная задумчивость. Мезенцев позвал Мэри, и та отвела его в номер.

Сан Саныч спустился на ресепшен. Гость уже был идентифицирован, и хозяин отеля с интересом прочитал сведения о нём:

«Смирнов Григорий Макарович, 1877 года рождения. Уроженец села Кривощёково Томской губернии. Из семьи дьяка. Окончил духовное училище, поступил в Томский университет на медицинский факультет. Курс не окончил – исключён за неуплату (1901).

Работал слесарем на Томском механическом заводе. В 1903 г. убил управляющего заводом Н. П. Ковалёва. Приговорён к 15 годам каторги. Отбывал в Александровской центральной каторжной тюрьме (Иркутская губерния).

Амнистирован в марте 1917 г. По документам – «освобождён по манифесту». Дальнейший путь не отслеживается. Предположительно, осел на Енисее, работал паромщиком.

Приметы: рост 178 см, телосложение среднее, левая рука имеет следы старого перелома (предплечье). На спине – следы порки (рубцы). Владеет латынью, медицинскими навыками.

Примечание системы: при транспортировке изъято 14 монет (николаевские червонцы, золото 900, 1889 г), 3 из них – с отверстиями (предположительно, зашиты в подкладку). Одежда – полушубок овчинный, валенки, рубаха-косоворотка, треух.

Статус: объект для перемещения. Временной период – 10 ноября 1919 г. Точка изъятия – Чулым, река Енисейской и Томской губерний, район переправы.

«Интересная закавыка, – почесал затылок Мезенцев, – с чего вдруг этот звероватого вида мужик стал потеряшкой. Чудит система. Пойду посмотрю, как там наш каторжанин».

– Григорий Макарыч, так вы паромщиком трудились, заведовали перевозом? – спросил он.

– Не знаю вашего имени-отчества и чина, а только чудного много здесь, вот сам ты кто?

– Докладывал уже, хозяин гостиницы.

– Стало быть, ты Люцифер?

– А это почему вдруг такая немилость?

– Почему немилость, меня в рай нельзя, меня только туда, где зубовный скрежет, значит в ад, а уж кто здесь хозяин – это всякому известно.

– Вот уж не знаю, как вас разуверить, хотите перекрещусь?

– Хитрый сатана и лоб окрестит, чтоб дурака обмануть.

– Понятно, ну хотите дам честное благородное слово, что не Люцифер я?

Григорий посмотрел на Мезенцева с прищуром и рассмеялся, громко, раскатисто. Смеялся он, пока болезненный кашель не свернул его пополам.

Пришлось отельеру звать на помощь Флинта.

– Воды принеси и мятных капель в стакан влей.

Флинт справился с поручением. Гость принял из его рук стакан и залпом выпил.

– Так где же я?

– Ну, допустим, в будущее вы попали, вы в реке тонули зимой, помните? Там оставалось вашей жизни считаные минуты. И вот система изъяла вас из реки и к нам на порог. Мы вас высушим, выслушаем и отправим, куда вам заблагорассудится.

– Нет мне на белом свете места, так, видать, и на том свете мне места не будет, – Григорий обхватил голову руками и застонал…

Сан Саныч участливо вздохнул.

– Вы, Григорий Макарович, в безопасности. Расскажите, что с вами приключилось? Кто в вас стрелял?

Паромщик кивнул:

– Налейте ещё водки. Человек вы, вижу, хороший. Такому и обсказать можно. Скрывать мне нечего.

* * *

Мороз крепко прихватил землю, засыпал первым снегом и подобрался к реке. Её берег сковал ещё тонкий острый ледок. Тяжёлая непрозрачная серая до глубины вода едва дышала в своём течении. Скоро встанет. Жизнь на перевозе остановится. Уйдёт в мысли и томление, одни станут ждать весну, другие в меру возраста станут радоваться каждому новому дню, и провожать его, надеясь на новую встречу. Григорий сам ещё не старик, жил больше привычкой, ничего более не ожидая в этой жизни. До семнадцатого года был он каторжанин, да вот в феврале ветер революции выхлопотал ему амнистию. Свободу Григорий встретил равнодушно, без восторгов. Бессрочная каторга казалась ему навсегда выбранной дорогой, а тут вдруг свобода. Иди куда хочешь. Пошёл берегом реки. Узнав, что на перевозе потонул паромщик – занял его место. Два года мозолил он руки на чёрных от работы канатах. Возил людей, лошадей, подводы, всякую надобность, возил и тревогу, разговоры про краснобелую замять, что кровавым клубнем каталась по России.

