Ошибка патрульного во времени. 1793

Глава 1. Трибунал

Нижний ярус башни старинного нормандского замка, переделанный ныне в кордегардию, готовился стать сценой революционного военного трибунала. Двое жандармов из команды полевой жандармерии внесли стол, сбитый их сосновых досок, три соломенных стула – для судей, грубо сколоченный высокий табурет – для подсудимого, и еще два табурета пониже – для комиссара-аудитора и для секретаря суда. Из раздобытой тут же в замке портьеры соорудили красную бархатную скатерть. Капрал, назначенный секретарем, разложил на столе палочку красного сургуча, медную печать республики, две чернильницы, папки с чистой бумагой и два больших развернутых печатных листа. Оба листа не предвещали подсудимому ничего хорошего.

Полковой каптенармус с солдатами внесли знамя батальона и еще несколько трехцветных полотен, обычно игравших роль боевых значков. Напротив стула судьи была дверь в темницу, охраняемая скучающим караульным жандармом. За несколько минут до полудня одинокого караульного у тюремной двери сменили два жандарма в начищенных до блеска касках, с саблями наголо. Зала преобразилась и приобрела некоторую мрачную торжественность.

Вошел депутат Симурден. Он был в шляпе с трехцветной кокардой, с саблей на боку и двумя пистолетами за поясом. Щелкнув крышкой часов, он окинул взглядом залу и кивнул, видимо, оставшись довольным. Тут же к нему подошел жандармский офицер и представился:

— Гражданин комиссар Комитета общественного спасения! Командир роты полевой жандармерии лейтенант Дегре. Докладываю: капитан Гешан, исправляющий должность заместителя командира бригады, прибыть в суд не сможет.

Депутат проскрежетал противным металлическим голосом:

— Что значит не сможет? Он назначен судьей по делу Лантенака! Он не может уклониться от своего революционного долга! Доставьте его хоть силой, под конвоем! Возьмите двух жандармов! Если откажется, я его самого отправлю на гильотину.

Лейтенант приблизился к депутату и понизил голос до полушепота:

— Право, не стоит, гражданин комиссар! Капитан Гешан люто страдает от кишечного расстройства. Наверное, объелся незрелыми сливами. Безвылазно сидит в нужнике, заседать все равно не сможет: превратит судебную церемонию в фарс на радость маркизу Лантенаку. Извольте лучше назначить другого судью от лица офицеров.

— Тогда срочно доставьте мне любого другого офицера! – проскрежетал Симурден.

— Что значит, любого? – удивился лейтенант. — Извольте точно указать имя и звание.

— Откуда я знаю их имена? – в свою очередь удивился Симурден. — Спросите у Говэна: он их командир, пусть назначит любого.

Лейтенант выговорил депутату с такой резкостью, с которой, должно быть, никто не смел разговаривать с тем прежде:

— Гражданин комиссар, во-первых, назначить судью можете только вы. Во-вторых, напоминаю, вы сами отстранили Говэна от принятия решений по делу Лантенака. В-третьих, самого Говэна с утра ищут и не могут нигде найти, а уже почти полдень. Бригада осталась без командира, если не считать сидящего в нужнике Гешана. Спросить не с кого.

Симурден недобро взглянул на лейтенанта. Его губы чуть скривила полуулыбка:

— В таком случае вы, да, именно вы сами и будете судьей.

— Я? – в голосе лейтенанта послышалась искреннее недоумение.

— Да, вы! Назначаю вас! – решительно приказал Симурден. — Вы знакомы с обстоятельствами дела?

— Так точно, гражданин комиссар! – подобрался лейтенант.

— Вы знаете, кто такой маркиз Лантенак, и как он опасен?

— Так точно, гражданин комиссар! Матерый зверь. Враг республики. Продался англичанам, значит, враг Франции. Вандейский сепаратист. Смерть такому!

— Тогда вы сумеете правильно проголосовать, — Симурден едва заметно смягчил голос, — но не будет ли у вас колебаний морального свойства? Он все-таки накануне спас троих детей из пожара.

— Никаких колебаний, гражданин комиссар! – бодро отрапортовал лейтенант, — Будьте уверены, проголосую правильно! Лантенаку – смерть!

Симурден понизил голос, глядя на наполняющую кордегардию публику, сплошь состоящую из солдат, и почти доверительно сообщил:

— У меня, признаюсь, вызывает некоторое опасение, правильно ли проголосует сержант Радуб. Но назначить вчера другого судью от унтер-офицеров было чревато недовольством солдатской массы. Все-таки, он был героем дня.

—Не извольте беспокоиться, гражданин комиссар, – уверил его лейтенант, — два голоса всегда перевесят один.

В зале появился сержант Радуб с головой, обвязанной кровавым платком под шляпой. Все солдаты уважительно расступились перед ним. Радуб строевым шагом подошел к депутату и лейтенанту и остановился перед ними молча, не поднося руку к шляпе. Депутат чуть наклонил в ответ голову, лейтенант отдал честь. Симурден проскрежетал, чтобы судьи занимали свои места, и сам первым уселся на центральный стул. Слева от него сел Радуб, справа – Дегре. По торцам стола расположились капрал — секретарь суда – и комиссар-аудитор – полковой каптенармус. Пока в зал набивалась публика, Симурден успел написать и отправить с вестовым депешу. Лейтенант краем глаза углядел написанные слова: «Лантенак взят. Завтра он будет казнен».

Закончив писать, Симурдэн громко скомандовал, скрежещущим голосом:

— Откройте темницу.

Эхом его голосу заскрежетала тюремная дверь: оба жандарма, отодвинув засов, отправились за арестованным. Симурдэн, следуя примеру судей революционных трибуналов, принял характерную позу: вскинул голову, сложил на груди руки и, глядя на дверь, проскрипел:

— Введите арестованного.

Под сводом открытой двери между жандармами вместо ожидаемого всеми маркиза Лантенака появился командир бригады охраны побережья Говэн.

***

Никаких сомнений не было. Говэн сам сразу во всем признался: он выпустил из темницы Лантенака и теперь спокойно просил у судей для себя смерти за свой поступок. Судейский стол охватила внезапная немота. Солдаты в зале тревожно роптали: они так и знали, что бывший аристократ непременно даст уйти другому аристократу, мол, рука руку моет. Они внезапно уверились, что уже давно подозревали в Говэне врага народа. Так всегда: одни проливают кровь, берут в плен вражеских командиров, а другие — свои же – тайные враги народа – их выпускают. Про вчерашний героический поступок Лантенака многие как-то сразу забыли. Назревал мятеж.

Положение спас Симурден. Он скомандовал жандармам усадить на табурет нового обвиняемого и повел судебное заседание уже в отношении Говэна. Солдаты в зале притихли. Говэн оказался сущим подарком для обвинения. Он ничего не отрицал, сам признал свою вину. Комиссар-аудитор зачитал декрет Конвента и приказ самого Говэна. По обеим бумагам Говэну выходила смертная казнь. Симурден призвал соблюсти закон и объявил голосование судей, которое уже представлялось простой формальностью. Симурден кинул взгляд направо.

— На военном совете первым высказываются младшие по званию, — заявил жандармский лейтенант, — пусть сначала выскажется второй судья.

Симурден был явно этим недоволен, но перевел взгляд налево.

— Слово предоставляется второму судье. Слово имеет сержант Радуб.

