Одиссея коронеля Блада. Книга 2

Глава 1

Возвращение в Белогорье. Воспоминания. Бунт на корабле.

Коронель Блад:

Belleza rusa, завершая долгий переход от Гибралтара к берегам Канарского архипелага, стремительно скользила по морской глади к надвигавшейся гавани Новгорода. Я стоял на носовой надстройке, намертво вцепившись руками в деревянный леер, а в душе у меня бушевал ураган чувств. Мои глаза нашли на берегу еле различимые очертания часовни Божией Матери, и мне на мгновение показалось, что в воде, напротив часовни, я вижу девушку, медленно бредущую к берегу. Тряхнув головой, я отогнал видение и только после этого перевел взор на Детинец, стены которого стали как будто выше с тех пор, как я их видел в последний раз.

Отправив оруженосца в каюту, принести подзорную трубу, очень некстати оставленную там, я продолжил осматривать знакомые новгородские постройки. Вон там виднеется крыша избы Богдана, а чуть выше — домик бабушки Оли, которая печет вкуснейшие пирожки и грозно сдвигает брови, глядя на проказы своей взрослой внучки Марины. Ближе к центру городка можно разглядеть фасонистое крыльцо терема купца Ермолая. Я живо представил как на этом крыльце у самовара расположилась почти кустодиевская купчиха в компании с черным котом. Рядом со стенами Детинца, на торговище, несмотря на ранее утро, уже толчется разношерстный люд. Кто-то раскладывает на прилавке незамысловатые товары, кто-то эти товары пытаются сторговать подешевле. На торговище, в свое время, я обнаружил, приглядывающего за мной Хитрого Педро, которого вычислил по нелепо сидящей на нем русской одежке.

С Гонсало у нас потом состоялся предметный разговор по этому поводу. Однако, ничего предъявлять напарнику я не стал. Сам бы поступил также, окажись в шкуре предводителя пиратов из деревни Маска. Доверяй, но проверяй! Иначе в такую задницу попадешь, что мало не покажется. Поэтому к своему compañero я никаких претензий не имел, но на будущее намотал себе на ус, что люди в Средневековье мало отличались от моих современников в плане подозрительности и предусмотрительности.

Мигель, наконец-то, нашел подзорную трубу, которую я пристроил, оказывается, совсем не там, где она обычно находилась, а зачем-то затолкал на рукомойник за ширмой. Конечно, первым делом я присмотрелся к берегу океана перед часовней. Оказывается глаза меня не обманули, и на местном пляже действительно купалась девушка. Сейчас она уже стояла на черном песке, спиной к воде и надевала через голову сарафан. Мгновение спустя, купальщица, как будто почувствовав мой взгляд, обернулась и замерла, вглядываясь в даль океана. Понятно, что она увидела приближающийся корабль и не могла решить, что ей делать. Заниматься дальше своими делами, или бежать к Детинцу, чтобы всполошить людей.

А я замер, не в силах оторваться от лица девушки. Как мне хотелось, чтобы это была она, та, которую я не мог забыть все двенадцать месяцев, мотаясь по волнам Атлантики и Средиземного моря. Мне казалось, что я вижу взгляд Марины, направленный мне в глаза, или, если сказать точно, то прямо в глубину души. Оторвавшись от окуляра подзорной трубы, приказал Мигелю звать старпома и поднимать сигнальные флаги, символизирующие наши мирные намерения.

— Мой Коронель! — щелкнул каблуками подошедший Хуан де Моуро, — сигнальщики на марсах. Какие еще будут распоряжения?

— Ждем ответа от новгородцев. Нам нужно разрешение для стоянки на рейде, — мне очень хотелось, чтобы Новгород нам не отказал, — ты передал квартирмейстеру мой приказ отправиться на берег договариваться с властями?

— Да, мой Коронель, он готов, — штурман кивнул на Михаила Вяземского, стоящего на палубе рядом с канониром, — с ним пять матросов из числа лучших абордажников.

Вяземский был с нами в команде с самых первых дней. Это его мы пленили на галере берберов, захваченной у набережной Новгорода. К несчастью или наоборот к счастью, Михаил был прикован к веслу, а не размахивал абордажным крюком, поэтому судьба его решилась моментально. Вяземский был освобожден и принят в команду «Русской красавицы» в качестве матроса. Но я был бы плохим капитаном, если бы не провел собеседование с каждым вновь принимаемым матросом. А уж, тем более, если этот кандидат в корсары был моим земляком.

Историю своего рабства на галере Михаил неожиданно начал с предков. Оказывается, что мне посчастливилось познакомиться с представителем древнего княжеского рода. Одним из основателей рода моего будущего квартирмейстера оказался князь Ростислав-Михаил Мстиславович Смоленский, внук Владимира Мономаха. Правнук его — князь Андрей Владимирович, по прозвищу «Долгая Рука», получил в удел город Вязьму и стал родоначальником князей Вяземских. Михаил же родом был из той ветви, что владела имением в Галичском уезде Костромской губернии. Родители его большими богатствами не могли похвастаться, поэтому младшему сыну пришлось пробиваться в люди самостоятельно.

Восемнадцатилетний Михаил, по поручению отца, сопровождая обоз с рыбой к царскому столу, впервые оказался в Москве. В Зарядье он случайно познакомился с таким же молодым англичанином из торгового дома сэра Томаса Смита Книхта, [1] хорошо владевшим русским языком. Молодежь быстро нашла общий язык, и англичанин заразил Михаила тягой к морским путешествиям. Из столичного града дворянский сын уже не вернулся в родной Галич, а с купеческим обозом уехал в Архангельск. Оттуда, на английском торговом судне, молодой Вяземский перебрался в Дувр, входящий в «Лигу пяти портов».

[1] Английский купец, который имел привилегию беспошлинной торговли при царе Михаиле Федоровиче.

Эта интересная и своеобразная организация, в которую входили представители английских портов Гастингса, Дувра, Ромнея, Сандуича и Хайта, была создана в четырнадцатом веке для защиты торговых кораблей от пиратов. Но, по факту, она успешно соперничала с этими самыми пиратами. Так как ее корабли нападали на торговые суда других портов, не входивших в «Лигу» и занимались откровенным грабежом. К началу семнадцатого века каждый из портов «Лиги» находился под покровительством известных пиратов того времени.

Михаил, попав в Дувр, с головой окунулся в новую для себя жизнь. Используя протекцию своего английского приятеля, благодаря знанию языка, основ математических и других наук, умению вести хозяйственные дела и практической сметке, он быстро выдвинулся в офицеры на британском корабле, капитан которого обладал каперским патентом. Он промышлял грабежом испанских торговцев в удобных бухтах Канарских и Азорских островов. Пару лет разгульной пиратской вольницы пронеслось как один миг. Кое-какое богатство Михаил успел нажить за недолгий пиратский век, даже собирался прикупить домик в Дувре. Но, как говорится: «и на старуху бывает проруха», английский фрегат был атакован пятью берберскими кораблями и потоплен в неравном бою возле северной оконечности Белогорья. Михаила с двумя товарищами приковали к веслам, где он должен был закончить свой рабский век в качестве гребца. Однако, неудачное нападение берберов на «Сан Габриэль», стало для Вяземского не только избавлением от галерного рабства, но и новым взлетом в карьере, теперь уже под руководством земляка.

Моя первая беседа с молодым русским дворянином привела к забавному выводу: Рюриковичи на Белогорье все-таки побывали, но я к этому никакого отношения не имел. Настоящим Рюриковичем оказался спасенный мной «аглицкий пират». Ведь он был потомком Владимира Мономаха, пусть и очень дальним, но настоящим по крови. Сам Михаил не сильно заморачивался «царской» родословной, был прост и общителен, поэтому мы быстро нашли общий язык. Выяснив, что на английском корабле Вяземский служил квартирмейстером, я предложил ему равноценную должность на «Красавице». Обязательным я выставил условие, испытательного срока в три месяца и клятвы верности, принесенной перед ликом Черной Мадонны.

За прошедший год потомственный Рюрикович ни разу не дал повода усомниться в его честности и принципиальности, какого бы вопроса это не касалось. А ведь я его нагрузил обязанностями по полной программе. И не только по Морскому уставу, согласно которому он является унтер-офицером и отвечает за своих матросов. На военном корабле таких унтер-офицеров несколько, а на Belleza rusa, как на любом «порядочном» пиратском корабле, квартирмейстер был один и имел еще массу обязанностей. От закупки провианта и боеприпасов, до руководства абордажной командой в бою и инвентаризации захваченного имущества. По сути, Вяземский был моим вторым заместителем после старшего помощника.

Я вспомнил как в первом нашем бою, Михаил, тогда еще начинающий командир абордажной команды, перескочил на борт португальского торгаша и заставил португишей падать на колени от одного его разъяренного вида и громогласного рева. У меня даже предположений не могло быть, что в его сухом и жилистом теле может прятаться такой зычный бас. Похоже, что легкие он унаследовал от предков — викингов, устрашавших врагов не рогами на шлемах, как это принято думать, а как раз таки — грозным рыком.

Кивнув Михаилу, снова приложил окуляр подзорной трубы к глазам. «Все таки бинокль в разы удобнее, чем это допотопное устройство», — подумал я, пытаясь рассмотреть часовню, а точнее, найти купальщицу, в которой мне так хотелось увидеть дочь сиятельного князя Градомирского. Однако, сколько я не манипулировал оптическим прибором, девушки на берегу возле воды уже не наблюдалось.

— Мой Коронель, — оторвал меня от безуспешных попыток Хуан, — с башни Детинца дают добро на стоянку.

— Отлично! Отправляй команду на берег, — мне самому хотелось прыгнуть в шлюпку и навестить новгородского посадника, но, как говорится: «дал слово — держись», без приглашения я не собирался ступать на земли Градомира, — накажи Михаилу, чтобы не задерживались при любом раскладе.

Проводив взглядом галисийца, снова прильнул к оптике, приближающей берег. Теперь мне на глаза попалась площадка, на которой мы с Мариной разговаривали, когда разглядели «Сан Габриэль», спешивший на захват Новгорода. Здесь я снова увидел девушку, она сидела на камне под обрывистой стеной. Все повторилось как в тот день, когда я познакомился с Мариной. К сожалению, это была не она, и я не мог быть рядом с ней. Да и не нужна была мне эта, совсем чужая девушка. В этот момент, «Красавица», слегка заваливаясь на правый борт, начала совершать маневр, чтобы приблизиться к месту якорной стоянки, и я снова оторвался от окуляра подзорной трубы.

Сколько всего произошло за год отделяющий нас от первой встречи на берегу. Нахлынувшие воспоминания захватили меня не на шутку. А вспомнить действительно было что. Ведь за это время я не только освоил дар Карбункула, освященный Богородицей, но и стал им успешно пользоваться. К слову сказать, мне не каждый раз удавалось применить свои новые умения в ремесле пирата. Все-таки Матерь Божия не зря предупреждала: «никогда не обращайся к камню корысти ради». В сражениях с иноземными военными кораблями, превышающими нас числом, дар помогал нам каждый раз. Особенно, когда противник первым проявлял агрессию. При захвате же португальских торговцев, идущих без конвоя, нам приходилось надеяться только на свою артиллерию и силы абордажных команд. Некоторые из предложений Гонсало, мне вообще приходилось отвергать еще на этапе обсуждения, понимая, что дар дракона не сработает, а своих сил может не хватить для успешной схватки с превосходящими силами противника.

За двенадцать месяцев, которые «Красавица» бороздила морские просторы, столкновений с военными кораблями португальцев, пожалуй, было не меньше, чем удачных гоп-стопов [2] торгашей. Если первые полгода команды каракки и бригантины успешно потрошили трюмы торговых караванов с грузами золота, слоновой кости, гвинейского перца и черных рабов, то потом торговцы стали нанимать в сопровождение военные корабли. Добыча моим корсарам стала доставаться все труднее и труднее. А уж когда португальская корона открыла настоящую охоту за нашими кораблями, стычки с флотом Dinastia de Bragança [3] стали настолько частыми, что мы вынуждены были на несколько месяцев уйти в Средиземное море. Дабы не прослыть совсем уж кровавыми маньяками, истребляющими все живое, что попадается на пути. А там, на просторах Bahr-i Sefid, [4] с великим удовольствием и хорошей прибылью, гоняли османские торговые и военные суда, пока не решили вернуться на свою основную базу на Белогорье.

[2] Грабеж (жаргон.)

[3] Брагансская династия — королевский род, правивший в Португалии с 1640 по 1853 годы.

[4] Чистое белое море (осман.)

Команда «Русской красавицы» за прошедшее время приросла еще полутора десятками отчаянных голов, которым в удовольствие были постоянные выбросы адреналина и хорошая добыча, отлично компенсирующая риск нашего промысла. При этом, на корабле была строжайшая дисциплина и порядок, наведением которых я занялся с первого дня своего капитанства. Не скажу, что в этом плане все было ровно без сучка и задоринки. За первые два месяца плавания мне пришлось избавиться от нескольких бузотеров, не понимавших понятие дисциплина от слова «совсем». К сожалению, среди разгильдяев оказался и мой соотечественник, который, ни много ни мало, планировал бунт на корабле.

Как-то вечером, на исходе второго месяца ко мне в каюту постучал Бенто Суареш. Тот самый португалец, который «помог» мне в захвате корабля, передав команде «Сан Габриэля» требование покинуть борт. Бенто прижился в разноязыкой команде и даже быстро освоил множество слов из «великого и могучего». Матрос, как он и говорил, оказался толковым марсовым, да и нравом не конфликтным. Только, по какой-то причине, старательно избегал показываться мне на глаза. Об этом мне как-то в разговоре поведал Мигель, которому португалец нравился своим бесстрашием на марсах и доброй душой.

— Входи Бенто, — разглядев в полутьме дверного проема бледное лицо матроса, я поощрительно кивнул ему, — что привело тебя в каюту капитана?

— Сеньор, прошу прощенья… — португалец замялся, — я хотел сказать…

— Хотел, значит надо говорить, — я внимательно посмотрел матросу в глаза, — а я, с удовольствием послушаю.

— Капитан, мне все нравится у вас на корабле… и другим матросам тоже нравится… — Бенто снова замялся, — но есть такие люди, которым не очень хорошо… они хотят сами командовать…

— А вот с этого места попрошу подробнее, — не то чтобы я на сто процентов был уверен в лояльности команды, но и подозревать предательство на борту, причин пока не было, — о чем и о ком ты сейчас?

— Не всем нравится, что мы нападаем только на берберов и португальцев, — лицо матроса, начавшее принимать нормальную окраску, снова побледнело, — сеньор коронель, прошу прощения, но я сейчас говорю не про своих земляков. Можно я не буду называть имен?

— Можно козу на возу… — жестко прервал я мямлившего матроса старой армейской присказкой, — Бенто, не надо сопли жевать. Не сомневайся, разговор останется между нами. Ты уже мог убедиться, что мое слово крепкое. Тем более, что ты сам ко мне пришел, так что рассказывай.

— В вашем слове я не сомневаюсь, — запротестовал португалец, — просто речь идет о русских матросах… — он опять замолчал, испуганно глядя на меня.

— Ять, Бенто! Или говори что знаешь, или полетишь за борт, — выругался я по-русски, — рассказывай в подробностях, ничего тебе за это не будет, — тут же перевел на испанский.

То, о чем мне поведал португальский матрос, мне совсем не понравилось. Даже больше. Я был сильно разочарован своими способностями оперативника и аналитика. Оказалось, что один из трех русских, снятых нашей призовой командой с берберской галеры на рейде Новгорода, был в прошлом капитаном пиратского шлюпа. И довольно долго. Грабежом он занимался, в основном, в Средиземном море, но потом решил расширить свою акваторию и вышел к Канарским островам. Но здесь его шлюп благополучно попал под берберов. Четыре галеры и шебека против одного кораблика, который можно даже назвать большой шлюпкой под парусом. Шансов у новоявленного покорителя Атлантики было не много. Через тридцать минут шлюп начал свое медленное погружение, а остатки команды растащили по галерам.

Все это можно было выяснить самому, если бы правильно организовать работу с личным составом. Что мешало мне больше времени потратить на беседы с каждым пленником галер и заметить нестыковки в легенде Василия Прончищева с рассказами других матросов. Тем более, что во время короткого разговора с Василием у меня в ладанке шевельнулся Карбункул, но я не обратил на это никакого внимания, торопясь переговорить со всеми пленниками в условиях жесточайшего цейтнота. Теперь-то мне на память пришли слова Черной мадонны о камне и его свойстве распознавать ложь: «станет тебе защитником от лжи, да наговоров всяческих…». Ну что стоило мне тогда прислушаться к внутренним ощущениям и «раскрутить» Василия по полной программе.

Выходец из дворянского рода, имевшего польские корни, старательно скрыл свое благородное происхождение, выдавая себя за поморского матроса Василия Пинежского. С его слов, английский пиратский шлюп подкараулил торговое судно поморов, идущее из Усть-Колы с грузом рыбы и пушнины на выходе из Кольского залива. В результате короткой стычки, товары и пленники перекочевали на шлюп, а поморский коч пошел ко дну. Такова была официальная версия Прончищева, рассказанная в короткой беседе и которая «благополучно» развалилась в ходе разбирательства.

Мое расследование попытки бунта заняло всего два дня. Для этого не потребовалось даже создавать следственно-оперативную группу, достаточно было как следует «давануть» на «Пинежского». Наскоро соорудив из бортового трапа подобие дыбы в моей каюте, Вяземский с Богданом и Олексой «пригласили» бунтовщика в мою каюту, где растянули его на импровизированном станке для пыток. Подследственный «поплыл» на третьем вопросе, когда после первых лживых ответов, я недвусмысленно намекнул, что мне не нравится его вранье. Не исключено, конечно, что этому способствовала помощь белогорцев. Олекса с Богданом, по моей команде начали растягивать враля на веревках, перекинутых через перекладины трапа. Понимаю, что такие не совсем процессуальные действия могут вызвать негативную реакцию у коллег, оставшихся в двадцать первом веке. Но ведь я-то проводил «следствие» в условиях средневековья и за иллюминаторами каюты было семнадцатое столетие, где дыба применялась на каждом шагу.

Мой, не совсем совместимый с юриспруденцией подход сработал на все сто. Бунтовщик, обделавшись от небольшой растяжки рук и воняя дерьмом на всю каюту, заговорил быстро-быстро, можно сказать взахлеб. Его показания легли в основу «обвинительного заключения». Но все-таки, следуя принципу всесторонности и полноты расследования, я «допросил» на дыбе каждого участника готовящегося бунта. Скажу откровенно, все эти оперативно-следственные мероприятия выглядели мерзко и никакого удовольствия мне не доставили. Подельники мочились под себя и топили друг-друга, пуская слюни и сопли. К исходу второго дня расследования у меня была полная картина неудавшегося бунта на «Красавице».

Прончищев, обещая подельникам «манну небесную», сыграл на моем нежелании нападать на корабли Испании. Дело в том, что мимо Канарских островов шли торговые пути из Нового света, откуда подданные Габсбургов везли несметные богатства: золото и серебро, пряности и мех ламы, табак и сахар. Это была достойная добыча для любого корсара. Но, зная, что русские на Белогорье мирно уживались с испанцами, мне не хотелось нарушать сложившийся паритет. Кроме того, испанская корона еще и охраняла торговые караваны конвоем из военных кораблей. Все эти моменты мало волновали жадных до денег пиратов, с которыми Прончищев нашел общий язык, и его предложения легли в благодатную почву.

По плану бунтовщиков, смена власти должна была произойти в ночное время, во время стоянки на рейде Маски, когда я сам и большая часть команды отдыхала. На «Эсперансе» Гонсало вообще должна была остаться только одна вахтенная смена. Остальные пираты в это время уходили в деревню, чтобы отдохнуть на берегу в человеческих условиях. Все это способствовало бы удачному завершению переворота на «Красавице», после которого корабль должен был немедленно отправиться в плавание. Учитывая, что команда на «Эсперансе» отсутствовала, погоня бунтовщикам не грозила бы.

— А как ты думал от меня избавиться? — спросил я предводителя бунтовщиков, когда тот рассказал план «государственного переворота» в подробностях, — ты ведь знал, что португальцы меня не зря прозвали «убивающий огнем»?

— Спящего тебя не все боятся, — Прончищев поморщился, немного помолчал и продолжил, — Зафир обещал, что сам решит с тобой все проблемы ночью.

Ассасин градомирского воеводы все это время содержался под замком в трюме, так как я не мог решить окончательно, что с ним сделать. С одной стороны, он покушался на мою свободу или даже жизнь, а с другой — человек-то он подневольный. Работа у него такая. Вот и болтался Зафир на корабле до поры до времени. А уж как он с бунтовщиками снюхался, я и выяснять не стал. Дурное дело не хитрое. Или другой вариант: рыбак рыбака видит издалека. Русский народ — мудрый народ, а вы выбирайте, какая поговорка больше нравится.

Утром следующего дня команда Belleza rusa была построена на палубе для приведения приговора в исполнение. Я не собирался откладывать дело в долгий ящик. Казнь предателей должна была показать всему личному составу, что лучше дружить со мной и получать свою долю добычи, чем строить козни и заработать только пеньковый галстук [5] на шею. На «Эсперансу» просемафорили приблизиться по максимуму, чтобы корсары Гонсало тоже могли присутствовать на представлении в качестве зрителей. На юте [6] выстроили всех семерых участников заговора со связанными руками и ногами, каждому надели на голову мешок. Я громко и отчетлив, на двух языках зачитал приговор организатору и участникам несостоявшегося бунта. Василий Прончищев за организацию бунта на корабле и Зафир за покушение на убийство капитана корабля были приговорены к смертной казни. Остальные заговорщики также заслужили смертной казни, но своим деятельным раскаянием частично искупили вину и были приговорены к изгнанию с корабля.

[5] Смертная казнь через повешение.

[6] Кормовая надстройка на корабле.

Приговор был приведен в исполнение немедленно. Смертникам к ногам привязали мешки с балластным песком и сбросили с юта. Помилованных развязали, спустили по трапу на плот, сколоченный из пустых бочек и ремонтных досок, на котором их отправили в свободное плавание. Показав, что я могу быть не только жесток к изменникам, но и милосерден, приказал выгрузить на плот съестные припасы, бочонок воды и пару шлюпочных весел, чтобы плавсредство могло передвигаться в сторону ближайшего берега.

Прошел год, но всплески ушедших под воду бунтовщиков, до сих пор звучат в моих ушах. И ведь не сказать, что мне не приходилось убивать раньше или потом. Но казнь этих двоих осталась в памяти и не хотела покидать мое сознание. Нет, я не сожалел о том, что вынужден был их казнить, никаких душевных терзаний не испытывал. И сейчас считаю, что поступил бы снова также, иначе меня не поняли бы мои же матросы и в дальнейшем можно было ждать повторения истории. Однако наше сознание зачастую выкидывает такие странные фортели, что мозг отказывается понимать, почему это случилось так, а не иначе.

— Señor Capitán, — мои размышления прервал крик впередсмотрящего, который указывал рукой на берег, — mire... allí… [7]

[7] Господин Капитан, смотрите… там… (исп.)

Глава 2

Неласковая встреча. Князь или разбойник?

Коронель Блад:

— Сеньор капитан! Смотрите! Кавалерия! — крик марсового матроса вывел меня из задумчивости, в которой я пребывал, погрузившись в воспоминания.

На торговую площадь перед Детинцем по узкой улочке спускался небольшой кавалерийский отряд. Часть всадников уже потеснила люд на самой площади и направлялись они к воротам Детинца. У меня не осталось никаких сомнений в том, что конница принадлежит правителю Градомира и сам он, вероятно тоже среди этих всадников. Приложив к глазам подзорную трубу, я сосредоточился и поймал в объектив лицо светлейшего князя Градомирского. Борис Ефимович, но мой взгляд, сильно сдал за прошедший год. На таком расстоянии сложно было разглядеть мелкие подробности, но общее впечатление осталось далеко не лучшее.

Однако, меня волновали в сложившейся ситуации не внешние признаки быстрого старения правителя Градомира, а то, что его всадники кружили на причале и явно планировали встретить шлюпку «Красавицы» с моим квартирмейстером. Что-то мне подсказывало, что намерения светлейшего князя в отношении Михаила Вяземского не отличаются чистотой помыслов, хотя бы потому, что он представлял на новгородской земле мой корабль. Но менять что-либо, во-первых, уже было поздно, шлюпка уже подошла к причалу, а во-вторых, ведь мои посланцы вступали не на территорию неприятеля, а на русскую землю. Следовательно, стоило подождать развития событий, чтобы адекватно на них реагировать.

Тем временем Belleza rusa подошла ближе к берегу и стала на якорь. На корабле, по моему приказу демонстративно расчехлили пушки и возле них замерли канониры, готовые в любой момент открыть огонь. Не то, чтобы я собирался угрожать новгородцам, но ведь демонстрация силы в средние века не была признаком дурного тона. Продолжая наблюдения за действиями правителя Градомира, я понял, что мои приготовления не прошли мимо его взора. Моих людей, выходивших на берег никто не хватал под белые рученьки и не тащил к ногам сиятельного князя. Михаил обернулся к морю и помахал мне рукой, а затем, в сопровождении абордажников, в кольце кавалеристов подошел к князю.

Михаил Вяземский:

Отправляясь на берег, я получил задачу встретиться с посадником Новгорода и договориться о заходе «Красавицы» в порт для текущего ремонта и очистки корпуса корабля от ракушек, которые уже заметно снизили ход парусника. Получить согласие, либо отказ посадника и с этим ответом возвращаться к полковнику. Ничего другого не предполагалось. С такими указаниями я и садился в корабельную шлюпку.

Однако, еще приближаясь к берегу, я понял, что поездка пошла не по плану. Вниз по улице к набережной спускались, как минимум два десятка всадников, ну и конечно, все они были вооружены. Без сомнения, конница прибыла не в качестве почетного караула для моей скромной персоны. Я понимал, что капитан не оставит в беде и сделает все возможное, чтобы наша команда переговорщиков не пострадала. Но, тем не менее в груди появился холодок, не покидающий во время разговора с кавалеристами.

— Кто такие будет? — первый вопрос задал ражий детина, возвышающийся над площадью на своем тяжеловозе как каменный статуй, — кто барки хозяин?

— Посланцы полковника Блада. К посаднику новгородскому с грамотой.

Оговорюсь сразу: в команде многие знали, что наш предводитель выслужил только чин полкового поручика. [1] Но для нас он с первого дня стал полковником и так мы его всегда называли промеж себя. А не стал скрывать от дружинников, кто мы есть, потому как нам хорониться не к лицу, не воры какие-нибудь, а гонцы с наказом. После первых же моих слов, обстановка на берегу начала меняться, причем не в лучшую сторону. Важный боярин, восседавший на гнедом жеребце, потемнел лицом и сдвинул брови. Глядя на него, я понял, что дружинник, начавший разговор, далеко не самый главный в этой компании.

[1] Воинское звание в русской армии 17 века. Позже — подполковник.

— Сами то кто будете, служивые? — продолжая следить за важным боярином, задал вопрос дружиннику, — новгородские, али откуда издалече пожаловали?

Задавая вопросы, я потихоньку отодвигался назад к шлюпке. Уж больно мне не понравилось хмурое лицо боярина и то, что всадники начали обходить нас по сторонам, оттесняя от берега. Мои абордажники, заподозрив неладное, тоже стали пятиться к морю.

— К оружию! — мы обнажили абордажные сабли и выдернули из-за пояса пистолеты.

— Ну-ну, не балуй, — в голосе представительного боярина, прозвучали металлические нотки и неприкрытая угроза, — куда тебе супротив два по десять конников совладать-то. Окоротись и послушай, чего тебе умные люди скажут, — он махнул рукой, и вооруженные всадники направили своей коней прямо на нас, тесня грудью и стараясь разобщить.

— Боярин, ты гневишь Мадонну, — пытаясь решить все полюбовно, воззвал я к его разуму, — мы не вороги чужеземные. Такие же русичи, как и ты. Наш корабль с миром пришел. Дары привезли Божией Матери, хотим с просьбой к правителю Градомира обратиться, чтобы храм отстроить подобающий защитнице новгородской.

— Давай-ка добром оружие оземь и делай, что велю, гадский рот, — очевидно боярин был птицей высокого полета и не привык, что ему перечат, — иначе прикажу в колодки заковать и в Черную башню сволочь. Там ужо по другому говорить будем.

Я оглянулся на стоящую на рейде «Красавицу», но сделал это, скорее, машинально, не рассчитывая, что полковник в силах мне чем-то помочь немедленно. Паруса на каракке уже были убраны, на реях, правда еще копошились матросы, а в целом корабль приготовился к стоянке на рейде дружественного нам Новгорода. Но, что-то встреча получилась не совсем миролюбивая, вернее — с точностью до наоборот. Решив не накалять обстановку, я приказал матросам сложить оружие на песке перед ногами.

— Чего еще потребуешь боярин? — посмотрел на предводителя конницы, — тебе ведь ответ держать перед полковником. Мы как други пришли в Новгород, а вы нас привечаете, как татей ночных, душегубов басурманских.

— А ну, пошли все вперед. В Градомир пойдем, там разговоры будем разговаривать, — боярин кивнул своему громиле, — повяжи руки им меж собой, чтобы не было мыслей дурных шалить по дороге.

— Никак совсем попутал, милостивый государь мой. Чай не со своим холопом якшаешься, — от слов боярина меня покоробило. И несмотря на то, что оружия уже при мне уже не было, совсем расхотелось, что-то решать миром, — ведь пожалеешь потом, — добавил я не сдержавшись. Не то чтобы очень хотелось напугать этого спесивого индюка. Так, само вырвалось.

На меня набросились, соскочившие с лошадей дружинники, повалили на песок и, заломив руки за спину, туго перетянули запястья. От резкого рывка вверх, руки прострелило болью в плечах, и я, к своему стыду, не удержался на ногах, подался вперед, уткнувшись носом в мокрый песок. Но через мгновение мое лицо, уделанное совсем не яблочным пирогом, уже смотрело в небо, а кожу под волосами скрутило от боли. Меня за прическу подняли на ноги и поставили на колени перед всадниками.

— Моли о прощении светлейшего князя, правителя Градомирского, разбойная душа, — державший за волосы громила, снова ткнул меня лицом в заплеванный песок торжища, — али к смерти готовься смерд-душегубец!

Но в тот момент, пока я не торчал мордой в грунте, успел заметить, что от «Красавицы» к берегу отчалила шлюпка. И мне даже показалось, что на носу посудины я видел полковника. Может быть и почудилось, но что-то мне подсказывало, что правитель Градомира явно поторопился, не выслушав посланников коронеля. На душе сразу стало спокойнее и даже немного весело.

— Ты бы светлейший попридержал своих холопов, чай не ровню себе нашли, — глядя в песок, проговорил я, — род Вяземских не зря от Рюриковичей идет. Мы обид не прощаем.

— Еще один Рюрикович, гадский рот, — лицо правителя Градомира скривила усмешка, — такой же, как твой полковник? Вор да самозванец? Токмо нам дела нет, кто правит на Руси: Рюриковичи, али Романовы. Белогорье — вотчина Иоанновичей. И наше слово здесь верх держит. Ведите их ужо, — приказал он своим дружинникам, — да присмотрите за этим «великим князем всея Руси». Мало ли чего удумает.

— Ну, гляди светлейший, — поднимаясь на ноги, я снова глянул на море и, увидев, приближающуюся к берегу шлюпку с полковником, не смог удержаться от колкости, — кабы не пришлось с извинениями шапку ломать, — силу своего сюзерена я не один раз видел в бою и понимал, что правитель Градомира не ровня полковнику. Даже с двадцатью гридями.

— Иди ужо, не ерепенься, — подтолкнул меня дружинник.

Коронель Блад:

То, что произошло дальше, никак не входило в мои планы. Похоже, что Борис Ефимович объявил мне войну. Иначе его действия назвать было нельзя. Моих посланников разоружили, связали и поставили на колени. «Зря ты так светлейший, я ведь с миром пришел в твои земли, — размышлял я уже сидя на носу шлюпки, — совсем не хочется ссориться с отцом Марины, но и оставлять безнаказанно такое нельзя». Тихой тенью за мной на шлюпку скользнула Млада. Сколько не пытался ее заставить следовать за мной только по приказу, так и не научил. Каждый раз получала у меня по первое число, но снова и снова делала по своему. По чести сказать, выручила меня пару раз, прикрывая спину в абордажной атаке. Может, поэтому и ругань моя на телохранительницу была, скорее, по привычке.

Гребцы дружно налегли на весла и через несколько минут шлюпка приблизилась к берегу. Всадники, окружившие квартирмейстера и его «группу поддержки» уже покидали торговище. Я спрыгнул в воду, приказав матросам причалить и ждать моих распоряжений. Боковым зрением увидел, что на крайней башне Детинца пара бойцов взяли меня на прицел, направив в мою сторону мушкеты. Махнул им приветливо рукой и поспешил выбраться на сухое.

— Борис Ефимыч! — окликнул я правителя Градомира, — а ты в своем праве? Это ведь мои люди, а не холопы княжеские!

— Доброго здравия тебе Володимир! — князь радушно развел руками, — ждем тебя в землях наших с прошлого лета. А ты все никак не торопишься почтить нас своим присутствием.

— Что-то не вижу сейчас твоего гостеприимства, — я приближался к дружине князя, взявшей в кольцо своего предводителя и моих посланцев, — почему мой квартирмейстер и матросы повязаны?

— Боярин, а ты не лезь на рожон, гадский рот. Я ведь не посмотрю на силу твою, да в колодки велю заковать, — Борис Ефимович как-то резко растерял все свое радушие, черты лица заострились, глаза потемнели и глядели жестко, — мой тебе совет: садись на лошадь и поезжай со мной. Будешь речь держать перед Великим Князем всея Руси Южной, — правитель Градомира махнул рукой кому-то из своих дружинников и мне подвели гнедого жеребца.

— Светлейший князь, вели освободить моих посланцев, — заметил я прежде чем взгромоздиться на коня, — они люди подневольные. Или ты боишься, что твои гриди не совладают с ними? Ты же видишь, что я не отказываюсь от твоего приглашения.

Я действительно принял решение добровольно последовать к правителю Южной Руси, хотя не понимал, что ему от меня может быть нужно. За год моего пребывания в этой реальности, я никаким боком не пересекался с правителем Белогорским Иоанном IV [2]. Не исключено, что светлейший князь Борис Градомирский мог и приврать для пущей убедительности. Но за себя мне нечего было переживать. Против злого умысла дар Карбункула работал пока без сбоев и ни разу не давал поводов усомниться в его силе. Ну, а если светлейший князь ничего лихого против меня не замышлял, то и тем более, бояться было нечего.

[1] Белогорье, хотя и разделилось на девять маленьких удельных княжеств, но формально сохраняло единоначалие. В столице Южной Руси — Граде Святого Креста Белогорского находилась резиденция Государя, Царя всея Руси Южной и Великого Князя Белогорского Иоанна Васильевича. В нашей реальности, вероятно город Санта Крус де Тенерифе.

Я ожидал долгих препирательств со стороны Бориса Ефимовича, но он неожиданно легко удовлетворил мою просьбу. Я подозвал к себе Вяземского, стоявшего там, где его освободили и растиравшего запястья.

— Михаил, к посаднику пока идти не надо. Забирай обе шлюпки, матросов, Младу и на корабль. Надо, чтобы «Красавица» к моему возвращению была в полной боевой готовности, — выдал я указания квартирмейстеру и добавил, — Хуану передашь все дословно и ждите от меня известия. А ты не сверкай глазищами, как сказал, так и делай, — указал на шлюпку своей «ночной убийце», — иначе велю связать и под ноги матросам бросить, — видимо в моем тоне было что-то такое, что заставило девушку подчиниться, даже не пытаясь возражать.

— Полковник… — начал было квартирмейстер.

— Выполняй, — жестко оборвал Вяземского и, кивнув на князя дополнил, — давай не будем заставлять светлейшего ждать. А с «непонятками» разберемся позже. Но, разберемся обязательно. Ты же знаешь, что я терпеть не могу оставлять долги без оплаты.

— Ну, что милостивый государь мой, тронули? — повернулся я к Борису Ефимовичу, — поди заждался меня Великий князь?

Князь Борис Градомирский:

Я с дружиной верхами возвращался из стольного града в тягостных думах. Государь «порадовал» известием, что надо готовиться к брани великой. Рассказал, что мол, португиши возжелали Белогорье вотчиной португальской сделать, то есть забрать Южную Русь под свое начало. Долго пришлось вести беседу с Великим князем, много всяких дел обсудили. Государь посетовал, что родич мой из княжества Криве, что на заходе солнца перестал наведываться в стольный град держать совет при Великом князе.

Что сказать, знатно озадачил меня Государь. А тут еще и боль в грудине стала донимать, пекло было такое, как будто не воздух вдыхал, а жар печной. Эта немощь появилась с прошлого лета и навещала меня все чаще. Уже и травницу известную Аннушка моя приводила, отварами меня поили, и кудесница из ведьминых лесов ворожбу ворожила, но с каждым днем только хуже становилось. Последнее время уж трудно было удержаться от соблазна приложиться к бокалу доброго вина. Только тогда боль уходила и можно было забыться сном. Однако, после первого бокала был следующий, а за ним еще един. И так на всю седмицу, а то и вторую. Благо Завид помогал в делах мирских, а то хоть ложись да помирай, ибо княжество без догляда надолго оставалось.

Прошлую пятницу, как проснулся, сильно тяжко было в грудине. Вспомнился разбойный князь Володимир, что за Рюриковича себя выдавал, а потом оказался убивцем и морским пиратом. Вот только была в нем сила нечеловеческая, что смог меня и протрезвить в один миг и от боли головной избавить. Ведь как тогда на барке у него загривком приложился со всей дури. Доченька говорила, что стук был знатный, как колотушкой в бубен шарахнули. А он просто наложил десницу на главу — и никакой боли, да и хмель как рукой сняло. Может и с огнем в грудине сладил бы, коли дар у него к лекарским делам.

Жаль, человек оказался лихой. Ведь говорил же Марьяше, что чужой он какой-то, а она все свое: душой чую, не может быть он убивцем и вором, сердце, мол показало. Ну что с ней делать? Все они девки мои одинаковые. Волос долог — ум короток. Доярки, как есть доярки. Хоть и княжеского роду-племени. Все бы им отцу поперечить. Ну, скажи ты мне, какой резон эспаньольцам наговаривать на чужака-руса, что прибыл с дальней стороны. А ведь двумя седмицами ранее ко мне приезжал эспаньольский наместник — коррехидор из Горячего Камня, рассказавший про крамолу в их городке, что случилась прошлым летом.

Наместник в ту пору уезжал на седмицу с информой [3] в стольный град, а вернувшись, узнал, что на своем месте нет старшего стражника и двух его кметей [4]. Когда стали разбираться, что пропал еще и пацан — сын охотника. Никого из пропавших так и не нашли, к тому же из леса так и не вернулся отец мальчишки. Его хижину и все вокруг обыскали, но нашли только обглоданные кости большого зверя, каких на острове никогда не видели. Однако, через некоторое время лазутчики коррехидора донесли, что мальчишку видели потом в Новгороде вместе с «огненным убийцей». После чего следы пацана снова потерялись.

[3] Вероятно informe — рапорт, доклад (исп.)

[4] Воинов, дружинников (старорус.)

Коррехидор бы не стал поднимать дела давно минувших дней, но в прошлом месяце в Горячий Камень наведался его знакомый торговец из Порта Креста Животворящего. В разговоре за бокалом вина, гость поведал наместнику, что торговал с берберами на африканском берегу, закупался слоновьей костью. Так вот там, этот приятель увидел пропавшего стражника Пабло, который жил среди африканцев. Завидев земляка, беглец рассказал ему свою историю. Со слов стражника, он никуда не убегал со службы, а попал в плен к русичу, который застрелил двух его напарников и похитил эспаньольского мальчишку.

Русич продал Пабло пиратам, что хоронятся в горной деревушке. Через некоторое время ему удалось сбежать на корабль к берберам. С берберскими мореходами беглец добрался до африканского берега и остался там жить среди местных. Стражник не захотел возвращаться на остров, но попросил торговца рассказать о нем эспаньольскому наместнику. Внимая словам торговца, коррехидор провел свое гонение по следу [5] и выяснил, что «огненный убийца» из Новгорода и есть тот рус, который похитил мальчишку и убил двух эспаньольских стражников в Горячем Камне.

[5] В древней Руси — сбор доказательств о преступлении.

Конечно, мне ничего не стоило сложить два и два, чтобы понять, о ком рассказал наместник. «Огненным убийцей» иноземные матросы нарекли чужака Володимира, а эспаньольский пацан — несомненно Мигель, который побывал у нас дома и даже сильно пришелся по нраву моей Аннушке. Только вот, что-то я не заметил, чтобы мальчишка был в Новгороде не по своей воле. Он из нашего терема-то сбежал на корабль к своему Бладу как из каталажки на волю-вольную.

Вообще, есть куча нелепостей во всей этой истории со стражником. Ни с того, ни с сего чужак напал на стражников, застрелил двоих, похитил мальчишку и третьего стражника. Продал его белогорским разбойникам, от которых стражник сбежал к берберским пиратам. А берберы отчего-то не к веслам его приковали, а увезли на африканский берег и там отпустили. Что-то не чисто было в рассказе беглого Пабло. Да мне, по большому счету, было наплевать на стражников, и на заботы коррехидора. Эспаньольцы, Господь с ними, пусть сами разбираются в своих крамолах.

Но, если глянуть с другого краю, такие известия весьма кстати. Марину можно отвадить от мыслей о чужаке, показав, каков он есть на самом деле. Только для этого надо первому добраться до лиходея Володимира и заставить его отказаться от Марины. Объяснить, что в противном случае эспаньольцам станет известно, кто такой «огненный убийца» и где его надо искать. Ведь для меня не было тайной, что пираты свой стан держат недалеко от монастыря Святого Иакова. А то, что чужак сошелся с Гонсало — предводителем местных морских разбойников, до меня донесли не позже месяца после его ухода из Новгорода. Правда, говорили, что корабль самозванца видели дальше на севере за ведьминым лесом, вроде как там он стоял на рейде. Но в тех краях нормальному человеку делать нечего, там ни жилья, ни воды годной для питья нет. А самое главное, что нехорошая слава про те места тянется со времен Царя Илии, приведшего русов на остров.

— Светлейший, — мои размышления прервал Воило, — барка у Новгорода, — он протянул руку вперед и указал на паруса корабля, стоявшего супротив новгородского Детинца.

Я вгляделся в морскую гладь и вдруг меня осенило: так ведь этот корабль, один в один как каракка самозванца Рюриковича. Неужель мне так свезло и сегодня можно будет решить задачу, которая меня мучила весь этот год. Надо поспешать, пока этот недотепа Молчан не утворил какое самочинство. Дав лошадям шпоры, мои дружинники в момент домчали до морского берега, где в это время выгружались матросы с каракки. К сожалению, предводителя с ними не было, командовал какой-то незнакомый мужик.

— Воило, друг сердешный, повяжи-ка этих разбойников, — указал я старшему гридю на матросов, — токмо аккуратно. Не усердствуй лишка, дабы не поломать людишек. Дознание проведем: кто такие, под каким стягом ходят, какой веры держатся.

С первых же слов допроса стало понятно, что я попал в яблочко. Старший команды назвался Вяземским и подтвердил, что барка принадлежит моему знакомцу. Нам оставалось только выманить Володимира на берег, чтобы обстоятельно с ним поговорить. Пираты, было дело схватились за оружие, но наши дружинники тоже не лыком шиты и разоружили строптивцев. На барке расчехлили пушки, но, что-то мне подсказывало, что угроза была пустой, и стрелять они не насмелятся. Пока суд да дело, от борта отвалила еще одна весельная лодья, на которой я разглядел предводителя пиратов.

Разговор с самозванцем сложился не совсем так, как я планировал, но, в конце концов, все получилось очень даже неплохо. Володимир согласился поехать со мной для разбирательства, а я приказал отпустить его людей, которые мне, по сути и не нужны были. Пришлось, правда, для пущей убедительности прибавить, что разбойным вожаком заинтересовался правитель Белогорья. Ну, так я, при необходимости могу и Великого князя обестити [6] о сыске эспаньольцев. И никакой кривды в моих словах тогда не будет. Но полагаю, что в этом не будет надобности. Насколько я узнал Володимира, он хоть и не княжеских кровей, но слово свое держит крепко. Надо только убедить, что в его интересах не возвращаться на Белогорье, дабы не оказаться посаженым на кол.

[6] Оповестить (старорус.)

— А дозволь тебя спросить Володимир, за что ты двух мытарей [7] эспаньольских, можно сказать — людей государевых, живота лишил? — глядя в лицо самозванцу, задал я вопрос, которого он точно не ожидал.

[7] Сборщиков податей (старорус.)

Глава 3

Меня разыскивают за убийство. Предсказанье ведуньи.

Коронель Блад:

Вопрос светлейшего князя неприятно удивил меня, но выработанная за годы службы в МВД привычка «держать лицо» выручила как в прежние времена. Я усмехнулся и взглянул на правителя Градомира, который так и впился взглядом, пытаясь рассмотреть в моем лице признаки смятения или испуга. Слегка наивно со стороны такого взрослого мужика. Неужели он думал, что его вопроса достаточно, чтобы выбить меня из колеи.

