Офицер гру листа

Глава 1

Глава 1

Горная тропа в Афганистане. 1985 год. Вы — офицер ГРУ СССР, коммунист и атеист, твёрдо уверенный в неизменности реальности. Ничто не предвещало чуда: вы жили по законам логики и долга. Но война непредсказуема — одна пуля или осколок способны перечеркнуть любые убеждения. В один миг ваша жизнь оборвалась…

Темно. Больно. Сознание всплывает медленно, сквозь пустоту и гул в ушах. Мне кажется, что я парю в бесконечной чёрной яме — ни звуков, ни света, только липкий холод. Я погиб? Кажется, да… Последнее, что я помню, — оглушительный хлопок где-то совсем близко и удар, швырнувший меня на камни. Афганистан, засада в горном ущелье… Война. Острая боль в груди, кровь на губах — я успел подумать, что это конец. Для офицера моего профиля это была бы достойная смерть. Но почему же я всё ещё способен мыслить?

Голоса. Где-то рядом раздаются голоса — глухие, будто сквозь толщу воды. На миг мне даже кажется, что это товарищи из моей группы вызволяют меня из-под обвала после взрыва. Хочется крикнуть, позвать, но лёгкие едва шевелятся. Чужие речи доносятся обрывками, неразборчивым эхом.

Не по-русски… И не похоже на фарси или пушту, которыми говорили душманы. Я едва улавливаю отдельные звуки:

— …бито! …ито!! …ка…ши!…

Обрывки сливаются в бессмысленный шум. Смутно различаю тени, движущиеся вокруг. Кто здесь? Медленно до меня доходит, что слышу совершенно чужой язык. Сознание цепляется за эту мысль: я не понимаю слов, но интонации явно взволнованные, тревожные. Меня зовут? Вряд ли — какое-то чужое слово, не имеющее для меня смысла. Видимо, галлюцинация. Или я брежу в предсмертном сне?

Вдруг сквозь морок прорывается яркий изумрудный свет. Зеленоватое сияние пульсирует перед лицом. Я напрягаюсь — что это? Прибор ночного видения? Химическая вспышка? Нет… словно сами руки человека светятся над моей грудью. Меня охватывает ледяной страх. Как это возможно? Нечто тёплое разливается внутри, туда, где мгновение назад терзала боль. Я хочу отползти, вырваться, но тело не слушается. Паника подступает: парализован? Меня накрывает волна ужаса сильнее, чем тогда, в Афганистане, под огнём душманов. Там всё было понятно: враги, пули, смерть. А здесь творится чертовщина.

«Этого не может быть», — бешено стучит в висках. — «Этого просто не может быть!» Я пытаюсь закричать, и горло издаёт хриплый стон. Чужой, тонкий голосок, совсем не мой. Сердце пропускает удар. Что с моим голосом?! В груди холодеет. Мой собственный звук пугает меня больше, чем незнакомое окружение. Он слишком высок, слаб… подросток? Нет, быть того не может. Просто повреждены связки, убеждаю я себя. Контузия, травма — вот и кажется, что говорю не своим тембром. Да и вообще, что я пытаюсь доказать? Что жив и кричу? Кому? Тем фантомам, что мерещатся в бреду?

Моё тело словно не моё. Боль притупилась, но остаётся тяжесть и онемение в правой половине. Не чувствую руки… или она на месте, но ничего не ощущаю. И нога будто погребена. Холодный пот стекает по вискам. Только спокойствие, приказываю я себе, только без паники. Я советский офицер, прошедший Афган, не время раскисать. Если это сон — надо проснуться. Если смерть — что ж, скоро всё закончится. Но если… если вдруг нет?

Меня по-прежнему окружает непонятная суета. Обрывки слов больше не доносятся — шум в ушах снова нарастает. Свет — тот невозможный зелёный свет — меркнет. Я проваливаюсь обратно в темноту.

⸻

Очнулся я резко, словно от толчка. Глаза распахнулись — и тут же резкая боль пронзила левую половину лица. Мир застыл наполовину в размытых тенях. Правым глазом вижу белый потолок, слева всё тонет во мраке. Я моргнул, пытаясь понять, что с левым глазом. Повязка? Да, кажется, плотная повязка закрывает глазницу и часть щеки. Голова гудит, но я уже яснее соображаю. Боли почти нет — лишь тупое ноющее эхо по всему телу. Видимо, действуют сильные обезболивающие.