Радуб поднялся с места, повернулся к подсудимому и отдал ему честь. Речь его была достойна того, чтобы привести ее здесь слово в слово, без малейших сокращений:

«Если уж на то пошло, гильотинируйте меня. Потому что, черт побери, даю честное слово, я сам хотел бы сделать то, что сделал старик, и то, что сделал мой командир. Когда я увидел, как он бросился прямо в огонь, — а ему восемьдесят лет, — чтобы спасти трех крошек, я тут же подумал: "Ну, молодец, дед!" А когда я узнал, что наш командир спас этого старика от вашей окаянной гильотины, я — тысяча чертей! — так подумал: "Вас, командир, нужно произвести в генералы, вы настоящий человек, и если бы от меня зависело, будь я неладен, я бы вам дал крест Святого Людовика, если бы еще были кресты, если бы еще были святые и если бы еще были Людовики. Да неужели мы все стали безголовыми дураками? Если ради этого мы выиграли битву при Жемапе, битву под Вальми, битву при Флерюсе и битву при Ватиньи, тогда прямо так и скажите. Как! вот уже четыре месяца наш командир Говэн гонит всю эту роялистскую сволочь, будто стадо баранов, и защищает республику с саблей в руках, выигрывает битву под Долем, — а ее так просто, за здорово живешь не выиграешь, — тут надо мозгами пораскинуть. И вы, имея такого человека, все делаете, чтобы его потерять, и не то что в генералы его не производите, а еще задумали ему голову отрубить! Да я вам прямо скажу, лучше уж броситься с Нового моста. А вам, гражданин Говэн, я вот что скажу, не будь вы моим командиром, а, скажем, моим капралом, я бы прямо так и заявил: "Ну и глупостей вы здесь нагородили!" Старик хорошо сделал, что спас детей, вы хорошо сделали, что спасли старика, и если посылать людей на гильотину за то, что они делают хорошие дела, — так пусть все идет к чертовой матери, тут уж я ничего не понимаю!.. Значит, и дальше так пойдет? Да скажите же мне, что все это неправда! Вот я сейчас себя ущипну, может, мне это только сон привиделся? Может, я проснусь? Ничего не понимаю. Выходит, что старик должен был допустить, чтобы крошки сгорели заживо, выходит, что наш командир должен был позволить отрубить старику голову. Нет, уж лучше гильотинируйте меня. Мне оно будет приятнее. Вы только подумайте: ведь если б крошки погибли, батальон Красный Колпак был бы опозорен. Этого, что ли, хотели? Тогда уж давайте прямо перегрызем друг другу глотки. Я тоже в политике разбираюсь не хуже, чем вы все, я состоял в клубе секции Пик. Черт возьми! Неужели мы окончательно озверели! Я говорю так, как понимаю. Не нравится мне, когда творятся такие дела, — прямо ума не приложишь, что происходит. Тогда какого дьявола мы под пули лезли? Для того, выходит, чтобы нашего командира убивали? Нет, нет, Лизетта, — прошу, как говорится, прощенья. Командира нашего в обиду не дадим! Мне мой командир нужен! Я его сегодня еще сильнее люблю, чем вчера. Посылать его на гильотину! Да это же смеха достойно. Нет, нет, этого мы не допустим. Я выслушал все, что вы тут плели. Говорите, что хотите. А я говорю — этому не бывать.»

Солдаты в зале затихли. Настроение публики сместилось в сторону симпатий к обвиняемому, что не могло остаться незамеченным Симурденом. Каждый солдат чувствовал, что Радуб сказал то, что было у каждого на душе. В зале раздались сдавленные всхлипы. Симурден нахмурился. Лейтенант Дегре вдруг с изумлением воззрился на сержанта. У того, должно быть, от волнения открылась рана, и из-под повязки текла струйка крови. Вид крови еще больше разжалобил публику.

После некоторых препирательств Симурден скрипучим голосом нехотя велел секретарю занести в протокол: «Один голос – за оправдание». После этого посмотрел значительно прямо в глаза соседа справа, то ли угрожая, то ли призывая выполнить некий уговор, и объявил всем:

— Слово предоставляется первому судье. Говорите, лейтенант Дегре.

Глава 2. Судья

Лейтенант прочистил горло и заговорил громким торжественным голосом, не вставая с места.

— Депутат Симурден призвал всех нас соблюсти закон. И разве он не прав? Долг каждого гражданина Республики – повиноваться закону! Закон, изложенный в зачитанных декретах, ясен и не допускает двусмысленного толкования. Но судья Радуб призвал нас следовать голосу нашего сердца. Если вы, все здесь собравшиеся, последуете голосу вашего сердца, я вас легко пойму. Но сейчас я судья, а у судьи не должно быть сердца! Я отказываюсь следовать голосу моего сердца! Закон для судьи – выше голоса сердца!

По залу пробежал ропот. Симурден одобрительно кивнул.

—Может ли для нас быть что-нибудь выше закона?

Зал затих.

— Может, граждане!

По залу пробежал ропот. Симурден сдвинул брови.

— Может! Выше закона для нас – благо Республики. Вот наш высший закон! Наш закон — революционная целесообразность! Что хорошо для Республики, то и есть для нас высший закон! Гражданин Говэн нарушил декрет Конвента и закон воинской дисциплины. Вы спросите меня: так виновен ли гражданин Говэн или невиновен?

Зал снова затих.

— Нет, граждане! Не так нужно ставить вопрос! Виновность или невиновность – это пережиток старого режима! Не об этом мы должны сейчас думать сознательные граждане! Сознательный гражданин в наше время думает только о благе Республики! Есть ли среди вас такие, кто ставит свое личное мнение выше блага Республики? Уверен, что среди нас таких нет!

В зале одобрительно кивали.

— Хорошо ли будет для Республики, если мы с вами казним гражданина Говэна, как он и сам того просит?

Оратор сделал паузу и обвел глазами зал суда. Слушатели, казалось, уже утратили свое прежнее мнение, если оно у них было, и только ждали, куда поведет их оратор.

— Давайте это обсудим. В результате деяния гражданина Говэна на свободе оказался роялистский вождь, который может возглавить тысячи мятежников. Это страшная угроза нашей свободе, нашей революции, нашей Республике! И мы должны поймать его во что бы то ни стало! Это наш долг перед Республикой! Вы согласны?

В зале раздался гул одобрения. Симурден давно порывался что-то сказать, но пока не решался.

— Но белый вождь Лантенак сам родом из этих мест, он знает здесь все тайные ходы, ему известны все норы. Он пользуется поддержкой темных, одураченных попами и дворянами, людей, которых полно здесь в каждой деревне. Кто из вас, граждане, способен потягаться с ним в этом на этой земле? Если есть такой человек, пусть он сейчас заявит о себе!

Зал молчал.

— А я вам скажу, что такой человек среди нас есть! Только он почему-то сейчас молчит. Его имя… его имя Говэн!

По залу снова прошел гул. Говэн встрепенулся и вопросительно взглянул в лицо оратору.

— Говэн вел вас победным маршем., Говэн добыл нам победу при Доле. Говэн способен выкуривать мятежников из здешних лесов, как никто другой! Нам нужен Говэн для победы Республики!

Зал снова согласно загудел.

— Гражданин Говэн просил у суда для себя смерти. Нет, это было бы слишком легко! Пусть он сперва возместит нам ущерб, нанесенный святому делу Республики! Но есть один вопрос! Подсудимый ответьте: если бы вам представился новый случай взять маркиза Лантенака в бою, вы бы доставили его нам на суд?

Зал затих. Говэн ответил твердо:

— Да!

Зал взорвался одобрительными возгласами.

— Поведение подсудимого с очевидностью свидетельствует, что это человек не просто благородного происхождения, которое все мы с вами совершенно не ценим как пережиток старого режима, но человек с истинно благородным сердцем, сердцем истинного гражданина Республики! Поведение подсудимого свидетельствует нам, что он человек чести, его слову можно доверять! Итак, граждане, революционная целесообразность требует от нас сейчас немедленно освободить гражданина Говэна и направить его на борьбу с мятежниками и поимку их вождя Лантенака! Но кто же из вас поручится, что командир не сбежит, а доставит нам сбежавшего Лантенака, или умрет при исполнении своего долга?

Лейтенант обвел глазами зал.

— Я! – первым выкрикнул сержант Радуб.

Публика в зале зашумела: повсюду раздались возгласы: «Я! Я!»

— Я вижу, что все вы, граждане, единогласно готовы поручиться за своего командира! Но!

Зал внезапно притих. Симурден, опять собиравшийся что-то сказать, тоже не заговорил.

— Поручившийся за командира должен будет остаться здесь до возвращения гражданина Говэна — живого или мертвого, и отвечать за него, если потребуется, своей жизнью. Все вы здесь — солдаты. Всем вам предстоит поход и бой, ибо поимка Лантенака не обойдется без боя! Все вы не можете оставаться здесь, ибо солдаты нужны в бою! С другой стороны, поручиться за вашего командира – это высокая честь! Кто заслуживает такой чести? Я полагаю, сержант Радуб вполне достоин такой чести, тем более, что он, как вы все видите, ранен, даже сейчас истекает кровью, и в бою участвовать все равно не сможет!