— Борис Ефимыч, ты только об этом хотел со мной поговорить? — поинтересовался я, сделав удивленное лицо, — но это же не повод вязать моих людей, нарываться на бойню. Мы ведь в Новгород надолго пришли, можно было бы в любой момент пообщаться без этих вывертов.

— Ты не ответил на мой вопрос, — светлейший набычился и потянув вожжи, притормозил своего вороного жеребца, — не виляй хвостом, как барбос перед сукой, говори как есть!

— Я за этот год не двоих, а две сотни жизни лишил самолично, да еще пять раз по столько всей командой «Красавицы», но не могу сказать, чтобы среди них были мытари эспаньольские, — я сомневался, правильно ли понял значение слова «мытарь», но вроде, что-то с налогами и податями связано, — да и какое тебе дело до эспаньольцев, добро бы говорил о русичах. Если хорошо подумать, то вспоминается один араб, которого я из Градомира с собой в море взял. Не подскажешь, по чьему приказу они с Младой напали на меня?

— Володимир, ты зря хорохоришься. Про твоего арапа никто не знает, не ведает, здрав ли он, али давно живота лишился. А Пабло, эспаньолец живей самых живехоньких. И знаешь, он очень разговорчив, — Борис Ефимович решил не отступать от выбранной им линии и снова попытался взять меня на испуг, — а если свести тебя с ним. Что тогда запоешь?

— Светлейший князь, а признайся мне, тебе это все для чего? — я улыбнулся, глядя как психует правитель Градомира, — ведь ты же не просто так затеял весь этот балаган?

О том, что Пабло сбежал от караульных в Маске, я узнал в первый же день, как мы встретились с Гонсало. Предводитель местного пиратства божился, что достанет беглеца из-под земли, но стражник, действительно, как будто провалился в пещеры и не смог оттуда выбраться. Лазутчики Гонсало сообщали о каждом шаге стражников и cogedores [1] в Гарачико и других испанских городках на острове, но никаких следов Пабло-вьюна не смогли обнаружить. Только одна информация показалась мне заслуживающей некоторого внимания. Из городка Добровид Полночный сообщили, что примерно в день бегства стражника в бухту рядом с городком заходила берберская барка и кого-то забирала с берега. Из-за тумана, лазутчик не разглядел, кто был тем пассажиром, но уверен, что это был мужчина и к тому же испанец, так как говорил он на испанском без акцента, присущего русам и другим иностранцам. А потом, мне уже было не до розысков Пабло, наступило время пиратских будней: ожесточенных сражений с португальскими боевыми кораблями, захватов торгашей с их грузами, долгих и муторных морских переходов, кратких стоянок в укромных бухтах.

[1] Сборщик налогов (исп.)

— Володимир, сейчас мы едем ко мне в Градомир, там поговорим без лишних ушей, — действительно, я обратил внимание, что к нашему разговору уже начали прислушиваться дружинники князя, стоявшие на некотором отдалении, — полагаю, тебе этот разговор надобен так же как и мне. А после беседы, решим, что делать с тобой дальше, гадский рот.

Не ожидая моего ответа, светлейший князь пришпорил своего жеребца и постепенно прибавляя ходу, поскакал вверх по улице. За ним устремились трое дружинников, явно прикрывая от неожиданностей, остальные сгруппировались вокруг меня. И в их глазах я не увидел ни капли приветливости или расположения к моей персоне.

— Ваша милость, не упрямься, поехали добром, — Воило перехватил мою лошадь под уздцы, — ты же понимаешь, мы люди подневольные, должны приказ сполнить, чего бы нам это ни стоило.

— Не журись Воило, все понимаю, — я уже принял решение, как бы мне не было неприятно поведение правителя Градомира, но требовалось получить полную информацию о Пабло и притязаниям ко мне испанских властей, — поехали, дружище!

Минут через десять лихорадочного галопа мы догнали светлейшего князя и дальше, до самого градомирского Кремля только цоканье кованых копыт нарушало тишину. Борис Ефимович не торопился заговорить первым, а мне это было вообще не с руки. Не зная козырей в рукаве моего визави, было бы громаднейшей глупостью светить своими. Тем более, что козырей-то у меня как раз было не много. Только нападение ассасинов, но князь к ним никакого отношения не имел, это я хорошо усвоил после долгого общения с Младой. Однако, меня не покидало невероятное спокойствие, а еще уверенность, что ситуация разрулится так, как нужно мне.

Мой третий визит в палаты правителя Градомира сильно отличался от двух предыдущих. Ну, во-первых, меня никто не задерживал на въезде и не заставлял согласовывать свое посещение с княжескими управляющими. Во вторых — нас не встречали на крыльце. Мы с князем спешились с лошадей и одновременно ступили на каменные ступени. Машинально кинув взгляд на плиты справа от крыльца, я заметил, что за год с моего последнего посещения между плитами стала пробиваться чахлая трава, очень похожая на листву одуванчиков. «Интересно, а если светлейшему рассказать про сокровища, он не примет меня за полудурка блаженного. Хотя, с другой стороны, всякие блаженные и юродивые на Руси неплохо жили. Только им позволялось говорить и делать, что думаешь, невзирая на чины и прочие условности», — мысли, одолевавшие меня, пока мы поднимались по ступеням, вряд ли можно было назвать подготовкой к серьезному разговору с ярко выраженным криминальным оттенком.

— Садись Володимир, — после того, как светлейший распорядился никого не впускать в светлицу, он ткнул рукой в сторону кресла, — давай начистоту. На воеводу моего не возводи напраслины, он человек служивый и ради благополучия княжества старается. Может чего про меж вас и получилось, но не убивство твое он замыслил, а поговорить с тобой, выяснить чего ты за человек. Откуда, из каких краев, какого роду-племени. Так что нет у тебя супротив Завида никакого слова. А вот за тобой грехов-то достаточно. Я ведаю, что занимаешься ты морским разбоем. Это ни для кого на острове не тайна. Даже имею сведения, что стан у тебя есть в полночной стороне. Не знаю, как ты обитаешься там, где токмо ведьмы живота не боятся потерять. Да ладно, это твое дело, гадский рот. Грешно считать чужие деньги, но люди бают, что зело богат ты. Хотя, у нас говорят, что грабежом да убийством богат не будешь. За все платить надо. Не здесь, так в мире ином… да… в ином… там… потом… когда…

Борис Ефимович внезапно побледнел, речь его стала невнятной и отрывистой, он с трудом выговаривал отдельные слова. Дыхание участилось, но вдохи и выдохи были короткие, какие-то поверхностные, он качнулся вперед и присел в кресло, пытаясь опереться на подлокотники. На висках и на лбу обильно выступил пот, князь закашлялся, из горла вырвались хрипы.

— Э-э-э, светлейший, ты чего это? — не хватало мне еще таких сюрпризов. Не приведи Мадонна, князю станет совсем плохо, мне самому потом хоть в петлю, я ведь крайним окажусь, никто и разбираться не будет, — что с тобой? Где болит?

— Грудь… жжет… дышать… не могу… — речь хозяина палат стала совсем отрывистой и он, схватившись рукой за камзол на груди, начал заваливаться вперед лицом.

— Стой! — я подхватил князя Бориса, оглянулся по сторонам, ища, куда бы его положить. В углу за креслом, на котором я сидел до этого, увидел лавку, обтянутую красной материей. Князь попытался подняться, но силы его оставили, и он обвис на моих руках. Дар карбункула позволял мне не задумываться о килограммах веса правителя Градомира, поэтому я легко поднял его на руки и перенес на лавку. Еще в двух шагах от «больничной койки» я почувствовал, что в ладанке потеплел и ворохнулся камень. «Похоже, Божия Матерь мне подсказывает, что я в силах справиться с хворью князя». Разместив правителя на лавке, лицом к верху, я положил ему свою ладонь на грудь справа. Он сам невольно указал мне это место, когда говорил, что сильно жжет в груди. Камень заметно нагрелся и тепло из него через мою руку потекло к больному. А еще по руке вниз от плеча заструился белый неоновый свет теплого оттенка. Интересно, что так не всегда было при лечении матросов, раненых в бою. Только в особо тяжелых случаях, когда у меня, если сказать честно, надежды было совсем мало.

Струящийся по моей руке поток не замедлялся, наоборот он с каждой секундой набирал силу, становился мощнее, но я заметил, что мне самому захотелось присесть, так как в ногах появилась слабость. «Блин, что же за болячка у Ефимыча, от которой меня самого так заколбасило? Ведь даже тяжелораненых легче было на ноги ставить. А может у него какой душевный недуг? Или сглаз тяжелый?» — мысли клубились сами собой, не отвлекая от процесса исцеления, который давался так трудно. Однако, прошло минут пятнадцать и лицо князя начало розоветь, губы шевельнулись, рот приоткрылся и дыхание стало выравниваться. В этот момент мне показалось, что за моей спиной не все спокойно. Как будто кто-то, мягко ступая по каменному полу, крадется ко мне сзади. Я хотел повернуться, но в ту же секунду, голова взорвалась оглушающей болью. Причем, «оглушающей» в самом прямом смысле этого слова. Перед глазами вспыхнули разноцветные круги, сознание померкло и я провалился в кромешную мглу.

Марина:

Новый день начинался совершенно также, как вчерашний и позавчерашний, как множество других дней прошедшего года. Но, ближе к обеду моя горничная Василина принесла неожиданное известие. На море в Новгороде появилась большая и красивая парусная барка, а капитан запросил разрешения встать на рейде. Городской посадник дал добро. А это значит, что в ближайшие дни в Новгороде будет весело. На берег сойдут иноземные матросы, они будут сидеть в корчме, ходить по торговищу, покупать всякие товары, задирать нескромными шутками торговок, а может и сами будут продавать какие-нибудь заморские штучки.

Вася, прислуживавшая мне с детских лет, была кладезем всех новостей и городских сплетен, Меня всегда удивляло, как эта девица, не выходя из поместья может знать все, что творится в Градомире и его окрестностях. Иной раз, конечно, Вася с самым серьезным лицом могла рассказывать заведомую чушь, но тут уж ничего не поделаешь, таковы были ее источники новостей. Но в этот раз служанка подробно описала корабль, который своими глазами видел батюшкин кучер Гаврила, ездивший с поручением к бабушке Оле. Так красочно рассказывала, что у меня не осталось сомнений — в Новгород зашел корабль, один в один похожий на «Сан Габриэль», на котором в море ушел коронель Блад.

При мысли о чужаке, который год назад не спросясь поселился в моем сердце, оно съежилось и даже как будто замерло, сжавшись в комочек. Ну почему же так? Ведь Владимир в моем мире появился буквально на три дня и исчез. Не попрощавшись, не сказав ни слова, не постаравшись хотя бы просто увидеться перед уходом в море. Вестей о нем за этот год было немного, но и те, что доходили до меня, были одна страшнее другой. Его обвиняли в разбойных нападениях на корабли, убийствах моряков, грабежах торговцев. По словам окружающих, Владимир был безжалостным чудовищем, способным не моргнув глазом потопить корабль вместе со всей командой только за то, что ему не понравился вид этого корабля.

А я вспоминала как Владимир, не задумываясь бросился на помощь новгородцам, не жалея себя, поплыл к кораблю, и в одиночку захватил его в плен со всей вооруженной командой. Как он с отцовской любовью относился к эспаньольскому сироте Мигелю, как уважительно обращался к моим родителям. А ведь Божией Матери Новгородской он в дар отдал захваченную у берберов галеру и освободил всех, прикованных к веслам рабов. Как-то все эти поступки не вязались с теми известиями, которые доходили до меня весь этот год. Как будто речь шла не просто о другом человеке, а о личности мне совсем не знакомой.

Я вспомнила, что батюшка не нашел общего языка с Владимиром, но ни разу не ответил на мои вопросы: почему так случилось, и в чем причина его неприязни к человеку, к которому я прониклась не просто симпатией, а полным доверием. Батюшка только сердился и говорил, что Владимир мне не пара. Он чужак и безродный. А такие люди не могут даже рядом со мной стоять, не то, что занимать место в моем сердце. При том, что и в детстве, и в отрочестве отец всегда доверял моему выбору, когда вопрос касался подружек или друзей. Он сам мне не раз говорил, что матушкин дар распознавать людей передался мне по наследству. А теперь, когда наступило время серьезного решения, батюшка категорически отказал мне в праве выбора.

Хотя родители и не рассказывали, но я знала, что отец отправлял людей за ведьмой, которая посоветовала выбрать для меня имя Марина. Было это примерно через седмицу после ухода в море «Сан Габриэля». Василина знала все, что творится при дворе и делилась своими знаниями со мной. Она рассказала, что за ведьмой «аж в тот самый ведьмин лес» ездил старший дружинник, что ее привезли поздно вечером, а потом, чуть ли не до полночи она разговаривала с батюшкой и матушкой. Но старушку поселили в отдельном тереме, куда Васе ходу не было, поэтому содержание беседы служанка пересказать не могла. Только слышала, что батюшка, возвращаясь в палаты, споткнулся на крыльце и тихонько ругнулся про какого-то дракона.

Родители отвезли ведьму обратно, но со мной никакого разговора на эту тему не начинали. А мне, несмотря на все любопытство, съедавшее изнутри, самой спрашивать, ну просто было никак. Грешно говорить батюшке с матушкой, что подслушивала и подсматривала за ними. Конечно не сама, но ведь Василина моя горничная, и я в ответе за нее. Я так разволновалась, вспоминая все, связанное с пророчеством рожденной ведьмы, что ноги стали ватными и мне пришлось присесть на постель. «Что говорил батюшка про дракона? Это не может быть совпадением. Почему я тогда не придала значения Васиным словам? Ведь она мне прямо сказала, что отец выругался, упоминая дракона, а по словам ведьмы моим суженым будет человек, победивший это страшное чудовище. Хотя, откуда у нас сейчас драконы, о них уже много лет никто не слышал», — мысли метались в моей голове как случайно залетевшая в светлицу горлица.

— Василина, зайди ко мне, — позвала я служанку, — присядь, — показала ей на лавочку у двери, — помнишь, в то лето батюшка отправлял Воило за рожденной ведьмой?

— Да, ваша светлость, они ездили на полночную сторону в ведьмин лес, это же страсть как боязно, — Вася изобразила на лице ужас, — в жисть бы туда не поехала.

— Расскажи мне еще раз, — прервала я излияния горничной, — что говорил батюшка, когда вернулся из терема? Все, что помнишь.

— Ваша светлость, так я уже и не помню толком, — Василина задумалась, — он не говорил, он бранился, но тишком, чтобы боярыня не слышала. Матушка же на крыльце стояла. А я за притвором была, мне плохо слышно было, хотя и щелка была между створками.

— Вася, ты постарайся, — я понимала, что горничная, за прошествием времени, действительно могла забыть подробности, но очень уж хотелось получить подтверждение своим мыслям, — вспомни, как именно батюшка сказал про дракона?

— Ну-у-у, — Василина задумалась на немного и продолжила, — князь говорил вдогонку княгине, что-то про огненного дракона, про барки на море, потом споткнулся и выругался про какого-то горе-еленя [2] с его драконом. Я ничего не поняла.

[2] Олень (старорус.)

— Как ты сказала? — о чем-то мне напомнили слова горничной про горе-еленя, но о чем, не поняла, мысль крутанулась и улеглась в дальний уголок, — Василина, повтори слово в слово, что батюшка говорил.

— Так он же бранился, разве можно такое повторять, грешно ваша светлость, — Василина прикрыла рот ладошкой.

— Ой, Вася, не смеши. Как будто ты не ругаешься на кухне со стряпухами, — я не сомневалась, что для горничной ругань моего батюшки, ну точно не была внове, — просто повтори тишком, чтобы никто не услышал, только я.

— Его светлость сказал: «Холера тебя задери горе-елень с твоим брыдлым [3] драконом, гадский рот!» — смутившаяся Вася, снова прикрыла рот.

[3] Вонючим, гадским (старорус.)

— Ладно, беги ужо по делам, вяжихвостка, [4] — отпустила я горничную, а сама задумалась, что же такое знакомое послышалось мне в словах батюшки. И кого он мог назвать еленем, если они даже не водятся у нас на острове. Мысли снова перенесли меня в тот солнечный день, когда я первый раз увидела Владимира. Я вспомнила его улыбающиеся голубые глаза, которые так по-доброму смотрели на меня. А как он неловко оправдывался, что не собирался за мной подглядывать, что пришел помолиться Богородице. Воспоминания захватили меня с такой силой, что я потеряла счет времени. Из плена сладких грез меня вырвал топот лошадиных копыт по брусчатке нашего двора. У крыльца палат остановились всадники.

[4] Сплетница (старорус.)

«Должно быть батюшка вернулся от Государя», — подумала я и побежала встретить родителя, чтобы первой услышать столичные новости. К тому же, если получится, мне очень хотелось вернуться к разговору о Владимире. Скорее всего отец ехал через Новгород, он обычно так делает возвращаясь из стольного града, чтобы заехать к бабушке Оле. А если так, то он наверняка точно знает, чей корабль стоит на рейде в Новгороде. Однако, выбежав в залу из своей светлицы, я встретила матушку, которая тут же завернула меня обратно, сказав, что батюшка не велел их с гостем беспокоить. У них серьезные общинные дела и никому не велено мешать.

— Матушка, а с кем батюшка приехал от Государя? — мне хотелось как можно скорее узнать все о корабле, а рассказать мог только отец, — как думаешь, это надолго?

— Маришка, не знаю, милая, — матушка развела руками, — я их не встречала, дворецкий встрел и через него же отец передал, чтобы не беспокоили их. Пойдем моя хорошая, посидим вместе, расскажешь, чем ты так озабочена.

— Матушка, — обратилась я к маме, когда мы прошли в светелку и присели за столом, — расскажи мне, пророчество рожденной ведьмы. Ну, пожалуйста, — видя, что мама сдвинула брови, добавила в голос просительных ноток.

— Моя хорошая, мы ведь тебе все это уже рассказывали, да и не один раз, ты уж наизусть небось знаешь, — попыталась отшутиться моя родительница.

— Ну, мамуля, ну что тебе стоит, расскажи еще раз, ну будь добренька, — поглаживая маму по белой, чуть пухловатой ладошке, я насела на нее основательно, — запамятовала уже. Ты мне давно не рассказывала.

— Что с тобой поделать, — сдалась, улыбнувшись матушка, — слушай уж свербигузка. [5] Когда я была еще на сносях и ждали тебя на конец листопадника, [6] в Новгороде объявилась ведьма, которая встренулась на торговище с твоей бабушкой. Не знаю откуда, но баба Оля раньше зналась с этой ведуньей. Потому случилась у них беседа, в которой старуха и предрекла, что к исходу третьей седмицы родится у меня дщерь. Хотя по всем приметам, сынок должен был на свет появиться. И еще добавила, что должна я дщерь мою наречь Мариной в честь святой Марины Антиохийской, мол так Мадонне угодно, — матушка замолчала, глубоко задумавшись, а я боялась пошевелиться, чтобы не спугнуть ее откровения.

[5] Непоседа, у которой свербит в одном месте (старорус.)

[6] Октябрь (старорус.)

— А когда ты родилась, мы с батюшкой решили, что надо следовать совету ведуньи, коли она так верно предрекла, что дщерь родится. Вот так и стала ты Мариной, — помолчав немного, добавила матушка, — а эспаньольцы бают, что Марина, на каком-то древнем языке, значит морская. Так ли оно, тебе лучше знать, ты языки разумеешь не хуже толмача любого.

— Матушка, а что еще ты мне в детстве рассказывала про дракона? — не дождавшись от мамы продолжения, задала я волнующий меня вопрос, — какое еще было предсказание?

— Девочка моя, ты же взрослая, понимаешь, что на Руси драконы по небу не летают, — улыбнулась мама, — это иносказание такое. Замуж ты выйдешь токмо за достойного человека, какой все напасти может преодолеть.

— Мамочка, но ведь ты мне всегда говорила, что отдашь меня за витязя, какой дракона победит. Или это шутка такая была? — я поняла, что мама отводит взгляд в сторону и не смотрит мне в глаза. Обычно она так делала, когда не хотела о чем-нибудь говорить, а обманывать ей совесть не позволяла.

— Да, моя хорошая. Шутка, — и мама засобиралась из-за стола, — пойду я милая, не досуг, надо хозяйством заниматься. Ты уж без меня батюшку дождись.

Мама вышла за дверь, а я, в расстроенных чувствах уставилась в окно и пыталась осмыслить, что же это сейчас было. Явно ведь мама мне не хотела рассказывать все, что ей известно о предсказанье ведуньи. Тем более, что, судя по словам горничной, отец матушке говорил о драконах после разговора со старухой. Мысли мои прервал какой-то шум, доносящийся из зала, как будто, что-то большое упало. Я, в нерешительности прислушивалась некоторое время, но возня не прекращалась, тогда я подумала, что мне в своем доме бояться нечего и вышла из светлицы. Двери в кабинет, где батюшка разговаривал со своим гостем были открыты, а с крыльца воевода со своими подручными тащили во двор какого-то человека со связанными руками. Подойдя к дверям, я увидела, что на полу рядом с лавкой валяется палица, с рукоятью, обмотанной кожаной лентой, а на самой лавке близ стены, с закрытыми глазами лежит отец.

— Что с тобой батюшка? — ему, видимо стало плохо во время разговора с гостем, как уже бывало с ним несколько раз, — миленький, пожалуйста, посмотри на меня, — я хлопала отца по щекам, ревела и умоляла, ради всего святого не умирать.

Глава 4

В застенке. Выздоровление князя.

Коронель Блад:

В себя я приходил тяжело. Перед глазами все плыло и пропадало в серо-черной мгле. Было трудно дышать, как будто мне перекрыли горло. А почему «как будто»? Горло, на самом деле было перехвачено веревкой, которой мне еще и связали лодыжки, натянув путы так, что воздух с трудом проникал в мои легкие. Руки, стянутые в запястьях были прижаты к каменному полу моим собственным телом. Лежа лицом в пол, попробовал шевельнуть руками, однако от моих телодвижений только удавка на шее затянулась сильнее. Связывал меня знающий свое дело человек. Гул в голове начал утихать, но легче не стало, боль в затылке была такая, что подкатывала тошнота. Боковым зрением заметил, что рядом с моей многострадальной «бестолковкой» валяется небольшая и аккуратная дубинка. Похоже, что именно этим орудием мне навернули по затылку.

В комнате я был не один. За дубинкой виднелись мужские сапоги из красного сафьяна с золотым шитьем по голенищу. Судя по тому, что обувь не стояла на месте, владелец сапог тоже был в наличии. «Сдается мне, что этот великолепный сафьян я уже видел в княжеских палатах». Да и голос, звучащий где-то наверху, точно принадлежал градомирскому воеводе. Только слова, которые он выговаривал свистящим шепотом гудели в моих ушах неразборчиво. «Так вот кто меня приголубил по дурной башке палицей. Расслабился ты коронель. Привык на корабле среди своих. А на земле-то, оказывается, с оглядкой ходить надо. Вот тебе и Русь. Белогорье, мать его! Богородица, дай силы терпеть эту гадскую боль!» Внезапно камень в ладанке потеплел, и я почувствовал, что в затылок перестало стрелять. Кажется моим страданиям приходит конец. Я попытался поднять голову и прогнуться в спине, чтобы ослабить удушающую петлю на горле.

— Смотри! Ворохнулся. Живой. Кто ты ирод? — вопрос воеводы прозвучал несколько неожиданно, учитывая наше с ним «теплое» знакомство, — обзовись!

— Ты что, Завид, прикалываешься? Не признал лучшего друга? — в таких ситуациях на меня частенько нападал идиотский сарказм. Понимаю, что делаю себе только хуже, но каждый раз, с упорством пресловутого ишака проваливаюсь в одну и ту же трясину.

— Вот теперь признал — какая-то дикая смесь удивления и злорадства, ненависти и удовлетворения, радости и злости прозвучала в его голосе. Я даже резко дернул головой, убирая ее в сторону от ближнего сапога, — что ты сделал с князем супостат? Что с ним?

Несмотря на явную нехватку кислорода в мозгу, сообразил, что случилось то, чего я опасался больше всего. Все факты были против меня: отец Марины в бессознательном состоянии, воевода застал меня, когда я стоял, склонившись над князем. Как же все сложилось хорошо для Завида. Князь при смерти. Я — виновник. Воевода — герой, зарядивший дубиной по моей балде. Одно к одному. Козыри в его руках. «Ять! Только бы мое лечение пошло на пользу князю, может тогда ситуация сможет разрешиться в мою пользу. Но не факт. Что-то же светлейший собирался мне предъявить, если бы не помешал приступ».

— Чего молчишь, тварь? — в бок мне довольно чувствительно раздвигая ребра, ткнулся носок сафьянового сапога, — говори, за что князя хотел живота лишить?

Судя по гомону, в комнате добавилось народу, похоже, что сюда подтягивалась вся княжеская дружина. Воевода связал меня очень грамотно. Руки были стянуты так, что разорвать веревку, даже обладая недюжинной силой, не было возможности. К тому же любое шевеление приводило к печальному результату — удавка на шее затягивалась сильнее. Учитывая, что уже сейчас мне не хватало кислорода и мозг отказывался функционировать в полном объеме, дальнейшие попытки освободиться приведут к тому, что я снова благополучно отключусь.

— Горло освободи, — прошипел я как придушенный котенок, — говорить не могу.

— Братцы, берите его под микитки, тащите во двор, там стоит моя бричка, кладите под ноги, — скомандовал воевода и меня приподняли двое дюжих мужиков, — голову ему придержите, чтобы не задохся раньше времени. Он мне живой нужен.

— Аккуратнее… — мне хватило голоса прошипеть только одно слова, а потом горло передавила веревка и звуковоспроизводящее устройство отключилось.

Меня, как мешок с отрубями перетащили в возок воеводы и уложили на пол, совсем не беспокоясь о моем здоровье и вокальных данных. Следом за дружинниками вышел сам воевода, взгромоздился на сиденье, не преминув поставить ногу в фасонистом сапоге мне на спину. Повозка набрала приличную скорость и меня изрядно трясло. «Амортизаторы здесь еще не придумали. Придется потерпеть. Когда эта фигня закончится, обязательно сделаю рессоры на своей бричке. Хотя ее у меня пока нет. Впрочем, и лошадь тоже отсутствует. А еще не мешало бы нормальный дом с удобствами на берегу моря. Вот блин, понесло меня. Живым бы выбраться, а я про домик с видом на море».

— Выноси его робята, — бричка остановилась и меня снова подхватили под руки двое мужиков, — давайте к башне, сейчас отворю, — похоже, что мне предстояло познакомиться со знаменитой «Черной башней», — давай его сюда к дыбе, — командовал воевода.

Я решил, что дыба в пыточной воеводы аналогична европейской, на которой пытаемого растягивают, привязав за каждую руку и ногу. А значит, мне, как минимум должны развязать руки, чтобы подвесить на станок, в этот момент я приложу всю свою силушку, чтобы освободиться и навалять дружинникам по самое не хочу. Но моим планам не суждено было сбыться. Мужики споро подтащили меня к металлическому крюку, вбитому в каменный потолок, подвесили на нем за связанные руки и потянули за ноги к низу. В суставах раздался хруст, боль в плечах не смог заглушить даже карбункул. Сознание снова померкло. Однако ведро воды вылитое на голову, привело меня в себя.

— Ну что убогий? — услышал я голос воеводы, — Будешь говорить, как напал, желая смертушки боярину, завалил на лавку и пытался задушить? Добром говори, пока бревно промеж ног не затолкали.

Приподняв голову, я увидел, что двое мужиков подхватили бревно и примеряются затолкать его мне промеж колен, выше связанных в голеностопе ног. И столько решимости было в их не обезображенных интеллектом лицах, что я понял, эти — сделают. Да еще и сами усядутся на бревно, чтобы растянуть меня, как разрывают до смерти конокрада, привязав его между двух склоненных к земле берез. Судя по тому, что говорил мне Завид, он хочет на меня повесить попытку убийства правителя Градомира, причем так, чтобы я сам в этом признался. И ждет меня стопроцентная смертная казнь, которую он сам же и наскоро приведет в исполнение. Наверняка эти двое его подручных «интеллектуала» и будут моими палачами.

«Вот это, действительно песец. Белый-белый, пушистый-пушистый. Как же все получилось через зад. Ну да, как и все на Руси. Не доведи Господь и казнить меня будут через посажение на кол…» Мои мысли совсем не соответствовали серьезности ситуации. Мне бы думать, как выйти из этого дерьма с наименьшими потерями, а я вспоминал дряхлые от старости анекдоты из жизни Алексашки Меньшикова. Нет, чтобы соображать, чем можно отвлечь воеводу. Как же красиво главный герой в книжках выкручивается в аналогичных ситуациях, а у меня в голове крутится: «Только бы не обгадиться перед смертью, чтобы не вонять на всю округу».

— Завид, а на кой ляд тебе мой живот? — понимая, что попусту сотрясаю воздух, я тем не менее начал задавать воеводе вопросы, которые могли бы оттянуть время, — ты-то что от этого выиграешь? Может договоримся? Ты же наверняка слышал, что я хорошо злата-серебра поднял за этот год.

Воевода еще не успел ответить, как я осознал, что его мало интересует мои предложения имущественного характера. Гораздо больше этот говнюк желает, чтобы я исчез из его убогой жизни навсегда. «Не гневи Господа нашего и откроется тебе видение мыслей людей, направленных против тебя и воли твоей…» Слова Богородицы всплыли в моем слегка затуманенном мозгу. А это означало, что я «увидел» мысли моего тюремщика, и было в них буквально следующее: воеводе я интересен только в виде хладного трупа, никакие другие мои состояния Завида не устраивают.

— Если твои придурки сейчас запихают мне меж ног бревно, я отключусь. Какой смысл? Тебе ведь мое признание нужно, не так ли? — зашел я с другого бока, — а лучше, чтобы его еще кто из близких князя услышал. Так-то лучше будет?

— Можешь зад подтереть своим признанием, — осклабился воевода, — хватит и моих робят, которы подтвердят, что ты во всем признался. Братушки, — повернулся Завид к двум дружинникам, охранявшим изнутри вход в башню, — вы же слышали, как этот лиходей признался, что замышлял светлейшего князя живота лишить?

Двое молодцев у двери с дебильными усмешками на лицах, ни на секунду не задумавшись, синхронно наклонили головы. Стало понятно, что воевода меня переиграл по всем статьям. И сейчас он постарается меня «лишить живота» и чем быстрее тем лучше. Для него, естественно. Но, в то же время почувствовал, что боль в плечах утихла, и я, пожалуй, выдержу свое подвешенное состояние еще некоторое время. Если, конечно, эти два дегенерата не запихают бревно мне между ног. «Тьфу ты! Как двусмысленно звучит... Ну, блин, надо же о чем я еще умудряюсь думать в тот момент, когда меня собираются убивать». А мои палачи опять взяли в руки свое бревно, которое лежало на выщербленном, каменном полу. «Сейчас исполнительные уроды сделают свое черное дело и мне каюк. Мой организм не выдержит такого надругательства над собой. Прости меня Матерь Божия за все грехи мои, за то что не успел исполнить твои предначертания на моем жизненном пути. Прошу тебя, избавь только от страданий телесных».

Князь Борис Градомирский:

Я не хотел испытывать силы и возможности чужака, который изрядно мешал моим планам, потому что уже знал, что со всей своей дружиной не сдюжу супротив него одного. Слишком наглядно он показал мощь своего оружия, или точнее, колдовского дара, за этот год, воюя с португишами на море. А мой слабенький шантаж убийством стражников провалился с первой же попытки. Володимир только посмеялся от души над моими потугами. Убийство эспаньольцев, и россказни беглого мытаря его совершенно не беспокоили. Вполне возможно, что это и не его рук дело. Пропавший мытарь, что объявился в Африке, ведь не захотел возвращаться на остров. Может за ним грех смертоубийства. С другой стороны, не исключено, что вожак морских ушкуйников, [1] в силу своего лихоимского нрава, просто плевать хотел на эспаньольцев и их претензии к нему. Меня, конечно, тоже проблемы соседей по острову мало волновали. Тем не менее попробовать зайти с этой стороны все равно надо было. Ну не прошло, так не прошло. Как бы там ни было, мне требовалось, чтобы чужак не портил жизнь дочери. Эту задачу предстояло решить сейчас, пока Володимир не вник как следует во все дела градомирские и белогорские. Потому надо было находить точки соприкосновения и договариваться миром.

[1] Новгородские пираты (старорус.)

За тот год, что чужак пиратствовал в морях и не показывался в округе Градомира, я несколько раз пытался сочинить прожекты избавления от супостата, но ничего толкового в главу не приходило. С Завидом совет держал, но у того одно было на уме: чужака надо изничтожить тайно, чтобы никто не дознался. А мне грех на душу брать совсем не с руки. Да и не приведи Матерь Божия, дочурке кто на ухо шепнет, потеряю робенка навсегда. Строптивая она характером, вся в матушку. Не простит.

Была, правда, мысль предложить Володимиру осесть в Новгороде, раз уж он собирался строить храм Черной Мадонне, но только на время строительства. Однако эту думку прогнал сразу, ибо Новгород — мой родной град и там до сих пор живет мама. Сколько не предлагал ей переехать в кремлевские палаты, ни в какую не соглашается. Говорит, что мол отец дом построил, в нем лета свои закончил, и она тут свой век доживать будет. А дочке не запретишь гостить у бабушки, тем более, что она там, почитай и выросла. Все малолетство толклась у бабы Оли, все друзья-приятели были новгородцы. Вот и получается, что пустить этого окаянного Блада в Новгород, что козла в огород — капусту охранять.

Такие мысли крутились у меня в голове, пока мы на рысях шли в Градомир. Крутились, крутились, но так и не привели ни к какому толковому решению. Потому свой разговор с Володимиром решил начать, показав для начала, что мне все о нем известно. И то, что он успел натворить за этот год, и где прячется на острове, и сколько у него злата-серебра. Но только я начал разговор, как грудину прострелила боль и перехватило дыхание. Под ребрами полыхало огнем, воздуха не хватало, перед глазами закрутились разноцветные «метелики». Мне стало трудно говорить, слова застревали в пересохшей глотке. Лицо, сидевшего передо мной чужака исказилось и «поехало» в сторону. Мне показалось, что я падаю вперед лицом на каменный пол. Попытался уберечься и опереться рукой, но сумрак перед глазами сгустился и все пропало…

— Батюшка, миленький… Боря, Боренька, что с тобой? Ты как? Ваша светлость… Ты меня слышишь? Смотри, смотри, ликом живее стал… Ой! Око дернулось… Родненький мой… Главу ему подними, главу… Не трогай, может он в себя приходит… — как пчелиный рой гудели голоса, и звук их становился все сильнее. Однако мгла перед глазами не рассеивалась, пока я не решился открыть глаза. Беленый свод кабинета, в котором мы с Володимиром проводили переговоры, вспомнился сразу. И судя по тому, что он был у меня прямо перед глазами, я почему-то лежал на спине. Через силу повел глазами вкруг себя. Тяжело, словно кто привязал око внутри головы. «Чего это все столпились, как у домовины, [2] близкие и челядь, Анечка и Марьяша, Воило и Герасим, девки сенные и даже кучер приперся».

]2] Гроб (старорус.)

— По что голосите все разом? — рявкнул на домочадцев, точнее, хотел рявкнуть, а получилось только проскрипеть тихонько, — чего толчетесь здесь? Дел нет?

— Батюшка, ты меня слышишь? — глядя на меня как на покойника и повысив голос спросила Марьяша, — ты можешь говорить?

— Слышу, не глухой, не кричи, — снова «проскрипел» я, — с голосом токмо плохо чегой-то. Дайте попить.

Кто-то из челяди подал мне братину и я, припав к ковшу, глотал холодную водичку, пока не осушил посудину до дна. Одновременно прислушивался к своим ощущениям, так как вспомнил, что перед провалом в небытие у меня по всей грудине полыхал жар как в печке. Однако сейчас я ничего не чувствовал, и боли нигде не было. «Интересно, вместе с жаждой, что ли все дерьмо внутри меня пропало, али как?» Я попробовал шевельнуться — получилось. Приподнял голову, осмотрелся, и решил, что пора вставать с лавки, да разгонять из кабинета всех лишних, чтобы продолжить разговор с Володимиром. Но вот как раз его-то, я и не увидел среди окружающих меня домочадцев и прочих приближенных.

— А где этот… атаман ушкуйников? — почему-то я решил, что ответить мне может Воило, — он-то куда запропастился?

— Так это… ваше сиятельство... воевода сволок в Черную башню, — дружинник ответил совсем не то, что хотелось бы услышать, — пытает супостата, по что он тебя живота лишить хотел.

— Чего лишить? — сказанное Воилой не укладывалось в мозгу, только начавшем отходить от морока, — кто хотел лишить?

— Пиратский вожак напал на тебя княже, хотел задушить, а воевода поспел вовремя, — дружинник смотрел на меня с некоторым недоумением, — ты, что княже, совсем не помнишь?

— Боря, может тебе полежать надо? — Аннушка с тревогой смотрела мне в глаза, — тебе плохо еще?

— Батюшка, лед приложи к челу, полегчает, — встряла и моя меньшая, — баба Оля всегда лед прикладывает, когда с головой плохо.

— Цыц вы курицы! — прикрикнул я на женщин, благо голос прорезался в полную силу, — это у кого с головой плохо? Это у меня с головой плохо? Ну-ка марш все отсюда! Воило, ты куда? Тебя это не касается. Рассказывай все по порядку. А вы доярки, кыш по светлицам, займитесь там пряжами своими, гадский рот.

— Так это… я все рассказал, светлейший, — Воило снова посмотрел на меня как на робятенка несмышленого, — чего еще услышать хочешь?

— Давай с того, как мы во двор заехали, — мне надо было понять, может я действительно чего пропустил, пока в беспамятстве лежал, — дальше, что было?

— А дальше, вы поднялись в палаты, ты, княже отворил двери в кабинет и завел туда супостата, — продолжил дружинник, — а мне велел никого к вам не пускать. Мы с гридями остались у входа сторожить, а вы беседы беседовали. Потом пришел воевода градомирский, узнать, как к Государю съездили. Хотел зайти в кабинет, но я сказал, что ты, княже не велел пущать. Воевода стал пытать, с кем ты там. Я сказал, что с атаманом ушкуйников, мол барка его стоит в Новгороде, а он сам с нами приехал в Кремль, — Воило вздохнул и замолчал.

— Ну, а дальше, что было? Ты чего замер истуканом каменным? — мой главный кметь был незаменим как воин и надежен как охранник, но чтобы его разговорить, надо не меньше пуда соли съесть, — говори уж остолбень, [3] чего замолчал.

[3] Дурак (старорус.)

— Так в это время меня дворецкий, Герасим позвал, — Воило виновато глянул на меня, — я воеводу попросил постеречь двери, дабы никто в кабинет не заходил, а сам пошел к Герасиму, — дружинник снова замолчал, вытирая рукавом обильный пот со лба.

— Ну и что? Потом что было? Я из тебя слова веревкой буду тащить? — опять подтолкнул я дружинника, — не буди лиха, Воило.

— Так я не знаю, что дале было, Я возвернулся, там уже княжна прибежала и причитала над тобой княже, — дружинник снова вздохнул и вытер пот, — я ведь и подхватился бежать, егда [4] ее причитания услышал. И Герасим со мной. Как воевода уехал, я не ведаю. А потом кучер твой сказал, что поскакали они на тарантасе в Черную башню, мол воевода так закомандовал. И ушкуйника с собой увезли. А палица, что вона валяется, мне знакома, у Завида такую зрил. Все княже, прости ради Христа, боле мне нечего тебе сказать.

[4] Когда (старорус.)

— М-да, пояснил, называется, — рассказ дружинника мало что смог восстановить в памяти, но одно я помнил точно: когда мы были вдвоем с Володимиром, мне стало очень плохо, но виной этому точно был не чужак. Боль в грудине преследовала меня уже не первый день и даже не первую седмицу. А вот дышать мне было нечем — впервой. Я вспомнил, как начал задыхаться и даже ничего толком не мог сказать самозванцу. Но сейчас-то я чувствую себя даже лучше, чем пару лет назад. И дышится легко, и звон в ушах пропал, какой мучал меня с прошлого лета. Прислушиваясь к себе, понял, что и колено не болит, что повредил, падая с жеребца месяц назад. Стало быть «лекарь» меня подлатал больше, чем основательно. «Да, похоже, что я в долгу перед чужаком. Погодь-погодь, а что там этот немтырь Воило говорил про Черную башню?»

— Воило, как давно воевода к себе в пытошную умчал? — я решил, что могу не успеть, знал ведь, как Завид от чужака желает избавиться.

— Так сразу, как скрутил лихоимца, и помчал сразу со своими людишками на бричке и верхами, — дружинник чуть помолчал и добавил, — я же тебе княже баил, Гаврила, кучер видал, а я попозже прибежал, Герасим меня позвал, я с ним и прибег обратно.

— Кликни Гаврилу, пусть бричку запрягает, или нет, погодь. Пусть Вороного седлает, верхами поскачу. А ты собирай десяток гридей и тоже со мной, — до Черной башни было, пожалуй три версты, побоялся, что слаб еще, не добегу пешки.

Однако, только я вышел из кабинета, как меня перехватили Аннушка с дочуркой. Пытались уложить в постель и поить какими-то травками. Дескать, слаб ты еще, в постель тебе надо, отлежаться покуда. Совсем распоясали доярки, ни в грош мужа и отца не ставят. Пока бранился с женщинами, отправлял их восвояси, прибежал кучер, доложился, что Вороной под седлом, стоит у крыльца.

— Воило! Где люди? Поторопись, нам беглость [5] нужна, — рыкнул, увидев дружинника, выводящего коня из конюшни, — как бы воевода лишка не сотворил.

[5] Скорость (старорус.)

— Лошадей готовят, счас выходим, княже, — Воило легко вскочил на коня, как будто не было на нем два пуда железа.

— Догоняйте! — я пустил Вороного рысью.

Глава 5

В застенке. Кто из нас пленный?

Коронель Блад:

То ли молитва помогла, то ли жить очень хотелось, но я сообразил, что даже спутанный по рукам и ногам, могу избавиться от своих палачей. И надо это сделать, а потом уже думать, как освободиться от веревок. Тем более, что карбункул уже поправил мои плечи и можно было еще повисеть несколько минут без выстегивающей боли в суставах. Двое олигофренов, мерзко ухмыляясь, подтащили бревно к моим ногам. «Почему они, суки, всегда так дебильно лыбятся? Может специально, чтобы вывести меня из равновесия? С другой стороны, а на хрена им это?» Пытаясь затолкать свою ношу мне промеж колен, мужики пыхтели и негромко матерились, но я сопротивлялся что было сил, и у них это плохо получалось. Во мне тлела надежда, что мое трепыхание заставит воеводу выйти вперед и помочь палачам.

Мне это нужно было — кровь из носу. Суть в том, что «шаровые молнии» я мог запускать только по объектам, находящимся в поле зрения, а градомирский воевода толокся у меня за спиной. И никак не пытался облегчить мне покушение на свою драгоценную жизнь. Хорошо хоть охранников отправил сторожить дверь снаружи, чтобы никто не вторгся в пытошную. В голову, вместо хорошей идеи как выманить воеводу, лезли только какие-то непристойности. В конце концов, одну из таких скабрезностей я и вывалил на неподготовленный мозг средневекового индивида.

— Завидка, а ты чего там сзади пристроился? — добавив в голос как можно больше ехидства, зацепил я воеводу, — того и гляди, начнешь с меня штаны стягивать. Я-то думал, чего это с тобой ни одна баба не уживается. А ты, по ходу, не знаешь, чего с ними делать. По мужикам больше ходок, твою мать.

Палачи выпучили на меня свои гляделки, даже дебильноватые ухмылки куда-то слиняли. Судя по вытягивающимся лицам, они, от висящего на дыбе подопытного кролика, такого не ожидали. А может быть, своей пошлостью я попал пальцем в небо, и мужики расстроились за босса, который не слишком тщательно скрывал свои половые предпочтения. Разобраться в ситуации я не успел по одной веской причине: по моей спине с чавкающим звуком прошлась какая-то гибкая и тонкая штука, очень напоминающая хлыст. От удара на спине лопнула рубашка и вместе с ней моя кожа. Боль опоясала так, что я забыл про вывернутые плечевые суставы и прогнулся в спине, заревев от неожиданности как раненный лось.

— Что болезный, не ндравится? — Завид, наконец-то появился перед моими глазами, — взреваешь аки бык перед коровой. Погодь чуток, не так завоешь, бо [1] я сейчас лишу тебя естества мужеска. Ни к чему тебе оно. Дабы понимал, что кому можно говорить, а чего — ни в жисть, — он выдернул из-за пояса обоюдоострый кинжал.

[1] Ибо, потому что (старорус.)

Только Завид даже не подозревал, что сделал все, чего я от него добивался. Вспышка ярко-белого цвета вспухла неожиданно для моих мучителей, выбрав ту цель, что была посередине. За год боевых подвигов на море, я отлично прокачал навык управления своими файерболами. Мгновенно сориентировавшись в расстоянии до противника и в его силах, я выбрал необходимый по размерам и силе «огонек», чтобы причинить именно те повреждения, которые требовались. Поэтому моя «шаровая молния», угодив в лоб мужику, волей судьбы оказавшемуся посередине, нейтрализовала его навсегда, ослепив при этом самонадеянного воеводу и второго палача.