Я лежу на спине, укрытый по грудь тонким одеялом. Воздух пахнет чем-то травяным и едва уловимо — медикаментами. Палата? Похоже на госпиталь, хоть и странный. Краем глаза различаю бледно-зелёные стены, мутное стекло окна. Тишина. Из оборудования замечаю слева у изголовья какой-то прибор, похожий на кардиомонитор: от моей руки тянется тонкий провод, а на прикроватной тумбе мигает слабый огонёк. Значит, я на лечении. Но где? Чужой язык, чужие лица… Меня определённо не могли привезти в советский госпиталь — врачи там говорили бы по-русски. Может, пакистанцы помогли? Или я в какой-то тайной базе? Хотя приборы выглядят необычно, да и на стене вместо привычных плакатов и схем вижу лишь незнакомый символ. В углу комнаты висит ткань с эмблемой в виде стилизованного листа.

Лист… зелёный лист на металлической пластине. Память подсовывает образ: точно такой знак я мельком видел на повязке у одного из тех, кто меня окружал. Не сплю ли я до сих пор? Я прикрываю глаз, прислушиваясь к ощущениям. Сердце колотится ровно, дыхание стабильное. Всё слишком реалистично для сна. Обычно сны либо быстро рассыпаются, либо нелепы и фантасмагоричны. Здесь же всё до мелочи ощутимо: шершавость простыни, привкус крови во рту, тяжесть гипса или фиксирующих повязок на правой руке… Проверяю себя: мысль за мыслью, всё ясно. Сомнений нет — я в сознании.

Но тогда что за бред вокруг? Где я оказался? Меня ли вообще лечат? Вдруг это не больница, а декорация? Инсценировка? Слишком уж всё странно. Я медленно повёл головой. Шея замотана, но двигаться могу. В палате никого, кроме меня. На тумбочке рядом — никакой медицинской документации, только какая-то книжка и стакан воды. Замысловатые иероглифы на обложке заставляют меня поморщиться: не понимаю ни буквы, но почему-то в голове вдруг всплывает слово… «Коноха». Я вздрагиваю от неожиданности. Откуда я знаю это слово? Будто память не моя подсказала. Коноха… Японский? Похоже. Наверное, название местности или учреждения.

В любом случае, я явно не среди своих. Ни языка, ни знакомых ориентиров. И всё же — я жив. Значит, надо разобраться, но действовать осторожно. Вспоминаю рассказы о вражеских экспериментах: что если меня накачали галлюциногенами? Или попытались провести нейропсихотропную обработку? Усыпили где-нибудь в Кабуле, а теперь вытягивают информацию с помощью сложной иллюзии? Да, версия безумная, но любой бред сейчас логичнее, чем поверить в… магию. Ведь то, что я видел, — светящиеся руки — иначе как колдовством не назовёшь. Нет, не бывает никаких чакр и целительного сияния! Может, это воздействие на мозг, прямое внушение образов? Для допросов?

Я невольно вздрагиваю и тут же замираю, прислушиваясь — шаги. За дверью явно кто-то есть. Прикрываю глаз и стараюсь дышать ровнее, делая вид, будто сплю. Сердце гулко ухает в груди, но я держу себя в руках. Дверь тихо скрипнула, впуская чью-то лёгкую поступь.

— …очнулся? — шёпотом спрашивает женский голос. Знакомый голос — я уже слышал его там, в темноте.

— Док сказал, что должен прийти в сознание сегодня, — вторит другой, мужской голос, совсем юный. — Надо будет сообщить Хокаге, как только он очнётся.

— Успеем сообщить, — негромко отзывается девушка. — Сначала сами посмотрим, как он…

Незнакомое слово — «Хокаге» — царапает мой слух. Похоже на название должности или звание. Кто это такой? Ещё одна непонятная деталь в пазле происходящего.

Я продолжаю лежать смирно. Они думают, я без сознания. Хорошо — будет время собрать сведения.

Скосив глаз, вижу краем зрения две фигуры у двери: оба в тёмной форме, на лбу блестят полоски металла с тем самым резным листом. Мужчина — точнее, парень, совсем юный — лет шестнадцати, от силы семнадцати. Серебристые волосы торчат хаотично, а лицо прикрыто маской? — что за чертовщина? Подростки… Неужели дети-солдаты? Кто отправил несовершеннолетних на войну? Рядом девчушка, чуть младше, с короткими тёмными волосами и большими тревожными глазами. Они явно нервничают.