— Достоин! Достоин! – понеслись выкрики.

— Итак, первый поручитель определился. Это сержант Радуб! Но по правилам, нам нужен второй поручитель. И я могу предложить вам достойного этой чести!

Лейтенант сделал долгую паузу. Зал снова затих в ожидании.

— Каждый из вас хотел бы для себя этой чести, не так ли?

Зал снова взорвался одобрительными выкриками.

— Я полагаю, как и все вы, согласно воле народа, судья депутат Симурден будет счастлив предложить себя в качестве поручителя за гражданина Говэна! Он уже успел письмом сообщить Конвенту о том, Лантенак взят, и обещать, что тот будет казнен. Теперь он, как никто другой, жизнью отвечает за свои слова и за поимку Лантенака. В случае неудачи его так или иначе ждет смерть! Но ему не нужно, как всем вам, идти в бой, и он может дождаться вас здесь.

Зал одобрительно зашумел.

— Гражданин Симурден, вы согласны остаться здесь и поручиться за возвращение гражданина Говэна?

Симурден молчал. В зале понемногу поднимался ропот.

— Мы еще не проголосовали за виновность или невиновность подсудимого, — наконец проскрипел Симурден.

— Справедливый революционный суд над гражданином Говэном решает: подсудимого временно освободить и обязать доставить на трибунал врага народа — бывшего маркиза Лантенака. Суд над гражданином Говэном откладывается до его возвращения из похода. Приговор наш будет зависеть от результатов поимки Лантенака и наших военных успехов. Граждане судьи Радуб и Симурден ручаются за возвращение подсудимого в зал суда. Это и есть воля народа, не так ли граждане?

Зал взорвался криками восторга. Симурдена было не слышно. Лейтенант Дегре обратился к Говэну:

— Подсудимый, в заседании трибунала объявляется перерыв. Вся коллегия трибунала остается здесь. Мы ждем вашего возвращения для вынесения вам справедливого приговора. А вы выполняйте предписанное вам трибуналом и свой революционный долг перед Республикой. Принимайте командование своим отрядом, организуйте преследование Лантенака и возвращайтесь. Желательно живым! Вы еще должны ответить перед судом! Помните, за вас отвечает сам гражданин Симурден! Конвой, освободить подсудимого! Да здравствует Республика!

Ответом ему было всеобщее ликование в зале, слезы радости на щеках Радуба и кислая мина Симурдена. Толпа солдат уже забыла, как недавно подозревала в командире врага народа. Солдаты радостно окружили Говэна и на руках вынесли его из зала суда. Вскоре раздалась барабанная дробь, зовущая к построению. Лагерь пришел в движение.

— Конвой, ко мне! – скомандовал лейтенант Дегре. Двое жандармов подошли и непривычно для себя ели глазами свое начальство.

— Гражданин Симурден, согласно решению суда, вы остаетесь поручителем за подсудимого. Я прошу вас временно сдать мне вашу саблю и пистолеты. И вас тоже, сержант, прошу сдать оружие.

Радуб с готовностью отстегнул свою полусаблю и торжественно вручил ее лейтенанту.

Лейтенант повернулся к Симурдену и требовательно протянул руку. Их взгляды встретились и боролись долго. Наконец, Симурден тоже отстегнул саблю и швырнул на стол пистолеты.

Лейтенант торжественно обратился к двум оставшимся судьям:

— Граждане судьи, прошу вас занять место в камере до возвращения подсудимого, за которого вы поручились. Конвой!

Радуб с готовностью проследовал к тюремной двери. Симурден долго пытал глазами лейтенанта, пока тот не прикрикнул:

— Гражданин Симурден, извольте повиноваться решению революционного трибунала!

Тяжело прогремел засов. Дверь за всесильным депутатом с лязгом закрылась.

Глава 3. Сержант

Лейтенант отослал из кордегардии конвойных жандармов и караульного. Оставшись в одиночестве, он наконец тяжело выдохнул и помассировал шею. Потом вышел на двор, приказал жандармам выставить внешнее оцепление вокруг башни и никого не пускать.

Тем временем ряды синих мундиров уже выдвигались по дороге в сторону леса. Бодро выбивали дорожную пыль сапоги, башмаки, а то и просто босые ноги в полосатых бело-синих панталонах, рваных до дыр в разных местах и истрепанных снизу до бахромы.

Десятки глоток радостно орали кривовато сложенную революционную песню, недостатки стихосложения которой легко исправлялись свободными вариациями мотива.

Спасем мы все вместе Францию,

Законность и наши права.

А коль к нам ползет деспотия —

Пусть с тирана скатится глава!

Вольным — воля! Всем — воля! Лишь Воле будем мы служить!

Тиранов долой! Довольно от вас натерпелись мы зла!

Нам хуже смерти в рабстве жизнь —

В девиз мы избрали слова!

В спасенье Родины узрим

Спасенье мира на Земле.

Иначе будет гноим

Народ наш в тюрьме и во мгле.

Вольным — воля! Всем — воля! Лишь Воле будем мы служить!

Тиранов долой! Довольно от вас натерпелись мы зла!

Нам хуже смерти в рабстве жизнь —

В девиз мы избрали слова!

Кто ненавидит тиранию,

Наставьте ружье на врага,

Что на войне объяснил нам:

С Европы не ждите добра!

Вольным — воля! Всем — воля! Нас Воля священна сплотит!

Тиранов долой! Довольно от вас натерпелись мы зла!

Отечество объединит —

Свободных людей на века!

Мы клятву мира принесем

Народам мира на земле.

Тирану, что решил стать королем,

Клянемся в смертельной вражде!

Вольным — воля! Всем — воля! Нас Воля священна сплотит!

Тиранов долой! Накажем тиранов за зло!

Мы любим только Францию —

Нам французскими быть повезло!

Лейтенант вернулся с солнцепека в прохладную кордегардию, уселся на центральном стуле за опустевшим столом и приказал конвойным доставить к себе из камеры сержанта Радуба. Когда двое жандармов вывели сержанта, тот, улыбаясь, сел на табурет, на котором только что сидел подсудимый. Лейтенант отпустил конвой и, прищурившись, долгим взглядом посмотрел на своего визави. Отметил про себя запекшийся кровавый подтек на обветренной щеке, густые рыжеватые усы и густые темные брови, сиявшие, чуть насмешливые стальные серые глаза. Потом внезапно спросил:

— Кто вы такой?

— Я сержант Радуб. Служу в батальоне «Красный колпак», командовал взводом гренадеров, из которых вчера уже последние полегли. Парижанин с улицы Шерш-Миди, оттуда мои родители были, оттуда я ушел добровольцем революцию защищать.

— Это я уже слышал. А на самом деле, кто вы такой? – снова прищурился лейтенант.

Сержант скорчил кислую гримасу:

— Это вы про то, что я делал при старом режиме? Подозреваете меня в симпатии к роялистам? Да, раньше служил я верой и правдой королю нашему, которого потом на доску положили. В королевской гвардии, между прочим, тоже служил. Хотя и рядовым.

— Что ж это вы, сержант, с таким гимнастическим талантом, который вчера при штурме башни всем нам вы продемонстрировали, не смогли в гвардии выше рядового подняться? Вам же уже лет сорок, а гибкости и ловкости в вас, как в цирковом атлете. Я еще вчера удивился, на вас глядя, как вы на башню забирались.

— Наверное, не проявил я в свое время нужной гибкости перед некоторыми важными людьми, — усмехнулся в усы Радуб.

— Так значит, вы у нас простой отставной королевский гвардеец, ныне верный республиканец? Не так ли? — лейтенант ласково посмотрел прямо в глаза удивленному Радубу и внезапно рявкнул, пристукнув ладонью по столу, — Не надо мне врать, я ведь жандарм, я шпионов ловлю, насквозь их вижу!

Радуб изобразил непонимание. Лейтенант спокойным голосом, медленно и четко повторил вопрос:

— Кто вы такой на самом деле? Честно? Поверьте, у меня есть способы заставить вас говорить. Такие мастера у меня в эскадроне есть! Не советую запираться.