Конечно, от близкой вспышки досталось и мне, висящему, как вяленый лещ под потолком Оно и понятно, убрать голову подальше не было возможности, слава Богу, глаза успел прикрыть. Но оставшимся в живым недругам пришлось гораздо хуже. Мало того, что «разряд молнии» ударил по глазам, так еще и поджарил их неслабо. Воевода отскочил метра на полтора и, схватившись за глаза, тонко завыл от боли. А его помощник просто согнулся в три погибели, облапив голову. Ждать, когда уроды, пытавшиеся лишить меня мужского достоинства, проморгаются и придут в себя, мне не хотелось. Судя по тому, что в пытошной светлее не становилось, двери наружу остались закрытыми. Скорее всего охранники привыкли к крикам в помещении и без команды не войдут. Мне это существенно упростило задачу. Запустив еще один «огонек», я избавился от второго подручного воеводы и принялся за «серого кардинала» княжества Градомир.

— Хватит скулить сука, сейчас будет еще хуже, — с этими словами я ударил Завида по пальцам на правой руке. Благо, для меня это было не сложно. Достаточно, так сказать, «одной таблэтки», точнее совсем малюсенького шарика, — вот теперь можешь орать сколько хочешь, — милостиво разрешил я воеводе. Хотя, кажется, ему на мое разрешение было глубоко плевать, потому что скулеж «витязя в тигровой шкуре» не прекращался ни на минуту. Воевода рукой прижимал правую кисть к груди и вовсю оплакивал пропащую жизнь, ну или, ушедшие в небытие пальцы. Надо заметить, что желание навредить мне пропало у воеводы напрочь. А в глазах его, только что отшедших от вспышки, плескался мертвенный ужас. «До чего же мелкопакостная и слабая натура. И это княжеский воевода. Дружинники-то, в отличие от него, мужики крепкие». Не успел я так подумать, как Завид полностью подтвердил мое определение его натуры, он как-то очень быстро побледнел и мешком осел на пол, потеряв сознание.

Уловив, что Завид мне пока не помеха, я поднял глаза к своим стянутым веревкой запястьям. «Нет, пожалуй с ног начну, — мысль показалась мне вполне здравой, — если руки освобожу, могу сверзиться, скорее всего ноги не удержат. Затекли ведь». Выкатив маленький огонек, направил его на веревку, перехватывающую лодыжки. «Блин, больно будет. Не получится веревку пережечь так, чтобы ноги не пострадали». Очень кстати вспомнил, как будучи подростком набил себе татуировочку на запястье, а спустя пару месяцев, в голову пришла совсем другая блажь: взять увеличительное стекло и выжечь портак. [2] И ведь выжег. Было больно и даже очень, но скрипя зубами продолжал свое странное занятие, доведя его до конца. Ожог получился небольшой, полтора сантиметра шириной и три — длиной, заживал долго и нудно, гноился, кровоточил. Сейчас, как воспоминание ношу шрам, похожий на экран небольшого фитнес трекера. А еще, пришло понимание, что несмотря на общий дебилизм ситуации, мои действия по самоистязанию можно было расценивать как проявление силы воли.

[2] Татуировка (жаргон.)

Промелькнувшие в голове воспоминания о подростковых шалостях помогли морально подготовиться, и я направил огонек на веревку, которая, кстати, не спешила лопаться. Зато штаны, варварски измятые палачами во время связывания ног, принялись задорно тлеть, претворяя в жизнь лозунг большевиков: «Из искры возгорится пламя!». И оно возгорелось. Вот уж не подумал бы, что сам лично буду участвовать в осуществлении планов воеводы по лишению меня мужественности. К моему несказанному облегчению, веревка лопнула и лодыжки непроизвольно разошлись на ширину плеч. Что я делал через пару секунд, можно назвать одним словом: «Яблочко». Причем мое яблочко было очень далеко от ароматного круглого фрукта с румяным наливным бочком. Это был залихватский матросский танец. Помните па, когда исполнитель начинает сучить ногами, как бы по очереди начищая туфли об собственные брюки-клеш? Такими движениями я судорожно пытался затушить горящие штаны, пока огонь не добрался до… Ну, в общем, понимаете: «вам по пояс будет». Мои титанические усилия по спасению чувства собственного достоинства увенчались успехом — «большевистское» пламя погасло. Пока «предводитель уездного дворянства» отдыхал в нирване обморока, а его верные «псы-рыцари» сторожили башню снаружи, мне надо было освободить руки. Что я и сделал, через членовредительство путем поджаривания запястьев и матерные выражения шепотом, помогающие выдержать боль от ожогов.

Брякнувшись на пол, я первым делом поднял кинжал воеводы и засунул его за пояс. Вот теперь можно было и с охранниками пообщаться, но для начала стоило позаботиться о моем визави, отдыхающем под стенкой пытошной. То есть, требовалось перевязать ему, ну не раны, конечно, а запястья. Хотя, можно и подлечить немного, чтобы не умер от заражения крови. Стянув Завиду руки, я проявил милосердие и направил поток своей целительной энергии на правую кисть. Чего я не стал делать, так это поправлять воеводе прическу. Когда мой первый «огонек» вспыхнул звездой во лбу одного из мужиков, стоявшему рядом Завиду существенно попортило волосяной покров на голове. Проще говоря, волос на голове воеводы осталось ровно половина. Слева. Но Завид пока не знал об этом, а я нисколько ему не сочувствовал.

А еще я не жалел, что так просто взял и прикончил двух русских людей, двух земляков, если можно так сказать. Ну не испытывал я к ним никакой жалости, хоть режь меня на кусочки. В команде «Красавицы» больше двух третей личного состава были иностранцы, но каждого из них мне было жалко потерять. Любого из них, получившего ранение, я старательно вытягивал до полного выздоровления, если, конечно боец не терял конечность. Даже мой дар целительства не давал такого бонуса, как отращивание новых пальцев, рук, ног, ушей наконец. Да, у меня было сострадание к любому из моих бойцов, к любому мирному жителю острова, неважно, взрослый это или ребенок, мужчина или женщина. А вот убив двух подручных воеводы, я как будто долг свой выполнял, очищая мир от падали, и для меня эти двое не были русскими, ни по духу, ни по сути.

— Робята… робятушки… подь сюды, — позвал я охранников, а когда они вошли и с недоумевающими физиономиями уставились на кинжал у горла своего шефа, объяснил популярно, — если вы сейчас не сложите оружие в уголок, я перережу горло вашему хозяину и займусь вами. И так будет с каждым, — показал на обезображенные огнем трупы палачей.

Мужики, похоже, впечатлились картинкой, которую я им продемонстрировал, потому что возражать не стали и молча сгрузили свое холодное оружие у стены.

— Руки держим перед собой, так чтобы мне было видно и отходим вон туда, — показав охранникам направление в дальний угол пытошной, и когда они переместились на безопасное расстояние, встряхнул, приходящего в себя воеводу, — давай-ка, уважаемый отрывай свою задницу. Пошли мил-человек «выпьем, закусим, о делах наших скорбных покалякаем». [3] Судя по ошалелым глазам воеводы, известный у нас в России фильм про сыщиков из МУРа ему смотреть не доводилось. Ну да, откуда в Южной Руси семнадцатого века может быть кинематограф, МУР и Шарапов с Жегловым.

[3] Фраза криминального авторитета «Горбатого» из фильма «Место встречи изменить нельзя».

— Камеры для твоих оболтусов где? — охранников надо было пристроить, чтобы у них даже мысли не возникало помешать моим планам, — Завид, соображай быстрее, — поторопил я воеводу, видя, что у того плохо перемещаются мысли внутри подчерепного пространства, — куда можно запереть твоих дружинников?

— Клети по коридору, в дальнем углу, — основательно подумав, изрек мой пленник, — токмо там уже занято, вороги княжества Градомирского, закованы в колодки, сидят.

— Вот и посмотрим на твоих «ворогов», — что-то мне подсказывало, что в камерах сидят личные враги воеводы, а не мифические «вороги княжества Градомирского», — пойдем, покажешь.

Отправив дружинников вперед, я приподнял Завида за шкирку, и такой представительной комиссией мы двинулись по коридору, затем спустились в подземелье Черной башни. Да, в башне оказалось подвальное помещение, площадью, как мне показалось, даже больше верхних этажей. Понятно, что такого, в принципе, не могло быть. Так ведь, по логике вещей, и я не мог оказаться в средневековье, но оказался же. Спустя некоторое время, мою голову посетила гениальная в своей простоте мысль: под Черной башней, где томились в застенках враги воеводы, вулканическая деятельность оставила пустоты, которые и использовали при строительстве подземной тюрьмы.

Имея за плечами солидный опыт оперативно-следственной работы, я не был «наивным чукотским мальчиком» и не ждал комфортабельных условий содержания пленников в подвалах местного СИЗО. [4] Доводилось мне походить по тюремным коридорам и видеть внутреннее «убранство» камер ИВС и в советские времена, и в перестроечные, даже в «лихие девяностые». [5] Не скажу, что в те годы места содержания арестантов отличались уютом и благоустроенностью. Хорошо помню, что в камерах Благовещенского СИЗО содержалось в два раза больше арестантов, чем положено. Если камера предназначалась на десять «гостей», то в ней могло одновременно пребывать восемнадцать-двадцать арестантов. Спать на двухъярусных кроватях подследственным приходилось в две смены. Такое понятие как туалет отсутствовало напрочь, вместо этого в углу пресловутая параша. Ну, помните же: «Деточка. А вам не кажется, что ваше место возле параши?». [6] В летнее время в камерах задыхались от удушливой жары, зимой — стучали зубами от промозглой холодины.

[4] Следственный изолятор.

[5] Изолятор временного содержания. Отличие от следственного изолятора в том, что в ИВС (устаревшее название КПЗ — камера предварительного заключения) содержатся административно арестованные и ограниченное время могут находиться подследственные. А в СИЗО подследственные, которым выбрана мера пресечения — содержание под стражей, находятся все время следствия, до суда.

[6] Цитата из кинофильма «Джентльмены удачи».

Все это мне было не в диковинку, но то, что я увидел в подземелье Черной башни, не могло присниться в самом диком кошмаре. Вид узников, прикованных в подвалах башни привел меня в мрачное расположение духа. Над воеводой давно уже сгустились тучи моей антипатии, а после «экскурсии» по казематам, в грозовых тучах засверкали молнии полноценной грозы. Передо мной, на неровных плитах пола, залитого их собственными испражнениями, валялись, закованные в колодки живые скелеты. В кромешной темноте каменных мешков невозможно было различить их возраст и половую принадлежность. Те лохмотья, которые обрывками неопределенного цвета висели на исхудавших до состояния мумии телах, вряд ли можно было назвать одеждой. В каждой клетушке размером два на полтора метра содержалось по одному, а то и по два арестанта. Бедолаги, за металлические ошейники, были прикованы цепями к стене камеры.

Закрыв бойцов воеводы в камеры, я решил разобраться с узниками позже. А пока, чуть ли не волоком вытащил воеводу на свежий воздух, чтобы обстоятельно с ним поговорить, мысленно уговаривая себя не срываться до элементарного членовредительства. Хотя, честно сказать, с трудом представлял, как я смогу сдержаться после увиденного в подвалах башни. Во дворе было пусто и даже, можно сказать, пустынно, только на каменной стене, ограждающей эту пустоту, зловеще зыркая в мою сторону, молча сидели несколько огромных, иссиня-черных ворона. Да в дальнем углу, переминаясь с ноги на ногу стоял в оглоблях брички не распряженный жеребец.

— Ну что, рассказывай тварь, на что ты рассчитывал? — крепко взяв воеводу за подбородок, пристально взглянул ему в глаза, лишенные огнем ресниц, — у тебя есть два варианта: рассказать всю правду и остаться живым, или строить из себя партизана на допросе и отправиться в Пекло. Так, по-моему, у вас язычников Ад называется? Что тебе больше нравится?

— Я не знаю, что ты от меня хочешь, — едва ворочая языком, ответил Завид, — мне очень трудно говорить. Дай пить.

— Может тебе еще и ключи от квартиры, где деньги лежат? — на автомате выдал я известную в моем мире фразу, принадлежащую знаменитому, но неудачливому мошеннику Остапу Бендеру, — мне не надо, чтобы ты соловьем заливался, достаточно отвечать на вопросы. Будешь паинькой, дам воды. Только так. Согласен?

— Спрашивай, — склонив голову, проскрипел допрашиваемый.

— Метишь на место князя Бориса? — я в этом не сомневался, но хотел услышать ответ воеводы, чтобы закрепить свою уверенность, — можешь отвечать «да» или «нет».

— Нет, — после продолжительной паузы отрицательно качнул головой Завид, — это не так, — и приподняв голову, выдохнул, — держи выше.

— Не понял… — я на уровне подсознания почувствовал — что-то не так было в ответе воеводы, не упертость, не желание выглядеть красиво в моих глазах, — поясни в двух словах, — и тут меня озарило: мой собеседник, в обмен на жизнь признавался в покушении на свержение действующего монарха, — ты на место Государя метил?

— Да, — Завид, не поднимая головы, кивнул и замолчал. Я тоже, слегка растерявшись от его признания, не мог придумать адекватного продолжения беседы.

— Ты обещал живота не лишать… побожись, — подняв на меня глаза, прошептал воевода, прервав затянувшееся молчание.

— Если обещал, значит сделаю, — отказываться от своих слов я не собирался, — Мадонной клянусь, что жизнь твоя мне не нужна, — достав из-за пазухи образок Божией Матери, который носил на цепочке рядом с православным крестиком, подтвердил свои слова.

Что мне делать с признанием пленника, я не знал. Прокручивая в голове различные варианты продолжения допроса, я делал вид, что даю возможность воеводе отдохнуть. Дойдя до брички, обнаружил под сиденьем открытый ящик для багажа, а в нем оплетенную глиняную бутыль, заткнутую пробкой. Откупорив емкость, и взболтнув в ней жидкость с легким запахом меда, решил, что этим можно напоить «государственного преступника», коли уж он бутыль возил в своем тарантасе.

— Княжна тебе зачем нужна? — дождавшись когда воевода утолит жажду, я продолжил допрос, — наследников ради, или еще по каким причинам?

— Жена нужна из хорошего рода, — Завид кинул на меня испытующий взгляд, — а ты как думал?

— Уважаемый, а ты не перепутал, кто из нас кого допрашивает? — не понравился мне ответ воеводы. Внутренний голос ехидно посоветовал разбить башку наглецу, но я пока не стал прислушиваться к язвительному советчику, — с князем, что собирался делать?

— А что с ним делать? — воевода криво усмехнулся и тут его как прорвало, — Бориска — бестолочь, княжество профукал со своим ндравом блаженным. Он же верит каждому с кем за столом сидит. Одно слово — божедурье. [7] Его каждый бродяга проведет на мякине. В казне ни злата, ни серебра. Пораздавал под честное слово соседям, а кто из них возвращать собирается? Государь давно уже с ним не считается, так, по родству еще терпит, но не долго осталось. Баба над ним владу держит, а такой мужик разве может удержать людишек от соблазна тащить, что плохо лежит. Пашни княжеские толком не возделываются, общинники токмо за своими смотрят. Управитель — вор. У самого закрома полные, а в княжеских амбарах мышь повесилась. Чего Бориска завтра на стол поставит, он сам не ведает. В запой уйдет на седмицу, а то и на вторую, дворовые, чего хотят, то и воротят. Аннушка за всем поспеть не может, пусть и строга с ними, да не получается за кажной людиной усмотреть. На пастбищах в Белогорской долине давно сосед свои стада пасет, а княжеских пастухов на задах заставляет худобу кормить. Дружинники Борискины сами кормятся, на сторону косят, какой сосед посправнее поманит, так к нему и сбегут. Один Воило при нем останется. Да, что там баить! Э-э-э-х! — сплюнул воевода, — не князь Бориска, одно прозванье.

[7] Дурак от природы (старорус.)

Я не перебивал эмоциональный монолог «подследственного», давая ему выговориться в сердцах. В такой момент человек может много лишнего сболтнуть, порой самое сокровенное, о чем молчат даже под пытками. Видимо Завид давно положил глаз на княжество Градомирское, но не подвернулось подходящего случая подгрести его под себя. Поэтому воевода и потакал разорению Бориса Ефимовича, чтобы полностью подмять под себя безвольного князя, и через него решать свои дела в Белогорье.

— Ты думал, что мне токмо Градомир надобен? — пленник криво усмехнулся и приподнял голову, даже как будто ростом выше стал, — я за Мариной княжество и так заберу со всеми потрохами. Ты думаешь, что Завид просто воевода княжеский? Хрен ты угадал чужак! С соседними княжествами кто дела ведет? Бориска? Или люди его? Я все дела веду! Воеводы соседские со мной ручкаются и из моей ладони кормятся. Гости с товарами все через меня идут. А как ты думал? Мытари-то градомирские к кому с отчетом жалуют? К Бориске? Опять попал пальцем в небо! Ко мне идут, а я ужо сам решаю, с кого мыт брать, а кто так торговать может. Все на мне в Градомире. Но княжество — это тьфу! Мне все Белогорье потребно, у меня в каждой из общин свои люди. Да, что там говорить, на мне и государева дружина держится. У меня там каждый кум да сват, да на кормлении кажный второй дружинник государев. Через год я уже в Граде Христа Архангельского на троне восседать буду, а Бориску только сапоги себе целовать допущу, — воевода посмотрел на меня, как смотрят на грязь под ногтями. Но встретившись с насмешкой в моих глазах, мгновенно замолчал, видимо осознав свое положение. Вот тут-то Завида и начало корчить от злости и собственного бессилия. Да так, что он завыл дурным голосом. Вероятно, пришло понимание полного краха всех его далекоидущих планов.

— Да, парень, наговорил ты себе на смертную казнь, — мне даже жалко стало воеводу, — ну не мне это решать. Я обещал тебе жизнь сохранить и от своих слов не отказываюсь.

— Открывай! — спугнув воронье с насеста, за каменным забором раздался до боли знакомый голос, а в ворота застучали, как минимум в четыре руки, — Открывай, гадский рот!

Глава 6

Беседа с князем Борисом. Путь в Ирландию.

Коронель Блад:

— Ять! Ну на хрена мне здесь и сейчас светлейший князь, — вырвалось у меня непроизвольно, — поднимайся Завид, — потянул воеводу за связанные руки, — я тебе обещал сохранить жизнь, но за Ефимыча не подписывался. Он, услышав, что ты здесь наговорил, может по другому рассудить. И, между прочим, будет в своем праве. Так что пошли болезный, пока жив.

Ошеломленный моим внезапно проснувшимся красноречием Завид, как бычок на привязи, потрусил за мной в подвал Черной башни. Заперев его в одной из камер вместе с квартировавшим там узником, я побежал встречать дорогого гостя, сиречь градомирского правителя, пока тот своими кулаками не разнес в щепки антивандальное защитное сооружение, в просторечии называемое воротами.

— Милости просим светлейший князь Борис Ефимович! — распахнув дверцу в одной из створок ворот, я приветствовал князя земным поклоном, — проходи княже, гостем будешь.

— Ты? — князь опешил и не торопился заходить в открытую дверь, — а ты как? По что один? Где Завид? Где людишки его? — правитель Градомира, похоже решил завалить меня вопросами.

— Здрав будь боярин! Заходи, пожалуйста, располагайся, — я сделал еще одну попытку быть гостеприимным и приветливым хозяином. Но это у меня получалось из рук вон плохо, потому что князь проходить не спешил, с сомнением заглядывая мне за спину. Но я-то был уверен, что разглядеть ему за моими плечами ничего не удастся. Ибо во всем просторном дворе Черной башни я был один как перст.

— Если ты все-таки решил остаться на пороге — не осмелюсь тебе мешать, — махнув рукой на приличия, я пошел к дверям башни. Конечно, делать мне там было абсолютно нечего, но ведь надо же было заманить князя во двор, чтобы пообщаться в условиях более приемлемых для переговоров, чем открытая дверь в створке оббитых металлом ворот.

— Постой Володимир, поспешай медленно, — светлейший все таки решился и зашел на оккупированную мной территорию, — где воевода?

— А он тебе точно нужен? — я не собирался пока предъявлять Завида пред светлые очи, простите за невольный каламбур, светлейшего князя. Воевода должен был испытать хотя бы часть тех «прелестей», которые выпали на долю его узников, — ну, скажем так, градомирский воевода пока немного занят и никого не принимает.

— Чего? — надо было видеть вытянувшееся лицо Бориса Ефимовича, — чего не принимает? Не понял…

— Ничего и никого светлейший, — мои губы невольно расплылись в улыбке, — давай пока обойдемся своими силами. Без него. Проходи, — я открыл двери и запустил князя в пытошную, — извини княже. Слегка не прибрано, — указал рукой на обезображенные моими «шаровыми молниями» трупы подручных воеводы, — некогда было. Борис Ефимович, — повернувшись к князю, который так и стоял в дверях, — ты мне не подскажешь, что за люди томятся в подвалах башни?

— Какие люди? — похоже, что сегодня правитель Градомира был способен только задавать свои вопросы, не пытаясь отвечать на мои, — ты про каких людей Володимир?

— Борис Ефимыч, да что с тобой сегодня такое? — мне надо было как-то привести в порядок мозговые извилины правителя Градомира, чтобы получить от него более-менее внятную информацию, — ты что, никак не можешь в себя прийти после приступа? Как, кстати, ты себя сейчас чувствуешь? Дышится нормально? Сознание больше не теряешь? Говорить членораздельно можешь?

— Ты, гадский рот, не ерничай, — Борис Ефимович даже с лица потемнел, видимо понял, что я не воспринимаю его в серьез, — спаси Бог за помощь твою и излечение, но придурка из меня делать не надо. Рассказывай все.

— Ты княже скажи своим гридям, чтобы за дверью подождали. Разговор не для их ушей, — указал я светлейшему на Воилу и других мужиков, ввалившихся следом за нами и теперь с неподдельным интересом пялившихся на убиенных мной палачей.

Когда княжеская челядь, толкаясь в проходе, покинула помещение и Воила прикрыл за собой двери, я вкратце рассказал правителю Градомира о предательстве воеводы. Но, чем дальше я двигался в своем повествовании, тем больше недоверия и скептицизма проявлялось на лице князя Бориса. А ведь я даже не рассказал о конечных целях его ближайшего соратника по захвату власти на всем Белогорье, ограничившись только тем, что воевода сосредоточил в своих руках всю реальную силу в Градомире, пользуясь известными слабостями правителя.

— Ты, вот что Володимир, не рассказывай свои байки больше ни кому, — выслушав меня, заявил светлейший, — где Завид? Он мне сам должен все поведать, иначе не будет веры твоим словам.

Борис Ефимыч своим запросом поверг меня в кратковременное уныние. В его личном контакте с Завидом, было самое слабое место моего плана по нейтрализации воеводы. У меня, после допроса пленника появилась стойкая уверенность, что сказанное мне, он не повторит даже под пытками. Хотя бы потому, что это был крик души, вызванный болевым шоком, близостью смерти и отчаянием его положения. Появление князя сразу возведет Завида из статуса моего пленника до прежнего уровня. То есть, вернет ему привилегии первого лица после правителя Градомира. И любые попытки снова низвергнуть воеводу до звания предателя, встретят активное сопротивление, в первую очередь со стороны князя.

— Борис Ефимыч, ты не хочешь меня слышать. Это дело твое, но и я не собираюсь тебе ничего доказывать, — мне надоело быть попугаем и повторять одно и то же, — забирай своих людишек и освобождай мою жилплощадь. Тьфу, ты! Будь добр, покинь двор поместья. Это теперь моя усадьба и я здесь жить буду. Прошу как боярин боярина. За год надоело на корабле по морю шлендать. По твердой земле хочу ходить, чтобы палуба под ногами не качалась как пьяный матрос. Завид мне это все подарил. А если хочешь нормального общения — уважай хозяина, у которого ты в гостях.

Понятно, что я выдавал желаемое за действительное, но и объяснять причины перехода Черной башни и и остальных построек в мою собственность, я не собирался. Мысль о том, чтобы оставить жизнь Завиду в обмен на недвижимость показалась мне резонной и даже оптимальной для выхода из создавшегося положения. Мне только требовалось признание моего права общиной Градомира. А вот с этим как поступить, я пока не понимал, но все равно решительно продолжил гнуть свою линию.

— Ты меня за божедурье не считай, — вызверился на меня Борис Ефимович, — не мог тебе Завид хоромы свои подарить. Говори как есть, а не сказками меня корми.

— А ты готов меня выслушать? Что-то не заметно было твоей готовности, во время моего рассказа про воеводу, — наехал я на собеседника, — ты же заявил, чтобы я никому больше не говорил о предательстве твоего соратника. Так было? А чего теперь от меня хочешь?

По-моему, светлейший слегка очумел от моих слов и от всего происходящего, потому что он только молча открывал рот как рыба, выброшенная на берег. Лицо его медленно наливалось краской и становилось похоже на огромную свеклу, только с волосами, ушами и бородой.

— Борис Ефимыч, ты не волнуйся так-то, — мне совсем не понравился цвет лица князя, говоривший о резком повышении давления, — не приведи Господь, инсульт расшибет, что я с тобой делать буду?

Светлейший князь Градомирский снова открыл рот, чтобы обрушить на меня свой «праведный» гнев, но, вломившийся в пытошную Воило не дал ему этого сделать.

— Княже! Разбойники морские! Туча их! — судя по лицу княжеского дружинника, вообще-то не склонного к панике и пораженчеству, разбойников было не меньше сотни, — Взяли в круг! Пушки приготовили, стрелять грозятся! Блада требуют возвернуть!

Хуан де Моуро:

Моя жизнь, с появлением в ней сумасшедшего русского полковника, поменялась кардинально. И дело даже не в том, что он сначала чуть не прикончил меня, а потом одним прикосновением ладони к страшной ране на груди снова поставил на ноги. Суть в том, что с его легкой руки, на корабле я стал старшим помощником, а по сути своей — капитаном каракки Belleza rusa. Блад полностью доверил управление кораблем и его командой, мои приказы должны были исполняться беспрекословно каждым матросом и унтер-офицером. В присутствии подчиненных полковник всегда и словом, и делом поддерживал мой авторитет, даже если иногда и был не совсем со мной согласен. Потом, один на один, он мог отругать меня, не стесняясь в выражениях как он сам выражался: «на русском матерном», но только так — с глазу на глаз. Ко мне русский с первых же минут знакомства отнесся как к близкому другу, или, скорее, как к младшему брату. Это прямо-таки сквозило в его словах, улыбке, жестах, особенно когда мы оставались наедине.

Конечно, и на «Сан Габриэле» я тоже был не последним человеком в команде. Пилот на паруснике, вообще считается вторым офицером после капитана. На некоторых судах даже существует двоевластие, команда в равной мере подчиняется капитану и штурману. Однако, под руководством, трудного во всех отношениях Гонсало Нунеша мое положение на корабле было где-то на уровне боцмана. С одной стороны, капитан не лез с советами, когда я прокладывал курс корабля или сверялся по картам с реальностью берегов. Но, с другой стороны, Гонсало свысока смотрел на мое галисийское происхождение, не считая меня полноценным дворянином. К тому же он жестко поставил меня перед фактом, что команда парусника подчиняется только ему, и все мои распоряжения матросам передавались через унтер-офицера Родриго Оливейра, земляка и родственника капитана. Вот к Родриго отношение Нунеша было прямо противоположным. Тот мог обедать с ним за одним столом, всегда участвовал в дележе захваченной добычи и получал чуть ли не равную с капитаном долю. Никогда Гонсало Нунеш меня не посвящал ни в какие свои личные дела. Как потом оказалось, «скользких» моментов в жизни Гонсало было достаточно много, взять хотя бы пленение Эйприл О´Рейли и требование за нее выкупа. Как вообще можно было так поступить с женщиной, с дворянкой королевской крови?

С русским полковником все стало ровно наоборот. С первого дня, как я увидел коронеля сквозь кровавую пелену перед глазами, он стал для меня ближе любого из моих родственников. И ни одной минуты Блад не заставил в нем разочароваться. Отличительной его чертой была, справедливость возведенная в абсолют. Все, что он требовал от меня, других офицеров или матросов, он требовал, в первую очередь от себя. Если наказывал, то по делу, если награждал, то за заслуги. У него не было любимчиков на корабле, а ведь в команде «Красавицы» было достаточно русских, которых, по мнению нас — иностранцев, он должен был как-то выделять. Но Блад к ним относился ровно так, как к португальцам, испанцам или берберам.

Один только испанский юнга — сын погибшего приятеля, пользовался расположением полковника. Да еще, пожалуй, марсовый из португальцев — Бенто. С тем вообще получилась странная история: полковник столкнулся с ним, когда приступил к захвату «Сан Габриэля». Бенто попался ему в пороховом погребе и был захвачен в плен. Через этого португальца Блад, угрожая взорвать корабль, передал свои требование команде и заставил матросов сдаться. Казалось бы португальский матрос должен был ненавидеть полковника и желать ему смерти, однако Бенто наоборот — восхищался своим пленителем и хвастался, что первым среди команды узнал нашего предводителя.

Меня все устраивало в службе на корабле Блада, несмотря на то, что больше двенадцати месяцев мы мотались по волнам Атлантики и Mar Mediterrâneo. [1] Наши схватки с португальскими торгашами, берберскими пиратами и военными кораблями, охотящимися за нашими головами, не были увеселительными мероприятиями. Каждый раз, идя на абордаж, мы рисковали жизнью, но добыча любого корсара с «Русской красавицы» от полковника до младшего юнги за этот год перевалила все мыслимые пределы и мечты. На берегу мы, правда, за двенадцать месяцев побывали не больше тридцати пяти или сорока дней. И то, наскоками, по одному-два дня в бухте на севере Белогорья, или у деревни Маска. К портам на побережье Средиземного моря мы причаливали, только чтобы запастись провиантом и водой.

[1] Средиземное море (португ.)

Большую передышку корсары получили у берегов Ирландии, да и то, если можно назвать ремонт корабля передышкой для команды. Почти полмесяца матросы под моим руководством занимались очисткой корпуса корабля в ирландской песчаной бухте недалеко от деревушки Портмарнок. Путешествие в земли Ирландской Конфедерации католиков было вынужденным. Наш полковник пообещал Эйприл О´Рейли вернуть ее домой к отцу и родственникам. А дом у леди Эйприл был на западном побережье Северной Ирландии в королевстве Брейфне. Ее отец — Филипп О´Рейли собрал выкуп, потребованный у него Гонсало Нунешем, но передать не имел возможности, ведь наш корабль был захвачен Бладом. Коронель — человек чести и если он что-то пообещал, обязательно выполнял свое обещание. Поэтому в марте 1645 года «Красавица» покинула Канарский архипелаг и взяла курс на север.

От Белогорья до западного побережья Северной Ирландии две тысячи морских миль и почти полтора месяца на корабле в просторах Атлантики. Не скажу, что мне не доводилось ранее участвовать в длительных морских походах, но этот я запомню на всю жизнь, сколько бы мне не было отмерено Господом нашим. Первым портом, в который зашла Belleza rusa, был А-Корунья, большой торговый порт моей родной Галисии. Отсюда провожали корабли Непобедимой Армады воевать с Англией и здесь, потом в отместку свирепствовали пираты Фрэнсиса Дрейка. В А-Корунье, в свое время, я закончил навигацкую школу для мальчиков, что привело меня, в конечном итоге, на «Сан Габриэль».

Я понимал, что полковник, как бы хорошо ко мне не относился, не даст добро на поездку к родственникам, оставшимся в столице Галисии — Сантьяго-де-Компостела. Да я и сам бы ни за что не отпустил навигатора с корабля, учитывая, что нам предстоял дальнейший переход до Дублина в шестьсот с лишним миль. Поэтому, скрепя сердцем, промолчал все четыре дня нашей швартовки в порту А-Корунья, но свои обязанности выполнял беспрекословно. А дел у меня хватало. Мало того, что накопилась уйма мелкого ремонта такелажа, так еще коронель «прикрепил» меня к нашему квартирмейстеру Вяземскому, с которым я занимался закупкой провианта. Мой родной галисийский для общения с местными жуликоватыми торговцами был в разы лучше ломаного кастильского Михаила.

Только когда, отдав швартовы, «Русская красавица» выходила из порта А-Корунья на просторы Бискайского залива, мои глаза, цеплявшиеся за ярко-оранжевые черепичные крыши маленьких прибрежных домиков, увлажнились, и я непроизвольно, как подросток, шмыгнул носом. Неожиданно меня за плечи обнял неслышно подошедший полковник.

— Хуан, ты обязательно побываешь в родных местах. Я тебе обещаю. Но не теперь. Позже. Давай доделаем одно дело, а потом займемся следующим, — он немного помолчал и добавил, — ты настоящий мужчина. Я видел как тебе трудно, но ты держался. Я понимал, что ты хочешь подойти ко мне и отпроситься на берег, чтобы проведать родственников, но ты не подошел. Прими мое уважение, — и Блад подал мне руку, которую я крепко пожал, — а теперь зайди в мою каюту и вытри лицо. Соленый ветер надул тебе в глаза, моряк. Бывает, — он улыбнулся одними глазами и подтолкнул меня в сторону своей каюты.

В Дублинском порту Belleza rusa пришвартовалась спустя еще две с половиной недели непрерывного плавания. Мы пересекли Бискайский залив почти по самому краю, лишь немного приблизившись к берегам Франции. Здесь погода нам благоволила, западный ветер позволял идти на всех парусах, волна не швыряла корабль как в Атлантике, и команда могла нормально поддерживать свои силы продуктами, закупленными в родной Галисии, не переживая, что через пару минут обед извергнется из желудка за борт. Вот только к концу недели ветер совсем скис и на море воцарился полный штиль. Конечно, такая расслабляющая погода давала возможность команде отдохнуть, однако мы почти не приближались к своей конечной цели, и это, честно говоря, напрягало.

Четверо суток «Красавица» толклась практически на одном месте, пройдя чуть более пятнадцати миль. Но все «хорошее» когда-нибудь заканчивается. Пришло к концу и наше вынужденное безделье, Постепенно усиливаясь, задул юго-восточный пассат, достигая пятнадцати-шестнадцати узлов, и мы резво побежали в сторону Ла-Манша. Миновав южную оконечность Британии, на исходе восемнадцатых суток плавания мы подошли к Дублину.

Все это время, пока мы шли морем, наша гостья леди Эйприл почти не выходила из каюты, которую она делила с телохранительницей полковника, русской девушкой по имени Млада. Я не знаю, зачем полковнику нужна была эта девица, очень несдержанная в словах и поступках, но уверен, что не в качестве телохранителя. Блад во всех ситуациях справлялся сам, полагаясь на свою сноровку и магический дар поражать огнем на расстоянии. Ему это вполне удавалось, даже в абордажных схватках, когда корсары сходились в рукопашную против оравы таких же отчаянных голов с другого корабля. Во мне с каждой такой схваткой крепла уверенность, что коронель может одновременно видеть во все стороны, как будто обладает, как минимум еще одной парой глаз на затылке. Млада же следовала за полковником везде как тень, уходя в свою каюту только на ночь. Была ли от нее польза в бою, сказать не могу, своими глазами не видел, так как наш предводитель раз и навсегда запретил мне участвовать наравне с ним в абордажных схватках. Он очень грамотно объяснил, что головы рубить и придурок может, а вот прокладывать курс — нет. К тому же этот придурок в бою может оказаться моим противником и тогда прокладывать курс будет уже некому. Возразить мне было нечего, без головы я не смогу управлять кораблем. Полковник своей прямотой уложил меня на обе лопатки.

Однако от матросов я не один раз слышал про диавол-девку, которая прикрывала в бою спину Блада даже от наших матросов. Кстати, среди команды не нашлось смельчака познакомиться с Младой поближе, прижав ее к своей груди или завалив на спину. После того как в Маске, буквально в первый день нашего знакомства с корсарами Гонсало Руиса, девчонка не задумываясь отхватило ножом ухо одному из его парней, наши решили, что дураков среди них нет. А ведь мужик всего лишь легонько прижал ее к стене, с целью проверить за пазухой, действительно ли она девица, или может паренек безусый. Инцидент решился на уровне командиров, ну а Младу с тех пор обходили стороной.

Леди Эйприл, как бы мне этого не хотелось, старательно меня избегала. Уж не знаю, какая на то была причина, но увидев меня, она только чуть наклоняла голову и тут же скрывалась в своей каюте. От такого непонятного поведения ирландской девушки, ко всем неудобствам длительного морского перехода добавлялись еще и внутренние страдания. Мне невыносимо больно было сознавать, что для объекта моих устремлений, сам я не представляю никакого интереса. А ведь как все хорошо начиналось, когда мы забрали Эйприл из замка князя в Градомире. Она была так благодарна полковнику и мне, что мы решили сами доставить ее домой и с удовольствием принимала мои знаки внимания. Но ее приветливость вскоре сменилась на сухость ответов и стремление уединиться в каюте, несмотря на отличную погоду и мое радушие. Пытаясь узнать, какая муха укусила принцессу, я обратился с вопросом к ее compañera de cuatro, [2] однако попытка не увенчались успехом. Млада посмотрела на меня глазами дикой кошки и предложила, куда-то сходить. Мои познания в русском языке не позволили уточнить направление похода, а девчонка только усмехнулась на просьбу указать точнее маршрут и конечную цель.

[2] Соседка по комнате (исп.)

В Дублине леди Эйприл все-таки позволила ее сопроводить к родственникам, и то, только потому, что меня в качестве сопровождающего отрядил полковник. Однако, мое радостное настроение слегка подпортил наш квартирмейстер. Оказывается коронель поручил ему неотступно находиться рядом со мной, дабы избежать проблем с местным населением. К тому же нас сопровождало пять матросов из абордажной команды в качестве личной охраны моей драгоценной персоны, как выразился полковник. Экипажи, которые нанял Михаил, быстро домчали всю нашу компанию в поместье дублинских баронов О´Рейли. Обитатели загородного дома встретили наш приезд настороженно, но когда из кареты выскочила, как лучик яркого рыжего солнца Эйприл, лица дворовых людей разгладились. Было видно, что девушку здесь любят и рады ей от души.

Передав ценный «груз» из рук в руки Петеру О´Рейли и его очаровательной супруге Бреде, мы хотели распрощаться и выдвигаться на корабль. Однако супруги и их сыновья категорически воспротивились нашему отъезду. Петера и Бреду интересовало все, что связано со спасением их любимой племянницы, поэтому мы с Михаилом остались в поместье до вечера. Сначала был обед и расспросы, потом общение продолжилось на лугу перед усадьбой, где хозяева поставили большой стол, накрытый как на Рождество Христово. В замок Филипа О´Рейли недалеко от Кавана — столицы королевства Брейфне был отправлен гонец с радостной вестью и подробным описанием нашего корабля с местом швартовки. На тот случай, если Филип или его люди захотят встретиться с полковником.

А потом пришло время прощаться с хлебосольными хозяевами и отправляться на корабль. Вяземский с абордажниками быстро раскланялись с супругами и загрузились в экипаж, поданный кучером барона, а я все тянул время и надеялся поговорить с леди Эйприл. И судьба не обошла меня своей милостью. Барон с баронессой вышли за ворота, чтобы лично засвидетельствовать почтение уезжающему Михаилу, оставив нас девушкой наедине. Эйприл молча отошла к колонне на краю террасы и задумчиво смотрела вдаль. Сквозь ее рыжие кудряшки волос пробивался луч заходящего солнца. Чуть проступающие на переносице и щечках веснушки, засияли под этими лучами золотистыми искорками. У меня в душе теплой волной разливалась нежность к девушке. Боясь разрушить очарование момента, я молча любовался ее нежным профилем, и когда Эйприл обернулась, посмотрев мне в глаза, растерялся и не знал, что сказать.

— Сир, я благодарна за все, что вы для меня сделали, — девушка заговорила первой. — Лично вы Хуан и ваш полковник Блад. Передайте ему, пожалуйста, что он настоящий джентльмен и заслуживает гораздо большего, чем возглавлять пиратский корабль. Я расскажу о нем своему отцу и королю The Kingdom of East Breifne [3] все, что знаю сама и что слышала от других людей. Надеюсь, что он заслуживает награды от признательного лорда Филипа О´Рейли и его брата. А вас Хуан, я всегда буду ждать, несмотря на всю вашу несообразительность. Удачи вам! — она резко развернулась и с гордо поднятой головой, не глядя на меня, продефилировала к двери, но взявшись за ручку, замешкалась и бросила быстрый взгляд в мою сторону.

[3[ Королевство Восточное Брейфне (англ.)

— Леди Эйприл! Постойте! — ошеломленный ее словами, я не знал, что мне делать, но все-таки бросился к ней, пытаясь остановить в дверях и одновременно боясь оказаться грубым по отношению к леди королевских кровей, — Не уходите! Умоляю!

— Извините сир, но я вас покидаю. Не преследуйте меня сейчас, пожалуйста, — девушка предостерегающе подняла руку, — в экипаже ваши товарищи, не заставляйте их ждать, — она махнула мне рукой и скрылась в дверях.

«О Мадонна! Как же я был глуп все это время! Как мог подумать, что леди Эйприл — высокомерная особа, которая избегает меня только из-за неравенства в происхождение. Когда теперь я смогу снова попасть на Изумрудный остров и увидеть эту девушку?». С такими мыслями я вернулся к Вяземскому, и мы отправились в обратный путь к нашей «Красавице», ожидающей в порту Дублина.

Глава 7

Ирландия. Виконт Лайлин. Замок Белланакарджи.

Хуан де Моуро:

— Мой Коронель, ты видишь перед собой непроходимого тупицу, каких еще свет не видел! — мои слова вызвали легкую улыбку на лице полковника, — да, я заслуживаю не только снисходительной улыбки. Меня четвертовать мало за мою тупость. Самая лучшая в мире девушка ждала от меня признания долгие четыре месяца, а я ходил кругами, боясь к ней подступиться. Ну ни придурок ли?

— Ну не все так плохо как тебе кажется, мой друг, — коронель хлопнул меня по плечу, — коли ты уже знаешь, что девушка к тебе неравнодушна, значит не все пропало. Откуда-то ты же это узнал. А судя по твоим отчаянным стенаниям, она сама тебе об этом и сказала. Ну скажи, что это так?

— Да, полковник, она сама, — и я рассказал Бладу все, что произошло в поместье дублинских О’Рейли, не забыв передать слова Эйприл о нем самом.

— Хорошо, Хуан. Благодарю за информацию, — полковник кивнул, усмехнувшись, — думаю, что нам стоит пообщаться с братом короля. Как ты считаешь?

— Не знаю, — слегка растерявшись, ответил я, — я не думал на эту тему.

— Ладно, не будем торопить события, — Блад кивнул мне и улыбнувшись, добавил, — а насчет непроходимого тупицы, это ты погорячился. Как ты думаешь, стал бы я держать старпомом какого-нибудь дегенерата?

— Полагаю, что нет, мой Коронель, — мне самому уже стало неудобно за несдержанность, — давайте забудем все, что я тут наговорил. Это все эмоции.

— Вот именно. Эмоции. Мужчина должен руководствоваться логикой, а не эмоциями. Подготовь список такелажа и другого оборудования, требующего ремонта, — резко сменил тему полковник, — есть одна мысль. Думаю, что мы ее реализуем. Ты говоришь, курьера они в Каван отправили?

— Да, мой Коронель! — это я видел своими глазами, — точнее, в замок Белланакарджи. Он недалеко от Кавана, по-моему, в девяти милях.

По договоренности с мэром Дублина, «Русская красавица» была переведена в Портмарнок и там встала на ремонт. Каким образом коронель смог добиться расположения Уильяма Смита, о чопорности и снобизме которого в столице Ирландии ходили легенды, история умалчивает. Об этом Блад не рассказывал даже мне. Но то, что глава Дублинского городского совета благоволил нашему полковнику, было понятно по отношению местных торговцев и корабелов. Все наши заявки исполнялись в первую очередь, все дефицитные товары доставались, как выразился полковник: «из-под прилавка». Почему именно оттуда, он не объяснил, но в конце концов, я понял, что это просто образное выражение. На самом деле, эти товары у торговцев были на складах, а не лежали под прилавком. Коронель часто говорил такие фразы, которые поначалу ставили меня в тупик. Даже несмотря на то, что за четыре месяца каждодневного общения с Бладом, я довольно сносно мог разговаривать на русском. Ну как бы вы смогли перевести такое выражение: «Не так страшен черт, как его малюют», или вот такое: «Цыплят по осени считают». Во втором случае, я вообще сначала подумал, что он сказал: «Цыплят по восемь считают». Представьте себе, что у меня было в голове. Этакие цыплята-пехотинцы, которые дружно маршируют в шеренги по восемь штук. Представили? Вот так-то!

Закончив ремонт такелажа и артиллерии, укрепив борта и надстройки, а также сделав некоторую перепланировку по части кают, мы приступили к очистке корпуса от ракушек и прочей нечисти, которая сильно замедляет скорость любого корабля. Для меня это было первое такое серьезное испытание. Раньше мне не приходилось видеть как огромный корабль заваливают на бок и вручную соскребают с него все, что наросло за месяцы плаваний. Да, с доком у нас не получилось, несмотря на личные контакты полковника в мэрии Дублина, поэтому пришлось все делать пиратским способом — кренгованием. Если вы не в курсе, расскажу немного подробнее.