— Какаши, а вдруг у него амнезия? — тихо спрашивает девушка.

— Не знаю, Рин, — так же тихо отвечает парень, опираясь о стену и скрестив руки. — Вряд ли Обито мог… — он осекается, бросив быстрый взгляд в мою сторону.

Я едва сдерживаю дрожь. «Обито» — вот это слово опять. Похоже на имя. Выходит, они думают, что я — этот Обито. Сердце ёкнуло. Очень похоже на попытку внушить личность: наверняка дальше они будут играть на этом, стараться заставить меня поверить, будто я — их знакомый. Но я-то знаю, что меня зовут иначе. И память моя при мне — я помню родину, присягу, помню тот бой. Помню, кто я есть.

Я внутренне собираюсь: нельзя выдавать ни замешательство, ни незнание. Буду наблюдать. Если это действительно какой-то допрос с пристрастием, они сами выдадут себя. Главное — не поддаваться на провокации и сохранить рассудок.

Девушка — они назвали её Рин — подходит ближе. Я ощущаю её присутствие у кровати и невольно задерживаю дыхание.

— Обито, — тихо зовёт она. Рука легонько касается моего здорового плеча. — Я знаю, ты не спишь. У тебя ресницы дрогнули. Всё в порядке… Пожалуйста, проснись.

Поняв, что притворяться дальше бесполезно, я делаю вид, будто тяжело выхожу из забытья. Слегка шевелю пальцами, затем медленно открываю единственный глаз. Расплывчатый силуэт склонился надо мной, затем проясняется: миловидное юное лицо с лёгкими веснушками и полными тревоги глазами. Такие искренние глаза… Либо девчонка талантливая актриса, либо действительно переживает за того, кем меня считает.

— Вот и хорошо, — облегчённо выдыхает она… Рин. — Ты нас напугал.

Сереброволосый парень тоже шагнул ближе, появляются в поле зрения. Его тёмный глаз внимательно смотрит на меня (второй, кажется, закрыт повязкой — тоже ранен?). Взгляд настороженный, оценивающий.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он суховато.

Я молчу, лихорадочно обдумывая ситуацию. Что ответить? Голова тяжёлая, но работать надо быстро. Очевидно, эти двое меня знают… вернее, знают Обито. Их речь… Постой. Я разбираю каждое слово! Будто внезапно пропал языковой барьер. Они говорят на незнакомом мне языке, а я почему-то понимаю! Как такое возможно? Ещё один признак сна или воздействия на мозг. Меня либо обучили их языку гипнозом, либо мой разум сам дорисовывает перевод. Любой вариант — плохой знак.

— Эй… — Девушка смотрит на меня всё так же тревожно. — Обито, скажи что-нибудь…

Они явно ожидают реакции. Отмалчиваться дальше подозрительно. Я сглатываю — во рту пересохло. Пожалуй, нейтральный вопрос не выдаст моего невежества относительно их… мира.

— Где… я? — хриплю еле слышно.

Собственный голос по-прежнему чужой — юношеский тембр режет слух, но я подавляю вспышку тревоги. Сейчас главное — информация.

— В госпитале, — мягко отвечает Рин. — В Конохе. Всё хорошо, ты в безопасности.

Госпиталь. Коноха. Опять это слово. Похоже на название города. Не знаю такого. Девушка говорит искренне, успокаивающе. Слишком искренне? Если это допрос, то метод странный — скорее похоже на заботу товарищей. Но я их не знаю!

Парень, которого назвали Какаши, тихо вздыхает:

— Ты едва выжил. Тебя привезли с той пещеры, завалило половину тела… — говорит он хрипло, и внезапно в глазах его мелькает боль. Настоящая, не скрыть. — Прости, Обито. Это я виноват…

— Нет, — быстро вмешивается Рин. — Не сейчас. Ему нельзя волноваться.

Какаши сжимает кулаки и отступает, опустив голову. Я же лихорадочно фильтрую услышанное. Пещера, завалило… Картина складывается: похоже, эти двое действительно вытащили меня из-под обвала. Только не в афганском ущелье, а в какой-то пещере. И считают меня своим напарником, которого там придавило. Ситуация переходит все границы реальности… Каковы шансы, что два совершенно незнакомых мне подростка, говорящих на неизвестном языке, каким-то образом оказались в Афганистане 1985-го? Ноль. Значит, я — не в своём мире. Либо мой разум гонит лихорадочный бред перед смертью… либо произошло нечто настолько невероятное, что сознание отказывается в это верить.