Тракт, на котором был устроен перевоз через реку, был расположен порядком в стороне от железной дороги, вдоль которой грохотала гражданская война. Пересечься с ней у Григория не было охоты. Он жил свою странную жизнь отшельника. Пил водку да тянул канаты. Эту зиму рассчитывал пережить в своей сторожке, где полдома занимала жаркая печь. Правда, в этот вечер особенного тепла в доме не было. Протопить лишний раз паромщик поленился. Он сидел за столом, надев на голое тело полушубок, перед ним лежал хлеб, несколько луковиц и стояла круглая бутыль сизого как туман самогона.

Григорий дремал, когда его забытье и пьяный морок согнали выстрелы. Сухие и раскатистые, они беспорядочно приближались к сторожке.

«Вот и до меня Гражданская докатилась, – с тоской подумал паромщик. – Кого же несёт? Красных аль белых?»

В политику он не лез, а только слышал, что верховному правителю кирдык настал. Крепко взяли его советы за горло.

Застучали тяжёлые сапоги. «Так и есть – офицеры. Трое. Молодые. Самому старшему лет тридцать пять, не больше. Двое других совсем юнцы. Остановились. Волками смотрят. Точнее, волчатами». В глазах страх и растерянность. Шинели нараспашку – запыхались. И все с наганами. Поводят стволами – озираются.

Григорий кивнул гостям, как равным. Не те времена, чтобы перед господами спину гнуть.

К нему шагнул высокий тощий офицерик. Погоны чудные – чёрные с белым кантом – полковничьи.

Хрипло приказал:

– Паромщик! Срочно переправь нас на ту сторону! Платим золотом!

И от этого голоса Григорию поплохело. Зачесалась спина, исхлёстанная злыми плётками. А ведь он это, окаянный. Мучитель и изверг. Пронеслась перед глазами прошлая жизнь. Вспыхнули в мокром тумане глаза Маришки – невесты его несостоявшейся. Тогда, в 1903 годе, ему двадцать шесть стукнуло, самое время жениться. И девушку справную отыскал, прачкой работала. Только недолго радовался жизни. Снасильничал её управляющий заводом, Ковалёв Николай Петрович. А Маришка позора не снесла – удавилась. Наточил Григорий топор да и пошёл мстить. Как рубил злодея – и не помнил, только помнил, что красная пелена вокруг него кружила.

Потом суд и каторга. А земля-то и впрямь круглая. В этом Григорий убедился, когда сынок убиенного управляющего нещадно полосовал ему спину и приговаривал: «Это тебе за отца, мразь!» Звали тюремного коменданта Ковалёв Павел Николаевич. Вот как бывает. Не верил Гришка, что протянет хоть месяц в том аду. Однако же выжил. Каждую неделю комендант ему порцию плетей выписывал, ждал, пока раны затянутся, и по новой.

Чесались застарелые рубцы, багровели от воспоминаний. А паромщик глядел на своего мучителя и не мог отвести взора.

«Ну здравствуй, ваше высокоблагородие»

Ни Григорий, разгорячённый опьянением и внезапным открытием, ни уставшие от ужаса погони офицеры не чувствовали холода. А мороз к вечеру опустился до такого градуса, что всё вокруг, и лес, и дорога – умерли, коченея и прячась от его студёного дыхания. Река едва шевелилась, наполненная леденеющей густотой шуги.

– Самое время шутки шутить, какая ж переправа, ваше высокоблагородие, река-то почти стоит. Хотите – берите лодку да пытайте грех на ней сами, – огрызнулся паромщик, без страха разглядывая своих нежданных гостей.

Рядом с Ковалёвым стоял, похоже, поручик, молодой, ширококостный и густобровый, на губах усмешка, на глаза из-под фуражки нависает лихой чуб. Поручик, ткнув наганом в Григория, пробасил:

– Живо на паром, мы на конный отряд Сиверса напоролись, сейчас красные здесь будут.