Сержант печально вздохнул:

— Ладно, раз так, делать нечего. Признаюсь, пишите. Я тайный роялист, враг народа и английский шпион. Достаточно вам? Имею задание способствовать освобождению от правосудия всяческих врагов народа и Республики.

— И травить офицеров революционной армии?

— Это вы про что? – насторожился Радуб.

— Про то самое! Кто сегодня отравил капитана Гешана? Разве не вы?

— Как вы это узнали? – удивленно вскинул голову Радуб и тут же усмехнулся. — Впрочем, вы все равно не докажете!

— В наше время революционной справедливости ничего доказывать и не нужно. А я просто догадался. Кроме вас больше некому было. И незачем. Чем вы его так?

— Обычной английской солью. Ничего, просрётся наш капитан и будет завтра снова здоровехонек.

— А зачем вы это сделали?

— Да вы уж, верно, догадались: чтобы в суде он сегодня не заседал.

— Почему?

— Потому что командира нашего во что бы то ни стало надо было спасти. Человек он хороший.

— А откуда же вы знали, что вам придется судить своего командира, а не маркиза Лантенака?

Радуб замялся, потом с запинкой и как-то излишне бодро сказал:

— Так ясно же… Командир у нас такой… Ясно, что пойдет вытаскивать Лантенака. Он иначе и не мог поступить. Все, кто его знал, это понимают… Вот и… отпустил он его, значит… Как я и думал.

— Так вы у нас провидец, сержант?

Радуб насторожился и снова изобразил непонимание:

— Никакой я не провидец. Провидцев не бывает. Это все церковные байки и бабские сплетни. Я ни в какие суеверия не верю и другим не позволяю! Революция же! Попов отменили не для того, чтобы суеверия разводить! И вам стыдно в глупости верить.

— Не притворяйтесь, Радуб, или как вас там? – усмехнулся жандарм. — Какая для вас революция? Вы же роялист и английский шпион! Или уже забыли?

Радуб опустил голову и молчал. Лейтенант продолжил допрос:

— Хорошо. Вы хотели спасти командира. Это я понимаю. Но объясните, на что вы рассчитывали, когда отравили… ну хорошо, не отравили — капитана Гешана?

— На что рассчитывал? – в голосе Радуба звучала задумчивость. — Скорее не рассчитывал, а лишь надеялся. Надеялся, что другого судью назначат от офицеров, только не Гешана. Капитан Гешан – служака. Приказа ждет, приказ слушает. Своей головой не мыслит. У него в голове только, как в часах, колесики, вертятся. Делает, что прикажут. Приказ для него — это святое. Командир наш приказ нарушил? Кто спорит? Конечно, нарушил! Гешану больше ни о чем и думать не надо. Проголосует он за смертный приговор, как пить дать. Тем более, упырь этот – Симурден — рядом сидит. Пусть, думаю, лучше другого судью назначат. Тогда и шанс у командира появится. Есть же среди нас такие, кто служил еще при старом режиме. У них свои понятия о чести, об обычаях и правилах ведения войны. Вот как у Говэна нашего. И вы вот сегодня: вон как правильно все рассудили!

Они оба помолчали, потом лейтенант спросил:

— А чем сегодня все кончится, знаете? Поймают они Лантенака? Или командир ваш в бою падет?

— Откуда ж мне знать, — удивился Радуб, — кто знает, как у них там все повернется? Мое дело было, чтобы явной несправедливости и глупости не случилось. Я свое дело уже сделал.

— Значит, как сегодня дело повернется, вы не знаете? – прищурился лейтенант. – А как повернется через полгода, год? Тоже не знаете?

— Это вы о чем толкуете? – насторожился Радуб. – Не пойму я вас!

— Хорошую речь вы сегодня произнесли в суде, Радуб! Просто замечательную! Юридически беспомощная, но мне она очень понравилась! Она мастерски имитировала речь простого солдата и взывала к чувствам солдатской массы. Если чего и мог испугаться Симурден, так только солдатского бунта. Ваша речь даже меня заставила о многом задуматься! Не смейтесь, это правда! Воззвать к здравому смыслу судей на примерах нашей боевой славы — это воистину была удачная мысль! И кровушка из-под повязки у вас как-то вовремя потекла. Кстати очень. Сообразно случаю и теме высказывания. Вы, часом, сами в прошлом году случайно не были в Арденнах? При Жемаппе, или при Вальми, когда мы разбили герцога Брауншвейгского? А? Помните, кто у нас командовал?

— Генерал Дюмурье.

— Точно! А при Ватиньи, помните?

— Генерал Журдан.

— Верно! А при Флёрюсе? Не помните? Неужели не помните? Ай, как стыдно!

Радуб закрыл лицо ладонями и опустил голову.

— Да, сержант Радуб! При Флёрюсе и при Ватиньи! Такой вот генерал Журдан у нас с вами выходит. Так что, просто английским шпионом теперь не отделаетесь, Радуб, или как вас там? – язвительно произнес лейтенант. — Знаете, что вам грозит за незаконное попаданство в тело?

— А вы-то сами кто будете? – поднял голову Радуб и убрал руки от лица.

— А я, сержант, вот таких вот, как ты, английских шпионов повсюду выявляю. И выкорчевываю безжалостно. Жандарм я. Служба у меня такая. Мое ремесло.

Радуб опустил глаза и надолго задумался. Потом вдруг поднял голову и взглянул на лейтенанта:

— Не сходится у вас, гражданин жандарм!

— Что не сходится? – нахмурился лейтенант.

— Никак не сходится! Не ожидали вы меня здесь повстречать. Скажите, только честно, когда вы меня заподозрили?

— Во время вашей защитительной речи, вы уже это и сами поняли.

— Значит, до своей речи я еще ничем себя не выдал? До этого у вас не было никаких поводов меня здесь искать! А тогда зачем вы здесь сами оказались? Не иначе, кого-то другого искали? Или спасать решили?

Тут уже смутился и отвел глаза лейтенант.

— Ну… всегда надо быть бдительным… шпионы могут оказаться везде… почему бы и не здесь? Вот решил проверить… на всякий случай.

— Врете вы все, гражданин жандарм! – решительно заявил Радуб. — Вы сегодня Говэна явно от казни спасали. Это же ясно, как божий день! И даже в состав судей как-то с этой целью пробрались. А по службе своей сыскной вам это строго-настрого запрещается! Разве не так? Признавайтесь, лейтенант, хотели нарушить ход истории? — Радуб весело подмигнул. — Ну признайтесь мне и, клянусь, я про вас никому не расскажу! Мы же с вами друг друга, как никто другой, понимаем!

— Ничего я не нарушал, а все даже совсем наоборот, устранял замечания и приводил в соответствие, — проворчал жандарм, припоминая прошедшую ночь.

Глава 4. Отец и сын

В ночь перед судом зал кордегардии в башне освещался неверным пламенем единственного фонаря с китовьим жиром. Караульный жандарм, охранявший вход в темницу маркиза Лантенака, спустился внутрь, подсветил дверь каземата ручным фонарем, отодвинул засов камеры и позвал в темноту:

— Мой лейтенант, там командир просит вас к себе.

Из темноты камеры в сумрак кордегардии вышел лейтенант полевой жандармерии. Заперев камеру на засов, они вместе с караульным проследовали к черному пролому в башне, возле которого и стоял караул, удвоенный по приказу комиссара в связи с особой важностью единственного узника.

На далекой колокольне в Паринье колокола пробили полночь. У входа в башню стояла одинокая черная фигура, закутанная в плащ с капюшоном, освещаемая зловещими отблесками костра. Караульный поднес к лицу мрачной фигуры фонарь, и лейтенант узнал Говэна.

— Да, мой командир?

— Проводите меня к пленному, лейтенант, — попросил тот, — я хочу поговорить с ним.

Лейтенант взял фонарь, и оба они нырнули в черноту башенного пролома, растворившись во мраке.

В камере едва мерцал огонек коптящей лампы. С охапки гнилой соломы навстречу вошедшим поднялся одинокий старик, гордо выпрямился и насмешливо глядел поочередно то на одного, то на другого.

— Оставьте нас, лейтенант, — попросил командир, — я хочу поговорить с пленным наедине.

Лейтенант молча отдал честь и, поднявшись по ступеням к двери камеры, скрылся в темноте. Когда шаги его затихли вверху, Говэн тихо сказал:

— Здравствуйте, отец.