Рин тем временем улыбается мне — тепло, радостно, сквозь улыбку блестят несдержанные слёзы. Она искренне рада, что я очнулся. Мне становится не по себе. Если это не игра и не спектакль, выходит, настоящий Обито им очень дорог. А я… я занимаю его место? Чёрт. Осторожно прикрываю глаз, пытаясь скрыть охватившее меня смятение. Сердце снова учащённо колотится.

— Наверное, тебе нужен отдых, — слышу ласковый голос Рин. — Мы позовём врача, хорошо?

Я едва заметно киваю, опасаясь сказать лишнее. И горло всё ещё пересохло, да и эмоции грозят выдать меня дрожью в голосе. Рин, кажется, понятно трактует мою слабую реакцию:

— Отдохни, Обито. Мы рядом. Если что — позови, мы сразу придём.

Она осторожно поглаживает моё плечо и поворачивается к напарнику:

— Пойдём, пусть он поспит. Ему ещё рано волноваться.

Какаши молча кивает. Я ощущаю на себе его пристальный взгляд ещё пару секунд, затем их шаги удаляются. Дверь тихо закрывается.

Я выдыхаю, наконец позволяя дрожи пройти по всему телу. В голове шумит: слишком многое перевернулось в одночасье. Невероятно, но факт — всё указывает на то, что я действительно нахожусь не там, где должен. Не в своём теле. Не в своём мире. Этого не может быть… но это происходит.

Я сжимаю здоровую левую руку в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь — больно, реально. Бред или нет, а действовать надо. Пока вокруг никого, я позволяю себе выдох облегчения, смешанный с горьким смешком. Ситуация абсурдна, страшна… но я жив. Живой! Не знаю, какой дьявол сыграл с моей душой эту шутку, но отчаиваться рано.

Глядя на побелевшие от напряжения суставы пальцев, я тихо шепчу себе по-русски, словно молитву — хоть никогда и не молился:

— Я — Андрей Волков. Капитан Советской Армии. Я — это я.

Каждое слово возвращает мне твёрдость. Я — это я, и не стану марионеткой ни в чьей игре, будь то дурной сон или чья-то зловещая операция. Назвали «Обито»? Что ж, пусть думают, что я он. А я тем временем разберусь, как выбраться из этого безумия.

Только бы удержать разум… Впереди — неизвестность, но я встречу её во всеоружии. Сжав зубы, смотрю в потолок и повторяю про себя, как заклинание, своё настоящее имя. Мне нужно помнить, кто я. Пусть этот странный мир пытается навязать мне другое обличье — я не уступлю. Я найду выход. И вернусь… если это вообще возможно. А если нет — что ж, тогда тем более нельзя потерять себя.

Холодный разум и терпение — вот мои союзники. Паника отступает, ей на смену приходит суровая решимость. Пусть вокруг творится невозможное, у меня всё ещё есть то, что было всегда: воля к жизни и бойцовский стержень.

Я справлюсь. Другого не дано.

Глава 2

глава 2

Проснулся сразу Дыхание выровнялось. Грудь по-прежнему стягивала тугая повязка, но острая боль притупилась — осталась лишь как напоминание о хрупкости нынешнего тела. Я перевёл взгляд на потолок. Ровные деревянные балки, чуть потемневшие от времени. Ни капель, ни звуков капающей воды, ни треска старых ламп — вместо этого всё вокруг было вылизано до блеска. Не госпиталь, а образцовая санитарная часть. Только не по уставу, не по-нашему.

Тень снова скользнула по разуму: «А если это действительно другой мир?» Не сон, не плен, не симуляция, а настоящий, чужой, живой мир. Я отогнал мысль, но она тут же вернулась — упорная, как комар в степи. Я вспомнил светящиеся руки девушки, слова про «чакру», броню на подростке, которого она называла Какаши. И — чёрт возьми — я же их понимал. Понимал, чёрт бы побрал, без наушника, без переводчика, без кода это явно не химия . Язык словно встроен в голову, а тело… тело уже откликается на новые звуки быстрее, чем разум успевает опознать их, слишком чистый разум, мысли четкие.

Я нахмурился.

Адаптация — естественный процесс, особенно после травмы. Мозг цепляется за любые опоры, даже если они абсурдны. Война, язык, чужие имена — всё смешалось. Но если это не бред, значит, мне надо принять условности, чтобы выжить. Я поклялся себе в этом. А значит — пора начинать действовать, пусть даже лёжа.