Мы подвели свою «Красавицу» на отмель рядом с Портмарнок, там, где тянется Бархатная коса с мелким, шелковистым песком. Выставили каракку правым бортом к берегу и дождались отлива. Предварительно марсовые закрепили на мачтах фалы, за которые судно удерживали при отливе и каракка послушно улеглась на борт. Дождавшись ухода воды, матросы дружно накинулись на левый борт со скребками и другими подручными средствами. Команда старалась не за страх, а за совесть. Двое суток понадобилось, чтобы борт был идеально выскоблен. Судовой плотник заменил «уставшие» доски обшивки, отремонтировали все «отметины», оставшиеся от вражеских ядер и борт выкрасили свинцовым суриком. Таким же образом, развернув «Красавицу» во время очередного прилива, очистили и отремонтировали правый борт.

К исходу пятых суток нашего пребывания в окрестностях Дублина, ремонт Belleza rusa благополучно завершился, и мы были готовы покинуть гостеприимный Изумрудный остров. Однако, судьба распорядилась иначе. Вечером на причале, где мы пришвартовались, появились гости: подкатил экипаж, по виду которого, сразу стало понятно, что приехали важные гости. Ну, во-первых, потому что карета была не наемная. Я хотя не из знатного и богатого рода, но в таких вещах понимание имею. На двери экипажа красовался дворянский герб, который мне, о чем-то напомнил, хотя раньше его не доводилось видеть. На ярко-зеленом щите были изображены два золотых льва, держащих в передних лапах ладонь человека, с запястья которой капает кровь. Сверху над щитом, на золотой короне был изображен дуб, перевитый змеей. Какое-то внутреннее чувство мне напомнило, что именно такой рисунок мне описывала леди Эйприл, говоря о родовом гербе клана О’Рейли

Спрыгнувший с облучка лакей, открыл двери кареты и склонился в поклоне. По бокам двери стали два дюжих молодца, вооруженных холодным оружием. Из кареты вышел высокий и статный мужчина лет сорока пяти на вид. Его взгляд остановился на мостике «Красавицы», где в это время находились мы с Мигелем — юнгой, приемным сыном и оруженосцем коронеля. Незнакомец махнул рукой, привлекая наше внимание и что-то спросил на английском языке. Из его слов я только понял, что он хочет видеть полковника, так как имя «Блад» было слышно отчетливо. Собрав свою волю в кулак, я мобилизовал остатки мужества, а если быть точнее — знаний английского языка и попросил визитера подождать пару минут, отправив Мигеля за полковником.

— Hablas español? [1] — услышав мои слова, обращенные к юноше, неожиданно задал вопрос незнакомец.

[1] Ты говоришь по испански? (исп.)

— Да, сеньор, я из Галисии, — с облегчением заговорил я на родном языке, — вы хотите видеть коронеля Блада, я правильно понял?

— Да. А ты, случайно, не его старший помощник Хуан де Моуро? — такого вопроса я точно не ожидал от гостя, — тебя я тоже хотел бы видеть в обществе полковника. Не желаешь ли пригласить меня на корабль?

— С кем имею честь разговаривать? — поинтересовался я, скорее для проформы, ведь о том, что передо мной стоит отец леди Эйприл — лорд Филип О’Рейли, моя интуиция вопила так, что ее наверняка слышали не только вахтенные матросы, но и мой высокородный собеседник.

— Вот именно. Имеешь честь, — даже в вечернем сумраке было заметно, что говоривший усмехается, — ты имеешь честь разговаривать с Филипом МакХью МакШейном О’Рейли, лордом Брейфне О’Рейли.

От дальнейшего общения с лордом Брейфне О’Рейли тет-а-тет, меня избавил полковник, который сразу «взял быка за рога». Но это он бы так выразился, в моей интерпретации все выглядело гораздо прозаичнее. Блад спустился к трапу, представился нашему гостю и они, в сопровождении двух, частично закованных в железо охранников с двуручными топорами, поднялись на борт и проследовали в каюту коронеля. Меня тоже удостоили чести присутствовать при разговоре таких серьезных собеседников. Оказывается лорд приехал, чтобы лично засвидетельствовать нам свое уважение и поблагодарить за спасение дочери. Кроме своего персонального расположения, благородный дворянин передал искреннюю признательность всей семьи, жены и сыновей, и что еще немаловажно, благодарность короля Восточного Брейфне

Причем его благодарность выражалась не только в словесных излияниях типа: вы отличные ребята, я вами восхищаюсь. Нет, Филип О’Рейли сразу перешел к сути, он достал красивые бумаги с перевязями и сургучными печатями, в которых черным по белому было написано, что король предлагает Бладу, ни много ни мало, поместье в Восточном Брейфне и титул виконта. Лорд О’Рейли, передавая письмо, уточнил, не обижает ли Блада такое предложение, учитывая его звание полковника.

— Я сам закончил службу в армии в чине полковника, — при этом заявил наш гость, — поэтому точно знаю, о чем спрашиваю.

— Милорд, королевская милость меня не обидела бы, даже если это была просто благодарность, — полковник учтиво склонил голову, — титул в Ирландии и титул в России — это две большие разницы, как говорят в Одессе. Поэтому русские звания и титулы не имеют никакого отношения к королевскому дару и я его с удовольствием приму. Поместье мне не помешает, да и титул, уж точно лишним не будет. Хотелось бы только знать, каким образом можно вступить в право владения и тем, и другим.

— В вашем случае возможны два варианта, — тут же разъяснил Филип О’Рейли, — либо вас вызывают в Палату лордов, либо получаете письмо-патент, закрепляющий ваши права. Я полагаю, что второй вариант вам будет предпочтительнее. Но это мое мнение, выбирать конечно вам, уважаемый полковник. А вступить в право владения поместьем, конечно лучше лично. До вашего поместья из Дублина пять-шесть часов езды в хорошем экипаже. Лайлин — родовое гнездо виконтов Лайлин находится в пятнадцати минутах езды от моего замка.

— Милорд, вы говорите о родовом замке каких-то виконтов, — с недоумением переспросил Блад, — а какое отношение к ним имеет мой титул?

— Лайлин потеряли свой титул, утратили на него право, — неожиданно жестко отреагировал наш гость, — О’Рейли не прощают предательства. Король, своим решением, воссоздал титул, но уже для вас Блад. Необходимо только ваши полные данные для Letters patent. [2]

[2] Письмо-патент (англ.)

— Милорд, если вам не трудно, объясните этот момент в деталях, если вас не затруднит, — полковника, похоже заинтересовали подробности вступления в права владения королевским подарком, — к тому же, мне бы не хотелось проблем с родственниками и дворовыми людьми виконта, лишенного титула.

— Послушайте, Блад, мы в Ирландии не настолько чопорны, как англичане, поэтому можем обойтись без вот этих «милордов» и прочей аристократической чепухи, — предложил Филип О’Рейли, — к тому же мы с вами в одном звании. Он рассмеялся и протянул Бладу руку для рукопожатия, — вы не против?

Конечно полковник не стал возражать и разговор сразу стал оживленнее. Мы узнали, что наш собеседник носит титул герцога, то есть, по значимости в иерархии рангов, второй после короля. Он рассказал, что его замок Белланакарджи стоит на скалистом острове в русле реки Аннали, что жену его герцогиню О’Рейли зовут Роуз, что у Эйприл есть еще два брата и сестра. А когда заканчивалась третья бутылка отличного португальского вина из припасов полковника, то выяснилось, что у Филипа есть и внебрачный сын, по имени Шон. Оказалось, наш собеседник был еще тем любителем женского пола. Но в порядочности ему не откажешь, даже будучи изрядно подшофе, Филип ни словом не обмолвился о матери Шона. Что такое «подшофе», я тоже, кстати, узнал от коронеля. Так русские обозначают некоторую степень опьянения. Я допытался даже, почему. Термин «подшофе» у русских произошел от французского chauffe, буквально — «нагретый, подогретый алкоголем». Вот в такие тонкости русского языка изредка посвящал меня мой старший товарищ. Но я, прошу прощения, слегка ушел в сторону от темы разговора во время нашего спонтанного ужина с Филипом О’Рейли.

Герцог посвятил Блада во все тонкости хождения официальных документов от короля, так кстати, оказавшегося его младшим братом, в Палату лордов и обратно. Оказалось, что в Восточном Брейфне такие вопросы можно решить за один день. В отличие от Лондона, где вступление в титул может растянуться на долгие месяцы. К тому же наш гость предложил ускорить эту процедуру, воспользовавшись его экипажем, чтобы попасть на аудиенцию к королю. Естественно, сначала посетив его родовой замок и оказав честь семье О’Рейли принимать у себя спасителей их дочери.

Видимо под действием винных паров, мы с коронелем, ни на мгновение не задумавшись, приняли приглашение герцога и начали активно собираться в дорогу, попутно выясняя у гостя все предпочтения его супруги и близких, чтобы никого не оставить без подарка. Сборы прекратились сами собой, когда наш гость начал кивать носом в тарелку и перестал своими ответами удовлетворять наше любопытство. Тогда наши разгоряченные умы слегка снизили активность поисков презентов и приняли единственно верное решение. Всем спать! Милостиво разрешив «почетному караулу» у храпящего тела герцога, поочередно отдыхать, и выставив пару своих вахтенных, мы с полковником разместились на гамаках в его каюте. Дабы, проснувшийся утром гость, не оказался в «гордом одиночестве» и не наделал с перепугу глупостей.

Наутро Михаил Вяземский получил от полковника достаточно подробные инструкции, как действовать в наше отсутствие и приступил к обязанностям исполняющего обязанности капитана «Русской красавицы». А мы, наскоро приведя себя в порядок после полуночных посиделок, загрузили свои тела в экипаж герцога О’Рейли и выехали в его замок. В дороге нам предстояло провести весь день и то, если не помешают какие-либо непредвиденные трудности. Местность за пределами Дублина, в большей степени равнины, болота, да леса с перелесками, но дороги здесь оставляли желать лучшего. Хорошо еще, как сказал герцог, что за тридцать лет после принятия Закона о дорогах, многое поменялось. Когда он был мальчишкой, никаких дорог и в помине не было. Повозки старались не использовать для передвижения, так как даже лошади одиночки утопали в болотах и речных бродах. Филип О’Рейли поделился воспоминаниями о том, как будучи подростком, с отцом и двумя слугами путешествовал из родового замка в Каван. Буквально через пару километров они заблудились и вынуждены были спешиться, чтобы переводить лошадей через топи по жидким гатям из жердей. Одиннадцать километров, разделяющих Белланакарджи и столицу провинции, им пришлось преодолевать практически полный день с раннего утра и до захода солнца.

Мы же ехали довольно комфортно, в конном экипаже с крышей над головой, по приличной грунтовой дороге. Правда, длился наш комфорт недолго, через два часа пошел дождь и то, что казалось мне вполне сносным покрытием, превратилось в глиняную жижу. Копыта лошадей разъезжались в стороны, колеса утопали по саму ступицу, а двое галлогласов [3] частенько были вынуждены оставлять свои двуручные топоры и спрыгивать в грязь, чтобы помогать лошадям вытаскивать карету. Не скажу, что мы с полковником и герцогом оставались в стороне, когда сил двух бойцов и кучера не хватало. В итоге, когда экипаж подъезжал к подвесному мосту через протоку Аннали, все пассажиры экипажа выглядели примерно одинаково: насквозь мокрыми от проливного дождя и уделанными с головы до пят липкой рыжей глиной.

[3] Профессиональные воины-наемники, происхождением из гэльских кланов. В Ирландии считались иностранцами.

В замке нас явно ждали, над крепостными воротами горели факелы, а на башне суетились люди, выглядывая карету в полутьме. Через пару минут мост, жутковато скрепя цепями начал медленно опускаться, вселяя уверенность, что впереди нас ждет, как минимум, тепло очага и горячий ужин, а может быть даже теплая ванна и сухая одежда. Моим надеждам было суждено сбыться в полном объеме. Встречавшая нас леди Роуз О’Рейли была настоящей хозяйкой величественного замка, возвышавшегося неприступной крепостью над скалистыми берегами острова. После краткого приветствия, нас затолкали в комнату, посередине которой возвышались две огромные деревянные бадьи с теплой водой. Здесь нас с коронелем ждал несколько неожиданный, но довольно-таки приятный сюрприз, а именно — пара миловидных девушек-мыльщиц. Надо сказать, что у нас в галисийском родовом поместье процесс мытья грешного тела выглядел проще, мы всегда обходились собственными силами.

Девушки, видимо привычные к помывке своих господ, немного стеснялись незнакомых мужчин, но работу выполняли добросовестно. А нам с полковником, ничего не оставалось делать, как беспрекословно подчиниться обстоятельствам и принять их помощь. Конечно, мое мужское естество активно противилось не совсем привычному для меня процессу, когда ласковые руки девушки намыливали самые сокровенные места. Тем более, что долгий период воздержания во время плавания заставлял это самое естество энергично бунтовать, так что мне приходилось погружаться в пенную воду по самые уши. Спасибо Мадонне, что в комнату раз за разом забегал водонос с ведрами полными холодной воды, а то я даже не знаю, хватило бы у меня терпения не согрешить в такой ситуации. Тем более, что рука девушки, как будто ненароком задерживалась у меня в паху, поглаживая мой орудийный ствол, рвавшийся наружу из-под воды. Не знаю, как обстояли дела с помывкой у полковника, так как сидел в кадке спиной к нему, только слышал его постоянные перешептывания со второй мыльщицей.

К сожалению, или наоборот к счастью, помывочная пытка завершилась и девушки, откланявшись убежали, а нам принесли сухую и чистую одежду из тех комплектов, что мы взяли с собой в путешествие. Да, представьте себе, несмотря на наше не совсем свежее состояние с утра, мы не забыли собраться в дорогу и складывали не только приготовленные подарки, но и сменную одежду для себя любимых. Честно сказать, посоветовал нам это наш квартирмейстер Михаил. Он указал пальцем на небо и категорически изрек, что в ближайшие пару часов ожидается дождь. Не знаю, откуда у него такие познания в метеорологии, но прогноз сбылся даже немного раньше. И мы с полковником были от души благодарны Вяземскому, когда облачались в сухие и теплые одежды.

А потом, я наконец-то увидел леди Эйприл, которая присутствовала на ужине, данном в нашу честь. Приятно, черт возьми, сознавать, что в родовом замке герцогов О’Рейли тебя чествуют как равного и в твою честь организуют торжественный ужин. Ну, понятно, что не только в мою, да и в первую очередь, конечно в честь полковника Блада, но и я не на последнем месте был в сражении «Сан Габриэля» с берберийскими пиратами. За те дни, что мы не виделись, девушка еще похорошела и расцвела. Вот что делает с человеком возвращение в родные стены, в привычные с детства условия — к маме под бочок. При том, что на «Красавице» леди Эйприл ни в чем не знала отказа. В ее распоряжении была целая каюта с нормальной кроватью, а не каким-нибудь гамаком. Полковник не ущемлял девушек ни в чем, питались они лучшими блюдами судового кока, вода для них всегда кипятилась на камбузе, чтобы не напились той прогорклой, что бултыхалась в бочонках после трех месяцев плавания. Удобства, в отличие от матросов, у девушек были в каюте, да и помыться они могли каждый день. Но вот она вернулась домой и через неделю — совсем другой человек. А может я просто соскучился по этой милой рыжей прелестнице, которая в момент прощания подарила мне надежду и вернула веру в себя как в покорителя женских сердец.

Раскланявшись с присутствующими, мы расселись по своим местам, указанным нам герцогом и приступили к ужину. Как хорошо, что в ирландских семьях нравы проще чопорных английских. Уже через пятнадцать минут мы перезнакомились со всеми, сидящими за столом и дегустация кулинарных изысков стала чередоваться с ответами на многочисленные вопросы. Когда мы ехали в гости, то понимали, что вопросы будут и даже осознавали, что их может быть много. Но такого шквала, который обрушился на нас во время ужина, мы просто не ожидали. Нашей выдержки хватило только на первый час ужина, потом мы дружно взмолились о милости к простым и даже грубоватым морякам, которые не готовились в ораторы или риторы.

Милость была нам оказана, но вопросы, по ходу трапезы все равно возникали и отвечать на них пришлось еще пару часов. Ну может быть немного реже, чем в начале ужина. Но и у нас были свои интересы, поэтому на наши вопросы пришлось отвечать милорду. Меня очень интересовали его познания в испанском языке, а полковника — армейское прошлое герцога. Эти моменты, конечно, можно было выяснить еще во время первого совместного ужина на корабле. Но так уж получилось, что мы сначала сильно налегли на vinho do Porto, [4] а потом нас уже больше интересовали вопросы взаимного уважения наших собственных личностей. Так что эту информацию мы получили уже в замке Белланакарджи.

[4] Вино из Порту (португ.)

Оказалось, что Филип О’Рейли в молодости успел послужить в армии, причем не в ирландской, а в испанской, там он и научился довольно сносно общаться на языке работодателей. А вот чин полковника он получил значительно позже, когда бригада из тысячи двухсот человек под его руководством выступила в защиту Конфедерации и захватила все графство Каван. Вообще, герцог оказался очень интересным человеком с богатым прошлым и, не менее насыщенным приключениями настоящим. За последние несколько лет он успел побывать членом парламента, откуда был исключен за участие в восстании. Конфедераты назначили герцога лордом-президентом Ольстера, что, кстати, не спасло его от тюрьмы в Килкенни по обвинению в государственной измене. Год назад Филип участвовал в победоносной экспедиции конфедератов в Шотландии и громил парламентариев в самой Ирландии. А сейчас, вернувшись домой в период короткого затишья, его войска отдыхают и восстанавливают силы, чтобы продолжить освободительную борьбу с английскими и шотландскими протестантами.

Слушая громогласные откровения герцога О’Рейли, и отвечая на многочисленные вопросы его родственников, я невольно любовался леди Эйприл, которая расположилась за столом наискосок от меня. Девушка сидела потупив взор и крайне редко поднимала глаза, но каждый раз взгляд ее зеленых, окаймленных густыми черными ресницами, глаз был направлен только на меня. Мне этот внимательный и доброжелательный взгляд придавал уверенности и красноречивости. Однако, сама Эйприл не задала нам с полковником ни одного вопроса. А, впрочем, для чего ей было интересоваться событиями, которым она была свидетелем и даже непосредственным участником.

Вечер вопросов и ответов близился к своему логическому завершению, миледи откланялась и позвала из-за стола дочь. Эйприл бросила на меня мимолетный взгляд из-под опущенных ресниц, кивнула всем на прощанье и последовала за матерью. На выходе она обернулась и едва уловимым наклоном головы, попрощалась со мной. Я не отводил глаз от ее грациозных движений и в последний момент понял, что девушка, выходя из зала, обронила свой маленький белый платочек возле огромной кадки с фикусом, стоявшей у самой двери.

Глава 8

Ирландия. Любовь и война.

Хуан де Моуро:

Выходя из зала после окончания ужина, я намеренно замешкался и вышел последним. Мой, слегка неуклюжий маневр позволил незаметно для других поднять платочек, оброненный леди Эйприл. Скомкав, нежную ткань в руке, я вышел следом за полковником и направился в комнату, которую мне приготовили в качестве спальни. Прикрыв за собой двери, в нетерпении развернул свою находку и обнаружил, что на ткани видны линии какого-то рисунка, неуловимо напоминающего червяка с лапками и большой головой. Покрутив рисунок в разные стороны, я пришел к выводу, что совсем не разбираюсь в наскальной живописи. Хотя и видел такую, лазая подростком по скалам в окрестностях Понтеведра. [1]

[1] Город и муниципалитет в Галисии. Испания. В пригороде Кампо-Ламейра имеется множество наскальных рисунков — петроглифов.

Промучившись с рисунком минул пятнадцать, я уже было собрался побеспокоить полковника, надеясь, что он мне поможет разгадать тайну послания, но выйдя в коридор, неожиданно для себя решил задачу. Все оказалось банально просто: червяк — это коридор, лапки — комнаты, а голова с крестиком посередине — внутренний дворик замка, в котором стоит беседка. А разглядев еще один крестик на маленькой лапке, возле которой я стоял, судя по чертежу, я понял основную суть послания: мне надо выйти из своей лапки-комнаты и идти к беседке, где меня ждет еще один крестик, то есть леди Эйприл. Ну, я так самонадеянно предположил. И оказался прав.

Девушка стояла за колонной, скрытая плющом, увивающимся вокруг всей беседки до самой ее крыши. В ночном небе, среди рваных облаков проглядывала мертвенно-бледная луна, появившаяся на небосклоне сразу, как только ветер разметал дождевые тучи. Лицо Эйприл было бледно в неровном свете то появляющейся, то исчезающей луны, но девушка была абсолютно спокойна, в отличие от меня. Бивший меня внутренний мандраж, был настолько ощутимым, что казалось, наблюдатель со стороны увидел бы как дрожат мои руки, подергивается лицо и подгибаются колени. «Да, что же такое со мной творится? Перед боем с оравой, озверевших от крови берберов нет такого тремора. А сейчас, когда меня пригласила на свидание самая очаровательная девушка Ирландии, трясет как в лихоманке. Соберись Хуан, не будь тряпкой!» — уговаривая себя таким образом, я приблизился к беседке и поднялся на одну ступеньку, не решаясь сделать последний шаг.

— Ну, что же вы Хуан, — раздался тихий, мелодичный голосок моей восхитительной визави, — на корабле вы гораздо смелее, — нежной улыбкой поощряя меня, проговорила Эйприл.

— Леди, прошу меня извинить. Волнуюсь, — выпалил я, не скрывая своего состояния, — это так неожиданно для меня, — добавил, поднимаясь в беседку.

— Хуан… Можно я так буду вас называть? — снова улыбнувшись своей очаровательной улыбкой, спросила девушка.

— Конечно, сеньора. Прошу прошения… леди, — я сконфузился еще больше и начал сбиваться на испанский, — вы можете меня называть как вам будет угодно, леди Эйприл.

— Эйприл. Для вас, просто Эйприл. Согласны, Хуан? — порозовевшие щеки девушки выдавали ее волнение, — ведь так удобнее?

— Эйприл. — я повторил имя, как будто попробовал его на вкус, так уж мне понравилось предложение моей милой собеседницы, — конечно, Эйприл!

— Хуан, вы извините, девушке не пристало первой заводить такой разговор. — Она понизила голос и продолжила, — но похоже, что вы не совсем равнодушны ко мне и простите такое нахальство. Тем более, что я из гэльского рода, а мы гэлы — решительные люди.

— Эйприл! Да, ради Бога! Что вы такое говорите? — меня прорвало, и я довольно не вежливо перебил девушку. — Как вы могли хоть на минутку подумать, что я к вам равнодушен? Я обожаю вас с первой минуты, как увидел в каюте полковника Блада. Для мня вы стали смыслом жизни. Я готов видеть и слышать вас каждую минуту. Но вы так отдалились на корабле. Вы все время проводили в своей каюте и выходили только на пару минут и то в сопровождении Млады. Мой мир рухнул. Я думал, что противен вам, и вы не желаете меня видеть. Я рвался в бой только с одной целью — забыться и отвлечься. Мне смерть была не страшна, потому что вы не хотели меня видеть…

— Хуан, милый, как вы могли подумать такое — Эйприл вскинула на меня глаза полные немого укора, — вы всегда были в окружении других людей, на меня почти не смотрели. Что я должна была подумать?

— Ну… э-э-э… — я не знал, что ответить и растерял всю свою решимость. Но в голове настойчиво стучалась мысль, как муха, попавшая в кувшин: «Она меня назвала «милый», она меня назвала «милый», ла-ла-ла, ла-ла-ла!» — Эйприл, я не знаю, как вам объяснить свое поведение. Возьмите мой кинжал и отрубите голову виновнику ваших страданий.

— Ну, что вы Хуан! Разве так можно? Вы смеетесь надо мной, — тряхнув рыжими кудрями, прошептала девушка и зябко поведя плечами, обняла себя за плечи, — становится прохладно…

— Возьмите мой камзол, — я начал расстегивать пуговицы, но тут же в голову пришла другая мысль, — позвольте вас обнять, так станет теплей. — Глядя в глаза девушки, обнял ее за плечи и прижал к своей груди, — так лучше?

— Да, — уткнувшись в мой расстегнутый на груди камзол, прошептала Эйприл, — так спокойно и уютно. Она замолчала, своим дыханием согревая мое сердце.

Мы надолго замолчали, а в моей груди разливалось тепло и нежность к этой девушке, неожиданно оказавшейся такой близкой и родной. В душе наступило успокоение, пришло осознание, что в мире нет ничего такого, чтобы сейчас смогло нам помешать. А еще, что мне никого и ничего не нужно, только чтобы Эйприл всегда была со мною рядом. И эта мысль, засевшая как заноза, не давала покоя, потому что я хорошо понимал, что завтра мне надо будет снова в дорогу. И еще через несколько дней наш корабль отправится далеко-далеко от Ирландии, в неспокойные воды Атлантики. Ведь тот образ жизни, в который меня «окунул» коронель Блад, был единственным, дающим возможность сколотить хоть какое-то состояние. А для того, чтобы самая лучшая в мире девушка могла стать моей женой, мне надо было очень и очень постараться. Герцог вряд ли отдаст свою младшую дочь за безродного бродягу без песо за душой.

— Хуан, милый мой Хуан, — разорвал тишину нежный голосок Эйприл, — я хочу уехать с тобой. Хочу быть всегда рядом, не расставаясь ни на минуту. Мне больно покидать родных, ведь я их только обрела после долгой разлуки, когда каждый день начинала с молитвы, прося Господа вернуть меня в отчий дом. Но я боюсь потерять тебя. Ты снова уйдешь в море со своим русским приятелем, который слишком силен и могуч для обычного человека. Я его иногда боюсь, иногда им восхищаюсь, но в нем слишком много магии и чародейства. Будь он женщиной, его бы сожгли на костре как ведьму.

— Эйприл, у Блада дар от Nuestra Señora. [2] Как это по-английски: Our Lady, по-моему, [3] — я попытался объяснить, что полковник — отличный человек, ведь он мне стал намного ближе за месяцы плавания. Коронель не скрывал о себе ничего, — это враги называют его «Огненным диаволом». А наши все знают, что Блад своим даром распоряжается только на пользу добропорядочным христианам. Ну, если только это не касается португальцев. Но там отдельная история: полковник объявил им войну после того, как «Сан Габриэль» вероломно напал на русские города в Белогорье. К сожалению, я сам был на этом корабле и точно знаю, что русские нам ничего плохого не сделали. Гонсало Нунеш очень рассчитывал поправить свои дела, ограбив их деревни и города. Да, что я тебе рассказываю, ты ведь сама хорошо знаешь, кто такой Нунеш, и на что он готов ради денег.

[2] Одно из испанских названий Богородицы.

[3] Одно из английских названий Божией Матери

— Хуан, я только повторяю, что слышала от других людей. Ну и сама тоже видела, как горят те, кто не хотел ему подчиниться, — девушка крепче прижалась ко мне, — я ему бесконечно благодарна за свое спасение. Прекрасно понимаю, что не встретилась бы с отцом и матерью, если бы не он. Но, все равно, я его боюсь. Он же русский и к тому же колдун. Не спорь, пожалуйста, — она прижала ладошку к моим губам, — да, я знаю, что он образованный, говорит на трех языках, знает очень много всякого такого необычного. А вот скажи, откуда у него такая нечеловеческая сила? Разве может обычный человек сломать железный якорь?

— Ну… — я задумался. Действительно был такой случай в порту Касабланка, где «Красавица» стояла почти неделю, пополняя припасы. Мы с полковником и Михаилом возвращались из города и уже зашли на причал, где была пришвартована Belleza rusa, как компания бастайшей [4] преградила нам дорогу. Был поздний вечер, они уже закончили свою работу и похоже, успели накачаться под самое горло дешевым местным вином. На каждого из нас пришлось по три-четыре противника. Конечно, мы были вооружены кинжалами и пистолетами, но забияки были местными и при завязавшейся драке, наверняка бы получили поддержку от других портовых рабочих. Я не знаю, что они добивались, но вряд ли жаждали угостить нас бокалом игристого вина. Полковник, не дожидаясь развития событий, ухватил, приготовленный к погрузке якорь, весом примерно в четыре арробы [5] и, раскрутив над головой, как обычную палку, со всего размаха опустил на брусчатку перед хулиганами. Якорь не выдержал такого небрежного обращения и разломился на три неравные части. Обломками сбило с ног двоих наших противников, а остальным оказалось достаточно, устроенной полковником демонстрации, чтобы их пятки засверкали, удаляясь быстро-быстро.

[4] Портовые грузчики в средневековой Испании.

[5] Мера веса в Испании и Португалии в Средние века. От 10 до 15 килограмм.

— Ой! Стража! — звонкий шепот Эйприл вывел меня из задумчивости, — вам надо уходить! — она отпрянула и подтолкнула меня к ступеням беседки, — в коридор Хуан! Там вас не заметят!

Скользнув в распахнутую дверь, я на цыпочках добежал до своей комнаты и спрятался за дверью. Прислушиваясь к шагам стражников, понял, что остался незамеченным, постоял еще минут пять и свалился в постель с твердым намерением поспать. Но сон задерживался отвратительно долго. В голове крутилась карусель воспоминаний. От последних мгновений, когда я держал в объятьях Эйприл, до нашей первой встречи. Осмысливал заново каждое слово сказанное девушкой при редких встречах на палубе «Русской красавицы», ее поведение, казавшееся мне полным отчуждением, чуть ли не презрением, понимая, каким недотепой был все это время.

Я последними словами винил себя за такую недалекость и полное отсутствие представления о женской натуре. А, собственно, откуда ко мне должно было прийти понимание женщины. Какой у меня был опыт общения с девушками моего круга? Никакого! Детство и отрочество прошли в окружение братьев и приятелей, никаких сестер, ни родных ни двоюродных и в помине не было. А потом переезд в Португалию, учеба на навигатора, где тоже кругом были одни юноши и молодые мужчины. Конечно, как и все другие ученики навигацкой школы, я пользовался услугами девиц в борделях. Мужское начало требовало свое. Но общение с доступными женщинами сводилось обычно к непродолжительному сексу и оплате удовольствия. Вот и весь жизненный опыт общения с дамами, который приобрел к своим двадцати годам. Затем — португальский военный корабль, где женщинами и не пахло. Долгое плавание и нападение на Новгород, закончившееся сокрушительным поражением. И, наконец, пленение шальным русским полковником, коренным образом поменявшим мою жизнь.

Перебирая в голове слова Эйприл, долго пытался найти ответ на ее желание уехать со мной из отчего дома. Первой мыслью, пришедшей в голову, была идея побега с любимой. Однако это было совсем не то, чего заслуживали родители девушки. Здраво мыслящий мозг, серьезно отравленный любовной горячкой, все-таки подавал признаки жизни. Происхождение, воспитание и характер не позволяли мне ответить черной неблагодарностью герцогу О’Рейли за его гостеприимство и все, что он сделал для нас с полковником. В то же время, мой социальный статус в обществе был далек от положения родителей Эйприл. Ну кто такой обнищавший идальго из Галисии, который, к тому же вынужден был уехать в Португалию, чтобы иметь возможность просто прокормить свою семью. Как можно поставить меня, отпрыска этого идальго, по сути своей уже инфансона, [6] рядом с дочерью герцога, состоявшего в близком родстве с королем Восточного Брейфне?

[6] Отпрыск испанского благородного семейства, не сумевший найти своего пути к благосостоянию.

Рассчитывать на благосклонность герцогов О’Рейли в моем сватовстве к их дочери, я не мог. Конечно, в некоторых жизненных вопросах, я просто «наивный чукотский мальчик», как выражался мой русский товарищ. До сих пор не понимаю, какой-такой «чукотский». Но в этом случае, не настолько наивен, чтобы не понимать — пробиться самостоятельно в высшее дворянское сословие у меня нет ни одного шанса из тысячи. На таком распутье я и уснул, не придя ни к какому конкретному решению.

Утро нас вырвало из постелей звуком басовитого охотничьего рога и набатом, возвещавшим, толи о пожаре, толи о наводнении. Из коридора слышался топот множества ног, выкрики на незнакомом мне ирландском, бряцание оружия и железа доспехов.

— Что случилось? — выглянув из своей спальни и лихорадочно пытаясь попасть в рукав камзола, я задал вопрос пробегающему мимо стражнику.

— Англичане, — прозвучал исчерпывающий ответ.

— Мой Коронель,вы спите? — стукнув в дверь соседней спальни, решил разбудить полковника, но ответом мне было молчание.

Тогда я вернулся в комнату, прихватил пистолет и абордажную саблю, полюбившуюся мне еще со службы на «Сан Габриэле» и выбежал во двор замка. Судя по направлению движения вооруженных жителей Белланакарджи, где-то должна быть лестница на стены замка. Так и оказалось, устремившись за одетым в кольчугу и шлем мужчиной, держащим в руках двуручный меч, я выбежал к ступеням, ведущим на надвратную башню.

— Милорд! — увидев герцога у бойницы, доложил о своем прибытии, — чем могу быть полезен?

— Хуан, становись здесь, — хозяин замка указал мне на место возле себя, — будешь заменять меня, пока заряженное оружие подносят. Он указал мне вниз, — видишь на той стороне конница? Это англичане, они уже обстреляли нашу стражу, скорее всего ждут подвоза артиллерии, чтобы расстрелять подъемное устройство моста, потом пойдут на штурм. Через реку-то им не перебраться, так что надежда только на мост.

— А где полковник? — я беспокоился, что не вижу коронеля, который должен быть где-то рядом, раз его нет в спальне.

— Да вон там, — герцог показал на верх соседней башни, — говорит там обзор лучше. Только там и расстояние больше, а у него даже не мушкет. Такой же пистолет как у тебя.

— Не переживайте милорд, — поспешил я успокоить герцога, — Блад и на таком расстоянии легко управится. Поверьте, я знаю, что говорю.

— Дьявол меня раздери! Поздно! Сейчас они начнут нас расстреливать, — выругался О’Рейли. На дороге, ведущей к замку, откуда мы сами прибыли вчера, появились конные упряжки, везущие артиллерийские орудия. — Готовься! — скомандовал герцог своим бойцам. Все вскинули мушкеты на амбразуры. — Целься! — стражники приложились к прикладам. Мне ничего не оставалось делать, как вскинуть свой пистолет и приготовиться поражать английских пехотинцев, так как до артиллерии было еще далеко.

— Огонь! — герцог выстрелил первым, за ним недружным залпом громыхнули мушкеты стражников.

— Далеко, не достали, — через некоторое время резюмировал наблюдатель. Но в это время над первой упряжкой вспучилось гигантская огненная вспышка. В стороны полетели щепки лафета, окровавленные куски мяса, разорванных взрывом лошадей и артиллеристов.

— Мадонна! — выдохнул герцог, — что это? — его слова заглушил следующий взрыв, который поднял на воздух целое орудие и как кегли расшвырял английских вояк, сидевших на лафете второй пушки.

— Это коронель! — меня распирало от гордости. Ведь еще вчера за ужином герцог ехидно улыбался, слушая мой рассказ о талантах полковника, — это его магический дар. Он от них щепки на щепке не оставит, как от португишей и османов, — как бы в подтверждение моих слов, третья пушка вместе с упряжкой лошадей и артиллеристами взлетела на воздух. Четвертое орудие ездовые уже начали заворачивать, чтобы спрятать под стены какого-то амбара, но и его постигла участь трех предыдущих. На этом артиллерия у английских парламентариев закончилась, а пехотинцы поспешили ретироваться с поля боя следом за несколькими кавалеристами.

— Да быть такого не может… — герцог растерянно смотрел на меня, — из чего он стрелял?

— Я не знаю, как он это делает, но одного выстрела достаточно, чтобы пустить на дно галеон, — мне трудно было ответить на вопрос правдиво, так как я сам не понимал, как полковник взрывает корабли противника. При этом, они вспыхивали как пересушенная трава на сеновале и взрывались, даже если вспышка была далеко от порохового погреба, — я же говорю, у него дар, освященный Божией Матерью. Он сам всегда так отвечает на любой вопрос об этих колдовских способностях. А еще у коронеля невероятная сила, он может железный якорь от каракки разбить вдребезги как бутылку из-под вина. Ну, а про лекарский талант знает каждый матрос на наших парусниках. Полковник способен мертвого со смертного одра поднять.

Я распахнул камзол и рубашку. — Видите эти шрамы? Я уже с белым светом попрощался, а он меня на ноги поднял за считанные минуты. И это еще не все его таланты. Посмотрели бы вы, как он находит запрятанные драгоценности. Для него не существует никаких тайников. Мне кажется он видит сквозь дерево и железо, через камень и землю.

— Если бы ты это рассказал вчера за ужином, я бы только посмеялся, а теперь, даже не знаю, что сказать, — Филип О’Рейли, сдвинув назад шлем, потер лоб.

— Это только то, что вспомнилось прямо сейчас, — благоразумно не заостряя внимания на вчерашнем сарказме милорда, заметил я.

— Сворачиваемся! — подал герцог команду своим стрелкам. Оставив на стенах крепости караульных, остальные обитатели замка, спустившись вниз, занялись своими делами, а нас пригласили к завтраку.

За столом присутствовали только мужчины, потому что завтрак был предлогом для того, чтобы собрать вместе стратегов и тактиков обороны замка. Никто из присутствующих не сомневался, что противник не отступится от своей затеи. Судя по наличию артиллерии, мы имели дело не с английскими и шотландскими колонистами, а с регулярной армией, посланной для усмирения восстания ирландских католиков. А это означало, что нам надо готовиться к серьезной осаде замка и стягиванию в окрестности Белланакарджи большого количества армейских подразделений. Продовольственная блокада герцога не пугала, этого добра в закромах замка хватило бы на несколько месяцев осады. Подкопа под стены крепости тоже можно было не опасаться. Согласитесь, копать под руслом реки — так себе удовольствие. А вот наличие осадных орудий, способных закидывать за стены зажигательные снаряды, могло существенно снизить нашу боеспособность.

Во время спонтанного совещания полковник Блад долго отмалчивался, отвечая только на вопросы по утренней победе над артиллерией англичан. Однако, когда обсуждение наших возможностей зашло в тупик, коронель предложил не дожидаться стягивания войск к стенам замка, а устроить рейд по территориям, занятым противником.

— Милорд, вы хотите, чтобы оккупанты пришли в Белланакарджи с огнем и мечом? — неожиданная смена вектора разговора, на некоторое время загнала герцога в тупик, — думаю, что это не предел ваших мечтаний.

— О чем речь полковник? — Филип О’Рейли нахмурился.

— Сейчас объясню, — видя, что герцог категорически против оккупации своих земель, Блад продолжил, — утром мы быстро вышибли захватчиков, и они не остались осаждать замок. Завтра они придут другими силами и начнут хозяйничать на ваших землях. Им будет нужен кров, пища, рабы для строительства осадных укреплений. Где они все это будут брать? Правильно. Все перечисленное, им предоставит герцог Филип О’Рейли. Почему? Потому что он сам сидит в замке, а его земли топчет враг, уничтожает его хлеба, режет скот, насилует его крестьянок и загоняет на рытье траншей их мужей и отцов. Так? Не надо морщить лоб милорд, — полковник бросил взгляд на герцога, — всего этого можно избежать только организовав рейд по территориям, уже занятым противником. Он не ожидает от нас такой дерзости. Полагает, что мы, как это принято у вас, будем отсиживаться за крепкими стенами и отбиваться от его осаждающих подразделений. А противник будет выдумывать всякие каверзы, стремясь придушить птичку в собственном гнезде. Он начнет наводить мосты, обстреливать стены и ворота, поджигать постройки внутри замка. Ну и в конце концов, заставить нас сдаться, когда нам элементарно станет нечего жрать и мы начнем поглядывать на наших женщин совсем не в том смысле в котором обычно, а видя в них бифштекс. У кого-то есть возражения? Или я могу перейти к изложению своего плана?

Глава 9

Ирландия. Борьба за свободу гэлов. Дворянство.

Хуан де Моуро:

Наше путешествие по Изумрудному острову затянулось на долгие два месяца. В составе рейдовой группы коронеля Блада мы навели шороху в провинциях, занятых англичанами и шотландцами. Мы не воевали с безоружными колонистами, но в охотку выносили все армейские припасы, уничтожали артиллерию и пороховые погреба, кавалерию и обозные повозки. Благодаря нашим успешным диверсиям, армия Конфедерации смогла полностью освободить Ольстер от шотландских оккупационных войск и закрепить свою победу полным изгнанием шотландцев и англичан с территории Ирландии. Филип О’Рейли предлагал повторить экспедицию к берегам Шотландии, но полковник Блад, которому герцог отдал первенство в руководстве рейдовой группы, категорически возражал против переноса военных действий на соседний остров. Он привел один, но убийственный довод против этого: его магический дар не будет действовать в несправедливой, захватнической войне. Как бы не хотел О’Рейли и его сподвижники, но им пришлось согласиться с Бладом.

В промежутках между стычками с английскими колонистами и прочими шотландцами, мы побывали на королевском приеме в Каване, пообщались с младшим братом Филипа — Майлзом О’Рейли, благодаря которому коронель Блад получил титул благородного ирландского дворянина. Кроме того, полковник успел решить все вопросы с вступлением в свои права и побывать в родовом поместье виконтов Лайлин. Эта поездка его не очень впечатлила, по одной простой причине: в замке ему откровенно не были рады. Но, полковник, с присущим ему юмором отнесся к ситуации. «Мне без разницы как ко мне относятся сейчас мои подданные. Я точно знаю, что они меня полюбят. Или будут висеть на деревьях вдоль дороги от Лайлин до Белланакарджи, — и добавил через пару мгновений, — шутка». Затрудняюсь даже строить прогнозы, какова в этих словах была доля юмора. В поместье коронель решил оставить своего человека из команды Belleza rusa, которому он мог доверить управление всем хозяйством.

Боевые действия рейдовой группы против английских парламентариев и шотландских ковенантеров [1] на пару месяцев отложили наш серьезный разговор с леди Эйприл. Но все равно он должен был состояться, а я так и не пришел к окончательному решению, что ответить девушке. Наш ратный путь настолько сблизил меня с герцогом О’Рейли, что я даже в мыслях не мог предположить, что обстоятельства могут заставить меня пойти на прямой обман и предательство этого, большой души человека. Необходимость принятия решения, которое противоречило принципам, заложенным с детства, подтачивала меня изнутри. И чем ближе был день возвращения в замок Белланакарджи, тем мрачнее становились мои мысли и чаще прорывались наружу самые скверные черты характера. Я стал раздражительным, желчным и все чаще впадал в депрессию.

[1] Члены религиозного и политического движения в Шотландии, поддерживающие протестантскую церковь. Участвовали в войне против ирландских конфедератов.

— Мой друг! А не кажется ли тебе, что нам есть о чем поговорить? — вопрос Блада застал меня врасплох в тот момент, когда я в очередной раз задумался над своим ответом Эйприл, — мне начинает надоедать твое унылое лицо. От него скисает даже самое свежайшее молоко. Рассказывай!

— Мой Коронель, я не знаю с чего начать, — передо мной встала дилемма: делиться ли своими личными проблемами, или каким-то образом обойти острые моменты. Мы с полковником были наедине, и я не боялся, что кто-то может услышать мои откровения. Но обсуждать такое сокровенное, я как-то не привык.

— Если не знаешь с чего начать — начинай с начала, — прервал мои внутренние метания Блад, — я так всегда делаю. И ты знаешь — помогает.

— Полковник, ты же знаешь, как я отношусь к дочери герцога, — открытая улыбка моего старшего товарища добавила мне решимости, — так вот, Эйприл ответила мне взаимностью. Мало того, она хочет связать со мной свою судьбу.

— Ну, это не самый плохой для нее выбор, — снова улыбнулся коронель, — полагаю, что ты достоин ее сердца. А в чем проблема? Ты переживаешь, что герцог будет категорически против?

— Леди Эйприл предложила мне свою руку и сердце, и готова следовать за мной повсюду, — начал объяснять свои трудности, но понял, что не могу подобрать слов, а только все больше запутываюсь сам.

— Еще лучше, — перебил полковник, — девушка, что называется, взяла быка за рога сама. Что же, неплохой toreador [2] из нее получится. Все-таки, тебя волнует реакция отца, правильно я понял?

[2] Тореадор — участник боя с быками (исп.)

— Да, мой Коронель. — Я решился выложить свои сомнения полковнику, положась на его порядочность и принципиальность. — За эти два месяца мы настолько сблизились с герцогом, что мне претит обмануть его светлость даже в мыслях. И сейчас я не знаю как мне поступить: принять предложение Эйприл и оказаться подлецом в глазах отца, или сохранить добропорядочность в отношениях с герцогом, но отказаться от своей любви.

— Хуан, а что тебе мешает попросить руки дочери у Филипа? — полковник, как всегда, предложил решение, которое поначалу ввело меня в ступор. Так часто бывало в вопросах тактики и стратегии схваток на море и на суше. Разрабатывая очередное сражение с португишами, берберами или османами, мы с офицерами предлагали общепринятую тактику боя, полагаясь на личный опыт и знания полученные во время учебы. А полковник, выслушав наши предложения, ошарашивал нас своим решением, которое выглядело в его интерпретации примерно так: «Все, что вы тут высказали — очень хорошо. Но я предлагаю наплевать и забыть. А делать будем эдак». В итоге, сделав так, как решил Блад, мы выигрывали сражение гораздо меньшими усилиями и с большими призами. Так и сейчас. Я даже подумать боялся обсуждать с Филипом О’Рейли тему сватовства, предполагая, что герцог, если не пошлет меня лесом, то просто поднимет на смех.

— Но… — не зная, как ответить на вопрос полковника, я замычал, что-то невразумительное, — он, это… я, думал…

— А чего думать? — Блад усмехнулся, — Жди здесь. Когда махну рукой, подтягивайся к нам с герцогом, — и полковник, развернув своего жеребца, поскакал в арьергард отряда, где, в окружении офицеров, мерно покачиваясь в седле ехал милорд.