Маркиз Лантенак посмотрел в глаза Говэну:

— Ну, здравствуйте, отрекшийся от меня сын. Что это с вами вдруг произошло? Вы же, как мне рассказывали, теперь предпочитаете называть своим отцом некоего попа-расстригу?

Лантенак сел на кипу соломы. Говэн опустился рядом с ним.

— Вы же знаете, что я имею к этому формальные основания. Он мой крестный отец. И в прошлом, ваш друг. Ему, я знаю, очень приятно, когда я напоминаю ему о том, что я его крестник.

— Все осталось в прошлом. И дружба, и его вера. Теперь он люто ненавидит меня, а я его.

— Почему?

— Как это почему? Все знают, что я белый, а он синий. Мы воюем не на жизнь, а на смерть за свои политические убеждения. Вы же теперь якобинец, бешеный республиканец, если верить тому, что о вас говорят. Разве вас не убеждают эти глупые крикливые разглагольствования о политических убеждениях? Неужели вы верите, что какие-то политические лозунги определяют поступки людей?

— Нет, не убеждают. Для такой пламенной взаимной ненависти между вами должна быть еще какая-то причина. Личная.

— В таком случае, вы не так глупы, сударь. Но подробностей вам знать не обязательно. Можете считать, что мы с ним разошлись в толковании Блаженного Августина.

— Не уходите от ответа, я вас прошу, отец!

— С какой стати? Вы же, став якобинцем, отреклись от меня, как отреклись от дворянства, от своей семьи, от своих предков, от всего нашего рода.

— Вы же знаете, что я был вынужден! Если бы я не отрекся, меня мигом положили бы на доску. И мою жену, скорее всего, тоже… А детей бы отняли и постановили бы воспитывать их за счет Республики, но в непременной ненависти к родителям… Да, когда-то я и раньше фрондировал своим свободомыслием. И зримо для всех пострадал от него еще при королевской власти. Именно это меня и спасло в первые месяцы террора. Но потом и этого стало мало. Тогда мне пришлось публично отречься от дворянства, как от несправедливой привилегии. И мне поверили, ведь я был последователен. Все еще помнили, как я провозглашал в салонах мои юношеские убеждения.

— Которые вам внушил этот поп-расстрига.

— Да.

— Это он пачкал вам мозги бреднями о несправедливости наследственной власти, и что дворянство есть лишь блажь, не существующая в природе, что благородство может быть лишь в сердце, а не в происхождении, что мы – дворяне – веками угнетали народ. А потом для него не стало и Бога. Хотя справедливости ради, он должен был бы признать, что сам всю жизнь сочинял свои просветительские бредни, находясь на кормлении в аббатстве – оплоте обскурантизма и невежества.

— Вы раньше принимали его в своем доме.

— Жильберта всегда была рада его видеть, — задумчиво припомнил Лантенак, — они были почти ровесниками. Они играли в четыре руки на клавесине. Он этим очень гордился. Еще бы: его принимали в приличном доме.

— Так чей я сын?! – с отчаянием в голосе выкрикнул Говэн. – Ваш или его?!

— С какой стати вы поверите мне на слово? – усмехнулся старик.

— Потому что перед смертью вы скажете мне правду!

— Я всегда говорил правду. Жаль, что вы до сих пор этого не поняли.

— Скажите, сударь, я поверю вам! Я всю жизнь мучился этим вопросом!

— Почему бы вам было не задать этот вопрос вашей матери? Хотя вы, отрекшись от семьи, отреклись и от нее. А для нее это стало ударом. Жильберта после этого начала угасать. Она умерла несколько месяцев назад. Но у вас было много времени на расспросы.

— Однажды я спрашивал у нее, но не получил ответа, — признался Говэн.

— Вообще никакого? Неужели она промолчала? – полюбопытствовал старик.

— Мне было тринадцать лет. Это было незадолго до моего поступления на военную службу, перед самым отъездом в Безансон. Я боялся уехать из дома, так ничего и не узнав. Однажды я набрался храбрости и спросил ее обо всем прямо. Она в ответ холодно посмотрела мне в глаза и сказала: «Ступайте, сударь, вы мне противны!»

Старик одобрительно кивнул:

— По-моему, это ответ. Очень красноречивый и недвусмысленный.

— Я это понял. Но меня все равно продолжали терзать сомнения. Когда я родился, вам было уже пятьдесят два года. Никто не верил, что вы отец ребенка. Все вокруг почему-то считали, что я незаконнорожденный сын короля. И меня за это почитали, мне льстили, искали со мной дружбы, втайне завидовали… Наверное, именно тогда я стал ненавидеть короля, и всех королей вообще… Но были и такие, кто перешептывался, что за год до моего рождения наш дом часто посещал некий молодой аббат… Неужели вы никогда сами не спросили ее?

— Никогда, — твердо сказал старик и, помолчав добавил, — но однажды она сама сказала мне: «Сударь, я знаю, что по округе ходят всяческие слухи относительно происхождения нашего сына Эммануэля. Я хочу, чтобы вы знали: эти слухи нелепы и безосновательны.» Я в ответ лишь молча кивнул, и больше к этой теме мы никогда не возвращались.

— Но я навсегда запомнил, как вы были ко мне суровы! Все свое детство, сколько я себя помню, я ел только простую пищу, всегда спал на жестком, часто страдал от холода. Вы сурово наказывали меня за малейшие провинности. Вы отдали меня на службу, когда мне едва исполнилось тринадцать лет. Чтобы выслуживать чины, мне приходилось тянуть солдатскую лямку. Я успел отслужить и в артиллерии, и в кавалерии. Я начинал с младшего лейтенанта, в то время как другие родители просто покупали своим детям офицерские патенты, капитанские или сразу полковничьи. Неужели так обращаются со своим любимым ребенком!

— Только так и никак иначе должны обращаться любящие родители со своими детьми в порядочных семьях. И неужели ты думаешь, что у меня не было других способов поспособствовать твоему продвижению по службе, кроме банальной покупки патента? Неужели тебя перевели бы в гвардию, и не просто в гвардию, а в первую роту, элиту из элит, если бы не я? И ты умудрился вылететь оттуда за месяц!

— Я не хотел службы в гвардии! Я не хотел охранять особу короля – обычного заурядного человека, по нелепому праву рождения вознесенного над такими же, равными ему по природе людьми. Это было противно моим убеждениям. Я ненавидел королей вообще, и этого короля тоже. А больше всего я был зол на вас. Я не нуждался в вашем благодеянии! Крестный рассказывал мне о прекрасных идеалах свободы, цитировал великих просветителей, энциклопедистов. Я слушал, читал и представлял, как я был бы счастлив, если бы в детстве был избавлен от излишних строгостей и ваших нелепых принуждений.

— Если бы я избавил тебя в детстве от строгостей и принуждений, из тебя не получилось бы ничего путного. Офицеры с купленными патентами сейчас никому не нужны, ибо не умеют воевать. Их нынче пачками отправляют на гильотину, и мне их как-то не очень жаль.

Младший Говэн согласно кивнул:

— Да, мое умение воевать спасло мне жизнь и обеспечило возвышение. Но этого было мало. Мне понадобилось заступничество крестного. Он спас меня, поручившись за меня перед депутатами. За это мне пришлось публично отречься от дворянства. Я отбросил досадную приставку «де» и стал обычном гражданином Говэном. Но и этого оказалось мало! Невзирая на мое публичное отречение, мне припомнили мое аристократическое происхождение. И крестный посоветовал, чтобы мне обезопасить себя, назвать вас не отцом, а двоюродным дедом. Счастье, что в нашей семье у каждого есть по семнадцати разных титулов, и фамилию можно было оставить по любому из них. Поэтому мы с вами в сознании толпы носим разные имена. Слава богу, что сейчас толпа, вспоминая вас, не связывает ваше имя напрямую с моим! Еще бы, если твой отец — первый маркиз де Говэн, тебе только один путь – на доску. А так, я лишь мелочь, только внучатый племянник, дальний родственник! В то, что вы мой двоюродный дед, а не отец, мне легко поверили. Ведь когда я родился, вам было уже пятьдесят два года. Люди у вас за спиной всегда перешептывались, что вы не мой отец. И мне поверили, и поверили свидетельству моего крестного, и доверили мне батальон.