– Поторопитесь! – фальцетом крикнул третий, совсем мальчишка, должно быть, из юнкеров, сражавшихся на стороне Колчака. Курносый и голубоглазый, он никак не походил на офицера, гимназист и только, но наган в сторону перевозчика он направил довольно уверенно.

Поёжившись, перевалившись с ноги на ногу, Григорий наспех оделся и заторопился на паром, брёвна которого успел прикусить лёд. Первым усилием сдвинуть тяжёлый плот не получилось. Ухватив слегу, отполированную его ручищами, Григорий поспешно принялся колотить ею по обледеневшим краям, поразбив связывавший их припай, он вернулся к канату, один конец которого был закреплён на их берегу, другой уходил в вечерний морозный туман. Паром, поднапруженный силой своего вожака, казалось, чуть двинулся, но не больше.

Тогда что было силы в сердцах паромщик крикнул:

– Помогайте, черти окаянные, одному никак!

Трое офицеров без уговоров встали рядом и ухватили канат. Нехотя повинуясь силе, со злым скрежетом паром двинулся по реке. Он не скользил, а продвигался вперёд толчками, расталкивая ледяную кашу. Вслед за паромом потащилась и лодка, которую Григорий оставил привязанной к поручням невысокого ограждения. На лодке на перевозе на другой берег подвозили одиноких пассажиров, но то, конечно, по хорошей погоде, а сейчас лодка тащилась теми же толчками и с той же ленью, что и весь паром.

На канате работали вчетвером, работали дружно, они уже незаметно достигли стержня реки, когда на покинутый берег вылетел всадник.

На гнедой кобыле сидел красный кавалерист, на поясе и через плечо у него были перекинуты патронташи, в руках он держал одновременно и уздечку и винтовку. Грязная папаха перевязана красной тряпицей.

Догонявший врага охотник мигом сообразил суть происходящего, спешился, вскинул винтовку и выстрелил. Над рекой бабахнуло раскатисто и гулко. Пуля просвистела над головами людей, что есть мочи тащивших паром к другому берегу. Вслед грянул ещё выстрел. Григорий и не понял сразу, что ранен. Просто рука его бессильно скользнула по канату, а потом из рукава на брёвна закапала кровь.

К красному стрелку пришло подкрепление, ещё один всадник выехал из лесу, через мгновение он, уже бывший на земле, с колена выцеливал бежавших беляков. После нескольких промахов пуля настигла юнкера, вошла ему между глаз, и, бросив канат, он в последний раз глянул вокруг и рухнул как подкошенный лицом вниз.

Третий выехавший на берег всадник присоединился к потехе.

– Так они нас всех расшлёпают, – сказал поручик.

– Что вы предлагаете, на милость им сдаться? – хмыкнул Ковалёв.

– Лодку тащите на другую сторону парома, в ней спасёмся, через паром не достанут! – крикнул Григорий. Простреленная рука разрывалась от боли. А ещё накатывала слабость. Чувствовал, как пропитывает рубаху горячая кровь. «Перевязать бы. Только нет времени».

Красных на берегу становилось всё больше. «Сейчас дадут дружный залп, и нам хана»

– Господин полковник! – закричал поручик.– Прыгайте в лодку! Она неприметная! Авось спасёмся!

Лодка действительно оказалась заметно ниже парома и с берега красным была не видна.

Поручик пластался на шершавом брюхе плота, выцеливал наганом врагов и бормотал: «Жаль, луна такая светлая – издалёка видать. Получите, товарищи! А-а-а! Одного достал! Господи, помоги нам!

Неизвестно, услышал ли господь белого офицера, но набежавшие тучи скрыли жёлтый диск луны.

– В лодку, полковник! В лодку!

– Да там лёд! – откликнулся Ковалёв. – Не продерёмся!

– Тонкий он! Прыгайте!

Полковник перекрестился и прыгнул.

«Куда ж ты как медведь сигаешь?!» – только и успел подумать Григорий.

Лодка качнулась, опрокидываясь левым бортом. Человек упал в воду, погрузился с головой. Вынырнул, кашляя и отплёвываясь.