Я проследил взглядом за коронелем и, погрузившись в свои невеселые мысли, поехал дальше, наблюдая за проселочной дорогой, постепенно уходящей в перелесок и теряющейся в густой траве. Естественно, мне было очень интересно, какие слова найдет полковник, чтобы донести мою душевную боль герцогу. Однако, если честно сказать, я не очень верил в то, что Филип уступит красноречию полковника и с распростертыми объятьями примет меня в свои зятья. Впрочем, как оказалось, в своих мыслях я жестоко ошибался. Хорошо, что в лучшую сторону. Минут через десять посыльный догнал меня, передав слова коронеля, почти дословно: «Я уже устал махать рукой и немедленно жду этого нехорошего человека к себе». Догадываюсь, что Блад высказался в мой адрес гораздо эмоциональнее, гонец просто постеснялся передать слова коронеля точь-в-точь.

— Милорд, господа, — учтиво приветствовал я герцога и офицеров, — разрешите присоединиться?

— Хуан, давай без лишних церемоний, — герцог кивнул мне, указывая на место рядом с собой, — здесь поместится три лошади в ряд. Господа, прошу оставить нас на немного, — обратился он к офицерам, сопровождавшим его и придержал коня. Мне ничего не оставалось, как натянуть поводья и притормозить своего жеребца, то же самое сделал полковник.

— Ну, слушаю тебя, мой друг, — Филип О’Рейли посмотрел на меня вопросительно, — полковник сказал, что у тебя есть предложение, от которого я не смогу отказаться.

— Милорд, прошу меня выслушать, — произнес я решительно. Однако на этом моя смелость приказала долго жить. Я совершенно не был готов к такому повороту. Мой взгляд, минуя герцога, устремился на Блада, который с невозмутимым лицом, продолжал рассматривать что-то впереди себя. Понимая, что от коронеля поддержки не будет, я не стал больше мямлить и брякнул без всякой подготовки, — Ваша милость, можете меня казнить, но я прошу руки вашей дочери леди Эйприл.

— Хуан, а ты уверен, что справишься с этой необъезженной лошадкой? — реакция герцога на мою просьбу, чуть не заставила меня вывалиться из седла. Бросаясь в омут с головой, я ожидал всего что угодно, только не такого вопроса.

— Смею тебя заверить, — усмехнулся милорд, — я сам иной раз опасаюсь с ней спорить. Моя младшенькая — тот еще подарок.

— Милорд, я люблю вашу дочь такой, какая она есть, — усвоив, что мое драгоценное тело в ближайшее время никто не собирается четвертовать, продолжил, — и она ответила мне взаимностью. Однако, чтобы связать наши судьбы, я обязан обратиться к вам. Меня так воспитывали, — говоря как по-писаному, конечно, ни словом не обмолвился о том, что уже получил принципиальное согласие леди Эйприл, бежать со мной на край света.

— Мне импонирует твой юношеский задор и, одновременно с этим, взрослая рассудительность, Хуан, — благосклонно посмотрел в мою сторону герцог, — однако, сразу возникает вопрос: а куда ты собираешься привести невесту? Где твой дом? В Галисии? Португалии? На этом русском острове посреди океана? Где?

В моем плане это был самый слабый пункт. А принимая во внимание, что как такового плана не было вообще, то вся моя затея состояла из откровенно слабых пунктов. Моим домом была Belleza rusa, семьей — команда парусника, жилищем, чтобы привести туда невесту — каюта на корабле. Из всего, что требуется для создания семьи, у меня был только стартовый капитал. И тот был нажит «непосильным трудом» корсара. Далеко не каждый родитель согласился бы принять в качестве жениха морского разбойника, а статью доходов для обеспечения семьи — налеты и грабежи на море. Впрочем, герцог Филип О’Рейли, как оказалось, относился к моим источникам дохода вполне благосклонно. Но то, что у меня не было крыши над головой, его не устраивало.

— Полковник, а я могу уступить свой титул и поместье Хуану? — внезапно спросил коронель, — ну, скажем, подарить? Или если это невозможно, тогда продать? У вас в Ирландии так делается?

Своим вопросом Блад поставил в тупик не только меня, но и милорда, который надолго ушел в задумчивость. Он молча ехал чуть впереди, изредка посматривая, то на полковника, то на меня.

— Однако! Вы большой оригинал, Блад, — рассмеявшись в голос, наконец-то прервал молчание герцог, — и вообще, довольно интересный человек. Не зря вы мне понравились с первой встречи. В Англии уже лет тридцать существует такое понятие, как купить титул. В Ирландии теперь тоже его можно приобрести за деньги. Но, чтобы дарить титул? Нет, такого у нас не бывало. И я думаю, что в других королевствах, вы вряд ли сможете так поступить.

— Купить? Ну и хорошо. Хуан, покупайте у меня титул, — коронель развел руками, как будто дарил мне не только титул, но и все окрестности, — отдам недорого. За твою долю в добыче за все время наших приключений. По рукам?

— По рукам, мой Коронель! — я согласился тотчас, не задумываясь даже о том, на какие шиши буду жить, если отдам всю свою долю добычи.

— Подождите вы, торопыги, — осадил нас Филип О’Рейли, — с чего вы взяли, что можете сами сторговаться и купить титул? Я же такого не говорил. Это что вам, жеребец, или корова дойная? Только монарх обладает таким правом, и деньги за титул платятся в казну, причем не как вы тут решили, а конкретную сумму. У англичан самый младший титул баронета стоит больше тысячи фунтов стерлингов. Есть у тебя такие деньги Хуан? Кстати, чтобы ты понимал, Карл английский продает титулы и в Ирландии.

— Тьфу ты! А так все хорошо начиналось, — коронель сплюнул и добавил, — придется тебе Хуан на другой остров перебираться. Карла Первого ты, однако, сюда не вызвонишь.

— Не вызвонишь? — я растерялся, — почему? Как это «вызвонишь»?

— В колокол, — буркнул полковник, — как еще?

— А-а-а, — я понял, что Блад пошутил, но только как-то странно и не очень удачно. — Милорд, у меня есть такие деньги. А как можно купить титул в Ирландии, — обратился теперь уже к герцогу.

— Это, дорогой мой зять, не ко мне, — тоже отшутился О’Рейли, — вернемся в замок, я тебя сведу со своим брехоном, [3] ну, цивилистом, [4] как сейчас принято называть. Он сведущ в этих вопросах, расскажет все, что надо делать. Вот только, как тебе попасть в Англию и не угодить на плаху, я не знаю. Мы уже успели заработать себе дурную для английского престола славу. Сам понимаешь, — герцог развел руками.

[3] Юрист коренного ирландского права.

[4] Английский юрист цивильного права в Адмиралтейском, церковных, Маршальском и Рыцарском судах, а также в светской и духовной администрации.

— Филип, а твой брат не может решить это на месте? — коронель, как всегда, думал на пару шагов вперед, — на кой ляд нам эта Англия с ее илистыми берегами и пароходами? — добавил он непонятную фразу по-русски.

— Майлз? — герцог задумался на несколько секунд, — нет, он только в Восточном Брейфне может что-то решить.

— Так давай его провозгласим королем всей Ирландии, — полковник говорил совершенно серьезно такие вещи, которые я даже в горячечном бреду не смог бы произнести, — что, или кто нам мешает? Сейчас ведь Ирландия формально под английским королем? Так?

— Ну, формально — так. Но мы боремся за полное самоуправление в Ирландии. Для этого и создали Конфедерацию… — начал объяснять герцог.

— Подожди, — перебил его Блад, — проходили мы эти конфедерации, самоуправление, демократию. Херня это все! — ввернул он какое-то свое ругательное слово, — нет над страной сильной руки — нет в ней порядка. Конфедерацию вашу надо сворачивать, ставить нормального монарха, поддерживая его сильным костяком из дворян с крепкими, богатыми хозяйствами, развивать промышленность, торговлю, создавать регулярную армию, флот, тогда вам Англия будет по барабану.

Герцог, явно не ожидавший такого спича от полковника, сначала опешил, а потом яростно встал на защиту своего детища — Ирландской Конфедерации. Старшие товарищи углубились в спор, совершенно забыв про меня и про покупку титула. Меня их дискуссия мало интересовала, и я углубился в воспоминания о своей невесте. Да, теперь в своих мыслях я называл леди Эйприл только так. И это очаровательное слово «невеста» грело мне душу. Пока мы общались таким образом, прилично замедлив шаг, вся рейдовая группа скрылась за поворотом. Вокруг нас уже был не редкий перелесок, а густой и темный лес, в глубине которого ухали филины, ворчали какие-то дикие звери и, как ни странно, квакали лягушки. Хотя, чего тут странного, болот в этой местности достаточно.

Из состояния задумчивости меня вывел резкий шум над головой. Сверху с ветвей крепкого дуба на меня свалился человек, выбив из седла. Одна моя нога застряла в стремени, поэтому я раскорячился с самым непотребным видом. Пистолеты вывалились из седельной сумки, хорошо хоть мушкет, притороченный к седлу дулом вверх, остался на месте. Но, в связи с моим нелепым положением головой вниз, и это оружие стало для меня недоступно. Нападавший тоже свалился, не удержавшись на лошади, но он ловко вывернулся и остался стоять на ногах. Воспользовавшись преимуществом, негодяй от души приложил мне кулаком в висок. Да так, что у меня загудело в голове и потемнело в глазах. Однако, я успел схватить его за куртку, подтянул к себе и не давал размахнуться как следует. Удары сыпались мне по голове и плечам, но они, в отличие от первого, были короткими и слабыми.

Моя позиция вниз головой, не давала возможности посмотреть назад, чтобы понять, в каком положении оказались старшие товарищи. Тем не менее по выкрикам сзади, я понимал, что там идет не шуточная борьба. Видимо нападавших было не двое и не трое, а на порядок больше. Это только мне повезло, что я оказался один на один с не слишком удачливым грабителем. То, что это были обычные разбойники, я понял сразу. Если бы мы попали в засаду английских парламентариев, то мне просто снесли бы голову топором или мечом, а не стали стаскивать с лошади и лупцевать кулаком. В конце концов мне надоело, что какой-то безымянный негодяй, почем зря терзает мое красивое лицо своими грязными кулаками, и я выдернул ногу из стремени. Да так резко, что повалился в помятую ногами лошади и бандита траву. Повалился, кстати, вместе с нападавшим. И вот тут фортуна повернулась ко мне лицом, а к негодяю — фигурным задом. Про фигурный зад — это не мое, так любит выражаться полковник.

Я сел на лесного злодея сверху и начал возвращать ему каждый удар, который он нанес по моей голове и остальным частям тела. Только мои удары существенно превосходили по силе, благодаря возможности совершить полноценный замах. Да и перчатки из крепкой кожи на моих руках способствовали хлестким и тяжеловесным ударам. От «увлекательного» занятия меня оторвал только окрик полковника, раздавшийся за плечами. Похоже, что коронель был излишне впечатлен моим занятием, а может быть кровавым месивом вместо лица противника.

— Хуан, твою мать! Отпусти этого засранца! Его допросить надо, — полковник потянул меня за плечо, и я наконец осознал, что пытаюсь превратить в отбивную то, что еще недавно было лицом. Прекратив свое кулинарное шоу, я поднялся и наконец разглядел, что возле меня стоят оба моих compañero и укоризненно смотрят, как я привожу в состояние нестояния своего визжащего противника. Поднявшись, достал из седельной сумки моток веревки и связал руки грабителю.

— Ну, успокоился? — коронель дал мне лоскут ткани, — вытри руки и лицо. Ты как мясник на бойне. Картинка не для слабонервных. А у меня и так психика ни к черту после этих лесных уродцев, — он указал рукой назад, где я разглядел не менее пяти-шести фигур, лежащих на земле в живописных позах.

— Твой один остался жив, — пояснил герцог, — с теми коронель погорячился, их не допросишь. Похоже, что просто грабители, но не мешало все-таки пообщаться. Может и ошибаемся. Ты кто? — обратился он к пленнику, — почему напали?

— Мы из соседней деревни. Голодаем, — тут же откликнулся мой оппонент, — конфедераты все вынесли, нам есть нечего.

— Что-то ты не похож на голодающего Поволжья? — вмешался в допрос коронель, — давай-ка начистоту приятель. Иначе я начну отрезать тебе по пальцу за каждый неверный ответ. Сомневаешься? — он приложил нож к щеке на которой и так живого места не было после моих кулаков.

— Не надо, — взвизгнул пленник, — не надо, я все расскажу. Это все Джек Одноухий. Он сказал, что на этой дороге можно хорошо золотишком поживиться. А ездят только ирландские католики, поэтому их пощипать греха большого не будет.

— А ты, стало быть, протестант? — герцог заметно напрягся, — из колонистов, что ли?

— Ну, да, мы тут недалеко живем, — похоже, что неудачливый грабитель осознал всю глубину несчастья, в которое он попал. И благодарить за это ему надо было покойного приятеля, отличавшегося при жизни отсутствием внешнего слухового органа, — я всю правду говорю, не надо мне пальцы резать, — он покосился на полковника.

— Милорд! С вами все в порядке? — на наше отсутствие наконец-то обратили внимание, и на поляне появились офицеры рейдовой группы, ушедшей далеко вперед.

— В каком, к чертям, порядке? — взревел герцог, — какой, великого ума, представитель славного гэльского воинства позволил себе такой вопрос, видя шесть трупов и одного пленника? — он уставился на первую пару всадников, выехавших из леса, — вам что этого мало? — герцог ткнул пистолетом в сторону свалки тел грабителей.

Никто из подъезжающих «представителей славного гэльского воинства» не решился больше задавать вопросов. Все ждали пока герцог «спустит пар» и к нему можно будет обратиться по существу, не рискуя нарваться на очередной «комплимент» своим умственным способностям.

— Этого — на сук, — закончив свою тираду про интеллектуальную составляющую нашей рейдовой группы, герцог указал на моего пленника, — а мы выдвигаемся в замок.

Вы спросите, чем же закончилась моя попытка стать состоятельным ирландским пэром? Пэром я не стал, а титул барона приобрел по сходной цене. Для этого даже не пришлось отправляться в Англию. Достаточно было направить бумаги и деньги с надежным конвоем. Прошло чуть меньше трех недель и посланный герцогом цивилист, который, по странному стечению обстоятельств, был англичанином по имени Эдмунд Вингейт, [5] привез оттуда патент с печатями и подписью короля Англии, Шотландии и Ирландии Карла I Стюарта, подтверждающий право Хуана де Моуро на владение титулом барона Драмакон. Почему Драмакон? Герцог посоветовал эту деревушку в качестве поместья, потому что на нее никто не претендовал, а земли там, как он выразился, жирные, да и пастбища отменные, только дорог не было никаких. Мне же ничего не оставалось, как прислушаться к мнению отца моей невесты.

[5] Английский юрист XVII века, автор трактата «Корпус общего права»

А предложенный полковником план возвращения в Ирландию монархии, Филип О’Рейли, как ни странно, принял. Буквально за полтора месяца он сколотил вокруг себя приличную компанию своих родственников и друзей, поддержавших идею королевской власти, не имеющей никакого отношения к Стюартам. Майлз О’Рейли оказался подходящим кандидатом на роль монарха всей Ирландии. Несмотря даже на то, что был младшим братом Филипа, и поначалу некоторые родственники возражали, проча на эту роль старшего О’Рейли. Но герцогу хватило ума и рассудительности, чтобы остаться в тени брата и оттуда дергать за ниточки, по факту, возглавив самостоятельное государство на Изумрудном острове.

Мы с полковником покинули гостеприимный замок, и ушли в свободное плавание, так как новоиспеченным ирландским дворянам требовались немалые средства для содержания имений и поддержки новой королевской власти Ирландии. С нами ушел небольшой гэльский флот из пяти кораблей, предводителем которого был родственник Филипа — Рори О’Мур, получивший каперский патент. Ирландцы должны были научиться самостоятельно выбирать подходящие цели на морских просторах, а не безрассудно нападать на первые попавшиеся английские суда. Отработать тактику сражений в команде, приемы артиллерийского боя и абордажа. На первых порах гэльская эскадра действовала под покровительством «Огненного убийцы», использовавшего свой дар только в самых крайних случаях, приучая ирландцев рассчитывать на свои силы.

Когда капитаны и команды кораблей ирландских корсаров под руководством Конопатого Роджера, как прозвали Рори О’Мура, набрались опыта пополнения казны Ирландии за счет торгашей Британии, мы отпустили их на «вольные хлеба». А сами ушли в Средиземное море, гонять османов и других недругов России и Испании. Впереди у нас были долгие месяцы борьбы за выживание, морских непогод и схваток с кораблями, капитаны которых почему-то считали, что содержимое их трюмов не должно достаться нам в качестве законной добычи.

С Эйприл, мы по обоюдному согласию, решили не расставаться. Родителям с этим было очень сложно согласиться, но не зря Филип О’Рейли говорил, что сам порой боится связываться с дочерью. Эта рыжая бестия заявила, что она не закончила свое паломничество в Иерусалим, во время которого, она попала в плен на «Сан Габриэль». И ничего не сможет помешать ей возобновить прерванный путь к Гробу Господню. Если родители будут против, она откажется от титула, приданного, а может и фамилии. При этих словах Эйприл так лукаво посмотрела на меня, что я поспешил отвернуться, дабы герцог с герцогиней не видели моей довольной физиономии. В итоге, несчастные родители, под давлением огненного торнадо по имени Эйприл, согласились с ее доводами, но только при одном условии, что мы обвенчаемся в церкви Белланакарджи, и на корабль она взойдет уже будучи баронессой Драмакон.

Глава 10

На абордаж! Мирный договор. Тайна подземелья.

Михаил Вяземский:

Все мое существо вставало на дыбы против приказа полковника. Но, что поделать. Ведь я сам отвечал за дисциплину абордажников и обязан был подчиниться воле коронеля. Вон даже Млада, которая всегда как привязанная следовала за ним, скрипя зубами, забралась в шлюпку и, не сводя глаз с оставшегося на берегу полковника, молча сидела в удаляющейся от берега шлюпке. Настроение абордажников ничем не отличалось от моего. Матросы, понурив головы, молча гребли в сторону «Красавицы». Ситуация никому не нравилась, но мы получили приказ и обязаны были его выполнить. За год службы на «Русской красавице» мы усвоили раз и навсегда, что только железная дисциплина на корабле и в бою приводит к победе и заслуженной добыче.

Пришвартовавшись к кораблю и поднявшись на борт, я получил свою долю упреков от старпома. Хорошо, что Хуан тоже понимал, что если полковник приказал, я должен был исполнить все в точности. Выговаривал он мне эмоционально, но недолго.

— Коронель сказал ждать от него известия, — дословно передал я Хуану, — корабль должен быть в полной боевой готовности.

— Нам надо идти в Градомир, — подала голос из своего угла Млада, — Блад в опасности. Воеводы не было с князем, а он не простил полковнику своего позора. Значит готовит какую-то гадость.

— Мы все знаем, что будет, если нарушим приказ коронеля, — старший помощник выразительно посмотрел на девушку, — сказал ждать известия — значит будем ждать. Все! Кто не согласен — тот засунет свой язык в задницу и тоже будет ждать. В отсутствии полковника, все выполняют приказы старшего помощника.

Хуан высказался предельно ясно. Именно этими словами одернул бы несогласных Блад. На корабле была объявлена боевая готовность, артиллеристы заняли свои места возле орудий. Абордажная команда, в полном составе готовилась к высадке на корабль противника или на берег, в зависимости от обстановки. Я занял наблюдательный пост на мостике, установив подзорную трубу на стойку, специально для этого изготовленную нашим плотником. Да, у нас на корабле был собственный плотник Жан Буль [1] — француз голландского происхождения. Он не только отвечал за ремонт всех деревяшек на корабле, но и делал различные поделки, на которые был большой мастак. Мне, в свое время, Жан смастерил прекрасный сундучок под корабельную кассу. Прелесть изделия была в том, что деревянный сундук, небольших размеров, был окован листовой медью и снабжен хитрым замком, который невозможно было открыть, если не знать секрета. А еще сундучок имел изнутри четыре крючка, которые входили в специальные отверстия на стене моей каюты, и когда крышка закрывалась на секретный замок, сундук невозможно было снять со стены. Только оторвать вместе с дубовыми досками толщиной в полтора вершка, [2] что не так-то просто сделать.

[1] В истории нашего мира Жан Буль был отцом знаменитого столяра-краснодеревщика Андре Шарль Буля, работавшего на короля Людовика XIV.

[2] Русская мера длины, равная ширине двух сложенных пальцев, указательного и среднего, примерно 4,4 см.

Наблюдая за новгородцами, я не заметил каких-нибудь изменений в повседневной жизни города и Детинца. Значит, указаний по поводу «Красавицы» посадник, скорее всего, не получал. Иначе в Детинце, наверняка были бы заметны, нехарактерные для обычного распорядка шевеления вооруженных людей. Но там все оставалось по-прежнему. Так же лениво сплевывали под ноги караульные, встречаясь при обходе наружной стены, изредка поглядывая в нашу сторону. По торговой площади, так же шатался праздный люд, озабоченный только покупками, да сохранностью мошны [3] от лихого народца. Да по узким улочкам туда-сюда сновали новгородцы по своим делам.

[3] Мешок для денег, кошелек (старорус.)

В наблюдениях за охраной Детинца и горожанами, незаметно прошло больше часа, и я решил побеспокоить старшего помощника, так как на душе было неспокойно. Полковник никого из нас не оставил бы в такой ситуации. По-моему, уже настало время нарушить приказ и решиться на самостоятельные действия. Хуан встретил меня настороженно, похоже, предполагал, о чем я сейчас поведу разговор.

— Обстановка в городе без изменений, — доложил я результаты своих наблюдений, — но, время идет, полковник не возвращается, а мы сидим на заднице и боимся оторваться от лавки. Я не думаю, что Блада сейчас булками с вареньем угощают…

— Давай сразу с предложения, — перебил меня Хуан, — ты ведь, что-то конкретное пришел мне сказать? Я даже догадываюсь. Надо срочно высаживаться на берег и отправляться в Градомир, выручать полковника. Так?

— Так. Полковник бы никого из нас не оставил во вражеском плену, — я собирался еще много чего высказать, но старпом меня снова перебил.

— Готовь абордажную команду! На «Красавице» останется только вахтенная смена, артиллеристы и женщины, — он выразительно посмотрел на жену, которая молча сидела в кресле и не встревала в мужской разговор.

— За Младу я не отвечаю, — я был уверен, что если телохранительницу не взять в шлюпку, она бросится вплавь, — она не в моей команде. Сам ей скажешь.

— Ладно, — недовольно буркнул галисиец, — разберусь.

Через десять минут мои головорезы построились у борта в полном вооружении и экипировке. Каждый из тридцати матросов имел по два пистолета, абордажной сабле и кинжалу. Плюс к этому, восемь матросов отвечали за два фальконета, [4] установленных на небольшие колеса и заряжавшиеся шрапнелью или ядром. Как я и предполагал, возле борта пристроилась Млада в своем неизменном черном костюме. Рядом с ней стоял оруженосец Блада — Мигель, вооруженный так же, как остальные абордажники. По сложившейся на корабле традиции, юнга участвовал в бою только вместе с полковником, а именно, в качестве оруженосца. Однако, я не стал акцентировать на этом внимания, так как понимал, что оставить юношу, на корабле, будет в корне неверно.

[4] Небольшое орудие, как правило, устанавливалось на вертлюге и могло наводиться на цель как по вертикали, так и по горизонтали. Фальконеты можно было устанавливать на колеса для сухопутных сражений.

На двух шлюпках, вся наша орава, заведомо не могла разместиться, учитывая, что с собой нужно было везти еще и две пушки. Да, фальконет — орудие небольшое, но вместе со станиной занимает много места. В итоге, команда переправилась за два раза и, построившись на торговой площади, дожидалась только команды старшего помощника. Сегодня Хуан изменил отработанному правилу — старпом остается на корабле во время абордажного боя, чтобы было кому управлять кораблем при любом раскладе сражения. Остановить его не смогла даже баронесса, которую он, похоже, попросил помолчать до его возвращения. Я, конечно, не присутствовал при их разговоре в каюте, однако, пока мы грузились на шлюпки, леди Эйприл только пыхтела, пунцовея лицом, но не произнесла ни слова.

Дождавшись прибытия артиллерии, мы выстроились в походную колонну и бодро зашагали в верх по узкой улочке Новгорода, провожаемые обеспокоенными взглядами горожан. Со стен Детинца нас провожал целый десяток ополченцев с пищалями, но, слава Мадонне, у посадника хватила ума не лезть в наши дела. Проводниками были местные ребята: Богдан с Олексой, которые шли в первом ряду колонны и радостно улыбались, увидев знакомые лица земляков. По моим подсчетам, до Кремля в Градомире нам надо было маршировать не меньше двух часов. Семь верст в гору с двумя фальконетами, для матросов — та еще задача. Ну, не привыкли мы к пешим переходам, нам бы под парусом, на крайний случай — на веслах, но не на своих двоих с грузом вооружения и боеприпасов.

Однако, мои совсем не сухопутные абордажники порадовали на марше. Они потели под ярким белогорским солнцем, материли затяжные подъемы, но топали вперед как заведенные. К слову сказать, ни один из тридцати морских волков не набил мозолей за время перехода. Спустя пару часов, наш «сухопутный корабль» уже причаливал к стоянке возле Кремля. Это, естественно, выражение образное, так как возле ворот, «надежно» охраняемых парой недоумков, стоянки не было, только деревянная коновязь. Охранники не только не закрыли калитку ворот при нашем приближении, но и не вызвали подкрепление. А ведь они стояли на страже княжеского благополучия. Завидя наш вооруженный до зубов отряд, эти двое балбесов просто вступили с нами в словесную перепалку, пытаясь «поставить на место» тридцать отчаянных головорезов. И конечно, сразу поплатились за свою беспечность. Получив по зубам и лишившись оружия, охранники смирились с поражением и добросовестно отвечали на мои вопросы.

Быстро выяснив, что в Кремле нам делать нечего, и маршрут теперь лежит к Черной башне, мы продолжили свой путь, не перестраивая порядков. Пленников захватили с собой, чтобы у них не возникло соблазна поднять тревогу и помешать нашему благородному делу освобождения командира. Дорогу к Черной башне даже спрашивать не пришлось, оказалось, что местную достопримечательность знает, как минимум, трое из наших бойцов. Но первой откликнулась Млада, которая просто побежала вперед, указав направление на видимую от Кремля башню, действительно выстроенную из черного вулканического камня.

Ворота посередине высокой, примерно в пять аршин [5] стены выглядели монументально, чтобы открыть их, требовался таран. Но я решил не усердствовать и предложить хозяевам самим открыть ворота перед нами. Выставив напротив входа в крепость два фальконета с орудийными расчетами, остальных матросов, вооруженных пистолетами, разместил за пушкарями. Но не всех, несколько человек отправил под стену, справа и слева отворот. Судя по тому, что в бойницах надвратной башни никто не мелькал, опасаться пакостей в виде кипяченой воды на голову, нам не стоило. Сам отправился к воротам и, взяв в руки хорошую дубину, начал со всей дури лупить в калитку, надеясь, что мое вежливое: «Пустите, пожалуйста, нам очень надо...» услышит кто-либо из жильцов за стенами поместья.

[5] Старинная мера длины, равная примерно 71 см. Высота стены, таким образом, чуть выше трех с половиной метров.

— Кто такие будете? Что надо? — в бойнице, все-таки, появилось недовольное лицо местного жителя, — чего ворота ломаешь, лиха детина?

— Открывай ворота! За полковником пришли! Знаем, что он здесь! — потребовал я. — Не откроешь — разнесу в клочья, — показал на изготовленные к стрельбе фальконеты.

Коронель Блад:

Смешно было наблюдать, за изменениями в лице светлейшего князя. Только что он сурово хмурил брови в порыве гнева, и тут же их кустистая поросль взметнулась кверху от удивления.

— Какие разбойники? Откуда? — князь Борис, действительно не ожидал, что в его собственной вотчине, в славном граде Градомире, кто-то может качать свои права, — гони прочь ушкуйников! Чтобы ноги их здесь не было!

— Не-е-е-т, Борис Ефимыч, — мое лицо скривилось в ехидной ухмылке, — не получится моих орлов просто так выгнать. Не для того они пришли. Готовься. Если не откроешь, через пару минут вылетят ворота и они будут здесь. Что вы впятером сделаете против двух-трех десятков моих матросов? Давай уж по-хорошему. Вели ворота открывать и будем разговоры разговаривать, как старые и добрые приятели. Понимаю, что не ожидал ты такого поворота, да ведь и я не собирался силу свою показывать. Мы же люди русские. Чего делить-то нам?

— Ты, это… гадский рот, — светлейший князь никак не мог сформулировать приемлемый ответ на мои слова. С одной стороны, понимал, что воевать глупо, а с другой — не хотел сдаваться и соглашаться, что сила на моей стороне, — Воило, как много там воинов?

— Думаю: три по десять, князь и две пушки, — тут же отреагировал дружинник, — у каждого есть пистоли и сабли на манер арапских.

— Ты, Володимир, по что с мечом к нам пришел? — резко сменил тему правитель Градомира, — сам же баишь, что мы люди русские, а эвон как завернул.

— Ну ты, блин, даешь светлейший! — меня аж передернуло от возмущения. — Вы с воеводой козни мне строите, а оказывается, это я с мечом пришел. Ну и кто из нас завернул? Ты ничего не попутал, уважаемый? Ты же понимаешь, что я один мог твоих дружинников здесь во дворе положить в штабель и тобой сверху придавить?

— Орудия! Заряжай с ядром! — нашу беседу прервал зычный бас Вяземского, — Заряд в дуло!

— Ну все княже, попал ты, — понимая, что сейчас прозвучит следующая команда: «Прибей заряд!», потом: «Орудие! Пали!» и рассуждать будет поздно, закричал во всю глотку, — Миша! Стой!

За стеной меня услышали. Матросы дружно и радостно загомонили. А я боковым зрением заметил на стене темный силуэт Млады. Понятно, что в своем черном комбезе, да на черной же стене, девушка практически не выделялась, но меня-то не обманешь. Сразу, как услышал про своих молодцев, я искоса посматривал по верхам, понимая, что мою телохранительницу надо ждать оттуда. Ожидания меня не обманули, Млада, прижавшись к стене, высматривала, куда ей спрыгнуть, чтобы не выдать себя. Дружинники под стеной у ворот, вряд ли бы ее заметили. Да и правитель Градомира стоявший ко мне лицом, не мог видеть девушку. Но стоило ему повернуться к воротам, как позиция Млады становилась уязвимой.

— Миша! Подожди моей команды! — я махнул поднятой рукой, чтобы привлечь внимание девушки, — я веду переговоры! Не стреляйте! Светлейший, — снова обратился к князю, не тяни уже кота за все что можно! Давай уже жить дружно, а то еще чуть-чуть и поздно будет!

— Воило, калитку отворяй, пущай старший ушкуйников заходит, — князь не стал испытывать судьбу, — остальные за воротами подождут.

Во двор ввалились мои офицеры: Хуан и Михаил, со стены скользнула вниз, так ни кем и не замеченная, Млада. Пожав руки товарищам, я представил их светлейшему князю. Хотя, старшего помощника Борис Ефимович уже видел год назад, а с Вяземским успел с утра пообщаться не самым лучшим образом, но я на этом не заострял внимания. Надо отдать должное правителю Градомира, который и бровью не повел, знакомясь заново с офицерами. Вот ведь, обучен человек политесу, не то что я: мать-перемать и весь политес. Ладно, это, так сказать, лирическое отступление, а дальше события развивались уже по моему сценарию. Абордажная команда была приглашена на постой в мое поместье, а офицеры со светлейшим князем проследовали в палаты, чтобы вкусить, чего Бог послал. В хоромах воеводы оказалось много чего интересного, даже обслуживающий персонал, который усердно прятался, пока мы с их хозяином, а потом с князем выясняли отношения. Поэтому стол в трапезной ломился от яств, почти как в «Иван Васильевиче», в том, где самодержец менял профессию, разве только «икры заморской баклажановой» не было.

За столом Борис Ефимович немного оттаял, меньше корчил из себя главнюка, но регулярно пытался достать меня одним и тем же вопросом о судьбе своего воеводы. Я отшучивался, как мог. Ну не говорить же светлейшему, что его первый зам., связанный по рукам и ногам, валяется на полу в камере, ожидая моего приговора. Наш разговор свелся к решению некоторых проблем мирного сосуществования. Ну и конечно, к хозяйственным вопросам, таким, например, как возможность моим матросам беспрепятственно перемещаться по острову. Князь был не против, но, с оговоркой, мол, только в силу служебной необходимости. Новгород мы могли посещать на правах гостей. Торговать на местном рынке не возбранялось, однако налог с продаж никто не отменял. Водой и продуктами мы могли запасаться также в Новгороде или близлежащих деревушках.

Все это мы обговорили на словах, а с князем решили заключить письменный договор о ненападении и сотрудничестве. Предложил такой вариант Вяземский, его поддержал старший помощник и, как ни странно, Воило. Оказывается этот крупнотоннажный дружинник, был не простым кметем светлейшего, а его дальним родственником и тоже носил княжеский титул. Борис Ефимович, для порядка, подумал совсем немного и согласился. А когда услышал про мой иноземный титул, так и вообще оживился, стал меня пытать, каким образом я его заработал, да чем подтвердить могу. Все-таки неистребима в русском человеке тяга к почитанию званий, должностей и титулов.

Посиделки в палатах воеводы, которые уже стали, как бы моими, не затянулись, дел хватало у каждого. Но оставался вопрос, который требовал обсуждения с князем один на один. И вопрос этот был самым главным: чем я так помешал правителю Градомира, коли он готов был сплавить меня с острова под любым соусом. Я, конечно, предполагал, что все дело в княжне, но ведь я мог и заблуждаться. Поэтому я выпроводил своих офицеров заниматься личным составом, который насытившись и отдохнув, был готов заночевать прямо во дворе под Черной башней. А сам приступил к «допросу с пристрастием».

— Борис Ефимыч, сейчас, когда мы решили практически все житейские вопросы, будь добр, ответь мне не таясь, — глядя в глаза светлейшему князю, прямо спросил, — ты из-за дочери запереживал, что хотел от меня избавиться? Только не юли. Мы ведь люди взрослые. Приму любой ответ. Но — честный.

— Володимир, у тебя дети есть? — князь не отводя взгляда, задал свой вопрос, — спрашиваю тебя как отец. Если есть, то поймешь. Ежели не завел, так постарайся понять.

Князь Борис, можно сказать, поставил меня в тупик. Врать не хотелось, но и правду говорить было не с руки. Как бы я ему объяснил, что моим детям лет больше, чем мне сейчас. Ну, или около того. А с другой стороны — в этом мире у меня точно детей нет и не было. Все, что осталось в прошлом, или в будущем, как посмотреть на ситуацию, оно уже не мое, получается. За прошедший в этом мире год, я не один раз возвращался к своей жизни в той реальности и понимал, что возврата туда не будет. Чем дальше, тем сильнее крепла во мне уверенность, что этот мир стал моим навсегда.

— Я много чего пережил в этом мире, Борис Ефимович, но детей не нажил, — ответил я максимально правдиво для этой реальности, — но постараюсь тебя понять.

Отвечая так князю, я исходил из желания быть честным не только перед собеседником, но перед собой, в первую очередь. Если наступит тот миг, когда я буду готов рассказать правду о себе, тогда и пойдет речь о детях, а сегодня и сейчас я живу в этом мире. Прийдя в него с небольшим рюкзачком и минимумом вещей из двадцать первого века. Да и сохранился ли мой, абсолютно несовременный «прикид», я ведь за все время не удосужился проверить. Все, как-то не до того было.

— Марина, — продолжил князь, — не просто дщерь княжеская. Она наследница престола, чтобы ты понимал. И не может вот так, с кондачка, выйти замуж за первого встречного. Это не от ее хотелок зависит, не от «хочу — не хочу», а от нужд Градомира и его общинников. Надо будет — за эспаньольца выйдет, а то и за португиша. А что ты думал? Ежели от этого мир на острове будет зависеть, так и пойдет. Нужда появится поехать в царствие португишей, и туда поедет. Как будет на то воля Божия и на пользу народу градомирскому, так и дщерь моя поступать будет. Уразумел?

— Да. Уразумел. Давно уже понял, что от твоей дочери не многое зависит, — я решил не меряться «причиндалами» с князем, а послушать, что он дальше выскажет и прийти к нормальному для обеих сторон решению, — продолжай, светлейший.

— Володимир, если ты мне дашь слово дворянина, что не будешь мешаться в дела градомирские, — зашел с неожиданного боку светлейший, — мы с тобой подпишем докончанье, [6] как баили. Но, чтобы ты понимал, в нем будет прописано, что ты не претендуешь на владу в Градомире.

[6] Договор (старорус.)

— Ну, ты и «решала», Борис Ефимыч, — ухмыльнулся я, — уважаю!

Надо же было князю так обставиться со всех сторон, не оставляя мне ни единой лазейки. Действительно, подписывая такой договор, я автоматически отказывался от его дочери. Светлейший мне прямо указал на то, что Марина наследует власть в Градомире. Одновременно, внося в договор пункт о том, что я не собираюсь эту власть завоевывать любым возможным способом. С логикой у меня все в порядке, если что, высшее образование получил в юридическом институте, а там логику не просто «проходят», ее там изучают.

— Ну, считай, что этот вопрос мы обговорили, — я понял, что лучшим способом уйти от принятия конкретного решения будет, прошу прощения за тавтологию, не отвечать конкретно, — хотя, я полагаю, не мешало бы мнением твоей дочери поинтересоваться. Может мы с тобой, вообще, напрасно копья здесь ломаем вместо обсуждения действительно важных проблем.

— Не бабское это дело политические вопросы решать, — попытался свернуть в сторону Борис Ефимович, — как скажу, так и делать будет, гадский рот.

— Так я не про политику, — снова улыбнулся я во весь рот, — а про дела сердечные.

— Ты, Володимир не мешай все в одну кучу, — насупился князь, потом подумал и добавил, — ты, небось, шутя брякнул, а мне не до шуток.

— Хорошо, давай без шуток, — я тоже решил, что пора сворачивать политические дебаты, — ты мне обещал рассказать, что за узники в Черной башне томятся. Пойдем, посмотрим. Если ты, конечно, не сильно торопишься.

Мы прошли в башню, знакомым мне коридором вышли в подземелья, где я начал показывать князю узников, во всей «красе», да только никого светлейший не признал. Глядя на то, во что превратились люди, содержавшиеся в клетях, Борис Ефимович морщился, отводил взгляд и старался не задерживаться в дверях, переходя к следующей камере. Естественно, я не повел князя к тем камерам, где были дружинники воеводы и он сам, собственной персоной. Когда прошли все подземелье и собирались выходить на свежий воздух, я обнаружил в конце коридора еще одну неприметную дверцу. Поковырявшись с запором, я просто выдавил дверь внутрь, благо, силушка позволяла. За дверью была небольшая клетушка с низким потолком. В углу каменного мешка на полу сидел прикованный узник. Выглядел он ничем не лучше остальных, только остатки одежды выдавали в нем человека с достатком. Рубаха, некогда белого цвета, превратилась в лохмотья, но и по ним было заметно, что ткань отличается от домотканой сермяги. Рваные порты были заправлены в кожаные сапоги, заскорузлые от грязи, но тонкой выделки.

— Ты кто будешь? — поинтересовался светлейший, когда мы разглядели узника в свете факела

— Не узнал, Бориска… — с затаенной тоской, едва слышно прошелестел худой как скелет, обросший седыми клочковатым волосами, узник, — не узнал, — констатировал он, — худо мне Бориска, совсем худо, коли брат родной не признает. Знать помирать пора пришла.

— Брат? — князь поперхнулся, голос его сел и стал каким-то сиплым, — ну-ка обзовись. Кто ты есть?

Глава 11

Встреча братьев. Тайна княжеской семьи.

Коронель Блад:

— Ефимыч, очнулся? — выглядел светлейший князь не лучшим образом, но уже одно было хорошо, что хотя бы пришел в сознание, — водички?

— Да, — князь попил из поднесенной мной фляги и уставился на узника, которого я уже успел освободить от цепи и колодок на ногах, — Вася? — голос его задрожал и прервался, Борис Ефимович заплакал.

— Бориска… Узнал… — освобожденный мной пленник, обхватил голову руками и тоже залился слезами.

Встреча двух родных братьев растрогала бы каменную статую, а я ведь был живым человеком, у меня комок встал в горле. Млада, стоявшая у меня за спиной, подозрительно хлюпала носом, да и Вяземский как-то странно сопел, и не говорил ни слова.

А началось все с того, что на вопрос светлейшего князя, узник назвал свое имя. После чего правитель Градомира как-то прерывисто вздохнул и мешком повалился на пол. Без сознания Борис Ефимович был минут пять не меньше. За это время я успел отправить Младу за Вяземским и водой, а также накоротке пообщаться с обитателем камеры. Пленник оказался родным братом правителя Градомира, попавшим в ловушку Завида несколько лет назад. Со слов воеводы, иногда заходившего поизгаляться над узником, Василий Ефимович знал, что его долго искали, а теперь считают без вести пропавшим. Завида в его пропаже никто не подозревает, так как пропал он во время охоты в горах далеко на севере острова в ведьминых лесах. Снять колодки и металлический ошейник для меня не составило труда, поэтому, когда старший брат пришел в себя, Василий уже был свободен.

— Вася, мы ведь тебя похоронили уже, — князь дрожащей рукой погладил брата по голове, потом обнял того за, исхудавшие до состояния египетской мумии, плечи, прижал к своей груди, — шесть лет. Шесть лет! Ни весточки, ни словечка… — он замолчал, только глухие рыдания сотрясали все его тело.

— Миша, — полушепотом я позвал Вяземского, — надо Василия на свет Божий выносить. Сам-то он не сможет скорее всего. Да и светлейшему князю, похоже, помощь нужна. Зови абордажников, человека четыре. И готовьте повозку, там во дворе стоит. Повезем братьев в Кремль, здесь им делать нечего.

А дальше все завертелось как в калейдоскопе, что я напрочь забыл про воеводу, его дружинников и остальных узников. Вся моя гвардия, пешим порядком выдвинулась на корабль, а мы с братьями на бричке воеводы отправились в Кремль. В дороге я успел немного поправить здоровье Василия, но только самую малость. По расходу собственных сил, я понял, что лучше дать Василию Ефимовичу возможность самому восстанавливаться под присмотром близких родственников. В кремлевских палатах нас встречало все семейство князя Бориса, в том числе и девушка, которую я больше всех хотел видеть. Но с ней мы даже поговорить не успели. Поднявшаяся вокруг родственника, вернувшегося с того света, захватила всех.

Как-то так само собой получилось, что в светлом сводчатом зале мы с Младой остались вдвоем, а мимо нас туда-сюда сновала княжеская челядь и прочий люд, не обращая на нас ровно никакого внимания. Княгиня Анна с дочерью и мужем хлопотали вокруг Василия, которого поместили в дальней светлице на мужской половине хором. Воило распоряжался на конюшне, чтобы отправиться в юго-западное Авдеевское княжество к князю Андрею Васильевичу с радостным известием об отце. Я присел на мягкий стул, обитый черной кожей и взял в руку гитару, сиротливо прижавшуюся в углу. «Интересно, гитара почти не изменилась» — подумал, ощупывая деку и проходясь пальцами по ладам. Будучи подростком, я получил кое-какое музыкальное образование. Только не то, что проходят в школе по классу баяна, или там фортепиано, а уличное, можно сказать — в подворотне. Учителем у меня был приятель из параллельного класса — Серега Чепик. В отличие от меня, робко начинавшего трогать струны, «Чепис» к десятому классу уже вовсю играл на сцене в заводском ДК, куда на танцы собиралась молодежь от четырнадцати и до тридцати.

Гитара, только на первый взгляд не поменялась за три с лишним века. У той, что я взял в руки, было пять струн, в отличие от моей шестиструнной, подаренной сестрой отца, приезжавшей к нам в гости из Томска. К тому же на этой гитаре все струны, кроме первой были сдвоенные, да и гриф крепился не над верхней декой, а на одном уровне с ней. Ну и конечно, сами струны были отнюдь не металлические, а какие-то натуральные, очень эластичные, но я так и не понял, из какого материала. Приноровившись к инструменту, я начал легонько перебирать струны и попробовал взять аккорды. Звучание гитары мне понравилось, как-то мягче и душевнее, чем на наших из двадцатого века. Перебирая струны, начал наигрывать мелодию «Там за туманами». Мне, вообще, песни Николая Расторгуева всегда нравились. А эта частенько возникала сама по себе, как только берег таял в дымке.

Склонившись над гитарой, я начал потихоньку напевать:

«Синее море, только море за кормой,

Синее море и далёк он, путь домой

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами берег наш родной

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами берег наш родной…»

— Ты что, девочка? — прервавшись, взглянул на Младу, которая, как завороженная смотрела на меня. В глазах ее цвета неба, поселилась такая глубокая задумчивость, что казалось, она не слышит моего вопроса. Но нет, девушка была вменяемой и даже способной разговаривать.

— А дальше? — она подошла ближе, — спой, пожалуйста.