Говэн замолчал, переводя дух. Лантенак уставил глаза куда-то вдаль, вспоминая:

— Да. Мне было тогда почти пятьдесят два… И Жильберта была чудо, как хороша собой! И вокруг нее увивались многие. Даже наш похотливый король был не прочь оказать ей внимание. И среди прочих рядом с ней крутился этот будущий плешивый аббат, который тогда еще был совсем молод и не выглядел плешивым. И который по причудливой прихоти судьбы фактически лишит меня сына, зачем-то спасая его от гильотины. Вот ведь как сложилось! При короле ты мог бы стать маршалом Франции. А до каких чинов ты дослужился у этих новых?

— Сейчас я и сам не знаю. Пока хожу в старом капитанском мундире и называюсь невнятно «командир».

— Как это так?

— Когда я отрекся от дворянства, они признали меня подполковником. Полтора года назад мне присвоили полковника, а еще через полгода – бригадного генерала. При таком темпе продвижения по службе до маршала оставалось бы не так далеко. Но как только возникает призрак неудачи, мне припоминают аристократическое происхождение. Бригадного генерала, присвоенного мне комиссаром, в итоге, не утвердили. И насчет полковника у них тоже возникли сомнения. До выяснения обстоятельств меня сняли из Альпийской армии и перебросили сюда, в армию Брестского побережья, командовать карательным отрядом в Вандее. Сначала это был всего лишь усиленный батальон с несколькими приданными частями. Я добился успехов в борьбе с мятежниками, и вот мне уже дали бригаду. Он обещал, что добьется для меня окончательного утверждения бригадным генералом. По его словам, сам Робеспьер уже дал ему на это свое согласие и полномочия. А еще он спас меня недавно в бою. Скажите, почему он спасает и настойчиво продвигает меня, если он мне никто?

— Я полагаю, он втайне мечтает занять мое место, которое освободилось после твоего отречения от меня.

Говэн, подумав, согласно кивнул и с горечью произнес:

— А в это время мой родной отец самолично стреляет в меня из пушек, как сообщают мне пленные!

Старый маркиз горько усмехнулся:

— Ты же сам артиллерист, тебя ведь чему-то научили в Безансоне? Ты должен бы знать, что по одному человеку из крепостных орудий не стреляют. Я стрелял не по человеку, а по вражескому штабу. То, что там находился ты, дела не меняло. Мне пришлось и заряжать, и наводить самому, просто потому что в моих войсках нет никого из настоящих обученных артиллеристов, одни крестьяне. Мне, только представь, мне — почти восьмидесятилетнему старику — приходилось своими руками заряжать и ворочать шестнадцатифунтовую пушку. И не было мне в помощь моего родного сына-артиллериста, который воевал бы рядом со мной и делал бы со мной одно дело. Поэтому злости на тебя у меня накопилось предостаточно, и в тот момент я был бы в самом деле рад тебя застрелить своими руками. Наверное, это потому, что родной отец чувствует свою личную ответственность за чудовище, которое сам и породил.

— Это я чудовище? – вскинулся Говэн младший. — Я всего лишь солдат! Я выполняю приказы и стараюсь при этом соблюдать правила и обычаи ведения войны!

— А расстрелы монахов? – напомнил старик. — А сожженные деревни? И не где-нибудь на вражеской территории, а в своем родном краю!

— Меня к этому принуждают!

— Кто?

— Комиссары! – с отчаянием выкрикнул младший и продолжил почти скороговоркой. — Я все время нахожусь под их надзором. Передышки у меня возникают, только когда очередного комиссара настигнет случайная пуля, и пока не пришлют нового. Недавно его самого назначили ко мне комиссаром. Он мне сурово выговаривал за то, что я хоть и приказал расстрелять монахов, но отказался расстреливать монахинь. Он сказал, что второго такого проступка мне уже не простят. А у них моя жена и дети! Но вы, отец, не менее жестоки, чем он! Вы расстреливаете наших пленных!

— А что еще мне прикажешь с ними делать? – удивился Лантенак. — У меня нет тылов. Мне некуда отсылать пленных, мне нечем их кормить. И смешно надеяться, что они отрекутся от своей синей веры и встанут на нашу сторону. А расстреливать их – это, если задуматься, гораздо человечнее, чем позволить крестьянам делать с пленными то, что они всегда делают по своему обычаю.

— Вы призываете на нашу землю англичан! – выкрикнул младший.

Лантенак замолчал. Ему нечего было на это возразить. Вместо ответа он тихо спросил:

— Как поживает Сесилия и дети? Сколько им уже?

Молодой Говэн ответил так же тихо:

— Спасибо, все здоровы. Эрнестине уже шесть, Альфонсу – четыре. Шустрый мальчуган растет. А младшей — Эмме-Клементине — два годика. Моего жалования нам пока хватает на жизнь. Я стараюсь вырваться к ним при каждой возможности, как только позволяет боевая обстановка. Мою младшую вы никогда не видели. Сесилия говорит, что она похожа на вас.

Маркиз Лантенак молча кивнул и отвернулся, спрятав лицо в темноте. Повисло долгое молчание.

— Зачем вы вернулись, отец? – спросил Говэн-младший. — Что вас побудило спасти троих детей из пожара, пожертвовав собой?

Лантенак удивленно взглянул сыну прямо в глаза:

— Благородный человек никогда не думает о том, как нужно поступить правильно. Он поступает правильно, не задумываясь.

Младший Говэн вскочил на ноги:

— Отец!

Старик тоже поднялся. Они стояли лицом к лицу. Они были одного роста, и смотрели друг другу глаза в глаза. Отблеск от тусклого огонька лампы светился в зрачках у каждого. Внезапно младший Говэн сорвал с себя плащ и накинул его на плечи старику:

— Ступайте! Караул вас примет за меня и пропустит! За ночь вы успеете уйти далеко. Идите же!

— Ты хорошо подумал?

Младший Говэн усмехнулся:

— Благородный человек никогда не думает о том, как нужно поступить правильно. Он поступает правильно, не задумываясь.

Лантенак улыбнулся в ответ:

— Подумай, все-таки хорошенько, сынок. Тебе этого не простят.

Сын с видимым безразличием пожал плечами:

— Плевать!

— Идем со мной!

— Обоим не выйти. И бежать мне некуда. Ваши белые меня все равно расстреляют, ибо есть за что. И не забывайте, что у них в заложниках моя семья. Завтра сыграю в раскаяние. Ваш поступок и спасение детей очень тронули наших солдат. Может быть, они меня поймут и сильно не осудят. Как знать, может мне и повезет.

— Солдаты простят, но он тебе меня ни за что не простит. Он тебя убьет.

Сын снова безразлично пожал плечами:

— Плевать. Надоело плясать под его дудку. Я не позволю ему убить отца. В любом случае, если меня не будет, я прошу вас позаботиться о надлежащем воспитании моего сына. Я вижу, что кроме вас, мне некому его доверить! Идите и не забудьте задвинуть на двери засов. Идите молча, лейтенанту из караула не отвечайте, сейчас вы – командир. Идите же!

Они обнялись. Старик, накинув на голову капюшон и завернувшись в плащ, вышел из камеры и сразу натолкнулся на жандармского лейтенанта. Тот задвинул засов камеры и, ничего не спрашивая, проводил молчащую всю дорогу, закутанную в плащ фигуру до границы постов. Часовые, завидев их, брали на караул. Перед самой опушкой леса лейтенант сказал на прощание:

— Ступайте. Не волнуйтесь. Я постараюсь что-нибудь придумать для него. Может, и получится.

Глава 5. Жандарм

Даже в кордегардию уже проникала августовская духота. Лица обоих собеседников были уже кирпично-красные. Оба расстегнули мундиры и пили кислое бретонское из глиняных кружек. Лейтенант рассказывал, периодически важно поднимая вверх указующий перст.

— На самом деле, я здесь все-таки по службе. А совсем не для того, чтобы кого-то банально спасать, как всякие дилетанты!

— Да как тут удержаться, если хороший человек пропадает! — воскликнул сержант.

