Однажды в усадьбе

Глава 1

Прошло несколько часов. Солнце начало припекать немилосердно. Вдруг мы заметили, что верхняя часть цилиндра медленно поворачивается, будто бы на винтах. – Батюшки! – вскричал кто-то из толпы. – Да он же отворяется! Стоявший в толпе капитан-гусар судорожно схватился за саблю, глаза его, не отрываясь, смотрели в черный провал цилиндра...

«Гусары... сумские?» – про себя подумал автор, смотря на вторую страницу его рукописи – «А если гусары, то откуда же там пушки?» – подумал автор, обращаясь мыслею к одной из сцен, которую он планировал поместить дальше, по ходу произведения – «или просто устроить штыковую.... тьфу, кавалерийскую атаку? Нет... могут воспринять как издевательство над армией, еще вослед декабристам сошлют» – Автор хмыкнул, перо покачнулось, клякса села на белую бумагу. Раздраженно, автор убрал его в чернильницу. «Черти что, – подумал он – надо ручку изобретать. Хотя бы перьевую. Да, перьевую ручку». Как он будет изобретать перьевую ручку, автор, со своим полученным юридическим образованием не знал. Он вообще, последние несколько лет ничего не знал. Едешь себе на машине.... вой тормозов.... удар.... и вот ты лежишь в кровати, тебя тормошат и называют «барчуком». Было это предсмертным бредом или нет, но автор появился именно так – по причине явления неизвестной ему природы переместившись, не физически, но... духовно? интеллектуально? – на двести лет тому назад в еще Россию Александра Первого. И, сознанию человека двадцать первого века, при этом переносе, повезло неоднократно. Во-первых, он попал в здорового человека. В своей прошлой жизни автор не мог похвастать отменным здоровьем, здесь же... его реципиент, к моменту «вселения» уже прожил двенадцать лет, что, в те времена, можно было бы считать показателем определенного здоровья. И это было вторым везением – он попал в тело ребенка (Прости, Господи!) который, очевидно, находился при смерти, но «мистически» исцелился, правда с, гхм... частичной потерей памяти. Во всяком случае, так официально. Что-то Автору, какие-то воспоминания и ощущения от старого хозяина остались. А что-то нет. Однако же, маска "тронувшегося рассудком", как получилось, помогла автору, хотя он, первоначально, опасался дома умалишенных, или чего-то в этом роде. Размышляя нал этим впоследствии, Автор смутно вспомнил,, что что-то такое было, - будет! - с Чаадаевым – как объявили сумасшедшим, так и вернули в стан «умосохранившихся», одним росчерком Императорского пера. На юного Автора Императорского внимания обращено не было, поэтому роль сию пришлось исполнить уездному врачу который, с интервалом в год, «признал» и «вылечил» сына помещиков Н. от внезапно нахлынувшей, но быстро сошедшей душевной болезни.... И это было третьим авторским везением. Как он помнил, в России было, от силы тысяч сто помещиков[1] – и ему повезло воплотиться в сына такого вот... собственника крепостного крестьянства. А ведь воплотиться в одного из его подневольных крепостных у Автора было куда больше шансов! Или не его.... и что тогда? Глядишь, еще и прибили бы «сошедшего с ума», а если и не прибили бы – то что дальше? Иногда Автор думал о такой возможности с содроганием. Его новый отец зверем не был, но за эти года он все равно... насмотрелся.