– Да что же это?! – завопил поручик. – Павел Николаевич, родненький, держитесь! – Он вскочил, нагнулся, протягивая руку. И в этот момент свинцовая пуля ударила в спину, разрывая шинель.

Поручик обернулся. Губы искривила презрительная усмешка:

– Всю жизнь мечтал быть убитым в спину…

Это были его последние слова.

Григорий молча смотрел на барахтающегося в ледяной воде человека и молчал.

– Паромщик, – хрипел Ковалёв, – помоги! – Он в несколько замахов доплыл до лодки, вцепился в скользкий обледенелый борт. – Помоги же! Дай руку!

Григорий не спеша отвязал лодку, спустил одну ногу, потом другую.

Шлюпка качнулась, и полковник не удержался, снова ушёл под воду.

Григорий поднял со дна весло. Левая рука почти не слушалась. Голова кружилась.

Вынырнувший полковник смотрел на него с ужасом. Вокруг него по воде стелился белёсый туман. Зубы Ковалёва громко стучали от холода:

– Помру ведь, изверг! Грех не бери…

Сознание Григория Смирнова разрывалось от нахлынувших чувств. Одна его половина истошно вопила: «Помоги человеку! Не губи свою душу! Ты же на лекаря учился, хотел людей спасать!» Другая огрызалась с сатанинским смешком: «Это не человек, а гадина! Скольких он на каторге запорол! И тебя хотел! Неужто спустишь такое?! Собаке собачья смерть!»

Утробный стон прокатился по холодным водам. Тонкие пластины льда медленно кружились в чёрном пятне позади лодки.

Григорий вздохнул:

– Прощай, комендант…

Над головой свистели пули. Поднимали фонтанчики брызг вокруг судёнышка. А паромщик, не обращая внимания, неторопливо грёб прочь. В кармане полушубка позвякивали золотые червонцы.

Голова Смирнова безвольно опустилась на грудь, а тело качнулось к борту, за которым простирались чёрные холодные воды Чулым-реки.

***

– Вот вам и вся история, – вздохнул Григорий, катая по столу широкой ладонью стакан из-под водки.

Глаза его смотрели на Мезенцева беззлобно, с пустым отчаянием человека, равнодушного и к судьбе своей, и к жизни вокруг.

В эту минуту Сан Саныч неожиданно и отчётливо понял, почему система спасла этого несчастного человека. Спасти всех она не могла. Не могла утереть слёз всех страждущих, голодных накормить, холодных обогреть. Не могла – слишком много горя было на земле и вокруг.

Однако именно Григория Макаровича Смирнова она выделила из прочих и готова была дать ему второй шанс, позволить родиться заново и, если повезёт, стать другим человеком.

Алгоритмы, управлявшие системой, споткнулись над пропастью безбрежной тоски человека, гибнущего в ноябре девятнадцатого года в лодке посредине холодной реки. Эта тоска о жизни, пропавшей вдруг через минутное торжество мести, чётко определила его на порог Пристани.

– Душегуб я, – неожиданно зло сказал Григорий. – Каяться поздно. Прошлого не вернуть. Не исправить. Только я бы всё отдал, чтобы… – он замолчал, смахнул слезу со щеки.

– Вот что я вам скажу, вы ничего не бойтесь, сейчас вы снова окажетесь в своей сторожке. Про меня вы забудете и не вспомните. Однако будет с вами всё то же: и белые, и красные, и лёд на реке, вот только конец истории окажется иным, если вы действительно этого хотите.

Сан Саныч вздохнул и коротко кивнул двум застывшим на ресепшене парням в чёрных костюмах. Работники Центра перемещений повели «потеряшку» к выходу из отеля.

На пороге паромщик обернулся. Взглянул на Сан Саныча. И прежде, чем Григорий Макарович Смирнов навсегда исчез из его жизни, увидел Мезенцев в тающих глазах человека надежду и облегчение.

Проводив «потеряшку», отельер с раздражением заметил, что рядом с ним топчутся Флинт и Мери.

– А вы что хотите?

– Да вот мы насчёт пеларгонии… – бармен заговорщицки наклонился к Мезенцеву.

Но Мери не дала ему закончить, выпалив:

– Отмотайте и нас назад, до встречи с вегетарианским бегемотом!