— Хотя, что и говорить, иногда очень уж хочется хорошего человека спасти, если при этом никому другому не навредишь, само собой. Вот нельзя просто спасать кого ни попадя, как ты делаешь! Если каждый по своей воле начнет кого ни попадя спасать, это уже не история будет, а полный бардак. Так и самому исчезнуть недолго. А я за порядком следить поставлен. Так что я не командира вашего спасал, а исправлял линию времени. Во как! Пусть в прошедшем кондициональном, но именно исправлял! А то ведь искажения прошлого всегда проявляются сперва в прошедшем кондициональном времени, а потом могут метастазами распространиться и на перфектное прошлое. Гасить это надо вовремя! И послали меня сюда не просто так, а для оперативной проверки. Были у меня основания искать здесь попаданца, были! Есть у нас одна такая бдительная тетка, стучит, понимаешь, стучит по клавиатуре, как заяц на барабане, по поводу и без повода. Так вот поступил от нее сигнал, что завелся здесь у нас попаданец. Но все равно – сигнал поступил, значит, проверять надо.

Сержант понимающе кивнул. Лейтенант продолжил:

— Как розыск у нас обычно происходит? Первым делом всегда поднимают агентуру на местах. Вот и я запросил своего осведа, оперативный псевдоним «Победоносный». Очень ценный агент, только жутко многословный. От него шкурку в дело ожидают, а он целый талмуд строчит. Полагает, очевидно, что ему за объем написанного платят, а не за факты. Вот он мне и написал толстенный рапорт про здешние события. Читаю я рапорт, и сразу вижу: вот он — наш клиент! Сам посуди. Выпрыгнул он неизвестно откуда, как черт из коробочки. Кто родители – неизвестно. Где воспитывался – непонятно. Что делал при старом режиме? Загадка! Родился он, значит, сразу якобинцем и крупным талантливым военачальником. При этом своей семьи не имеет, родственников, очевидно, тоже, ну, за исключением двоюродного деда – десятой воды на киселе – с которым отношения давно порвал. Ну чисто Азазель какой-то, честное слово. Про жену тоже ничего не известно, вроде как, нет ее и не было никогда. Однако ж, и других женщин вокруг него нет! А мужику-то, судя по рапорту, уже тридцать лет! Что-то с ним не так, думаю!

— Вот тут я с тобой не совсем соглашусь, — покачал головой сержант, — с женщинами у нас здесь трудности, так сказать, объективные. Есть бабы свои, к войскам приставшие, они маркитантками считаются, но на всех их все равно никак не хватает. А к местным бабам нам ходить строго-настрого запрещено. Которые из солдат приказ нарушали и тайком ходили, так тех зарезанными каждый раз находили. Да еще не просто зарежут, а и поглумятся над телом нехорошо. А командир с маркитантками действительно не якшался, а говорили мне, что при первой возможности он к жене и к семье в Париж ездит, благо, отсюда недалече.

— Так ведь в рапорте об этом молчок. Вот я и заподозрил было нехорошее. Ну и еще непонятки возникли: звание его наш освед почему-то назвать затрудняется, называет его просто «командир». А командует тот не больше, не меньше, как целой бригадой. И не просто бригадой, а бригадой разнородных сил. У него кроме пехоты в подчинении находятся кавалерия, конная артиллерия, пешая артиллерия, саперы, понтонеры, пионеры, разведчики. Ну и полевые жандармы, само собой, — лейтенант нежно стряхнул несуществующую пылинку со своего эполета и, важно подняв палец, продолжил. – И даже не просто бригаду разнородных сил, а карательную, по-нашему, чоновскую бригаду. А, согласно рапорту, носит он почему-то капитанский мундир. Вот на таких-то деталях попаданцы обычно и сыплются.

— С мундиром у него и правда, что-то не так, — согласился сержант, — чистит он его регулярно и самолично, без денщика принципиально обходится, значит. На мундире – дырья. Откуда дырья, солдаты его спрашивают? От пуль, отвечает. А сам даже ни разу ранен не был. Ни ран у него на теле нет ни одной, ни нашивок за ранения. Солдаты между собой перешёптывались, то потом перестали, потому что, командир оказался настоящим, зауважали его, и на чудачества его дальше сквозь пальцы смотрели.

— Однако ж, подозрительно, согласись?

Сержант кивнул. Лейтенант отхлебнул из кружки и с сокрушенным видом признался:

— И тут я, признаюсь, промашку совершил! Поторопился я! Решил, что уже все понял, толстенный рапорт дальше только наискосок глазами пробежал, глубже вникать не стал. Торопился я очень. Только вообрази: попаданец на уровне бригадного генерала. Такой и судьбу войны может изменить, и историю повернуть. Тут нужно действовать оперативно. Вот я сюда сразу же и рванул. Почти без разведки. А тут у вас такие дела! Бой в Крыму, все в дыму, благородный старик на пожаре троих детей из огня вытаскивает, а его в кутузку волокут и смертной казнью грозят. Тут я и решил, что благородного старика надо непременно вытащить и на волю выпустить. Понимаешь меня?

— Да все здесь это понимали, по углам ворчали, да против комиссара переть боялись.

— Вот так я и стал лейтенантом полевой жандармерии. Заключенных я охраняю, посты вокруг тоже я расставляю. Подстроить побег старику смогу. Но если я сам выведу старика из камеры и отпущу, мне самому уходить придется, все труды мои по розыску пойдут насмарку. Если я дам старику убежать, а сам останусь, то кто-то другой ответить за это должен. Не могу же я в самом деле своего караульного жандарма под расстрельную статью подводить.

Лейтенант тяжело вздохнул и надолго замолчал. Сержант не выдержал и спросил:

— Ну и что ты надумал?

— Придумал я хитрый план. Помнишь лестницу, что при пожаре пригодилась?

— Еще бы! Я сам по ней и лазил, когда мы детишек спасали.

— Вот. А потом про нее все как-то забыли. Если эту лестницу снова к окну второго этажа приставить, то можно на этаж подняться. Перекрытия там почти целые, только местами чуть подгорели. Оттуда можно и на первый этаж башни спуститься и, далее, в кордегардию и подвал. Соответственно, и обратно можно подняться! Если бы башню со всех сторон охраняли, как положено, то ничего, понятное дело, не вышло бы. Но, слава богу, дурак-комиссар неожиданно помог. Вмешался, как всегда, не в свое дело. Сам решил поруководить выставлением караулов и дать мне особо ценные указания. Велел двойные караулы выставить, идиот. А я людей не рожаю, и чтобы двойной караул выставить, мне надо количество постов вдвое уменьшить. Вот и сидели у меня все возле пролома, стерегли единственный, как они думали, выход. Ну, думаю, ночью приставлю трап в темноте и выведу старика через второй этаж. И убирать трап не буду: ясно, что сообщники в башню проникли и пленного выпустили. И караул не виноват. Пусть комиссар сам на себя жалобу пишет, что вмешался в нашу караульную службу, а я всяко отбоярюсь, что выполнял, дескать, распоряжения начальства.

— И что дальше было?

— Сделал, как задумал. Как стемнело, часов в одиннадцать, приставил лестницу. Сам поднялся, спустился, снова поднялся. Трудно, конечно, в темноте, фонарь надо полой прикрывать. Потом ближе к полуночи прихожу я к Лантенаку. Говорю ему: дайте мне слово дворянина не воевать против Франции, и я вас тогда отпущу.

— А он?

— А он отказывается. Я, говорит, вас, синих собак, давил и давить буду, пока жив! Ладно, тогда, говорю, обойдемся без клятв. Уходи прочь, говорю, мужественный старик, я тебя отпускаю и так, за благородство твое и за отвагу на пожаре. Ступай с богом на все четыре стороны.

— А он?

— А он ни в какую! Знаю я вас, говорит, жандармов. Вы меня при попытке к бегству застрелите. Нет, вы меня сначала судить будете, да пока судите, так между собой перегрызетесь, что половина ваших при этом другую половину перебьет. А оставшихся мои крестьяне вилами переколют. Ну, и не поспоришь! К этому все и шло! Я ему тогда, говорю, маркиз, признаюсь вам: я скрытый роялист, ваше имя стоит нескольких тысяч солдат, прошу, сохраните себя для борьбы, бегите!

— А он?