«Шепчутся волны и вздыхают, и зовут,

Но не поймут они чудные, не поймут

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами любят нас и ждут

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами любят нас и ждут

Ждёт Севастополь, ждёт Камчатка, ждёт Кронштадт,

Верит и ждёт земля родных своих ребят

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами жены их не спят

Там за туманами, вечными, пьяными…

И мы вернёмся, мы, конечно, доплывём,

И улыбнёмся, и детей к груди прижмём

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами песню допоём.

Там за туманами, вечными, пьяными,

Там за туманами песню допоём.»

С последним гитарным аккордом, я задумался, склонив голову над грифом и глубоко уйдя в себя, да так, что выходить оттуда совсем не торопился. Так в тему мне показалась в этот миг песня. От раздумий меня оторвал, знакомый до боли в сердце, голос, прозвучавший в гулкой тишине.

— Кто это Севастополь? — Марина, медленно спускающаяся по лестнице, почему-то смотрела не на меня, а на, завороженно молчащую и только порывисто вздыхающую, Младу, — а Кам…Кан… тачка, кто это, Владимир?

— Это такие русские города на море, Марина, — я глянул на девушку без улыбки, хотя она так смешно переименовала Камчатку, — Русь — она большая, совсем не такая из которой вы уходили на юг. И называют ее теперь Россией, — и такая меня взяла боль, что не могу показать девушке свою Россию, что потемнело в глазах, но сдержался и продолжил, — но люди там живут, по-прежнему разные, и хорошие, и не очень, есть даже откровенные гады, как ваш воевода. Но все они русские, православные. И я люблю свою Россию всем сердцем. А сейчас, княжна Марина, если вопросов больше нет, то мы пойдем домой, — я поднялся, поставил гитару в уголок, — надеюсь с батюшкой и его братом все будет хорошо. Пошли, матрешка, — подтолкнул легонько к выходу свою телохранительницу.

— Владимир, можно тебя попросить, — остановила меня Марина, — не уходите пока, пожалуйста. Я сейчас батюшке отнесу чернильницу и вернусь. Хорошо? — она так просяще улыбнулась при этом, что мне захотелось прирасти к стулу и никуда не уходить, дожидаясь ее возвращения.

— Хорошо, — придержав Младу за руку, чтобы не убегала, я снова присел на стул и взялся за гитару. Перебирая лады и вспоминая мелодии, от которых отвык за год, я скоротал время до возвращения Марины.

— А мы можем поговорить без твоего гридя? — указав глазами на «ассасина», попросила княжна, — обещаю, что в моей светелке твоей жизни ничего угрожать не будет.

— Все возможно в этом мире, — вырвалось у меня философское замечание, — Млада, будь добра, не суйся во время разговора. Ничего со мной не случится.

— Ага. Совсем ничего, — скривилась моя охранница, — как в Черной башне, — но дальше ворчания, ее протест не пошел. Млада осталась в коридоре, а мы с Мариной зашли в светлицу.

— Спасибо тебе за батюшку, — неожиданно для меня, девушка начала свой разговор с благодарности, — и за дядю Васю тоже, мы ведь его уже не чаяли живым увидеть.

— Марина, я не виноват, само так получилось, — отшутился я, не зная как первому начать разговор, о том, что наболело за год нашей разлуки. Но девушка, похоже, не страдала такой проблемой.

— Ничего само не получается, всегда надо, чтобы кто-то сделал первый шаг, — глубокомысленно заметила она, — и ты его сделал. За это я очень тебе благодарна. А вот за то, что ушел в море не попрощавшись и пропал так надолго… Готова была прибить тебя при встрече.

— Ну так прибей. Вот он я, — подставив свою, склоненную голову, я и правда ожидал, что Марина может нешуточно приложиться к ней. У меня в памяти сохранилась та пощечина, которой она меня наградила в каюте «Сан Габриэля».

— Ну зачем ты так? — укоризненно качнула головой девушка, — я ведь серьезно…

— Так и я очень серьезно. Давай, ты меня поколотишь, а я потом выскажу все, что о тебе думаю, — не дав Марине договорить, предложил я, — мне так легче будет. А может и тебе…

— Ты можешь не превращать все в балаган? — моя собеседница начинала сердиться.

— Да. Могу. Слушай меня, сейчас буду говорить серьезно. Только не перебивай, — понимая, что у нас может быть совсем немного времени, я перестал дурачиться, — Марина, выходи за меня замуж. За этот год я понял, что не могу без тебя. Я чувствую, что ты тот человек, которого я хочу видеть рядом с собой всегда. Сейчас и до самой …

— Коронель! — в дверь постучала Млада, — тебя ищет светлейший князь.

Марина:

Я вся извелась после отъезда батюшки, так как поняла, что парусник на рейде Новгорода — это корабль Владимира «Русская красавица», а гость, с которым общался мой отец — его владелец и пиратский предводитель Блад. Если бы не мама, то умчалась бы следом за батюшкой в усадьбу Завида. Но матушка была непреклонна, категорически объявив, что не дело княжны, задрав подол, носиться по Градомиру и лезть в мужские дела.

— Сами разберутся! А ты подь в свою светлицу, присядь на стульчик, псалтирь вон почитай, — маменька указала мне на библию в сафьяновом переплете, которая лежала в красном углу батюшкиного кабинета, — ишь моду взяла, куды мужики, туды и эта свербигузка.

— Хорошо, матушка, — спорить с княгиней Анной было себе дороже. В Кремле давно и безраздельно властвовала именно она. Батюшка редко позволял себе говорить что-либо поперек своей жене. Мы с девчонками тоже, как-то быстро уловили, кто в доме «хозяин». Потому я сразу согласилась с ее пожеланием взять в руки библию.

Время тянулось не просто медленно, а очень медленно. Как будто совсем остановилось. Сидя в своей светелке, я не один раз порывалась выбежать на звук хлопающей двери, но каждый раз оказывалось, что это кто-то из дворовых слуг, ретиво исполняющих матушкин наказ. Ближе к закату солнца во дворе послышался шум повозки и голоса мужчин. Выскочив на гульбище, [1] увидела во дворе батюшку и Владимира, они, с помощью конюха и Воилы, выносили из брички на руках какого-то человека. Тут уж я не стала ждать, когда меня позовут и побежала вниз.

[1] Балкон (старорус.)

Моя помощь, конечно, не понадобилась, но зато я узнала, что из усадьбы воеводы привезли младшего брата батюшки — Василия, который пропал на охоте, когда мне было четырнадцать лет. Оказалось, что все это время он был узником Завида, державшего дядю в подземелье Черной башни, прикованным к стене. Дядюшка сильно исхудал, и когда его обнаружил Владимир, уж готов был отдать Богу душу. Его перенесли с повозки и подняли в ложницу. [2] Пристроив болезного в постель, послали за травницей, так как дядя Василий был плох. Батюшка, правда, заметил, что здоровье брату уже немного поправил Владимир, но пусть целительница его посмотрит и скажет, что еще нужно для того, чтобы он встал на ноги. Когда первоначальный переполох начал стихать, отец ушел в кабинет, а меня попросил принести писчие принадлежности.

[2] Спальня (старорус.)

Еще спускаясь по лестнице, я услышала звуки гитары, на которой у нас обычно никто не играл, и стояла она в уголочке передней просто для виду. Сейчас кто-то настраивал инструмент, а потом раздались негромкие звуки музыки и мужской голос потихоньку завел песню. Слова были незнакомыми, но было в песне о море и слышалась такая грусть, что я невольно остановилась. Потом спустилась чуть ниже и увидела, что на стуле в передней сидит Владимир, рядом с ним пристроилась девушка в черном мужском костюме, про которую мне рассказывала Василина. Она с полной уверенностью утверждала, что сирота из бедной семьи дружинника по имени Млада — это жена предводителя ушкуйников и живет с ним на корабле. Эта девка, по словам Васи, такая же разбойница, как и сам Владимир, на ее совести немало загубленных душ. Хотя, по словам батюшки, девушка была гридем и отвечала за безопасность чужака. Мол, Владимир с ней приходил к нам в Кремль, когда я уезжала к бабушке Оле. Батюшка был уверен, что девчонка не просто охранница, а самый настоящий ассасин-убийца, потому и костюм такой черный носит.

Гитарист, не замечая меня, продолжал свою песню, голос его крепчал, слова плавно лились одно за другим. Меня сильно зацепили строки: «Там за туманами любят нас и ждут…», наверное, еще и потому что не могла расслышать, кто именно ждет моряка. Многие слова были совсем незнакомыми, какими-то иностранными. Но песня брала за душу, особенно это было заметно по лицу Млады, которая не отрываясь смотрела на исполнителя с затаенной тоской. Когда прозвучали последние слова песни и наступила звенящая тишина, я помолчала немного, а потом, понимая, что ни гитарист, ни его подружка не обращают на меня внимания, заговорила сама.

Интересно было посмотреть на реакцию Владимира, как он поведет себя при этой девке. Но мужчина только посмотрел на меня и начал разговор совсем не о том, чего можно было ожидать. Он заговорил про свою Русь, про русских людей, и про свою любовь к далекой родине. Владимир засобирался уходить, но все мое естество воспротивилось этому. И, несмотря на то, что до сей поры не могла простить поспешного бегства из нашего дома, я попросила его остаться. К счастью, Владимир сразу согласился и я, быстро сбегав к батюшке с чернильницей, вернулась в переднюю. Владимир снова взялся за гитару, тихонько, что-то наигрывал. Рядом, все также маячила как черная тень Млада. Мне очень хотелось поговорить с мужчиной так, как мы с ним разговаривали возле часовни Божией Матери: просто и откровенно, чтобы нам никто не мешал, не стоял над душой, не заглядывал в глаза.

По моей просьбе Владимир оставил охранницу за дверьми, а сам зашел со мной в светлицу. Я смотрела на него и не могла поверить, что этот красивый, спокойный и мужественный человек, только что так душевно певший о море и моряках, может быть тем чудовищем, ушкуйником и душегубом, о котором мне рассказывали страшные вещи. Однако, поговорить толком мы не успели, потому что Владимир не хотел разговаривать серьезно, подшучивал и насмехался надо мной. Я рассердилась и потребовала, чтобы он прекратил балаган. И вот тут-то случилось то, чего я никак не ожидала. Владимир, сделав серьезное лицо, признался мне в любви и предложил выйти за него замуж. Мое сердце обмерло и даже в глазах потемнело.

— Коронель! — в дверь постучала охранница, — тебя ищет князь Борис.

«Коронель!», — меня как обухом по голове ударили. Так ведь это же тот самый «Горе-елень», про которого мне рассказывала Василина. Как она там говорила? Батюшка ругался: «Холера тебя задери горе-елень с твоим вонючим драконом, гадский рот!», вот почему мне это прозвище таким знакомым показалось. Эспаньольский парнишка Мигель так Владимира называл» — пока я переваривала, свалившееся на мою бедную голову озарение, Владимир, так и не дождавшись ответа на свое предложение, вышел из комнаты. Там его подхватил батюшка, и они спустились в кабинет, рассуждая про какое-то докончание, которое надо подписать. А я же осталась в светлице с радостными мыслями о предложение Владимира и, свалившимися на мою голову сомнениями о серьезности его слов.

— Ваша светлость! — на мое счастье, прибежала Вася, которая, как обычно, попыталась свалить на меня все сегодняшние новости скопом, — княжна, а ты знаешь, что воевода наш-то злыдень оказался? Что он дядюшку твово споймал на охоте и в темницу запер, дабы княжество его себе забрать. А еще, мужики бают, что у него в Черной башне два по сто человек в колодках сидят. Что все, кто пропал по Белогорью за десять лет, не померли, а в темнице у него сидят. А самого воеводу атаман ушкуйников сжег и его палачей в пытошной всех пожог. Не зря португиши баили, про него, дескать он — диавол огненный. А матросы с барки парусной, окружили хорому воеводские, да как давай с пушек-то палить, так воевода-то и сбежал от них в подземелье. А там его «диавол огненный» и нашел. Да поделом супостату, ничуть не жаль. Душегубец потому что. А еще батюшка твой грудной жабой маялся, так атаман его от жабы-то избавил. Насовсем! А еще…

— Вася, не тарахти как пресноплюйка, [3] — остановила я бурный словесный поток служанки, — про батюшкину хворь откуда знаешь?

[3] Пустомеля, болтунишка (старорус.)

— Так светлейший князь матушке твоей говорил, нончесь, покуда у постели князя Василия стояли. Вот те крест, сама слышала, — истово перекрестилась горничная, — а еще он баил, что, дескать, чужак рукой поводил у него на груди, а над рукой, грит, пламя, так и занялось. Токмо пламя совсем холодное как лед на волкане, не жжет, а баил, мяконькое такое, ласковое, как грит, рука твоя Аннушка. А жабы-то и нет теперича. Вот так, княжна, не сойти мне с этого места, — Вася снова осенила себя крестом.

— Ладно, Вася, ты мне лучше скажи, — вернулась я к вопросу, который меня мучил, — как батюшка ругался про дракона? Ну, помнишь, когда на крыльце споткнулся.

— А может, он сказал коронель? — уточнила я, когда Василина повторила про «холеру» и «горе-еленя».

Так, может и так, княжна, — не стала спорить горничная, — а что это «коронель»?

Это полковник по эспаньольски, чин такой в войске, — просветила я Василину, — ну так как, похоже, что батюшка так сказал?

— Да, — покатав на языке незнакомое слово, подтвердила горничная, — так он и ругнулся: «Холера тебя задери коронель с твоим драконом!». Просто я такого слова не знала.

— Ну, ладно, беги Вася, делами занимайся, — выпроводила я свою служанку, которая была готова рассказать мне все новости Белогорья, дай ей только волю. А сама крепко задумалась, что же за тайна у батюшки с матушкой про коронеля и дракона. И что мне делать с предложением Владимира. «Может пошутил окаянный, вон как подтрунивал надо мной. Но ведь, как серьезно смотрел, и слова говорил не шутейно, а очи, какие строгие были. Когда уже он с батюшкой дела свои закончит? Поговорить бы». Изнутри снова окатило жаром, голова закружилась. Я присела у оконца и принялась вспоминать все наши с Владимиром разговоры. Все, что знала про него сама, что видела своими глазами, что говорили про чужака. Попыталась вспомнить песню его, такую душевную и волнительную. Как пел он ее красиво, задушевно. Тут же перед глазами встало лицо Млады. «Кто же она для него, ну не может быть, чтобы на одном корабле год была просто как гридь. Не бывает так в жизни. Он — молодой мужчина, красивый, здоровый, она все время рядом, такая стройная, привлекательная».

Мысли о сопернице довели меня до слез. За этим занятием и застала меня матушка, зайдя в светелку.

— Ты что, доченька? Что случилось, — матушка присела на стул, обняла меня за плечи, — кто обидел тебя, дитятко?

— Никто, мамочка, — я быстро успокоилась, чтобы, не дай Бог, не расстроить матушку, — просто, обидно. Почему я такая несчастная? Не дура, на лицо справная, не уродка какая-нибудь, грамоте обучена, на иноземных языках разговариваю, а хорошие мужчины мимо проходят, каким-то безсоромным бабам в мужских штанах достаются. По что так, мамочка?

— Так, моя хорошая, ну-ка утри сопли, — матушка достала платок, и сунула мне в руку, — с чего ты решила, что мужики на тебя не смотрят? Ты про эту шалопутну девку из ушкуйников? Так она и рядом с тобой не стояла. Тощая, злющая, ни титьки, ни попки. Отрок, как есть отрок, — матушка гневно глянула на дверь в светлице, как будто через нее могла увидеть Младу и высказать все, что о ней думает.

— Да все я вижу и понимаю, — мне уже стало неловко, что так растревожила маму, — ну и пес с ней, — махнула рукой.

— Постой-ка Маришка, — матушка пристально заглянула в мои глаза, — так ты, что думаешь, что Володимир с этой пигалицей шашни разводит?

— Ничего я про них не думаю, — попыталась я свернуть разговор.

— Ну-ну, — матушку не проведешь, она улыбнувшись и положила мне руку на коленку, — не туда зришь детка, не туда. Никак она тебе не соперница, поверь уж своей матери. Не так он с девчонкой обращается, чтобы в жены ее хотел брать.

— Мамочка, а скажи мне, ты ведь не все рассказала про предсказанье ведуньи из дальнего леса? — я решила вернуться к своему вопросу про дракона, — я-то знаю, что это не шутка была, не иносказанье какое. И ведьму вы не просто так привозили, когда Владимир в Градомире объявился.

— Маришка, ты прости уж меня старую, — неожиданно покаялась мама, склонив голову, — согрешила я против совести. Да, ты права, не все мы тебе открыли. Не знаю, правильно ли делаю, но расскажу тебе все как есть, а ты уж сама решай.

И матушка поведала, что в тот вечер, когда Владимир первый раз побывал в Кремле, был у нее с батюшкой серьезный разговор. Отец рассказал, что Владимир обладает силой нечеловеческой, канаты как нитки рвать может. А еще огнем кидает по кораблям с издалека, и те горят пожарищем. Исцелять может. Отец на себе испытал силу его целебную. А дар у него такой от дракона. Это он сам говорил батюшке за столом в каюте. Засомневалась матушка в словах его, но Мигель — парнишка, который приемыш у чужака, подтвердил, что Блад на самом деле убил дракона, погубившего отца Мигеля. А после того, появился дар у него магический. Потому и португиши прозвали его «Огненным убийцей». Когда малец про дракона рассказал, порешили они с батюшкой сокрыть от меня тайну сию, дабы не натворила я дел каких сгоряча. Потому и за ведьмой посылали, однако ведунья токмо подтвердила их опасения и баила, что не бывает таких совпадений. Стало быть этот чужак, о котором никто ничего не ведает, и есть суженый мой.

— Мамочка моя, так ведь он меня просил женой его быть, — после маминого рассказа, я не смогла больше молчать.

Глава 12

Родительское благословение? Эфиопы и ведьмины терема.

Коронель Блад:

Конечно, мое предложение руки и сердца было спонтанным, и я очень хорошо понимал Марину, не ответившую на него. Но для меня было намного важнее то, что я это сделал. Сами понимаете, тут как в драку, главное ввязаться, а там как получится. Может не совсем корректное сравнение, но принцип тот же. Наверно, Борис Ефимович выручил меня, пригласив поработать над совместным договором о сотрудничестве. Когда мы зашли в кабинет, я не стал обходить острые углы и вывалил на светлейшего князя всю информацию о косяках в его вотчине, попридержав пока только сведения о щупальцах, запущенных воеводой в другие территориальные образования на земле белогорской. После наглядной демонстрации «лояльности» воеводы по отношению к брату Бориса Ефимовича, он уже внимательнее прислушивался к моим словам, периодически кряхтя и хмыкая от неожиданных поворотов в моем рассказе.

— Борис Ефимыч, ты меня извини, наверное надо было сразу тебе сказать, — немного помявшись, я решился, — тут такое дело… Я твоей дочери предложение сделал. Понимаю, что вроде как не с того начал, но уж больно момент подходящий подвернулся.

— Да-а-а, — протянул князь, — момент подходящий, гадский рот, — он замолчал. После паузы почти по Станиславскому, поинтересовался, — а она-то, что тебе ответила?

— Хотелось бы «Да». А так не знаю, промолчала, — сказал как есть, — помешали нам, а потом к тебе пошел.

— Ну, что сказать? Надеюсь, что понимаешь, куда ввязался, — огорошил меня предполагаемый тесть, — ты эту кашу заварил — тебе и расхлебывать. Я с дщерью своей на эту тему ранее имел разговор. Не получила она тогда от меня одобрения. Но с тех пор много поменялось в политической, так сказать, обстановке, — он снова помолчал, потом поинтересовался, — токмо скажи мне Володимир, а жить-то ты как собираешься? Снова по морям-окиянам болтаться, чужие корабли топить, да славу сквернодея [1] зарабатывать? Сам пойми, негоже княжеской дщери, наследнице престола Градомирского за ушкуйника-то пойти. Не будет на такое моего родительского благословения. Не обессудь, — он развел руками.

[1] Нехорошо, скверно поступающего (старорус.)

— Ты извини, Борис Ефимыч, но мое ремесло пиратское не во вред Южной Руси, а только на пользу, — у меня было чего возразить правителю Градомира с точки зрения политической ситуации, — ты мне скажи, когда возле Белогорья последний раз португальские корабли видели? Когда берберы нападали на барки купцов русских? А ты не думаешь, что им опасно стало промышлять в наших водах? Никак не связываешь это с ушкуйником, напротив тебя сидящим? Может, стоит задуматься? — глядя на притихшего князя, внезапно развернул разговор на сто восемьдесят градусов, — но, в целом, ты прав. Негоже мне одним кораблем командовать. Требуется флот, который, во славу Южной Руси будет промышлять на торговых путях Португалии, да берберов с османами гонять. У меня есть мысли, как это все организовать. Но, для начала, хотелось бы с княжеством твоим помочь разобраться и порядок навести. Ты же Борис Ефимыч видишь, сколько прорех в твоем хозяйстве образовалось благодаря Завиду.

— Чем ты можешь помощь оказать? — встрепенулся светлейший князь, — неужель занимался когда делами общинными?

— Занимался, — коротко ответил я, имея в виду свой опыт хозяйственной деятельности по организации с нуля нового направления в охранной компании. Другого-то у меня не было. Но, главное я усвоил крепко: воруют все, а те кто не ворует, просто не имеет доступа к тому, что можно украсть. Поэтому контроль должен быть жесточайший. А еще, чтобы сойти за умного, надо уметь промолчать в нужное время, тогда обязательно найдется тот, кто выскажется толково и его предложениями можно будет воспользоваться, — если ты доверишь моему человеку заняться хозяйством градомирским, постараюсь вывести княжество в передовики социалистического соревнования, — говоря о своем человеке, я имел в виду Михаила Вяземского. По моему разумению квартирмейстер должен был справиться с управлением хозяйством князя.

— Чегой-то? Какого соревнования? — с трудом выговорил новое для него слово Борис Ефимович, — куда княжество завести? Какому человеку?

— Княже, извини, я нахватался иноземных слов, команда-то с миру по нитке, — быстренько съехал я с собственной шутки, не совсем уместной в беседе с потенциальным работодателем, — думаю, что сообща сможем залатать все прорехи. Начнем с управителя твоего, посмотрим его амбары и хоромы. Затем, с казной разобраться, почему дружинники сидят на голодном пайке. Кто у тебя, вообще, за выплату жалования отвечает? Тоже управитель? Потом надо на пастбища наведаться, навести там порядок. А еще, посчитать как общинники выплатили налог, а сколько управитель записал. Ну и другое, всякое. Работы непочатый край, дорогой мой Борис Ефимович. А человека моего ты знаешь. Это Михаил Вяземский. Он из старинного русского княжеского рода. Я ему доверяю как себе, но за все его дела отвечать перед тобой буду сам. Если договоримся, конечно. Так что, либо сам засучивай рукава, либо мне выписывай генеральную доверенность.

— Подожди, Володимир, чегой-то выписать? Не поспеваю за тобой, — взмолился князь, вытирая пот со лба, — мысль потерял. Дай мне день хотя бы подумать обо всем, что ты мне поведал. Управитель мой, Несыт Григорьев рядом с усадьбой Завида терем поставил. Может с него и начнем завтрева? А с остальным, ужо как с управителем разберемся.

— Так-то, я не против, — глубокомысленно заметил я, почесав бровь, — а откуда он у тебя? Не Завид ли порекомендовал?

— Ясно-прекрасно, он, — князь сплюнул, — толковая людина, баит, себе бы взял в управители, токмо, говорит, управлять у меня нечем, и хохочет, гадский рот.

— Я на твоем месте сообразил бы какую-никакую бумагу, чтобы у меня доступ был к телу управителя, — подтолкнул Бориса Ефимовича к нужным действиям, — тебе же Марина писчие принадлежности принесла.

— Княжна Марина, гадский рот, — не преминул сердито напомнить правитель Градомира, — княжна! — он многозначительно и сурово ткнул указательным пальцем в потолок над собой.

— Борис Ефимыч, у тебя папа, мама был? — спросил я словами Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи».

— Был, — выпучив на меня глаза, недоуменно проговорил князь, — по что пытаешь?

— Зачем ты такой злой? — продолжая прикалываться над непонимающим ничего светлейшим князем, снова спросил я, но не выдержал и рассмеялся, — извини, Борис Ефимыч, но посмотрел бы ты сейчас на себя со стороны. Я это не про тебя, вообще. Шутка есть такая. Ну, извини, на самом деле, — видя, что князь Борис начинает гневаться, быстро «съехал» я, — конечно же, княжна. Княжна Марина! — и не удержавшись, добавил, — гадский рот.

— Тьфу на тебя! Пустобрех, как есть пустобрех, — выругался Борис Ефимович, — как ты, такой вертопрах можешь команду в руке держать? Сколько у тебя дружинников? Ну, твоих ушкуйников?

— С какой целью интересуетесь, мил человек? — меня и правда, «прибило» по шуткам, да так, что не мог остановиться, — «Тридцать три богатыря, в чешуе как жар горя». А так, если всех посчитать, то твоя дружина поменьше будет. Те, что ты возле Черной башни видел, только малая часть команды.

— Воевода под собой держит три по десять наймитов из муринов, [2] эти только его слово слышат, — Борис Ефимович задумался, — они могли уже прознать, что ты Завида в полон взял. Как бы беды не натворили.

[2] Эфиопов (старорус.)

— А где они квартируют? В усадьбе я никого кроме челяди не видел, — не настолько большой был воеводский терем, чтобы в нем тридцать человек могли спрятаться. В башне, правда, еще один этаж был, куда я не поднимался, но, что-то мне подсказывало, там тоже ораву наемников не разместишь. Да и Млада все, наверняка, проверила. Она-то свою работу на «отлично» исполняет.

— Мурины дале, за башней станом стоят. Две по сто саженей будет, — разъяснил князь, — ты стан зрить не мог из-за пригорка, что за башней начинается. А вот их дозорный, наверняка, твоих ушкуйников приметил, когда они Черную башню в круг брали. Однако, не встряли, знать воеводой не велено своевольничать. Но, с ними всяко может быть. Странный народец, неслухняный, чем токмо Завиду пондравились.

— Млада! Я знаю, что ты там под дверьми. Зайди, — надо было отправить разведку в стан врага. И я полагал, что девушка с этим справится лучше, чем кто-либо, — присядь и послушай, — распорядился, когда телохранительница проскользнула в кабинет, — Борис Ефимович, расскажи Младе про наймитов.

Девушка внимательно выслушала светлейшего князя и молча удалилась, прикрыв за собой двери. А мы с правителем Градомира приступили к составлению договора о сотрудничестве. Ну это я так назвал наш совместный труд с юридическим уклоном. Борис Ефимович, как я понял, был не слишком силен в крючкотворстве. Он сам признался, что всякие важные бумаги для него готовит младшая дочь, а сам он их только подписывает.

— Слушай, Борис Ефимыч, а что у тебя за подземелье под теремом? — совсем некстати я вспомнил свой сон про клад, спрятанный рядом с крыльцом в палаты правителя Градомира, — по правую руку от ступеней в терем.

— Какое подземелье? — очень естественно удивился светлейший князь, взглянув на меня, — где именно? В подклете? [3] Там же челядь толкется, да мужики столярничают.

[3] Цокольный этаж в тереме, избе (старорус.)

— Пойдем, покажу, — я понял, что Борис Иванович не знает ничего о подземелье в собственных палатах.

Знакомый шов между плитами совсем не изменился. Так же торчала оттуда чахлая трава, похожая на одуванчики, так же темнела в одном месте выщербина, в которую ввинчивался кленовый лист из моего вещего сна, только, как будто чуть приподнялся край плиты. Я встал на соседнюю плиту, а в щербину вставил свой квилон. Мне показалось, что под острием кинжала подался и щелкнул тайный запор. Плита приподнялась на всю толщину и, точно как во сне, повернулась, открывая ступени, ведущие в темноту подвала.

— Холера тебя задери! Чегой-то оно так? — светлейший князь выругался слегка не по княжески, — как это ты сделал?

Передо мной зиял темнотой провал, куда вели каменные ступени. Я уже спускался по таким ступеням, но было это в другой реальности, которая называется сновидением. Однако, в действительно все выглядело точно так же. Обратившись к карбункулу, я вызвал маленький огонек, которого оказалось достаточно для освещения ступеней, ведущих вниз под крыльцо. Махнув князю, чтобы следовал за мной, я уверенно спустился вниз и, завернув за угол, оказался в знакомом подвале с низким сводом арочного потолка. В дальнем углу, как и во сне, стоял огромный сундук, окованный медными полосами. Замок тоже был на своем месте, но когда я притронулся к нему рукой, он раскрылся и повис на проушине.

— Ну, что Борис Ефимыч, знаком тебе сундучок? — спросил я наудачу. Ну, а что? Мало ли какие выверты судьбы случаются.

Светлейший князь стоял в глубокой задумчивости и пристально разглядывал сундук, никак не реагируя на мой вопрос. Потом он зачем-то потрогал красивый медный рисунок на крышке сундука. Прямо-таки, нежно погладил ладонью по его шероховатой поверхности, ощупывая пальцами узор. Потом, так же молча, приподнял крышку, под которой обнаружились золотые монеты и самые разнообразные изделия из золота и серебра: ожерелья, кольца, браслеты, обильно приправленные драгоценными камнями. Ну, или полудрагоценными, я в ювелирке плохо разбираюсь. Научился только выращенные изумруды от настоящих отличать. Да и то, совершенно случайно. Пришлось как-то выбирать в подарок серьги с изумрудами, и девочка в магазине, мне подробно и наглядно объяснила, в чем разница.

— Володимир, ты знаешь, что это такое? — глуховатым голосом произнес светлейший князь. Видя, что я с недоумением уставился на него, добавил, — да, конечно. Откудова ты можешь ведать. Сундук этот три по десять лет как утерян. Казна это фамильная, князей Градомирских. Мы ведь, грешным делом, уверены были, что похищена казна иноземцами, напавшими тогда на Градомир и сничтожившими всю дружину князя Ефима Игнатовича, — он снова замолчал, чуть ли не любовно поглаживая сундук.

— А с князем-то, что получилось? — меня заинтересовала судьба, неизвестного мне Ефима Игнатовича, который, судя по имени, являлся отцом моему собеседнику, — он-то куда делся?

— В беспамятстве принесли на плащах двое гридей в монастырь, где матушка с бабами, детьми да девками прятались. Не оклемался, так в лихоманке и сгинул. В горячке все наказывал казну от лиходеев возвратить. Так-то и поняла матушка, что схитили иноземцы все богатство родовое. При монастыре светлейшего князя Градомирского и в домовину уложили, да земле предали. Там могилка и по сей день. Монахи за ней присматривают. Ан видишь, как оно обернулось. Стало быть, кто-то из дружинников верных казну-то схоронил, токмо весточки подать не смог.

— Занятные у вас тут истории с иноземцами случаются, — из рассказа князя я выхватил главное для себя, что нападение португальцев в прошлом году — далеко не первое на острове.

— Чего уж тут занятного, — устало вздохнул Борис Ефимович, — как шакалы наскоком налетают, пограбят, людишек в полон похватают, да снова морем уходят. У нас барки токмо под купцами ходят, и те, пищалями вооружены слабо. Таких, как твоя «Красавица» отроду не бывало на острове, даже в те времена, когда переселение великое было. Ладьи, что Илия сын Иоанна со своими людишками выстроил, были малые, да неказистые, так и их уж давно в помине нет. Рассыпались за давностью лет. С Государем давно разговор имел, что надобен нам флот свой, чтобы мог от иноземцев отбиться, да воз и ныне там. Нет тапереча у Государя влады такой, чтобы всем островам заправлять. Токмо Совет светлейших князей Белогорских может решить: быть флоту на Белогорье или нет. А Совет княжеский — это, что корова на мокрой глине, все четыре ноги в разные стороны разъезжаются. Кабы можно было правителей в одну упряжь согнать, да возницу надежного над ними поставить… Обаче, [4] нет силушки у Иоанна IV, чтобы возницей таковым быть, под себя князей подмять и волю свою диктовать.

[4] Однако (старорус.)

— Чем дальше в лес, тем толще партизаны, — меня все больше интересовал рассказ светлейшего князя Градомирского, — так может займемся объединением Руси Южной в Русь Великую и Могучую? А, Борис Ефимыч? Как ты на это смотришь?

— Окстись, Володимир, — князь удрученно вздохнул, — не тебе Белогорье объединять. Для такого дела дружину нужно иметь немалую, ибо родичи наши токмо силушку и понимают. Твои корабельщики — вои славные, согласен, но сколько их у тебя? Четыре или пять по десять? А у каждого правителя дружина по сто и боле людишек.

— Давай-ка княже, выползать на свет божий, — мне надоело сидеть в полутьме подвала, тем более, что для его освещения использовался мой дар, — сундук здесь оставим? Ну, в смысле, казну фамильную.

— Что ты! — взвился Борис Ефимович, — никак нельзя оставлять. Помоги мне, вытащим на свет божий.

— Ладно тебе, светлейший князь. Оставь, не царское это дело сундуки ворочать. Сам справлюсь, — я легонько отодвинул князя в сторону и взялся за сундук. Моих сил хватило, чтобы не только поднять казну, но и вынести наружу, и далее, в кабинет, где мы ранее составляли договор. Спасибо Богородице, нам на встречу никто не попался и не стал задавать дурных вопросов. Типа: «А чего это вы сундуки по ночам таскаете?». Ну не совсем по ночам, но уже поздним вечером. Хотя, я понимаю, что светлейшему в его собственном тереме, вряд ли кто такие вопросы задавать будет. Но и не хотелось бы посторонних глаз, прилипших к казне фамильной и считающих золотишко в ней.

— Полковник! — как из-под земли выросшая Млада, застала нас с князем врасплох. Я еще пот со лба не вытер, а князь, не успел притворить за собой двери, — докладываю: черненькие готовятся к выступлению. Их там, не считая дозорных, двадцать восемь бойцов. Все пешие, но с огнестрельным оружием и саблями, типа наших абордажных. В дозоре еще четверо. За главного у них мужик серьезный, ругается по-русски и кулаком прикладывается по загривкам. Думаю, что через двадцать пять частей [5] уже здесь будут.

[5] Единица времени в Древней Руси. Восемь частей — это пять минут. Млада предполагает, что эфиопы доберутся до Кремля примерно через пятнадцать минут.

— Почему решила, что они сюда собрались? — я тоже предположил, что наемники попытаются в Кремле выяснить судьбу воеводы. Однако, моя лазутчица из чего-то сделала свой вывод, так вот пусть и поделится, — может они в бега ударятся?

— Дозорные их не снимаются с постов и наблюдают в сторону Кремля, по большей части, — Млада ответила не задумываясь, — потом, черненькие готовятся к бою, а не в бега. С собой у них только оружие, никаких личных вещей, только сумки для пороха и пуль. Ясно ведь, что воевать собрались.

— Согласен. Борис Ефимович, — обратился я к князю, — давай команду закрывать ворота наглухо. Посмотрим, что наймиты воеводские придумают. А ты, матрешка, дуй на стену, смотри внимательно за эфиопами, куда они двинутся. Сдается мне, что не к воротам пойдут. Не исключено, что есть у них какой-то тайный ход.

— Наймиты могут к Кремлю через ведьмины терема пробраться, — вмешался князь, — там до самой стены можно тишком пройти. И стена чуть боле трех аршин, перемахнуть легко.

— Что за «ведьмины терема»? — довольно невежливо перебил я правителя Градомира, — как посмотреть?

— С полуночи от Кремля есть девять каменных теремов, их у нас ведьмиными кличут. Ибо терема без окон и дверей, только стены и ступени к верху, — начал князь свой рассказ, — кто их строил, для каких надобностей — сие неведомо. Ведуньи наши по ним могут счислять, когда лучше сеять, да урожай собирать. Токмо, простому люду боязно к ним в ночи приближаться. А мурины тех теремов не страшатся ни днем, ни ночью, потому и могут через них к Кремлю подобраться.

— Пойдем, княже, посмотрим твои терема ведьмины, — я решил не терять времени и оглядеться на месте, — да дружинников своих кликни человек пять. Пригодятся для пущей важности.

Меня, почему-то эфиопы не страшили, может быть потому, что в нашей реальности они недалеко ушли в боевой и политической подготовке. Ну, в самом деле, кто воспринимает всерьез в двадцать первом веке каких-то чернокожих наемников. Скорее, экзотика, чем реальная боевая сила. Но, все-таки решил прислушаться к мнению светлейшего князя, который был всерьез встревожен близостью противника. Мы короткими перебежками, нехарактерными для Бориса Ефимовича, пересекли внутренний двор и, прихватив по пути троих дружинников, взобрались на северную стену Кремля. Да, ограждение в этом направлении оказалось не выше двух с половиной метров, что для тренированного бойца не будет преградой. Наша следственная часть по расследованию организованной преступной деятельностью некоторое время дислоцировалась в одном здании с подразделениями УБОП. [6] И нам частенько доводилось наблюдать за тренировками СОБРовцев, [7] для которых препятствия в три-четыре метра были пустяком. Если наемники воеводы хотя бы на треть подготовлены как наши СОБРовцы, то они перемахнут стену не задумываясь.

[6] Управление по борьбе с организованной преступностью.

[7] Специальный отряд быстрого реагирования.

— Смотри сюда, Володимир, — со стены открылся вид на покрытый чахлой растительностью пустырь, за которым ни зги не видно было, но Борис Ефимович, уверенно тыча рукой во тьму, рассказывал, — прямо за буем, [8] если посмотреть днем, ведьмины терема. От них, через буй ведет гробля, [9] вот по ней мурины могут тишком до самой стены добраться. Мы их не узрим, пока не выскочат как черти черномазые перед оградой.

[8] Пустырь, открытое место на возвышении (старорус.)

[9] Канава (старорус.)

— Откровенно говоря, ни буя не видно, — констатировал я свои наблюдения, — точнее сказать, только буй и видно, а за ним — ничего, — однако я поторопился с выводами. Потому что в ладанке шевельнулся карбункул и мгла стала не такой уж плотной. За пустырем, на фоне темно-синего, почти черного неба появились силуэты каких-то правильных прямоугольных очертаний. Потом мгла еще рассеялась и передо мной явственно проступили постройки, напоминающие мне, напоминающие... «Блин, что же они мне напоминают? Так ведь это пирамиды!», — озарение пришло внезапно, — «Конечно, ведь это же знаменитые пирамиды Гуимар, которые исследовал Тур Хейердал!». Передо мной в сумраке появились рукотворные строения, аналогичные пирамидам майя в Южной Америке.

Я не успел осмотреть этот музей под открытым небом за неделю на Тенерифе, но зато насмотрелся на него в интернете. Судя по всему, за пустырем как раз располагался вход в парк «Пирамиды Гуимара». Не знал, пригодится ли эта информация в раскрытии замыслов эфиопов, но перед глазами как живая встала картинка: выложенная из грубо обработанных каменных блоков стена, на которой четко выделяется белая надпись Pirámides de Güímar. А за рекламой парка виднелись ступенчатые сооружения, составленные из вулканического туфа сероватых оттенков. Воспоминания отвлекли меня на несколько минут от окружающей действительности. А когда я вернулся к наблюдению за обстановкой, то понял, что никаких шевелений среди пирамид не наблюдается с самого того момента, как смог что-либо различить в окружающей их темноте.

Продолжая осматривать мрачные переходы среди ступенчатых конструкций, я понимал, что в наших расчетах на появление здесь противника, где-то закралась ошибка. Чернокожие наемники, либо уже пробираются по канаве через пустырь, тщательно маскируясь в складках местности, либо они вообще выбрали другой путь. «Под землю они провалились что ли, эфиопы хреновы!» — выругался я про себя, — «Стоп! Под землю? Что же такое, связанное с пещерами под пирамидами, я читал?». В голову, как назло, лезли только идиотские стишки: «Дети в подвале играли в гестапо, зверски замучен был слесарь Потапов». Однако продравшись сквозь дебри черного юмора из моего подросткового прошлого, я наконец-то вспомнил, что упорно крутилось в голове. Информация была следующая: под краем одной из пирамид исследователи обнаружили естественную пещеру в лавовом потоке, вход в нее был замурован, а в самой пещере были найдены останки людей.

— Борис Ефимыч, скажи мне, дорогой, на территории Кремля есть подземелья? — мне пришло в голову, что я уже сталкивался с подземными переходами в стволах лавовых пещер. Пабло-вьюн так пытался скрыться от меня на подходах к пиратской деревне, — я сейчас не про тот подвал, в котором мы с тобой были.

— Погреба есть винные. Вон там, — светлейший князь показал вдоль стены, на которой мы стояли, — у ограды прям.

— Пойдем-ка, княже, посмотрим, где там твои погреба, — меня как шилом в одно место ткнули, — там охрана есть какая?

— Замок на двери должон быть, — князь посмотрел на меня как на человека, допустившего бестактность в приличном обществе. Мол, окстись человече, какая охрана у винных погребов в собственной усадьбе.

Глава 13

Схватка в ночи. Побег воеводы.

Коронель Блад:

Всем своим небольшим отрядом мы бросились в ту сторону, которую указал светлейший князь. Первой у входа в погреб оказалась Млада, да это и не удивительно. Девчонка даже на корабле находила время и место для тренировок. Показывая ей несколько упражнений из йоги, я даже не предполагал, что мою телохранительницу так зацепит простая гимнастика, которую я сам осваивал в зрелом возрасте. Ну, в смысле, в прежней реальности. Тогда мне уже было за пятьдесят и йога давалась с великим трудом. В этом мире занятия возобновил почти с первых дней плавания на «Русской красавице», благо помещение для этого было отдельное и даже коврик нашелся, почти как тот, который мне когда-то подарила Лена — мой учитель йоги. Правда тот был полимерный, а этот чисто джутовый, но по толщине и комфорту — очень схожи.

На корабле я занимался в своей каюте, чтобы не травмировать своими упражнениями нервную систему матросов. Но у Млады был своеобразный ритуал, она считала себя обязанной не менее трех раз в сутки проверять целостность и сохранность, вверенного ей под охрану тела, то есть меня. Буквально в первые же дни нашего плавания, девчонка, в утренние часы, сделав вид, что постучалась, проскользнула в мою каюту. И надо же так случиться, что я в это время выполнял «плуг», чем вверг ее в состояние кратковременного ступора. Но Млада, на то и воспитывалась ассасином, чтобы понимать ценность таких упражнений. Она не отстала, пока я не объяснил, что такое из себя изображал ее начальник, а также, чем суть и принципы учения йоги. Комплекс из двадцать основный асан девушка освоила за месяц и регулярно их выполняла, делая исключение только в те дни, когда участвовала в схватках абордажников.

Короче говоря, ее тренированность позволила телохранительнице добежать до входа в подвал и проскользнуть в приоткрытую дверь первой, не дожидаясь моей команды. За что немедленно и поплатилась. За дверьми уже собралась команда «черненьких», как она сама их называла, и Млада попала в их руки, как кур в ощип. Я же, благодаря ее инициативе был предупрежден. Потому что девчонка и там молчать не стала. Увидев противника, она успела закричать и мы с дружинниками успели притормозить перед погребом.

— Блад, я знаю, ты здесь, — совершенно неожиданно услышал я голос воеводы, — если слышишь, входи один и без оружия, иначе я отрежу девчонке голову и подарю тебе. Ты меня понял?

— О-о-о, какие люди! Завид, а ты каким ветром здесь? И так быстро? — я сделал попытку потянуть время. У меня просто не было в голове готовых решений на такой случай, — а может сам выйдешь? Здесь, совсем кстати, правитель Градомира. Может ты по нему соскучился? Давай, пообщаемся…

— Заткнись и заходи в подвал! — перебил меня воевода, — вместе с Бориской.

— Хорошо, хорошо. Успокойся, захожу, — никакого супер плана у меня в голове не нарисовалось, но действовать надо было здесь и сейчас. Я не сомневался, что под дверью ждут, как минимум парочка амбалов, готовых крутить и вязать меня любимого, — давай только без девочек разбираться. Как мужики.

— Я ей сейчас глотку перережу, — истерично взвизгнул Завид. Но я уже взялся за ручку двери и рванул ее на себя, уходя боковым кувырком вниз по лестнице. То, что я сам прыгнул вперед и покатился по ступеням, спасло меня от подлого капкана. Два черных бугая, стоя по бокам от входа, растянули веревку немного ниже колен, чтобы тот, кто ворвется в подземелье, успешно слетел с копыт прямо в руки еще двум эфиопам, стоявшим в конце лестницы. Но любой, даже самый хороший план тем и отличается, что в итоге все идет не по плану. Вместо того чтобы валиться кулем по ступеням, разбивая себе лицо и ломая руки, я большим и бодрым колобком, скатился вниз и своей массой протаранил обоих противников в ноги. Не ожидавшие такой подлянки наемники, как кегли разлетелись в стороны. Это был страйк! Мгновенно распрямившись, как освободившаяся тугая пружина, я в прыжке зацепил кулаком одного противника и развернувшись, запустил молнию в лицо второму.

Похоже, что не рассчитал заряд. Курчавая черная голова лопнула как перезрелый арбуз. Только выглядело это гораздо эффектнее, потому что ошметки головного мозга вперемешку с костями разлетелись по стенкам и потолку как от небольшого взрыва. Мой «прибор ночного видения», дарованный карбункулом, работал на полную катушку, поэтому тошнотворное зрелище я видел во всех красках. Но даже и без такого дара, державший Младу наемник впечатлился картинкой и мгновенно посерел лицом.