Моя задача на ближайшее время — наблюдение.

Я перевёл взгляд на прикроватную тумбочку. Там, как и раньше, стояла миска с бульоном, уже остывшая, и стакан с трубочкой. Рядом лежал… блокнот? Или тетрадь? Обложка из плотной ткани, с символом — тем самым листом. Я осторожно потянулся правой рукой, отзывавшейся покалыванием, и коснулся корешка. Перевернул — внутри действительно были записи. Почерк — уверенный, размашистый. Я едва не выругался: ни одного слова не могу прочесть, но понимал общий смысл. Языковая структура чужая, а смысл проскакивает, как будто я читаю не глазами, а… внутренним слухом.

Первая страница: список тренировок. «Чакра-контроль: дерево — 7 мин, вода — нет». Дерево? Вода? Что за чушь… Пролистал дальше: зарисовки позиций, что-то вроде боевых техник. Слово «ката» всплыло в памяти. Специализированная физическая подготовка? Возможно, тут бой основан на другом подходе. И всё же всё это до боли напоминало армейскую тетрадь бойца на подготовке.

Но главное — я понял: этот Обито учился. Он был кадетом, солдатом на минималках. И значит, у меня есть оправдание не знать слишком многого. Можно играть роль забывчивого, восстанавливающегося после травмы, не вызывая подозрений. Мозг тут же набросал ориентиры:

Повреждение памяти: правда.Ранение: подтверждено.Психологическая нестабильность — не фальшь, а факт.

В дверь тихо постучали. Я отложил блокнот, откинулся на подушку и успел сделать глубокий вдох. Надо быть готовым.

Вошла Рин — та самая девочка, что приходила с беловолосым. Она выглядела иначе — усталой, но собранной. Под глазами тени, на лбу повязка, в руках поднос с чистыми бинтами и кувшином.

— Доброе утро, — сказала она тихо. — Как ты?

Я кивнул. Голос не стал пока использовать.

— Я… принесла тебе лекарство и кое-что на случай, если будет тошнота. Доктор сказал, скоро разрешат сидеть, но пока… — она опустила глаза, — пока лучше не напрягаться.

Я наблюдал за ней. Она явно беспокоилась. Это не акт. Настоящее беспокойство. То, что я говорил себе раньше — «всё часть допроса» — начинало трещать по швам. Ни один агент не будет столько времени проводить возле объекта, не получив приказа. А тут… девочка. Просто девочка, которая боится за своего друга.

Моего предшественника.

— Спасибо, — прохрипел я. Рин распахнула глаза от неожиданности.

— Ты говоришь! — улыбка, как солнце, мелькнула и исчезла, уступив место смущению. — Извини… просто… я боялась, что ты…

Я сделал жест — поднял ладонь, показав, что всё в порядке. А сам запомнил интонации. Её голос — он был настоящим. Тепло. Чистота. Как у медсестры в госпитале в Кабуле. Там, где я впервые понял, что не вся война — это только бой и смерть. Есть и забота.

Рин наклонилась, проверила повязку на моём боку, потом прижала ладонь — и я вновь ощутил это… тепло. Как будто энергия проникает сквозь кожу. Я стиснул зубы, но виду не подал.

— Не напрягайся. Это не больно, — прошептала она. — Это просто чакра. Я использую её понемногу.

Чакра. Вот оно. Снова это слово. Слово, которое я должен был бы отвергнуть, как суеверие. Но сейчас оно становилось реальностью. Прямым опытом. Чувством.

Рин закончила, вытерла лоб и посмотрела на меня.

— Если что-то будет нужно — зови. Даже если просто… захочешь поговорить.

Я молча кивнул.

Когда она ушла, я остался в тишине. Многое нужно было осмыслить. Я записал в уме:

Мир другой.Люди — настоящие. Не копии, не актёры.Энергия — реальна.Я — теперь Обито.

Может быть, не навсегда. Но пока — да.

Я закрыл глаза. На этот раз — не от слабости, а чтобы сосредоточиться. Мне нужен был план. Я был офицером. И даже если теперь в теле ребёнка — это тело может стать оружием. Если я научусь использовать эту чакру, если пойму их систему боевой подготовки, если вникну в структуру деревни…

Я выживу.

И я найду выход.

Или построю его сам.