— Нет, говорит, у меня веры вам, синим, да еще и жандармам хитрым, с подходцами вашими. Долго я его так уговаривал, но старик оказался упрямый, как баран! Тут вызывают меня к командиру. Вышел я, и тут самый мой перспективный клиент просит меня проводить его к заключенному! Провожаю. Там он просит оставить их обоих наедине. Ухожу, но сам понимаешь, ухожу я не далеко. Все слышу и даже почти все вижу.

— Ну?

— Прослушал я их разговор, и понял, как я ошибался. Никакой он не попаданец. А хороший парень. Только по-своему несчастный. Все у него оказалось в порядке и с происхождением, и с семьей, и сексуальной ориентацией, и со служебным положением. И даже со званиями. И с человеческой порядочностью тоже. Все объяснилось. Просто освед меня запутал своей болтовней. Выпустил командир, короче говоря, старика на волю и занял его место сам.

— А вот веришь, ждали мы все от него этого! Те, кто хорошо его знал, все ждали. На великодушие он непременно ответит великодушием! Очень уж всех спасение детишек за живое задело. В лагере ночью ропот стоял.

— Тут, конечно, и детишки тоже, но не только. Тут, брат, целая история с психологией. Не буду рассказывать! В общем, решил я ему помочь и предъявить способ, как побег старика прикрыть.

Сидит он, значит. Скучает. Пришел я к нему в камеру. Уходите, говорю, командир. Знаю я, что вы выпустили Лантенака, но никому не скажу, ибо все понимаю и не осуждаю. Благородный старик мне и самому за вчерашнее симпатичен, даром что он по жизни людоед. Давайте, говорю, я инсценирую побег заключенного. Часа два, даже три часа форы ему дадим. Это будет по-честному. Это даже больше, чем он имел вчера, когда от нас уходил, но вернулся.

— А он?

— Нет, друг, говорит, я не могу принять от вас такую жертву! Уходите. Я сам отвечу за свой поступок. А вы, говорит, должны соблюдать свой революционный долг перед Республикой. Тьфу, думаю! Неужели опять все сорвалось? И этот, баран, тоже уперся и ни в какую!

— А дальше?

— Дальше оставалась только одна призрачная надежда: на справедливый суд. Но какой может быть справедливый суд, когда рядом сидит еще один людоед Симурден, и с клыков у него красным каплет? Как двое судей против него пойдут? Повезло еще, что одним из судей оказался некий сержант Радуб — весь из себя благ и человеколюбец.

Радуб улыбнулся, картинно расправил усы и театрально раскланялся.

— А вот капитан Гешан – этот хоть плакать навзрыд будет, но по букве приказа и отца родного зарежет. Неспроста его Симурден, кровавая собака, в судьи назначил. Кивалу себе приобрел. Надо, думаю, Гешана непременно устранить! А кем заменить? Кандидатуры остальных офицеров – все ненадежные! Нет у меня им веры! В атаку они все храбро пойдут, это они мастера, а как какой-нибудь присланный комиссар-замухрышка на них глазком прищуренным зыркнет или зубом цыкнет, тут они хвост и подожмут. Порода такая. Ну и решил я: почему бы мне самому не занять место судьи вместо Гешана? Если Гешана рядом не окажется, тогда надо только в подходящий момент перед Симурденом возникнуть, чтобы другого выбора у того уже не оставалось, вот я вам и судья.

— А от Гешана как собирался отделаться?

— Вот это оказалось для меня, как ни странно, самое сложное! Если бы еще с вечера знать, как дело пойдет, то еще куда ни шло. Можно было бы его, к примеру, напоить до изумления. Хотя, все равно к полудню он бы проспался. А с утра такой пить не будет. Услать куда-то с фальшивым поручением? Не поедет он: сначала к командиру побежит советоваться. А когда командира не найдет, еще хуже выйдет. Думал я даже на дуэль его вызвать. На саблях. Ранить слегка, так, чтобы он только лежал и заседать не смог. А потом и вспомнил: как я тогда сам в судьи попаду, из дуэлянтов-то?

— И что решил?

— Ничего толкового я тогда так и не придумал. И времени уже не оставалось совсем. Решил по-простому: попробую, если застану его одного, без свидетелей, стукнуть его тихонько по затылку, дескать, оступился человек, упал и расшибся, с кем не бывает? Подобрал камушек в руку, небольшой такой, приемистый. Иду и думаю: только бы рядом людей не случилось, и никто не увидел, иначе, пиши пропало. А вокруг палаток – толпы, солдаты так и кишат. Уже даже перестал надеяться, что получится Гешана одного застать. Спрашиваю у штабных: где тут у вас капитан Гешан, его, дескать, приезжий депутат ищет? А мне и говорят: с утра в нужнике сидит и выходить сегодня, скорее всего, не собирается. Вот нежданная удача, думаю! Внезапная болезнь, да еще такого свойства, что начисто лишает его возможности участвовать в представлении! А дальше ты сам все знаешь.

Сержант кивнул, отхлебнул из кружки бретонское и вытер кулаком пышные усы:

— А вот скажи мне, господин Дегре, зачем были такие сложности? Зачем ты такую пламенную речугу в суде толкал? Неужели нельзя проще было? Проголосовали бы мы с тобой оба – двое судей из трех – за оправдание, и делу конец! И никакой погони за Лантенаком не надо!

— Ничего вы, дилетанты, не понимаете, — проворчал жандарм. — Ничего бы у нас так не вышло.

— Почему?

— Потому! Историю плохо учите, а психологии вовсе не знаете. На том и сыплетесь. Во-первых, подсудимый наш сразу бы забился в истерике, дескать, виноват! Знаю, что виноват, и заслуженное наказание хочу понести! Мечтаю! Некрасиво получилось бы. Во-вторых, публика осталась бы недовольна и в глубине души возроптала бы, что мы с вами покрываем явное преступление аристократа – врага народа. Душа толпы переменчива! О прежних к нему симпатиях все легко бы забыли, кабы его официально оправдали. А, в-третьих, самое главное: гражданин Симурден не признал бы наш с вами суд! Не мог он признать оправдательный приговор! Никак не мог! Это для него все одно что открытый мятеж. Тут выкрикнул бы он свое революционное «Слово и Дело!», и нас бы с вами как врагов народа мои же жандармы и скрутили бы. Вы заметили, как они его вначале слушались? Даром, что я командир, а он никакого права через мою голову командовать не имеет. Чуют они звериным чутьем властного вожака, потому и слушаются его, как под гипнозом. Поэтому мне и надо было сначала власть над толпой у Симурдена перехватить. Заодно и мне некоторое удовольствие: пусть гражданин Симурден в камере чуток посидит. Ему полезно: может, охолонет.

Бывший жандарм снова искупал усы в кружке с вином, помолчал, потом склонился разрумянившимся лицом вплотную к собеседнику, прищурился и заговорил доверительным полушепотом:

— На самом деле, вы правы, товарищ сержант: действовать в нашем деле надо чем проще, тем лучше. Так и спокойнее, и незаметнее. Вот, к примеру, если бы некий гипотетический шпион открутил бы всего еще одну, допустим, контргайку в одном чувствительном месте на, допустим, орудийном станке, на одном, допустим, английском, допустим, корвете перед штормом… Как следует бы открутил, а не так, как всегда у нас бывает! И – вуаля — целый боевой английский корабль уже был бы не в кампании! И вот нет никаких вождей у сепаратистов. И не случилось у них экспорта контрреволюции! И никакой трагедии в башне Тург не случилось бы! Понимаете?

Человек, называвший прежде себя сержантом Радубом, виновато кивнул и отвел глаза, потом тяжело вздохнул:

— Да, что и говорить, ломали мы с тобой, господин Дегре, здесь комедию, а в результате сломали мы такую трагедию! И чего достигли? Где высокая мораль? Где катарсис? И ведь без толку все, перебьют они друг друга, как их не спасай. Дураки.

— Открытый финал получили, Иван Григорьевич! Это дорогого стоит. Дали им еще шанс, пусть они дальше сами, своей головой думают! Не можем мы всегда рядом оказываться. Не можем, Иван Григорьевич! Не можем!

Конец

Примечания

Солдаты исполняют одну из вариаций песни Veillons au salut de l'Empire. Автор перевода – лейтенант Дегре.Защитительная речь сержанта на суде приведена в переводе Н.М. Жарковой.