— Отпусти девчонку и будешь жить, — посоветовал я эфиопу. Но тот, толи русский язык не понимал, толи по жизни был пофигист, на мои слова никак не отреагировал. Девушку этот террорист-самоучка не отпустил, только судорожно сдерживал спазмы своего, рвавшегося наружу желудка, да дико вращал белками глаз. — Ну и хрен с тобой, — резюмировал я отсутствие результата от моего предложения. И очередным «шариком» разворотил ему плечо, чтобы выбить из руки кинжал. А то как-то мне некомфортно было видеть тридцатисантиметровое лезвие у горла своей телохранительницы. Дальше заниматься подранком мне было некогда, потому что сверху на меня наседали еще двое бугаев, а с боку поднимался на ноги сбитый страйком противник. Странно, что Завид не попадал в поле зрения, как-то удачно он спрятался в небольшом коридорчике. А ведь только что приглашал в гости, хотя и грубил откровенно при этом.

За спиной у эфиопов распахнулась дверь и в подвал посыпались как горох дружинники князя. Отлично! Теперь парням будет не до меня. Мне же нужен воевода, причем чем скорее, тем лучше. Повернувшись к Младе, я понял, что девушка уже в полном порядке и готова прикрывать мне спину.

— Где Завид? — указав рукой себе за спину, чтобы девушка укрылась за мной, уточнил интересующий меня вопрос.

— Там дверь есть, — показала куда-то вправо по коридору Млада, — пойдем, покажу. Только с ним еще пара черненьких. Ну, точнее, я двоих видела, а сколько всего, пес их знает.

— Ну-ка не лезь, — отодвинул ее назад, — еще раз сунешься вперед меня, голову оторву и эфиопам на съедение отдам, — на этот раз Млада промолчала, только как-то подозрительно всхлипнула у меня за спиной. Вряд ли ее до слез пробрала моя «реальная» угроза, скорее всего смешок сдержала своим всхлипом, зараза ехидная.

Буквально через пять-шесть шагов коридор раздваивался и справа действительно показалась дверь. Для винного погреба дверца была маловата, больше похожа на небольшой люк. Чтобы пройти, надо нагибаться, а такой крепкий хлопец как Воило, смог бы пройти только боком. Плечи не протиснутся. Подергав за металлическую скобу, удостоверился, что дверь заперта, но разве меня это может остановить. Потянув со всей дури, вырвал скобу вместе с ошметками дерева.

— Она в другую сторону открывается, — невинно улыбаясь, «очень тонко» подметила моя спутница, и добавила с ярко выраженным кавказским акцентом, — мне так кажется, генацвале.

Девчонка за год наших странствий по морям и океанам понахваталась у меня столько всего, что порой казалось, будто она тоже прибыла в эту эпоху прямиком из двадцать первого века. Порой, так и подмывало поинтересоваться, чем занималась моя телохранительница до знакомства со своим, теперь уже покойным «наставником». Чем-то она неуловимо напоминала мне ассистентку иллюзиониста из цирка, только с задатками бойца-рукопашника и черепашки-ниндзя одновременно. Буркнув себе под нос, что-то типа: «сам знаю», я надавил плечом на дверь, которая со скрипом стала поддаваться. Но уж как-то очень слабо, учитывая приложенные усилия. Как будто ее подперли с той стороны, как минимум, целой пирамидой Гуимар. Пока я натужно кряхтел, пытаясь выдавить двери, а Млада за моей спиной давилась смехом, подоспел Борис Ефимович со своей дружиной.

— Где он? — вопрос светлейшего подозрительно напоминал мой собственный, — где Завид?

— Похоже, что сбежал через эту дверь, — я в очередной раз впечатался плечом в дерево, напоминающее по своей структуре дуб, и дверь подалась вперед. — Сука! Открывайся ты уже! — еще удар, и долгожданная победа! Дверь распахнулась. Оказалось, что изнутри она была заложена, окованным металлом засовом. Узкий и низкий коридор терялся в темноте и даже мой дар не помогал увидеть его окончание. «Где-то я уже видел подобное. Ну, конечно же, это лавовая пещера!» — мои мысли были бесцеремонно прерваны вспышкой в дальнем конце коридора.

— Ять! — левое плечо обожгло болью, — прижались к стенкам! Перещелкают как куропаток! Огонь! — у меня огнестрела не было, но дружинники-то были с мушкетами, — пали! — наконец-то сзади меня раздался щелчок курка по стальному огниву и долгожданный грохот выстрела гулко прокатился по подземелью. Следом грохнул второй выстрел и третий. Со стороны противника ответки не последовало. Стало быть выстрел был отвлекающим маневром, а воевода со своими бойцами уходил от нас подземными переходами, оставив одного наемника для прикрытия.

— Вперед! За ними! — боль в плече отзывалась на каждый шаг, но карбункул в ладанке потеплел и включилось самолечение, успокаивающее мерзко дергающую рану. Своды лавового хода расширялись и впереди начали мелькать отблески факелов, освещавших дорогу беглецам.

— Осторожнее, держитесь ближе к стенкам, — у нас было преимущество перед убегающим противником, мы факелами не пользовались, и стрелять эфиопы могли только на шум шагов, не видя целей. Однако и при стрельбе вслепую были возможны шальные попадания и нежелательные потери бойцов. Особенно печально, если такой потерей окажешься ты сам. Впереди мелькнули силуэты убегающих врагов, судя по скорости, никто из них не собирался оставаться в качестве прикрытия. Видимо, что-то пошло совсем не по их сценарию. Я прибавил ходу, вглядываясь в расступающуюся темноту, там замаячили какие-то кучи на полу лавового коридора. Как будто на землю бросили несколько мешков. И чем-то эти мешки мне сильно не нравились.

— Ложи-и-и-сь! — заорал я, что было сил, — потому что внутренний голос успел закричать раньше: «Придурок! Это же стрелки лежат!», жаль, что не все слышали мое внутреннее «Я». Успев грохнуться плашмя на совсем не мягкий пол, чуть не пропустил пытавшуюся проскочить мимо меня Младу. До нее, похоже не дошло, почему я ору и прыгаю на землю. Зацепив девушку одной рукой за ногу, я повалил ее рядом с собой и как самец лягушки подпрыгнув из положения лежа, накрыл ее своим телом. Сзади мне на ноги навалился кто-то большой и грузный. И в этот момент «мешки» осветились вспышками недружного залпа, а за спиной у меня раздалась ругань и чей-то вой. «Кому-то прилетело, дай Бог, не князю. Сейчас можно догнать этих уродов и урыть, пока они без огнестрела…» — мою мысль прервал голос Млады, просившей слезть с нее. Я начал подниматься, всматриваясь в стрелков, которые по какой-то причине не хотели подниматься и тут же осознал, что за ними еще лежат люди. Это могло означать только одно — стрелкам передают заряженные карамультуки [1] и сейчас прозвучит новый залп. А наши бойцы, кто успел упасть после моего рева, начинают вставать с колен. Поэтому просьбу Млады я не стал удовлетворять, наоборот, сильнее прижал ее к полу и запустил в противника огненный шар, вложив в него всю свою искреннюю нелюбовь к воеводе и его эфиопам.

[1] Длинноствольное фитильное или кремневое ружье у народов Средней Азии. Главный герой, видимо, решил продемонстрировать свою подкованность в теме истории огнестрельного оружия народов Мира.

Последствия взрыва оказались не просто разрушительными, они были чудовищными. Вражескую засаду, ослепительно белой вспышкой разметало в разные стороны, и размазало по стенам пещеры. Но не это потрясло мое воображение привыкшее к действию «шаровых молний». От детонации, потолок над местом взрыва «задышал» и через несколько секунд обвалился, хороня останки горе-стрелков. Слой грунта над коридором оказался небольшим, поэтому в провал подуло свежим ветерком с поверхности. Пора было вставать с моей, довольно мягкой «лежанки».

— Ой! А чегой-то здесь? — звонкий женский голосок откуда-то со стороны входа в подвал, прозвучал совсем некстати, — Божечки мои! — а дальше на одной ноте тонкое подвывание, — и-и-и-и…

— Вставай, — я подал руку Младе, — посмотри, кто это там скулит. Заткни ее и выпроводи отсюда к чертовой матери. Кто ранен? — повернулся к дружинникам.

— Егорка, — ответил мне крепкий дядя, которого я еле спихнул с себя минутой раньше, — из молодшей дружины. Токмо ему уж не помочь, отходит.

Действительно, молодой парнишка белел во тьме лицом, зажимая грудь обеими руками, а из-под пальцев обильно сочилась кровь. Он уже даже не стонал, зрачки подкатились кверху, а губы потеряли свой естественный цвет, посинев как курица на прилавке советского магазина в предперестроечные времена. Я встал на колени перед бойцом, приложил ему руку на рану и обратился к Богородице с просьбой не дать пацану умереть. По моей руке струился мертвенно-белый огонь, а рана под ладонью медленно, но уверенно переставала кровоточить. Я молча шевелил губами повторяя свою молитву до тех пор, пока парень не задышал ровно, а карбункул в ладанке не остыл до температуры моего тела. Это был для меня главный признак, что молитва услышана и мальчишка будет жить.

— Ну что там, посмотрели? Проход остался? — поинтересовался я у дружинников, которые подошли к завалу и пробовали выбраться наружу,

— Туточки не видно ничего, — отозвался одни из бойцов, — наверх не выбраться, дыра больно мала, да и осыпается еще. Боязно подходить ближе.

— Понятно, давайте обратно. Млада, что там у тебя? — подвывание неизвестно откуда взявшейся девицы прекратились, видно внушение моей телохранительницы повлияло, — кто это?

— Василина, служанка княжны Марины, — ответил за Младу Борис Ефимович, — Вася, тебя сюда какой лешак занес посередь ночи?

— Меня княгиня за м-м-м-едом отправила, — всхлипывая и заикаясь ответила девчонка.

— А чего ты сюда залезла? — рыкнул на девушку князь, — меды-то в погребе, чай.

— Так я пошла в погреб, а здесь двери открытые и людина кричала, — оправдывалась девушка, подходя ближе, — Егорушка-а-а-а! — Василина увидела на полу дружинника, которого я восстанавливал после ранения, и бросилась к нему.

— Стой, ты дурища! — я не дал ей упасть на грудь бойца, — раненый он, нельзя сейчас трогать. Отдых ему нужен, — придерживая девушку за руку, я пытался достучаться до ее разума. Но, похоже, что мои слова если даже и проникали под черепную коробку, то не взаимодействовали с ее серым веществом. Василина, мешком валилась на пол, и если бы не Млада, схватившая ее сзади под руки, она бы уже лежала без чувств, рядом со своим Егорушкой.

— Ты чего не вывела ее отсюда? — накинулся я на Младу, — возись теперь сама с ней!

— Так я и вожусь, — огрызнулась телохранительница и потащила Василину к выходу.

Тем временем Егор открыл глаза и непонимающе уставился на меня, молча облизывая сухие губы и пытаясь приподнять голову. Через пару мгновений ему это удалось, и он уставился вслед девушкам.

— Пить… — жалобно простонал раненый, — …водички бы… — и снова откинул голову на каменный пол.

Бойцу, кто-то из дружинников дал напиться, а я пошел к обвалу, чтобы своими глазами посмотреть последствия взрыва. Зрелище, представшее перед моими глазами, было не для слабонервных. На походе к завалу лежала парочка обгоревших трупов, у одного в согнутых руках так и осталось ружье с длинным стволом и обгоревшим прикладом, а у второго оружие оторвало взрывом вместе с руками. У стены справа уткнувшись лицом в пол, лежал еще один труп с развороченной головой и обожженной спиной. А дальше начинался завал из песка и мелких камней, над ним. На высоте около двух метров виднелось небольшое отверстие с осыпающимися краями. В просвет, как в глубокий колодец, виднелись яркие звезды. Проход был закрыт напрочь, а это означало, что если воеводу не накрыло вместе с другими бедолагами, то мы потеряем слишком много времени, чтобы его догнать.

Тем не менее я предложил светлейшему князю подняться наверх и попробовать «вычислить» место выхода подземелья среди пирамид. Но князь меня не поддержал.

— Нет Володимир, — заявил он категорично, — нет надобности по ночи блукать среди ведьминых теремов. Да и небезопасно это. Спасибо тебе за дружинника, что из Нави [2] вытащил, но больше не могу гнать их под пищали токмо из-за твоих прихотей.

[2] Подземный, нижний мир мертвых в представлении древних русов.

— Ну, если ты считаешь, что изловить врага твоего княжества — это моя «прихоть», — не возражая князю, я ткнул лицом в его же ошибки, — то так тому и быть. Пусть будет: «Не пойман — не вор». Млада, оставь девчонку, она уж вроде пришла в себя, а мы уходим, — «ночная убийца» взглянув исподлобья, что-то шепнула на ухо Василине и отпустила ее руки. Та немедленно присела возле Егора и заквохтала, как наседка возле цыплят.

На выходе из погреба мы столкнулись с целой оравой княжеских дружинников под предводительством старшего гридя, который не преминул поинтересоваться, куда это я задевал его светлейшего князя и остальных дружинников.

— Там, в погребах они, не переживай Воило, сейчас поднимутся, — успокоил я дружинника, — ты в теремах ведьминых не слышал шума никакого? — поинтересовался у него на всякий случай.

— Дозорные баили шум большой был посередь буя, но тьма, не зрили ничего, — к сожалению, информация была не самая свежая и про пирамиды никаких новостей не добавила.

С территории Кремля охранники нас выпустили без проблем, понимая, что князь не будет ручкаться с кем попало. Млада ничего не спрашивала, а сам я не испытывал желания общаться. Было досадно, что упустил воеводу, так как понимал, что этот мерзавец не отвяжется просто так. Уж больно мстительный он по натуре, во всяком случае, у меня сложилось о нем такое впечатление. Дойдя до Черной башни, вспомнил про двух кремлевских дружинников, которых привели с собой мои корсары. Их ведь еще днем заперли в камере подземелья, да и благополучно забыли. Мужики, наверняка проголодались. На территории усадьбы нас никто не встречал, ворота не охранялись, караульных нигде видно не было. «Распустил воевода личный состав. Надо брать все в свои руки, наводить порядок…».

Мысли о безответственной охране усадьбы вернули меня в двадцать первый век, из которого меня вырвал вояж на Тенерифе. Я ведь работал как раз в охранной организации, в подчинении было больше ста пятидесяти таких же караульных. Вспомнилось, как тяжко было в первую самостоятельную вахту в качестве начальника смены. После двадцати пяти лет службы, работа на гражданке меня выматывала полным отсутствием субординации и вечными рассуждениями подчиненных типа: «А можно мы будем делать вот так, а не так… А давайте я это поверну в другую сторону… А если… А вдруг…», ну и так далее. На вахте, где ты еще толком не освоился с местными реалиями, каждый охранник считает свои долгом проверить тебя на «вшивость». Ведь люди себя ведут именно так, как ты им это позволяешь. Первую неделю, практически каждый день приходилось ставить на место своих подчиненных, которым, как оказалось, очень не хочется добросовестно исполнять свои должностные обязанности. Совсем даже наоборот. Они испытывают непреодолимое желание послать в задницу свои обязанности и начальника смены заодно. Но, уже к середине месяца такие поползновения постепенно сошли на нет, а на следующую вахту большинство охранников понимало, что есть трудовое законодательство, должностные инструкции и единоначалие.

Приближаясь к Черной башне, я продолжал рассуждать сам с собой о том, что проблемы, с которыми придется столкнуться, гораздо обширнее, чем наведение порядка в караульной службе. Но «успокаивал» тем, что уже не только назвался груздем, но и с головой залез в кузовок по имени Белогорье. Двери в башню, ожидаемо, были распахнуты. Естественно, чего бы эфиопы обеспокоились сохранностью моего имущества. Хотя воевода, мог бы проследить за порядком на своей пока еще усадьбе. В пытошной было пусто, хоть шаром покати, а вот в камерах подземелья народу не убавилось. Если не считать, что из одной камеры сбежал узник по имени Завид. Дойдя до камеры, куда я запер дружинников князя, с облегчением вздохнул, наемникам было не до них. Мужики сидели в углу камеры и недобро смотрели на меня из-под насупленных бровей.

— Так, сердешные. Не надо на меня разъяренными Чебурашками смотреть, если хотите на волю выйти, — я прекрасно понимал, что с моей стороны, запереть их в камере было чистейшим самоуправством. Но они-то не должны были это почувствовать по моему поведению, — домой пойдете, или прикажете вас на довольствие ставить? — ошалевшие от незнакомых терминов дружинники молчали и только зыркали на Младу, не понимая ее роли в этом спектакле.

— Ваше сиятельство, — разродился наконец-то один из сидельцев, снова взглянув на девушку, — нам бы по нужде… — и замолчал.

— Тьфу на вас. Культурные какие, — мне стало смешно, — значит так, ребята. Молодцы, что терпежу хватило и не осквернили жилплощадь. Но я не услышал главное. Вы домой собираетесь, или здесь понравилось? — сделав короткую паузу и набрав в грудь воздуха, рявкнул, — а ну, собрали жопы в горсть и скачками отсюда! — на последней фразе спича мой голос наполнился децибелами так, что с крыши Черной башни, наверное, сорвалось воронье. Мужики, забыв, что им требовалось «по нужде», подорвались как ошпаренные со своего места и обходя меня стороной, бросились к выходу.

Глава 14

Страдания телохранителя. Битва на Майорке.

Млада:

«Как же задолбал меня полковник, ну почему он слеп на оба глаза? Как ему еще объяснить, что я не «матрешка», не «мартышка», что я уже давно не ассасин, не «ночной убийца», а женщина, которой пришло время любить, выходить замуж и рожать детей. А детей я хочу от него. Чтобы были красивыми, стройными, с голубыми глазами и темно-русыми волосами. Да и вообще, хочу простого бабского счастья. Когда муж любит, дети по лавкам и не надо мотаться по морям и океанам, лезть под пули, да сабли берберских чумных пиратов…». Мысли о полковнике, детях и любви колотились спросонья в моей голове. А все потому, что он снился мне всю ночь. Конечно, кто еще мог сниться, после всего, что было в пещере. Блад так неожиданно навалился сверху, что я лежала под ним, боясь пошевелиться. Мало того, что придавил к земле ни вдохнуть, ни охнуть, так еще и облапил своими крепкими ручищами, прикрывая от стрелков воеводы. Полковник, небось о безопасности думал, но мое тело реагировало совсем не на страх смерти от пули муринов, а на мускулистую и горячую тяжесть мужчины, навалившегося сверху. Да и отзывалась вся моя сущность таким греховным желанием, что впору было с молитвой к Богородице, а не в бой с арапами.

Головой, вроде бы понимала, что мне надо все делать, чтобы выйти живой из схватки с наймитами, а тело жило само по себе — предательски отзывалось на каждое шевеление сверху. По внутренностям разлилось тепло, которое стремилось к низу живота, да так, что чудилось будто «опозорилась» от избытка чувств и лежу вся мокрая. Но спустя пару мгновений поняла, что подо мной по-прежнему сухо, а межу ног совсем другие ощущения. «Выручил» меня взрыв и обвал в пещере, когда полковник «приголубил» засаду арапов. Он поднялся, освободив мой хрупкий организм от приятной тяжести мужского тела, вопреки всем надеждам. Мое желание лечь под него по настоящему, от этого стало только сильнее. Однако пришлось спрятать свои нескромные хотелки поглубже и возвращаться в грубую реальность.

Но мои испытания в эту ночь не закончились. Блад, не найдя поддержки князя в стремлении организовать погоню за врагом, не придумал ничего более привлекательного, как пойти ночевать в усадьбу воеводы. И ладно бы, пошел один, а меня отправил на корабль. Хотя и этот вариант не самый лучший — не люблю по ночам бродить по пустырям в одиночку. Так ведь полковник, не задумываясь ни на мгновение, как это будет выглядеть со стороны, забрал меня с собой. Конечно, ведь я для него всегда была только камрадом, товарищем по оружию, как он сам порой выражался. А со своим бойцом, почему бы и не ночевать в одной избе. А ничего, что я все-таки девушка? Короче говоря, Блад, в очередной раз показал, что я просто «матрешка», и ничего не значу для него как женщина.

В хоромах воеводы он изловил горничную и заставил постелить себе в ложнице [1] на мужской части, а мне в соседней повалуше. [2] Причем, в моей комнате было отлично слышно, как полковник ворочается на своей кровати. Поэтому заснуть я не могла почти до первых петухов. К тому же нахлынули воспоминания о нашем первом знакомстве. О том, как он нас с Зафиром обвел вокруг пальца, поменявшись местами с возницей. Как сильно удивился, нащупав мою грудь. Не думал коронель, что на него может напасть девушка. Как повязал нас обоих, забрав к себе на корабль. Вспомнила, о тех минутах, когда искренне ненавидела его и хотела перерезать горло. Как было обидно, что у него в жизни есть все, а у меня — ничего. Что Блад не такой, как другие мужчины, встречавшиеся в моей жизни, я поняла не сразу. Но некоторое осознание пришло уже при его стычке с воеводой, не скрывавшего своего отношения ко мне и пытавшегося поставить «в стойло». Полковник тогда отбрил Завида всего одной фразой. Но из этих слов я поняла, что он видит во мне человека. С того момента я перестала шарахаться от него и искать во всех словах какую-нибудь каверзу. Наоборот, начала исподволь присматриваться к полковнику и прислушиваться. Я запоминала его слова, действия, то как он принимает решения, как относится к своим людям.

[1] Спальня. Еще носила название одрина (старорус.)

[2] Гостевая комната (старорус.)

За год на корабле было много всякого. Поначалу мужики, особенно иноземцы меня не воспринимали всерьез, пытались прижать в углу, облапать. Но хватило одного отрезанного уха, чтобы матросы поняли: раздвигать ноги перед каждым из них — не моя сокровенная мечта и даже совсем не моя обязанность. Был только один мужчина, для которого мне бы хотелось это сделать, но он-то как раз ничего и не предлагал. Поначалу, откровенно сказать, и у меня таких желаний не возникало, я восприняла полковника как очередного нанимателя «ночного убийцы». Но с каждым днем, проведенным рядом с ним, я все больше убеждалась, что все навыки ассасина, наводящего ужас в ночи, ничто в сравнении с обаянием и шармом этого человека. А еще, я поняла, что никакой телохранитель полковнику не нужен, он обладал магическим даром, позволяющим уничтожать врага, практически на любом расстоянии.

Измену и воровство Блад чувствовал нутром. Не знаю, как это ему удавалось, но только один раз получилось так, что он заранее не смог предвидеть зреющий на корабле бунт. Тем не менее подавил его и казнил заговорщиков. Но не всех. Полковник только двоих предал смерти, а остальных отправил на плоту, снабдив едой и веслами. На корабле тогда многие были не согласны с этим милосердным решением, но, в итоге, закончилось тем, что все матросы и офицеры выполняли приказы Блада беспрекословно. Я часто общалась с новгородцами и от них не раз слышала, что полковника боятся, но и уважают в команде. Как мне однажды сказал Олекса — тот самый возница, жизнь которому он спас: «Полковник — настоящий вой, настоящий князь. Он, что говорит, то и делает. А чего от мужиков требует, то и сам блюдет перво-наперво. Думаешь почто его матросы уважают? За справедливый ндрав. Николи [3] не даст леща за просто так, не скажет понапрасну слова обидного. Токмо, если ты сам виноват. Так-то Млада. Ты тело-то его охраняй как следоват, коли зовешься телоохранителем.».

[3] Никогда (старорус.)

Я и хранила его как зеницу ока. Всегда была рядом. По три раза на день наведывалась в его каюту, когда мы были в свободном плавании. Не отставала ни на шаг в бою и во время редких высадок на берег. Но полковник ко всем моим стараниям относился скептически, не принимая мои старания всерьез. Улыбка играла на его губах, когда Блад, изредка обращался ко мне, даже по серьезным вопросам. Меня прямо-таки выбесила поездка полковника со старпомом в замок ирландского князя Филипа. Они смылись с корабля тишком, отправив меня на берег с Мигелем и парой матросов за «очень ценными» припасами. Когда мы вернулись, офицеров уже и след простыл, а Вяземский вовсю командовал кораблем. Блада я увидела только через две недели. И как он не отговаривался, больше я не повелась на его грозный тон и обещания «открутить мою прелестную головку и засунуть ее в тумбочку». Сам назначил меня телохранителем, а значит я всегда должна быть рядом. Тем более, что по некоторым оговоркам мужчин, я поняла, что в замке были женщины, и не только хозяйка с дочерьми, но и какие-то молодки, которые прислуживали господам. Знаю я этих горничных, у них одно на уме, как бы в штаны господам залезть. Мои собственные мысли и желания — это другое.

За долгие месяцы рядом с полковником я привыкла к нему так, как привыкают к близкому человеку, который рядом с тобой был всегда. Иногда он мне казался очень старым, прожившим большую и интересную жизнь. Порой от него веяло какой-то детской непосредственностью и ребячеством. Я долго не могла понять, что не так с ним в сравнении с другими нашими мужчинами. А потом, в одночасье поняла. Он не смотрит на окружающих его матросов, офицеров, просто на мужиков, как на грязь под ногтями. Ведь я видела много разных мужчин, от князей, до крестьян, но все они не такие. Стоит любому из них хоть чуть-чуть возвысится над другими, как в его глазах, в его словах, тоне, ухмылке, появляется какое-то пренебрежение ко вчерашним товарищам. У Блада такого не было ни с кем из его окружения. Даже с последним нищим на торговище он вел себя так, будто ему нет дела до положения того в обществе. По себе заметила, что с ним всегда было комфортно. Даже в те минуты, когда меня выматывала морская болезнь, Блад делал вид, что не замечал как меня выворачивает наизнанку. Но на самом деле, позволял переждать качку и не нагружал никакими поручениями. В Ирландии, пережив две недели его «предательства», я осознала, что он мне необходим как воздух, как вода и пища. Я поняла, что полковник давно стал для меня тем, для кого живешь и дышишь. И чем явственнее я это понимала, тем больнее мне было. Ведь я знала, почему наш корабль называется «Русская красавица». И пусть Блад никогда не говорил со мной о княжеской дочери, мне этого и не надо было. Вполне хватало, что об этом знал каждый матрос на корабле.

Бросаясь за полковником в абордажную схватку, я с замиранием сердца ждала, что это будет мой последний бой, и из него я прямиком отправлюсь в Навь. Но милостью Богородицы нашей, я каждый раз оставалась жива и даже пару раз избавила коронеля от реальной опасности. Первый раз — вовремя нажала на спусковой крючок пистолета и огромный берберский пират, спрыгнувший с канатов такелажа прямо за спиной полковника, выронил из руки саблю, потому что пуля ударила его меж лопаток. Затем, когда османы пытались противопоставить нам свое умение рукопашного боя, мне повезло вновь избавить Блада от смерти или ранения. Заряженного пистолета в руках не было, а враг выскочил как черт из табакерки. Точнее из люка с нижней палубы. Полковник не видел его, потому что сражался одновременно с двумя османами, наседавшими на него спереди. Спасло его от ятагана только то, что подлый турок не оглянулся на меня и непростительно подставился под мой метательный нож.

Когда до меня дошло известие, что король Ирландии наградил Блада дворянским титулом и поместьем, я от счастья прыгала, думая, что теперь-то он приживется на Изумрудном острове и начнет хозяйствовать в своей новой усадьбе. Княжны Марины не будет поблизости, зато я останусь рядом. И кто знает, как дальше распорядится доля или недоля в нашей жизни. Конечно, мой добрый дух, моя доля редко себя проявляла в прежней жизни, но только до появления в ней полковника. Тогда чаще правила недоля — эта старая уродливая карга, лишившая меня родителей еще в отрочестве и кинувшая в руки Зафира, чтобы тот лепил ночного убийцу из податливого детского разума и тела. Но в Ирландии снова все пошло не так, как мне хотелось. Блад в поместье назначил управляющего, а сам — на корабль, и в морские просторы, в самую бучу сражений с османами и португишами. Бог миловал, он остался жив и здоров. Намотавшись с полковником по морям и весям, к началу второго года мы вернулись к берегам Белогорья. И мои надежды на то, что княжна не будет мне помехой в отношениях с Бладом, растаяла как дым, как утренний туман.

С такими мыслями я уснула под утро, чтобы пробуждение застало меня в двух шагах от любимого мужчины и в то же время — в гордом одиночестве. Я потихоньку поднялась и на цыпочках вышла в коридор, чтобы найти рукомойник и привести себя в порядок после сумбурной ночи. Но первое, что я увидела, это была приоткрытая дверь в спальню Блада. Тут-то мне и стало понятно, почему я так хорошо слышала его возню в постели. Полковник наплевав на любые меры безопасности, беззастенчиво дрых, даже не закрыв двери. Естественно, я тут же воспользовалась такой беспечностью и проникла к нему в спальню. Кое-какие терзания совести успокоила мгновенно — ведь я так обычно делала на корабле, чтобы убедиться, что полковнику ничего не угрожает и с ним все в порядке. Блад лежал раскинувшись поверх постели. Из одежды на нем были только исподние штаны, такие смешные, не по щиколотку как носят наши мужчины, а короткие, выше колен. На левом плече я заметила свежий шрам от пули мурина. Бледно-розовая полоска, выделяющаяся на коже, так и притягивала взгляд. Меня неудержимо влекло потрогать пальчиком эту нежную новую кожу и я наклонилась над спящим мужчиной, потянувшись к плечу. Но, вместо того, чтобы прикоснуться к шраму, я, ведомая какой-то внутренней силой, поманившей меня к Бладу, наклонилась к его полураскрытым губам и прикоснулась к ним своими. Не понимаю, что на меня нашло, но мне этого так захотелось. И я, облизнув пересохшие губы, как можно осторожней и нежнее поцеловала полковника снова. Мой грозный шеф нахмурился во сне, но тут же его лицо расправилось и на нем появилась улыбка. Встревожившись, что он сейчас проснется, я метнулась к дверям и, не глядя по сторонам, скользнула в повалушу, забыв про намерение привести в порядок свою помятую мордашку. Нырнув испуганным бельчонком в постель, откинулась на спину и потянулась в блаженной истоме. В этот миг я была счастлива, и мне совсем не хотелось думать о том, что будет с нами завтра.

Михаил Вяземский:

Я не сомневался, что абордажная команда отобьет полковника, чего бы нам это ни стоило. Но то, как все получилось в действительности, превзошло мои ожидания. Пока мы маялись в неизвестности, коронель успел попасть в плен и благополучно из него освободиться, стать владельцем Черной башни и поместья воеводы. А еще, что немаловажно для команды «Красавицы», полковник, похоже нашел общий язык с правителем Градомира. Во всяком случае, наша осада закончилась перемирием и совместной трапезой, в ходе которой подвернулся удобный случай скрепить отношения с Градомиром хорошими договоренностями. В свое время, в отчем доме я получил неплохое образование, в смысле составления договоров между различными сторонами. Поэтому, когда речь зашла о наших с Градомиром взаимоотношениях, я предложил закрепить все, о чем договорились за столом, письменным договором.

— Михайло, ты чем занимаешься у Володимира? — вопрос князя не то, чтобы поставил меня в тупик, но я не смог сразу уловить, что именно хочет услышать от меня правитель Градомира, — ты ведь за хозяйство на корабле отвечаешь? Верно?

— Да, светлейший князь, можно и так сказать, — ну зачем князя загружать лишними подробностями, распространяясь про вооружение, которым я тоже занимался и абордажную команду, что была в моем подчинении, — в общих чертах, это так. По какой причине интересуешься, княже?

— Стало быть тебе и готовить докончание о делах наших торговых, мирских и прочих, — весьма незатейливо свалил на меня Борис Ефимович такое серьезное дело. Правильно говорил полковник: «инициатива наказуема», — а мы с Володимиром сыном Александровым посмотрим, что у тебя получится, да и свои поправки обскажем. Так Володимир? — обратился он к Бладу.

— Ну, что же Михаил. Ты это предложил — тебе и заниматься, — полковник не преминул подтвердить свою присказку про инициативу, — в любом случае, подготовишь и покажешь мне. А будут какие затруднения — подходи, вместе покумекаем.

Я понимал, что помощь он мне окажет в составлении договора, но только в том случае, если у меня будут серьезные затыки. Для начала я должен буду предоставить ему свой вариант договора. Полковник никогда не перекладывал свою работу на подчиненных, но и с нас требовал полной отдачи. Возвращаясь на корабль после ужина в обществе правителя Градомира, я углубился в воспоминания о наших морских похождениях на «Русской красавице». Нам грех было жаловаться на судьбу. За полный год наших стычек с португишами, берберами и османами, команда потеряла только четверых матросов. А ведь далеко не все наши цели были торговцами, зачастую приходилось вступать в бой с военными кораблями португишей и османов. А берберы, вообще все поголовно были отпетыми негодяями, вооруженными до зубов. Думаю, что причиной нашего везения был дар Блада. Не зря ведь его благословила Богородица. Полковник, как-то за ужином в кают-компании рассказал нам о явлении ему Божией Матери, о ее словах и наказах. Не один раз потом, его рассказ находил свое подтверждение во время сражений на море. Судьба к коронелю была благосклонна во всех сражениях, даже в осаде у берегов Майорки, откуда португиши, в свое время, выбили эспаньольцев и обосновались самым наглым образом. Остров был для португальской короны настоящей жемчужиной в Средиземном море. И по расположению, и по укрепленности его портов. На Майорку завезли колонистов, в порты поставили военные гарнизоны, в большинстве городов возвели новые крепостные стены. Короче говоря, остров был тем еще крепким орешком.

Сражение у Майорки нам запомнилось на всю оставшуюся жизнь. В порту Пойенки «Красавицу» зажала эскадра адмирала Висенте Содре, [4] состоящая из семнадцати кораблей, двенадцать из которых были каракки, остальные — каравеллы. Адмирала поддерживала своей артиллерией портовая крепость Алькудия и пушки, снятые с кораблей, которые португиши установили по берегам с обеих сторон на выходе из залива Пойенка. Несомненно, дар полковника сжигать корабли на больших расстояниях давал нам большое преимущество перед адмиралом, пользовавшимся только артиллерией. Однако, как оказалось, колдовство, дарованное кровавым камнем тоже не безгранично, и «Огненный убийца» не всесилен. Пробиваться через строй португальских кораблей нам пришлось с помощью носовых и бортовых пушек. Благо на «Красавице» была лучшая артиллерия, которую можно было только найти на берегах Атлантики и Средиземного моря. Я, по поручению полковника, лично занимался подбором и установкой орудий. У нас даже стояли единороги, способные пускать ядра навесом за крепостные стены. Но и с первоклассной артиллерией нам пришлось туго в этом бою.

[4] В нашей реальности Висенте Содре — португальский вице-адмирал английского происхождения, известен участием в походе Четвертой Индийской армады Португалии. Однако годы жизни нашего Содре (1465-1503) не совпадают по времени с событиями, изложенными в книге.

А ведь все начиналось просто и обыденно. В погоне за португальским торговцем, замеченным нашим впередсмотрящим, мы зашли в залив. Ничего не предвещало серьезных неприятностей. Торговец успел укрыться за портовым молом, но для нас береговое укрепление не могло быть препятствием. Понятно, что капитан торгаша понадеялся на защиту укрепленного порта и его пушек. Однако он, похоже, не понял, что его преследует «Русская красавица», для которой не существовало неприступных крепостей и непотопляемых галеонов. Поданный с берега пушкой сигнал, Блад игнорировал и «Красавица» с ходу зашла за волнолом порта. Сожженный такелаж купца наглядно продемонстрировал португишам, что сопротивление бессмысленно, а залп единорогов по гарнизонным казармам и подорванная в трех местах крепостная стена, только усугубили впечатление, произведенное пожаром на торговце.

Потом был долгий вечер грабежа и разгула. Городок, отданный на откуп нашим матросам, соскучившимся по бокалу вина, женской ласке и хорошему куску говядины, не спал всю ночь. Если что и запрещал полковник, так это чрезмерную выпивку, матросы это крепко усвоили с первых дней на корабле. Замеченным в пьянке приходилось туго. Коронель наказывал не только провинившегося, но и все отделение, а это пять-шесть человек во главе с унтер-офицером. Поначалу было всякое, и розги поперек спины похмельным организмам, и трудовая повинность вне очереди, и ядро на шею вместо медальона. Но все это было в самом начале наших приключений, еще до попытки бунта во главе с подлым шляхтичем. Потом количество желающих нагрузиться алкоголем во время плавания заметно поубавилось, устойчиво стремясь к нулю. Себе дороже выходило. А еще у Блада был пунктик: он категорически запрещал применять оружие против мирян. Устрашению и усмирению, путем членовредительства, подвергались только те, кто оказывал сопротивление с оружием в руках. Остальным можно было только делать, как сказал полковник: «Физическое внушение по различным частям тела, без телесных повреждений, но доходчиво. И желательно чуть пониже спины». А если проще, то мирных жителей, в случае неподчинения можно было только слегка поколотить или выпороть.

Наутро, после разгульной ночи, на корабле сыграли общий сбор, и полковник убедился, что две трети команды не готовы к немедленному выходу в море. Несмотря на то, что откровенно похмельных не наблюдалось, больше половины матросов наотдыхались так, что устали вусмерть. На совещании с офицерским составом Блад принял решение выступать к полудню. Как оказалось впоследствии, эти несколько часов дали возможность адмиралу Содре перенести пушки с кораблей на береговые укрепления и выдвинуть свою эскадру, прятавшуюся в заливе Алькудия, так, чтобы перекрыть «Красавице» выход из бухты Пойенка. Когда наш корабль вышел из-за мыса Лес Педререс, на траверсе уже выстроилась в линию практически вся эскадра португишей, закрывая нам выход в открытое море. До португальских кораблей было чуть больше двух миль и они приближались. К тому же, ветер им дул попутный, а нам приходилось лавировать, чтобы хоть как-то продвигаться вперед. Пока мы шли под прикрытием мыса, «вмордувинд», как называл встречный ветер полковник, нам не особенно мешал, но только мы вышли из-за мыса — начались адские мучения. Волны швыряли наш корабль как утлую лодчонку, наваливая то спереди, то сбоку. Марсовые проявляя чудеса ловкости, сновали по такелажу, унтеры срывали глотки, стараясь до них докричаться, а рулевой только успевал перекидывать колдершток [5] слева направо, обливаясь потом.

[5] Рычаг управления рулем корабля. Существовал на парусных кораблях до появления штурвала в начале восемнадцатого столетия.

Первый корабль португальской эскадры вспыхнул сразу после того, как на флагмане эскадры появились сигнальные флаги, передающие всем остальным кораблям атаковать «Русскую красавицу». Конечно, это был адмиральский корабль. Огромный огненный шар вспух на носу флагмана, попадание в крюйт-камеру лишило корабль всяких шансов остаться на плаву. Но, судя по дальнейшим слаженным действиям эскадры, адмиралу удалось остаться в живых. Адмиральский корабль затонул еще до того, как битва закончилась, спаслось с него чуть больше двух десятков матросов и офицеров. Об этом мы узнали от самого Висенте Содре, захваченного в плен при прорыве осады.

Еще два португальских корабля Блад поджег, уходя от мыса на расстояние пушечного выстрела. Как оказалось, португиши успели выставить на мыс несколько корабельных орудий, и как только «Красавица» попала на их линию огня, мы немедленно были атакованы с берега. Два ядра попали в левый борт значительно выше ватерлинии и не причинили особого неудобства, так как к пробоинам были тотчас направлены судокорпусники-ремонтники. Но еще два попадания в такелаж грозили значительной потерей скорости и маневренности. Спасло нас в этой ситуации только то, что пушки португальских кораблей не могли причинить вреда на таком расстоянии, а береговые орудия взлетели на воздух пораженные огненными шарами полковника и бортовым залпом корабельной артиллерии. Три гигантских пожарища на волнах залива Алькудия внушали надежду, что осада «Русской красавицы» закончится даже не начавшись. Но наши надежды оказались тщетны. Блад, расправившись с четвертой португальской караккой, превращенной им в очередной факел, внезапно покачнулся и осел на мостике, потеряв сознание. Его успела подхватить Млада, но удержать не смогла и только растерянно всматривалась в бледное лицо полковника, пытаясь привести в чувство хлесткими пощечинами.

Коронель не приходил в себя и нам пришлось перенести его в каюту, а руководство боем принял на себя Хуан, который приказал бросить все силы на ремонт такелажа и восстановление управляемости парусов. Уходя от приближающихся португишей, «Красавица» вернулась в порт, где можно было заняться ремонтом под защитой волнолома. Иначе починка такелажа, на раскачиваемом волнами корабле, заняла бы гораздо больше времени. Понятно, что волнолом не закрывал нас от огня вражеской артиллерии, но пока противник вышел на расстояние пушечного выстрела, мы успели выполнить срочный ремонт. Корабль мы выставили так, чтобы встретить приближающуюся эскадру бортовым залпом и нанести кораблям противника наибольший урон. Когда португиши подошли к нам довольно близко и орудийные расчеты готовились открыть огонь из носовых пушек, Хуан дал команду: «Отдать швартовы!».

— Миша, пить хочется, — еле слышно произнес у меня за спиной, очнувшийся коронель, — как там обстановка?

— Лежи полковник, — обернулся я на его голос, — мы поправили такелаж и выходим из порта.

— Где португиши? — Блад не унимался.

— На подходе, — успокоить мне его было нечем, да и не тот человек полковник, чтобы его нужно было убаюкивать, рассказывая только приятные новости, — готовятся открыть огонь.

— Мне нужно еще минут тридцать. Ты сможешь довести это до команды так, чтобы мы продержались? — спросил коронель и добавил, — потом я смогу «вынести» хоть десяток кораблей.

— Продержимся, — коротко заверил я полковника и поспешил на палубу, передать его слова команде.

Мы выдержали больше сорока минут. Остались без надстроек, получили пробоину ниже ватерлинии, на которую смогли подвести подводный пластырь. Грот-мачта со страшным треском повалилась от прямого попадания ядра бортовой пушки португальской каравеллы, когда мы, самым наглым образом, раздвинув два корабля португишей, пошли напролом. Если бы не противоабордажные сетки, нам бы пришлось вступить в свой последний рукопашный бой на палубе «Красавицы». Но матросы, не обращая внимания на стрельбу с борта каравеллы, обрубили все абордажные крючья, и мы смогли отцепить от себя португальский корабль. А потом наступил момент нашего триумфа. Полковник набрался сил, и корабли Висенте Содре начали вспыхивать один за другим как соломенные крыши на крестьянских избах от верхового пожара. Сам адмирал, большинство выживших офицеров и часть матросов были спасены моими абордажниками и доставлены на берег. Для остальных последним пристанищем стали воды залива Алькудия.

Глава 15

В палатах у Черной башни. Интимные подробности жизни воеводы.

Коронель Блад:

Потянувшись во весь рост, я проснулся окончательно и настороженно огляделся по сторонам. Почему-то совсем не понравилась окружающая меня обстановка. «Где я? Кто я?, — классика мысли похмельного утра, — но ведь я вчера не пил…». Присев на кровати, снова осмотрел комнату, в которой находился и пришло понимание, что я в усадьбе воеводы, куда вчера пришел с Младой. Девушка должна быть в соседней комнате. Странно, сегодня ночью, впервые за этот год мне снился мой мир в двадцать первом веке. Снился родной Благовещенск, вечерняя набережная, весь в огнях китайский Хэйхэ на той стороне Амура. Как будто я прогуливаюсь от площади Ленина в сторону городского парка, встречаю знакомых, здороваюсь, разговариваю на обычные для того времени темы, совершенно не задумываясь о событиях семнадцатого века. Остановившись возле пульсирующего алым светом «сердца города», вдруг понимаю, что арт-объект своими пульсациями и цветом напоминает мне карбункул. Повернувшись к девушке, с которой иду под руку, чтобы поделиться «открытием», вижу, что красотка, тесно прижавшаяся ко мне, не кто иная, как моя телохранительница, которая в данный конкретный момент должна дрыхнуть без задних ног в соседней спальне.

Млада, пристально глядя мне в глаза, молча прикладывает к моим губам свой миниатюрный пальчик, я чувствую его тепло и какую-то странную влажность, а еще, четко понимаю, что лучше помолчать, не задавая никаких вопросов. В голове роятся мысли о том, что не зря я подозревал девушку в попаданчестве. Уж слишком быстро она адаптировалась к моему сленгу из двадцать первого века и оборотам речи, совершенно не характерным для русичей на Тенерифе, в смысле, Белогорье. Млада, неуловимым движением смахнула пылинку у меня с плеча, как будто легкий ветерок коснулся жарким летним вечером. Потом потянулась ко мне, а я, завороженно глядя в бездонный омут ее ласковых глаз, безотчетно склонил к ее лицу свою голову. Девушка нежно коснулась влажными губами моих, раскрывшихся ей навстречу, губ и тут же отпрянула, потерявшись в плотной мгле, окружившей пылающее «сердце».