Весь год, свой первый год в этом времени, Автор осматривался, да приценивался. Родители, как сказали бы в 21 веке, воспитанием сына не сильно утруждались, поэтому перемен поведения его не заметили – mémère блистала на балах, le père же тогда служил в губернском правлении. Все это оставляло заботы о их маленьком, единственном наследнике на дворовых крестьян, да француженку – компаньонку матери (и, как говорили злые языки, компанию papa она тоже составляла), а они.... нет, автор чувствовал, что они почувствовали перемену в нем, ловил на себе их удивленные взгляды – но, дальше взглядом не шло, в конце концов, поведение маленького барчука изменилось скорее к лучшему, хотя няньки да дядьки и не могли понять причины. Но не будешь же жаловаться барыне, что её сын слишком вежливый стал, даже, забываясь дядьку Никиту может "Никата Трофимович" величать! А их старый-новый подопечный, тем временем, облазил всё их небольшое поместье и, в целом, начал врастать в жизнь этого страшно архаичного, по его ощущению, общества. Общества, в котором ему теперь предстояло провести всю жизнь. Наконец, маленький барчук поступил в гимназию – с опозданием на один год – продолжив свою, как он иронично, про себя называл, «ассимиляцию в местный социум». Пришлось и с розгами познакомиться; директор их школы наверняка до сих пор помнит ученика, который развеселился от этого. Более испорченные современники автора, наверное, заподозрили бы его в пристрастии к... нетрадиционным, возможно, даже признанным экстремистскими на территории Российской Федерации, развлечениям... на самом же деле, в ходе «процесса» в мозгу – теперь занимаемом сознанием попаданца, – всплыла статейка из той, прошлой-будущей жизни: Согласно ей, телесные наказания вели к тому что учащийся должен был начать проявлять «повышенную агрессивность и деструктивное поведение, повышенно деструктивное поведение в классе, вандализм, нежелание идти в школу, невнимательность, повышенный уровень количества бросающих школу, избегание и боязнь школы, низкую самооценку, боязливость, соматические заболевания, депрессию, самоубийства и месть учителю» Стоило в мозгу вспыхнуть этой информации, как юный автор расхохотался, представив себе лицо своего директора при встрече с коллегами из 21 века. Обе стороны были бы.... ошарашены. А, вообще, жаль, что такой мусор вспоминается, а нечто полезное - как, например, метод получения пенициллина, - не хочет... В целом же, автору удалось успешно завершить курс губернской гимназии, даже с похвальными оценками. Ну а дальше началось «шлет papa меня в армейку, а maman шлет в универ», в смысле, споры о будущем их единственного отпрыска («Вспомнили-таки!» – злорадно добавлял про себя в эти моменты попаданец). Сам же попаданец решил, наконец, перейти хоть к какой-то актуализации своих знаний о будущем, что и привело его в настоящий момент: – Сидя в своей комнате, слушая доносившиеся звуки деревенского лета, Попаданец, решивший заделаться Автором, пытался написать «Войну миров», за авторством Герберта Уэллса за семьдесят лет до оригинального автора («будем надеяться, Герберт простит! – подумал он – еще что-нибудь напишет....»). С этими мыслями Автор приступил было к описанию "кроваво-пламенного адского пламени цвета луча, который был используем отвратительными порождениями глубин Космоса, чтобы сеять ужас и разрушение..." За старым, Екатерининских времен столом, автор продолжал корпеть, когда дверь скрипнула: – Барин, снедать будете? – донесся голос Никиты, крепостного дядьки попаданца – Не до кушаний мне – глухо донеслось до него, со стороны стола, за которым, о чем Никита не знал, в муках преждевременно рождалась отечественная фантастика. – А кваску? – продолжал допытываться Никита – Ой, уйди – взъярился его барин, но так, понарошку. Никита знал, что понарошку. Сын их барина, молодой барин, вообще человек добрый. А ведь все боялись, когда в отрочество вошёл, что будет кровопийцей, каких свет не видывал, да еще так похабно начал заглядываться на сестру Никитину. Агафью... а у самого-то, пойди, еще тогда и не отросло поди толком ничего! Никита сам себе до сих пор удивляется, как набрался смелости бежать на Трухлявое болото к бабке, что жила там. Она его выслушала, улыбнулась и сказала не печалиться. Через неделю, барчук упал с подоконника. А когда очнулся – у него были синие глаза, не карие, как раньше! Его родителям-то все равно, прости Господи... а он, он Никита, да кормилица барчукова – заметили! Заметили, но не сказали никому... Тем временем, в своей комнате Автор тоскливо думал, не написать ли ему повесть о том, как бравый русский капитан.... пусть по имени Арнольд Шварценеггер, из австрийцев, сын выехавшего к петербургскому двору дворянина – противостоял бы в Кавказских горах чудищу неведомому, которое на солдат да горцев охотится одинаково, потому и «Хищником» прозывается....

[1] 103,2 тысячи человек по данным ревизии 1859-1860. Автор попадает раньше