«Странный сон. К чему бы это? Не замечал за ней таких поползновений. А вообще, надо присмотреться к девчонке. Может даже, стоит вправить мозги, если вдруг у нее какие «крамольные» мысли в отношении меня. У девочек все так сложно: сегодня люблю, завтра ненавижу…». Таким образом, разговаривая с «умным человеком», поднялся с кровати, накоротке размялся и пошел искать кого-нибудь из слуг, чтобы организовать завтрак себе и своей «любовнице». Не успел выйти за дверь, как из своей комнаты выскользнула Млада, уже «упакованная» в неизменный черный комбинезон. Невольно осмотрел ее стройную фигуру, обратив внимание, что у девушки довольно развитая грудь, на которую раньше как-то не обращал внимания. «Куда она ее прятала? Ведь точно, не было такого украшения спереди, не мог не заметить. Спросить, что ли? Да ну, кто знает, как девчонка отреагирует. Еще прирежет ночью. Нет, определенно за ночь Млада изменилась, причем в лучшую сторону. Меньше стала похожа на худенького подростка в мешковатом комбезе. А-а-а-а, так вот в чем дело! Она что-то сделала со своей одеждой. Теперь комбинезон не висит мешком, а обтягивает всю фигуру, выгодно подчеркивая достоинства спереди и… да, и сзади, кстати, тоже…» Глаза непроизвольно скользнули к тому, что называют «чуть пониже спины». Там тоже было на что «приятно посмотреть». «А если девочку в тайтсы [1] облачить, да в тренажерный зал? Все мужики на слюну бы изошли…». Я в красках представил, как у мужиков в спортивном зале стекает по подбородкам и капает на пол слюна, а Млада независимой и гордой походкой дефилирует в проходе между тренажерами.

[1] Тайтсы, леггинсы или лосины для главного героя не имеют различий, но девочки к этому вопросу подходят иначе. Для общего развития мужикам: «Тайтсы обычно изготавливаются из плотного, эластичного материала, такого как спандекс или нейлон, и предназначены для занятий спортом, обеспечивая поддержку и комфорт во время тренировок. Легинсы более универсальны и могут быть выполнены из различных материалов, включая хлопок и полиэстер, подходящих как для спортивных, так и для повседневных образов. Лосины изначально предназначались для спортивных занятий, таких как танцы и гимнастика, и часто изготавливаются из плотных и эластичных материалов с усиленными швами для поддержки мышц, но могут также использоваться в повседневной носке». Информация из интернета.

«Тьфу на тебя Владимир Александрович, совсем крышей двинулся. Как там в анекдоте: «О доме нужно думать, о доме!». Усмехнулся своим мыслям и, пожелав «ночной убийце» доброго утра, пошел исследовать хоромы воеводы. А исследовать было чего. Впору хоть экскурсии водить. Что-то мне подсказывало, что воевода не соврал: все ниточки управления Градомирским княжеством были в его руках. Хоть и говорил он про воровитого управляющего светлейшего князя, но, сдается мне, что управитель князя управлялся, простите за невольный каламбур, из этих вот палат. Переходя из мужской части дворца в общую, а у воеводы действительно был самый натуральный дворец, сродни московским царским палатам, я обнаружил, что из-за колонны за нами подглядывает вчерашняя горничная.

— Как зовут тебя тень отца Гамлета? — окликнул я девицу, — выходи уже не прячься.

— Глафира я, — слегка жеманясь, ответила горничная, зыркнула в сторону Млады, и кокетливо поведя плечами, перевела взгляд на меня, — токмо моего батюшку Авдеем величали.

— Глаша, значит, — повторил я, не вдаваясь в детали отчества Глафиры. Можно ли растолковать деревенской девке семнадцатого века содержание нетленной трагедии Шекспира, — давай-ка Глаша, сообрази нам завтрак на две персоны. Мне яишенку из четырех яиц на помидорах и луке, а моей охране… — обернулся к Младе, — а ты что будешь?

— Ваша светлость. На чем яишницу приготовить? — не дожидаясь ответа телохранительницы, недоуменно переспросила горничная, — у нас отродясь не было этих, как ты их называешь… [2]

[2] Считается, что помидоры из Америки завезли в Европу в пятнадцатом веке. Но до начала восемнадцатого их в пищу не употребляли и разводили в качестве декоративных растений. Не удивительно, что Глафира не имела понятия, что самая вкусная яичница, как раз на помидорах.

— Давай с лучком, — сообразив, что попал впросак с помидорами и надеясь, что репчатый лук уже знаком белогорцам, перебил Глафиру, — только глазунью, чтобы желтки жиденькие были. Сможет повар такую поджарить?

— Да, Ваша светлость, — горничная снова стрельнула глазами в сторону Млады и немного подавшись высокой грудью в мою сторону, сказала понизив голос, — я могу сама приготовить… — и добавила после небольшой паузы, — а то наш повар ушел вчера в Новгород и еще не возвращался.

— Глафира! Ты приготовь полковнику яишницу, как он приказал, — из-за моего плеча, повысив голос, рубанула Млада, — а мне овсяную кашу на молоке. Только хорошенько помешивай, чтобы не пригорела, а то я тебе эту кашу на голову вылью.

— Млада, — одернул я девушку, — не пугай прислугу. Разбегутся же все. Кто нам готовить будет? А голодный я — злой. Глаша, слышала, что надо приготовить? Покажи, где трапезная и где можно умыться, — обратился я к горничной, которая заметно сникла после жесткой отповеди Млады.

Глафира проводила нас в трапезную, попутно показала рукомойник и вручила мне вышитый рушник, после чего побежала в поварню готовить заказанный завтрак. Млада успокоилась и была предельно вежлива, даже помогла умыться, наклоняя носик рукомойника. Трапезная в хоромах воеводы выглядела богато и была просторной. Навскидку, в ней могли разместиться за столами, составленными буквой «П» не менее тридцати человек. На центральном месте, напротив входа, стоял не стул, а целый трон, стулья справа и слева от атрибута царской власти тоже были поставлены не для простого люда. В отличие от них, по бокам стола стояли простые лавки, видимо здесь рассаживали гостей попроще. Ожидая заказанную яичницу, я не таясь разглядывал свою телохранительницу, которая сегодня выглядела и вела себя довольно необычно. Ее внешний вид и несдержанность намекали на какие-то изменения в жизни девушки.

— Моя хорошая, — обратился я к своей спутнице, сидевшей с угрюмым видом и тщательно избегавшей моего взгляда, — а давай-ка ты мне расскажешь, какая муха тебя сегодня укусила?

— Полковник, — подняла на меня глаза Млада, — кто я для тебя? — задав неожиданно философский вопрос, девушка замолчала, но взгляд не отвела, продолжая сверлить меня глазищами цвета изумруда.

— Ты хранитель моего тела, — попытался свести разговор к шутке, подтверждая свои слова, для пущей убедительности, я демонстративно ткнул себя пальцем в грудь. Внутренний голос тут же предупредил, что это не прокатит и беседа предстоит серьезная. По реакции Млады понял, что шутка не удалась и мой жест выглядел не очень убедительно. Во всяком случае, для нее, — с чем связан твой интерес? — уйти от ответа иногда помогает встречный вопрос, я это хорошо усвоил, — почему именно сегодня ты решила об этом спросить?

— Полковник, не надо со мной так, — девушка по-прежнему смотрела мне в глаза не отрываясь, — скажи, я для тебя только товарищ по оружию? Твой боец?

— Ну и так можно сказать, — понимая, что ступил на скользкий путь, все же продолжил, — ты должна понимать, что в первую очередь я твой работодатель. А ты нанята для работы телохранителем. Со своими обязанностями ты успешно справляешься, а я выплачиваю тебе денежное содержание. Надеюсь, что в достаточной мере, так как о повышении ты меня не просила.

— Нужен тебе телохранитель, как зайцу кочерга, — Млада отмахнулась рукой, — я знаю, зачем ты меня первый раз брал с собой в Кремль. Чтобы Завид и князь Борис знали, что ничего не вышло, и тебе все известно про их планы. Ведь так? А почему не выгнал меня потом? Почему весь год держишь при себе, да еще и деньги платишь?

— Согласен. Ты все поняла верно, — я видел, что Млада склонна к логическим выводам. Да и не трудно было догадаться, исходя из ситуации, — а ты сама, что думаешь по этому поводу?

— Полковник, об этом я как раз у тебя и спросила, — девушка не повелась на мою уловку со встречным вопросом, и пыталась развить беседу в нужном ей русле. Но в это время в трапезную вошла горничная со сковородой и направилась к нам.

— Ваша светлость, как ты просил, с луком, — Глаша, как бы невзначай, прикоснулась к моему локтю крутым бедром.

— Поставила! Сковороду! На стол! — отчеканила Млада. — Пошла вон, сучка! Что ты пялишь на меня свои гляделки коровьи, — она приподнялась на лавке, — знаю я ваше племя блудливое, так и норовите мужику в штаны залезть!

— Ой! — горничная с испугу чуть не выронила сковороду, — я ничего… я ни к кому…

— Марш отсюда! — рявкнула телохранительница. Очумев от ее «некоторой несдержанности» горничная, роняя слезы и сопли, выскочила из трапезной как напуганная коза — одним прыжком.

— Млада, сядь! — негромко, но отчетливо проговорил я, — сядь и ешь со мной яичницу, — добавил, понимая, что Млада готова бежать следом за Глафирой и рвать ее на мелкие кусочки. Такое с «ночной убийцей» происходило впервые. Она дышала как разгневанный бизон, из ее, раздувающихся ноздрей только что пар не летел, — а почему гляделки «коровьи»? — не выдержал я и расхохотался. Уж больно нелепо выглядела вся эта сцена, накалом страстей похожая на кадр из фильма «Отелло», только в роли Мавра выступала Млада. А вот кто здесь оказался Дездемоной, стоило задуматься, — боюсь, что овсянку тебе не подадут. Сама виновата, не надо было Глафиру выгонять.

Уловив, что девушка, стоя возле стола спиной ко мне, не торопится выполнять приказ, я принялся неторопливо поглощать со сковороды яичницу. Которая, кстати, показалась мне вполне так ничего. Бросая взгляды на доморощенного «Отелло», увидел, что Млада прикрыла лицо руками и при этом, у нее подозрительно вздрагивают плечи. «Блин, ну как же мне не везет на бабьи слезы. Ну за что такое наказание?». Поднявшись из-за стола, подошел к девушке и обнял ее одной рукой за плечи. Млада дернула плечом и попыталась отодвинуться от меня, отворачивая лицо в сторону.

— Ну чего ты? Успокойся, — сделал я неуклюжую попытку прекратить это иезуитское воздействие на мою нервную систему. Однако добился прямо противоположного результата — Млада зарыдала в голос, — ну твою же мать! Мне, что прикажешь делать? Тоже зареветь белугой рядом с тобой? — девушка не прекращала рыдать, но хотя бы не делала попыток освободиться от моих объятий.

Я развернул ее к себе лицом и Млада, не отрывая ладоней от зареванных глаз, уткнулась мне в грудь. Мне оставалось только гладить ее по плечам и шептать на ухо затертые банальные штампы, которые, как ни странно, сработали. Девушка понемногу успокаивалась. Как раз в это время поспела ее овсяная каша на молоке, и испуганная Глафира с тарелкой в руках появилась в трапезной. Не знаю, о чем подумала горничная, но я в такой ситуации подумал бы то же самое. Судя по тому, как она замерла с кашей в руках, девушка поняла, что немного не вовремя. Однако, подумать еще чуть-чуть в том же направлении, Глафира, похоже, была не в состоянии. Потому что продолжала стоять столбом, не пытаясь покинуть трапезную. Наоборот, она беззастенчиво разглядывала нашу скульптурную группу в стиле «Прощание славянки», где Млада изображала безутешную жену, провожающую своего мужа на войну. [3]

[3] Похоже, что главный герой проводит аналогию с известным маршем композитора В.И. Агапкина, написанного в 1912 году и посвящённого отправке русских добровольцев на Первую Балканскую войну против Османской империи.

В конце концов, все хорошее и не совсем хорошее, а может наоборот, все плохое и не совсем плохое, когда-нибудь заканчивается. Вот и Млада соизволила оторвать свою зареванную мордашку от моей промокшей на груди рубахи, а горничная догадалась поставить на стол «овсянку, сэр» и, виляя бедрами, неторопливой павой удалилась из трапезной. Отправив свою охранницу смывать следы бурных проявлений женской сущности, я задумался над своими дальнейшими действиями. Размышляя о «бренности бытия», а точнее о том, что Младу, похоже, требуется разговорить и выяснить, чего мне стоит опасаться, держа ее возле себя. Судя по вспышке гнева, направленной на весьма скромные поползновения горничной, моя телохранительница рассматривает вверенное ей для охраны тело как свою личную собственность. И любого субъекта, покушающегося на это имущество, считает законной целью, подлежащей физическому уничтожению.

— Млада, давай спокойно покушаем, а потом вернемся к нашему разговору, — видя, что девушка слегка успокоилась, я решил «не дразнить гусей», но при этом, расставить точки в нашем разговоре на личные темы.

— Полковник, прошу меня извинить за несдержанность, — неожиданно начала с извинений девушка, — я не должна была себя так вести. Меня вывела из себя эта волочайка, [4] что на тебя вешалась. Пусть я из небогатой семьи, но мой покойный отец был княжеского роду и воспитание мне давал. И я не потерплю, чтобы какая-то прислуга у меня на глазах позволяла себе блазнити [5] тебя.

[4] Распутная женщина (старорус.)

[5] Соблазнять (старорус.)

— Проехали, — объяснение Млады, в моем понимании, не выдерживало никакой критики, но заострять внимание я на этом не стал, — забыли, — с нажимом произнес я, видя, что девушка пытается еще, что-то сказать в свое оправдание.

Доедая яичницу, я поглядывал на телохранительницу, которая уже окончательно успокоилась и принялась аккуратно зачерпывать небольшой деревянной ложкой овсянку. Мне было интересно, вернется ли Млада к вопросу, с которого началось наше утро. Но сам не собирался начинать разговор, ведь не настолько я враг сам себе, чтобы с нервной барышней выяснять отношения. Так и закончился наш завтрак в обоюдном молчании и в коротких переглядываниях. Понимая, что девушка не будет возвращаться к выяснению «Who is who?», [6] я решил заняться делами, которые посчитал неотложными. Допив превосходный морс из какой-то ягоды типа клюквы, принесенный Глафирой, попросил горничную рассказать мне, кто из слуг остался в усадьбе, а кто сбежал с воеводой.

[6] Кто есть кто? (англ.)

Горничная с нескрываемой опаской глянув на Младу, затараторила как из пулемета, раскрывая все «тайны Мадридского двора». Из ее рассказа постепенно вырисовалась безрадостная картина, практически, полного отсутствия обслуживающего персонала в моем «приобретении». Последний год «серый кардинал» Градомирского княжества особенно свирепствовал по отношению к дворовой челяди, выгнал даже управляющего, который работал еще при отце Завида. Почему-то Глафира, рассказывая о репрессиях Завида, постоянно оглядывалась на Младу и явно, чего-то недоговаривала.

— Млада, мне нужен здесь Вяземский, — резонно предположив, что «ночная убийца» мешает горничной откровенничать, я решил на время остаться с ней наедине, — чем раньше, тем лучше. Возьми бричку. Конюх, хотя бы на месте? — уточнил у Глафиры.

— Да, Ваша светлость, он на конюшне, там и ночует… — снова зачастила горничная, но я ее прервал, — все, хватит, понял.

— Млада, поднимай конюха, пусть запрягает и поезжай, — девушка скривилась как от лимона, но хотя бы не ерепенилась и не пыталась возражать, — ничего со мной не случится, не кривись. Сама только что говорила, что телохранитель мне не нужен, — вернул ей камень, запущенный несколько минут назад в мой огород, — пусть с собой прихватит четырех матросов для охраны усадьбы. Лучше русских. Да, Мигель тоже пусть приедет. А леди Эйприл скажи, пусть готовится переезжать на берег в ближайшее время, — я решил, что раз уж мне надо пожить на берегу, решая вопросы князя Бориса, то и супругам Моуро надо перебираться в усадьбу.

Как только Млада, скрепя душой, покинула усадьбу, чтобы выполнять мое распоряжение, горничная принялась изливать мне душу. Из ее сбивчивого рассказа могу вычленить главное: Младу в усадьбе мало кто видел, но, при этом, все считали пацаном. Боялись ее не меньше, чем Зафира. Все знали, что она может ночью прийти к любому, кто не понравится барину и перерезать горло. Сама Глафира девушку видела только один раз, но увидев вчера вечером сразу узнала. А сегодня просто обалдела, разглядев ее фигуру и услышав, как я обращаюсь к ассасину по имени. Но не это главное, что я узнал от разговорчивой прислуги. Подозревая Завида в пристрастии к мужскому полу, я оказался прав на сто процентов. Об этом Глаша мне поведала полушепотом, краснея и смущаясь, оглядываясь на входные двери, но не прекращая своего «эротического» повествования. Вся беда дворовой челяди воеводы оказалась в том, что я захватил в плен и увез на корабле Зафира, который был не только охранником, но и «любимым мужем» воеводы. Потому и свирепствовал Завид, отрываясь на прислуге. Он и раньше не особо жаловал челядь, а в последнее время, просто озверел. Мужиков чуть не каждый день пороли на конюшне его мурины, а над женщинами он измывался как мог: хлестал нагайкой, лупил по щекам, мог заставить ползать у его ног, а еще заставляя ложиться под эфиопов.

— А то и сам их пользовал, — совсем понизила голос Глафира, и осмотревшись, продолжила, — только он их не туда пользовал… ну понимаешь… не как женщин, а наоборот… ну как мужиков… — она совсем раскраснелась, глаза заблестели. Девушка придвинулась ближе, и горячо дыша мне в ухо, прошептала, — ну прям в срамное место, что не для того предназначено, — ее упругая грудь, при этом, как бы невзначай касалась моего плеча. Глафира уже дышала прерывисто и тяжело, как будто сама только что побывала под воеводой, а мой внутренний голос ехидно подсказывал, что такие интимные подробности завели горничную до предела, и если ее сейчас не остановить, то быть мне изнасилованным в самой извращенной форме прямо здесь в трапезной.

— Глафира свет Авдеевна, а принеси-ка ты мне еще морсу, — перебил я горничную. От этой фразы, произнесенной спокойно, с расстановкой, горничная очнулась и резко отпрянула от меня, — что-то пить захотелось от тонкостей воеводской личной жизни.

— Счас, — Глафира мотнула подолом цветастой юбки так, что моему взору открылись ее крепкие лодыжки и белые кружева нижней юбки, — я из погреба, холодненького принесу, — метнулась она к дверям, ведущим во внутренний двор.

— Не споткнись на ступенях, — усмехнувшись, бросил я вслед, пылящей поршнями по крыльцу, девушке.

Напоив меня холодным морсом и усвоив, что «излишествами нехорошими» [7] ей сегодня побаловаться не придется, Глафира поведала мне очень интересные подробности из жизни воеводы. Она подтвердила многое из того, что рассказывала Млада, и чем он сам в запале хвастался. О его связях с родственниками Бориса Ефимовича по всему острову, о дружинниках Великого князя Белогорского, которых «воевода с рук кормит», о том, что у градомирских мытарей «рыльце в пуху», «поелику они не по воле княжеской мыт собирают, а токмо по велению воеводину». Рассказала Глафира и о том, где может прятаться воевода, поскольку, как она меня заверила, мест таких на острове немного. Информатор, в лице жаждущей мужской ласки девушки, мне достался ценный. Из жизни воеводы, она не знала наверное только тех лет, когда он еще на горшке сидел. К возвращению Млады с Вяземским и остальным личным составом, я уже успел не только биографию Завида во всех подробностях узнать. С помощью Глафиры, собрал весь небольшой персонал, доставшийся мне в наследство вместе с усадьбой воеводы, осмотрел все помещения и хозяйственные постройки, заодно и немного вник в дела хозяйские.

[7] Известная фраза актера Георгия Вицина из фильма «Кавказская пленница».

Глава 16

В тереме высоком. Тайна темницы в Черной башне.

Марина:

Я лежала в своей постели, в просторной, залитой мягким светом ложнице, [1] где воздух был напоен ароматом свежей сосновой смолы. Моя спальня была наверху, в недавно отстроенном деревянном тереме на женской половине княжеских палат. В светлой комнате царила атмосфера умиротворения и, в то же время, чувственности. Высокие бревенчатые стены, золотясь под солнечными лучами, обрамляли мое уютное ложе. Свежеструганные сосновые доски потолка слегка сочились янтарной смолой, застывающей причудливыми узорами маленьких капелек. Моя новая металлическая кровать, с высокими ажурными спинками, украшенными княжеским гербом, выглядела настоящим будуаром царицы.

[1] Спальная комната (старорус.)

Подо мной, нежно лаская кожу, застелены тончайшие простыни, напоминающие легкое облако своей воздушностью. На мне была только сорочка из невесомой полупрозрачной ткани с кружевами. Сквозь тончайшую ткань и кружево просвечивались нежно-розовые бутоны сосков, как бы приоткрывая страсть, кипевшую во мне. Рядом, мягко обнимая меня за плечи, лежал он — мой Володюшка. Мне нравилось звучание его имени, и теперь я называла своего суженого только так. Да. Моего суженого. Ведь он сам предложил мне выйти замуж за него, и я согласилась. Прикосновения любимого были ласковы и осторожны, каждое слово, что он шептал мне на ушко, словно нектар, наполняло душу сладостью. Я таяла от его нежности, от ласковых слов, от взгляда, говорящего больше, чем любые признания. Во мне бушевало пламя желания, смешанное с легким трепетом. Его ласки становились смелее, откровеннее, и я чувствовала, как грань между желанием и страхом истончается. Еще мгновение и я отдамся ему без остатка, позволив любви захватить нас обоих в свой сладкий плен. Это было желанно и пугающе одновременно, как первый шаг в неизведанное, как взгляд в бездну океана с самой высокой скалы Великанов.

Губы любимого скользнули к моей шее, оставляя за собой дорожку горячих поцелуев, и я невольно выгнулась навстречу, вдыхая его запах — смесь терпкого настоя полыни и чего-то неуловимо мужественного, похожего на аромат соснового бора и ночного костра. Его пальцы, словно невесомые перышки, скользили по моей спине, вызывая дрожь, которая пробегала по всему телу. Каждый его вздох, каждое прикосновение пробуждали во мне новые, неведомые ранее ощущения, сплетаясь в единый, всепоглощающий поток радости. Я чувствовала, как мое тело предательски откликается на его ласки, как кровь приливает к щекам, как сердце бьется в унисон с его дыханием.

Свет, проникающий сквозь цветные витражные окна, играл на его коже, подчеркивая каждый изгиб, каждую линию мускулистого тела. Казалось, сам терем дышал вместе с нами, вторя нашей страсти. Володюшка шептал мне слова, которые я никогда раньше ни от кого не слышала. Его признания, рисовали в моем воображении картины нашего будущего, картины нашего единения. И в этих словах, в этих прикосновениях, я находила подтверждение тому, что мой страх был лишь тенью, рассеивающейся под лучами его любви. Как ранним утром рассеивается ночная мгла с первыми проблесками весеннего солнца.

Мои пальцы непроизвольно сжали край простыни, чувствуя прохладу тонкой ткани. Я знала, что этот момент – переломный. Мгновение, когда все сомнения должны уступить место всепоглощающему желанию. И я хотела этого. Хотела отдаться ему полностью, без остатка, позволить ему увидеть меня такой, какая я есть, без прикрас и условностей. Страх, который еще недавно сковывал меня, теперь превращался в предвкушение, в трепетное ожидание того, что должно произойти. Я была готова. Готова к тому, чтобы раствориться в нем, стать частью его мира, его страсти, его любви. И мой любимый, словно чувствуя эту готовность, усилил свои ласки, приближая их к той черте, за которой начиналось полное слияние. Мое дыхание участилось, прерываясь тихими стонами, когда его губы переместились к моим ключицам, оставляя там влажные следы. Я запустила пальцы в его, отросшие с нашей первой встречи, волосы, чувствуя их шелковистость и силу. Его руки, крепкие и нежные одновременно, скользили по моему телу, очерчивая каждый изгиб, каждую линию, словно пытаясь запомнить меня навсегда. Я чувствовала, как тело горит, как каждая клеточка моего существа жаждет его прикосновений.

Володюшка приподнялся надо мной, опираясь на локоть, и посмотрел в глаза. В его взгляде я увидела океан нежности, заботы, любви, готовой выплеснуться на меня гигантским водопадом страсти. Я увидела в его глазах отражение себя, своей души, своих желаний. И в этот момент все сомнения окончательно рассеялись. Я больше не боялась. Я доверяла ему. Отдавала ему свое тело, свою душу, свое сердце, всю себя без остатка. Я приподнялась навстречу его губам, и наш поцелуй был долгим, глубоким, страстным. В этом поцелуе было все: и признание в любви, и обещание верности, и предвкушение наслаждения. Я обвила его шею руками, притягивая его ближе, чувствуя, как наши тела сливаются в одно целое. Любимый медленно опустился на меня, и я почувствовала его вес, тепло и силу. Закрыв глаза, я отдалась во власть чувств, позволяя ему вести меня в этот неизведанный мир наслаждения. Его губы снова коснулись моей шеи, спускаясь ниже, к груди. Я застонала от удовольствия, когда мужские губы обхватили мой напрягшийся сосок, вызывая волну мурашек по всему телу от груди до самых пяточек.

Его руки скользнули под мою сорочку, лаская живот, бедра, ягодицы. Я чувствовала, как мое тело откликается на каждое прикосновение, как кровь бурлит в венах, как сердце бьется все быстрее и быстрее. Я прижималась к нему все сильнее, желая слиться с ним воедино, стать частью его. Он оторвался от моей груди и снова посмотрел мне в глаза. В его взгляде я увидела вопрос, и ответила ему своим взглядом, полным любви и желания. Я ничего не говорила, только молча кивнула, давая ему понять, что готова.

Любимый медленно опустился ниже, и я снова почувствовала тепло его дыхания на своей коже. Я замерла и даже перестала дышать, ожидая неизбежного. И вот, наконец, это случилось. Произошло то, к чему мы шли с ним вдвоем, чего я боялась и ждала. Он вошел в меня, медленно и осторожно, и я почувствовала резкую боль, смешанную с невероятным удовольствием. Я застонала, крепко сжимая его в объятиях. Володюшка замер на мгновение, давая мне привыкнуть. Затем начал двигаться, медленно и ритмично, и я отвечала ему своими движениями. Боль постепенно ушла, уступая место всепоглощающей страсти. Я чувствовала, как мое тело горит, как разум отключается, как я без остатка растворяюсь в нем, в его любви, в его чувствах. Мы двигались вместе, в унисон, наши стоны сливались в единую мелодию, наполнявшую комнату, устремлявшуюся к высокому потолку. Я слышала каждой клеточкой, как приближается кульминация, как мое тело напрягается до предела. И вот, наконец, это произошло. Я взорвалась, извергая из себя волну наслаждения. Я кричала, плакала, смеялась, все одновременно. Я чувствовала себя опустошенной и наполненной одновременно.

Он тоже достиг высшей точки, извергая в меня свою любовь, свою страсть, свою жизнь. Потом мы лежали не открывая глаз и чувствуя себя единым целым. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь нашим прерывистым дыханием. Распахнув глаза, я смотрела на любимого. В его взгляде читалась любовь, нежность и благодарность. Чувствуя себя самой счастливой женщиной на свете, я молчала и улыбка не покидала моих уст. Мы лежали так еще долго, наслаждаясь покоем, тишиной и нашей любовью. В это мгновение мы были одни во всем мире, и нам больше ничего не было нужно. Только принадлежать друг другу, только дышать в унисон и упиваться своим счастьем.

Блаженствуя после столь бурного выражения чувств, я не заметила как уснула. Пробуждение же, внезапно принесло мне жесточайшее разочарование. Потому что проснулась я одна в своей постели, в высоком тереме кремлевских палат. Ну почему же все так неправильно получается, почему все самое хорошее бывает лишь во сне. Но ведь я так явно помнила его руки, этот запах полыни и костра, его ласки и нежные слова. Не может быть, чтобы это был всего лишь сон. Разве может сон быть таким отчаянно реальным? Разве во сне можно испытать такое наслаждение, которое я испытала от нашей близости? Но, успокоившись, я осознала, что реальность, вообще, всегда сильно отличается от наших сновидений. Поэтому надо принять все как есть и не стенать понапрасну. «Кстати, ведь во сне я точно помнила, что согласилась на предложение Владимира, а я же ему ничего не успела ответить. Нам же помешала его телохранительница. Надо найти Владимира… или Володюшку? Так вкусно и соблазнительно звучит его имя…», — улыбнулась своим мыслям и проснулась окончательно с твердым убеждением найти своего любимого и дать согласие на наш брак.

Коронель Блад:

Первым делом Млада, ворвавшись в палаты, внимательно осмотрела ближайшие помещения, где мог прятаться заклятый враг, а вернее, где меня могла совратить Глафира. Не найдя ничего предосудительного и, тем не менее, подозрительно посматривая в мою сторону, она заняла свое обычное место, чуть позади и немного сбоку, не мешая мне общаться с Вяземским. Квартирмейстер сразу уловил суть моего предложения: в первую очередь заняться «приватизированной» недвижимостью, а уже потом вникать в княжеское хозяйство. И главное, что он совсем не возражал против такой постановки дела. Тем более, что ночи ему не хватило, чтобы сочинить «докончанье», заказанное князем Борисом Градомирским. Михаил снова собрал остатки «эскадрона гусар летучих», а если быть точнее, то всех, кто был в живых, из числа обслуживающего персонала усадьбы виконта Лайлин. Так мы с Вяземским решили называть бывшее поместье воеводы. Наше решение бурно поддержал Мигель, для которого рыцарский титул значил в разы больше, чем для меня. Эспаньолец. Чего с него возьмешь, уж так их воспитывают. «Виконт Владимир Лайлин. А что, звучит красиво, — повторил я про себя титул, присвоенный мне в Ирландии, — не для Белогорья, конечно. Здесь бы и Владимиро-Александровское прокатило…». Есть такой населенный пункт в Приморском крае. Как-то в далеких девяностых, проезжал мимо него на Японское море. Мне поселок понравился из-за названия, ничего другого в память не запало.

Выставив караул, Вяземский принялся с пристрастием «допрашивать» конюха и еще двух мужиков неопрятной наружности о постройках во внутреннем дворе, об их предназначении и содержимом. Меня это занятие совсем не привлекало, и по этой причине я решил заново осмотреть подвалы Черной башни, чтобы наконец-то избавиться от узников, там томящихся. Само собой разумеется, что за мной увязалась Млада, а еще, явно заскучавший на корабле, Мигель. Открывая камеры, я понял, что не мешало бы еще и кузнеца с собой прихватить. Ведь наверняка в штате поместья у воеводы такой состоял. Иначе, кто их всех здесь приковывал.

— Мигель, сбегай к Михаилу, узнай у него про кузнеца, чтобы кандалы со страдальцев поснимать, — отправил я парнишку наверх, а сам начал осматривать цепи на одном из обитателей подземелья.

— Мил человек, дай воды испить. Помираю я без водицы… — тихим шепотом попросил, очнувшийся скелет, который, судя по его состоянию должен давно быть на небесах. Конечно, о том, что здесь кто-то захочет пить, я не подумал.

— Млада, крикни Мигелю, чтобы воды прихватил, — отправил девушку следом за подростком, — сейчас сердешный, потерпи. Дольше терпел, — успокоил я узника и присмотревшись к креплению цепи, решил просто выдернуть ее из стены.

— Девка-то не Мстислава ли дочка? — неожиданно спросил «оживший мертвец».

— Ну да, — подтвердил я, — а ты знал его, что ли?

— Знал. И девчонку знаю, токмо давно это было, малая она была совсем. На Любаву схожа ликом, потому и признал… — узник прервался, закашлявшись, — скажи ей: Завид в смерти батьки повинен… — голова его бессильно склонилась к груди.

— Постой дядя, сейчас я тебя освобожу, — я резко рванул цепь на себя, и она с лязгом вырванного кольца отделилась от каменной стены. Осмотрев звенья, нашел одно, не скрепленное ковкой, и потянув в стороны, разогнул, — эй, сердешный, слышишь меня? — похоже было, что мужик меня не слышал, потому что он никак не реагировал на мои слова.

Прибежавшая Млада, попыталась привести узника в чувство, хлопая его по щекам, но и ее старания не увенчались успехом. Я же, приподняв веко пальцами, убедился, что зрачок страдальца закатился кверху и никак не реагирует на наши попытки расшевелить потерявшего сознание старика. Дожидаясь возвращения Мигеля с кузнецом и водой, мы прошли по другим камерам, с трудом сдерживая рвотные позывы от смрада, волной выливающегося из каждой клетушки при первом шевелении их обитателей.

— Ять, до чего же скотские условия, — меня уже начинало мутить, — ты, кстати, знаешь того мужика, что я освободил? Он родителей твоих знал и тебя, говорит, видел еще маленькой.

— Вряд ли это так. Я всех кто в наш дом вхож был, знаю, — Млада отрицательно качнула головой, — да и в живых уж мало кто остался.

— Говорит, что воевода в смерти твоего отца виноват, — сказал это, глядя в глаза своей охранницы. — Ты знала об этом? — видя реакцию девушки, понял, что сие ей известно не было. Слишком уж откровенно она на меня уставилась, даже моргать перестала, — что молчишь? Не знала?

— Н-н-нет, — чуть заикаясь протянула Млада.

— Сейчас, приведем мужика в чувство, сама у него спросишь, — всматриваясь в темноту очередной камеры, заметил я, — блин, ни хрена не видно. Есть тут кто? — из темноты донеслось какое-то ворчание, больше похожее на рык ослабшего дикого зверя, чем на голос человека.

Засветив небольшой огонек, я направил его вглубь камеры, которая неожиданно оказалась длинной и узкой как кишка, да еще и с заворотом, откуда слышалось странное рычание.

— Стой здесь, — одернул Младу, видя, что она высунулась вперед, — еще не хватало, чтобы тебя чудище заморское сожрало.

— Какое чудище? — изумилась девушка.

— Никакое. Сказал, сиди сзади, значит стой там и не высовывайся, — шикнул я на непонимающую Младу, в душе усмехнувшись своим же словам: «Сиди сзади» — «Стой там», готовый каламбур, — пока не скажу подходить, чтобы ни шагу не сделала.

Одновременно с внушением своевольной девчонке, я осторожными шагами приближался к повороту тоннеля. Оказалось, что это перегороженная дверью лавовая пещера, потому-то и похожа была на кишку. Чем ближе я подходил к неизведанному участку тоннеля, тем громче раздавалось ворчание в закутке, который по-прежнему скрывался за выступом тоннеля. И тем больше зрела во мне уверенность, что в пещере содержится не человек, а какое-то животное. И я оказался прав. Высунув голову из-за поворота, я почти лицом к лицу, точнее лицом к морде, столкнулся с огромным черным псом. Как тот, что охранял клад в кремлевском подвале из моего сна. Гигантские челюсти, со зловещим лязгом клацнули перед моим носом, обдав меня тягучей слюной.

— Ну-ну, не балуй, — только и успел проговорить, отпрянув назад, — стой там, это собака, — утирая собачьи слюни, крикнул девушке, которая снова пыталась нарушить приказ, шагнув ко мне.

Судя по тому, что псина не кинулась на нас, она была на привязи. Хотя я, если честно, не успел ничего рассмотреть, кроме огромных челюстей с белыми клыками. Отойдя к другой стенке тоннеля, я осторожно высунулся вперед, приговаривая, что-то про хорошую собачку и про то, что я совсем невкусный, костлявый и вообще, дрянь-человечишко, которого не стоит есть, так как можно подавиться дерьмом. «Это ж, надо ж, какую несусветную чушь я несу…». Мои «мудрые» мысли прервал лязг натянутой цепи и грозный рык собаки, которая, по всей видимости, не оставила намерения полакомиться свежатинкой. А в качестве свежего мяса, очевидно, должен был выступать ваш покорный слуга.

С того места, куда я перешел, открывался другой ракурс, и я внимательно разглядел все животное от кончика глянцево-черного носа, до прижатого по-волчьи хвоста. На шее у собаки, если этого гигантского монстра можно было так назвать, громоздился, устрашающе торча в стороны острыми шипами, кованый ошейник с цепью, уходящей, куда-то в темноту. На полу, под ногами пса стояла большая каменная колода, видимо предназначенная для кормежки животного. Но в посудине было сухо, как в пустыне Гоби. Вероятно, по милости воеводы собака получала трехразовое питание: понедельник, среда, пятница. А может и того реже. Пес, элементарно был голоден. И как любой представитель млекопитающих в таком состоянии, он был злой. Это утверждение я проверил на себе самом. Неоднократно.

— Млада, возвращайся в усадьбу, в поварне постарайся найти мясо или кости. Надо кормить дворнягу, — людей мне, зачастую, было меньше жалко, чем животных. Давно живу по принципу: «Чем лучше узнаю людей — тем больше нравятся собаки», — повара там найдешь, или Глафиру.

— Хорошо, найду повара, — «Ага, конечно, Глафиру ты искать не будешь», — ехидно заметил мой внутренний голос. Иногда я бываю с ним согласен на все сто, — А собака подождать не может? — девушка оставалась на месте, где ее застал мой категорический приказ, — сейчас Мигель придет с водой, он и сбегает в поварню.

— Убедила, — резон в словах Млады был очевидный, поэтому я не стал настаивать на немедленном выполнении распоряжения, — хочешь посмотреть животинку?

— Спасибо, полковник. В следующий раз, — без тени юмора ответила девушка, — я уж лучше здесь подожду.

Подошедшему Мигелю объяснили ситуацию, и он снова убежал в усадьбу, теперь уже за костями для черного монстра. Мужик, которого привел парнишка, оказался местным кузнецом. Как он сам объяснил, в поместье воеводы он только выполнял разовые работы, а жил и работал в Градомире, на окраине, там и кузня у него стоит. Кузнец, назвавшийся Деяном немедленно приступил к работе, которая для него была привычной. Да и инструмент Деян с собой прихватил сразу. Всего в камерах воеводы оказалось тринадцать узников, вместе с собакой. Многих из них пришлось выносить на руках. Так отощали бедолаги на казенных харчах, что самостоятельно передвигаться им уже было не под силу. Только пса кузнец освобождать категорически отказался.

— Уволь, барин, не по мне избава [2] зверя такого, — мужик развел руками, — живота лишит и не почухается. Ты уж княже, не обессудь, но сам как-нить…

[2] Избавление (старорус.)

— Нет, так нет. На нет и суда нет, и туда нет, как говорят у нас, — неволить мужика не стал, да и сам понимал, что собаку пока освобождать нельзя, надо попытаться приручить. А не получится — умертвить, — чего я должен за работу?

— Полушку пожалуй, барин, и в расчете будем, — не стал набивать цену кузнец. На том и расстались. Полушку, правда, мне пришлось взаймы у Млады перехватить, ибо наличных с собой не было, а под карточку у мужика с собой терминала не оказалось. Шутка.

Вернувшись к узнику, сказавшему, что знал родителей Млады, приложил ему руку ко лбу и почувствовал, что карбункул потеплел, стало быть старика еще можно попробовать поднять на ноги. Однако, состояние его оказалось крайне тяжелым. Мало того, что организм ослаб от длительной голодовки, так еще и обезвожен был крайне. Но минут через тридцать мы с Найденом, так звали молодшего дружинника князя Агаповского, уже сносно общались, хоть и слаб был еще вой. Найден рассказал нам с Младой, что при дворе князя Агаповского, ныне покойного Яромира, не один раз встречался с отцом Млады, который тоже был дружинником князя. Наш собеседник был вхож в терем Мстислава и Любавы, так как Мстислав был его дальним родственником. В Белогорском княжестве многие были родственниками, если не по отцу, так по матери. Все ведь были выходцами из Южной Руси.

О том, что воевода Градомирский виновен в смерти Мстислава, а скорее всего и других членов семьи княжеского дружинника, Найден знал со слов самого воеводы. Тот, будучи в хмельном угаре, хвастал своему заточнику, [3] что избавился от Мстислава с помощью яда, какой-то иноземной травки со странным названием.

[3] Заключенному (старорус.)

— Как петел [4] по утрам горланит, — уточнил Найден, — очень схоже.

[4] Петух (старорус.)

— Кураре? — неожиданно вмешалась в разговор Млада, удивив меня такими познаниями. Ведь кураре — это яд американских индейцев. Обычно использовался для смазывания маленьких стрел выпускаемых через бамбуковые трубки, — Зафир пользовал такой яд, — пояснила мне девушка, — и меня учил. Он в маленькой тыковке хранился, у него в комнате. Зафир его у португишей покупал, которые в новые земли ходили за золотом.

— Чем Мстислав помешал Завиду? — мне нужно было прояснить ситуацию, чтобы удостовериться, что сведения, полученные от узника, соответствуют реальным событиям. Хотя сомнений уже, практически, не осталось. Яд кураре их развеял в прах, — он ведь был всего лишь одним из дружинников князя Агаповского, как ты говоришь.

— Мстислав в силу стал входить при князе… — закашлявшись, Найден замолчал. Млада напоила его водичкой и он продолжил, — князь зело [5] приблизил его к себе. А Завиду это не потребно было. Вот и порешил он батьку твоего, — кивнул он Младе, откинувшись на лежанке, которую мы для него устроили в людской цокольного этажа главного здания усадьбы.

[5] Очень (старорус.)

— Полковник, там люди к тебе, — доложил караульный, найдя нас в импровизированном лазарете, — светлейший князь Градомирский с княжной.

Глава 17

Еще одна тайна Черной башни.

Мигель:

Я вернулся в подземелье, когда выносили последнего узника. Блада там уже не было, и я не знал, куда мне дальше тащиться с костями, которые в поварне мне выдал здоровенный дядька с засученными рукавами. Как мне шепотом сказала смешливая девчонка, крутившаяся там же, это был местный cocinar. [1] На вид моей невольной помощнице было лет четырнадцать, ну может пятнадцать. Во всяком случае, я был уверен, что она младше меня. Но это не факт, а мое предположение. Небольшого роста, мне до подбородка, рыжие, как у леди Эйприл, волосы. На носу и щеках множество мелких pecas, [2] которые очень подходили к ее огненным волосам и задорной улыбке. Худенькая, но под одеждой уже проглядывалась небольшая и крепкая грудь. Одета девчонка была совсем просто: цветастая юбка по щиколотку и белая рубашка, или как они у девочек называются, кофта, из тонкого материала. На ногах у нее ничего не было, даже тех смешных плетеных обуток, которые носят местные aradors [3] и называют их лаптями. А еще у нее на шее были зеленые круглые бусы.

[1] Повар (исп.)

[2] Веснушки (исп.)

[3] Крестьяне, землепашцы (исп.)

Повар по-испански не понимал, а я забыл, как по-русски будет «кости». Пытался объяснить, что мне нужно то, что остается от мяса. Но мое: «мясо снять, потом остатки мне отдать» для повара было чем-то раздражающим, он только буркнул невнятно и махнул рукой на выход. Хорошо, что языкатая девчонка стояла возле двери в поварню и все слышала. Она, давясь смехом, повторила мои слова про остатки от мяса и выдала свое предположение.

— Тебе кости, что ли надо? В бабки играть собрался? Али еще чего? — прыснув в кулачок, рыжая оторва уставилась на меня, поставив в тупик своим вопросом.

— В бабки? Как можно играть в abuelas? [4] — для меня это было, что-то новенькое из жизни хуанчей, — у меня нет бабушка…

[4] Бабушки (исп.)

— Причем тут твоя бабушка? У меня тоже нет ни дедушки ни бабушки. А ты что, никогда не играл бабки? — завалила меня вопросами и прочей информацией девчонка, — а для чего тебе кости? Или ты не про кости говорил?

— Меня коронель Блад послал в поварню, принести кости, или еще какую-нибудь еду, — попытался я объяснить цель своего визита, — собаке покушать. Она голодная.

— Какая собака? Наши все уже покормлены с утра, — безапелляционно заявила моя собеседница, и добавила еще более категорично, — а бродячих нечего приваживать, пусть сами кормятся. Или у твоего барина собака есть?

— Какого барина? — я удивился ее словам, — у меня нет никакого барина.

— А этот, что воеводу выгнал? Он ведь самый настоящий барин. Я слышала, как тетки наши и матросы караульные про него говорили. Они называли его полковником. А полковник — это барин. И еще у него большая барка есть как у иноземцев, и много золота. Я точно знаю. А если он у нас барином будет, то нам всем лучше жить станет, ибо полковник — настоящий чародей и лекарь знатный, — снова затарахтела девчонка, — а тебя как зовут? Меня Катя. Екатерина, — она протянула вперед сложенную дощечкой ладошку, предлагая мне познакомиться. Вообще, она тараторила не останавливаясь и очень быстро, а я, даже с учетом, что вырос, общаясь с русами в Гарачико, плохо понимал, когда говорят так быстро.

— Мигель, — ответив, пожав ее теплую ладошку, — а Блад мне никакой не барин. Он мне отец.

Так ты барчу-у-у-к значит, — протянула девчонка, — ну звиняй тогда, ежели чего не так сказала, — вроде бы извинялась, а у самой глаза так хитро прищуренные, что вроде и подтрунивала надо мной, — а как это, ты эспаньолец, а отец — русский? Так не бывает, у тебя отец тоже эспаньолец должон быть. Ты какую животину кормить собрался? Али забыл уже, зачем кости просил? Так ты к повару-то пойдешь, али голодом будешь худобу морить?

— Так, повар меня выгнал, — я решил, что пойду к коронелю и скажу, что мне не дают костей для собаки, — ты же видела. А Блад мне приемный отец, он другом был моего взаправдашного отца.

— Пошли со мной, — Катя повернулась на пятках, только подолом пыль подняла, — чичас я дядьку Митяя попрошу, он и даст чего-нибудь, — и она, не оглядываясь, иду ли я за ней, вернулась в поварню, где орудовал топором нелюдимый и звероподобный мужик, — дядь Митя, косточки собачке нужны, подкинь.

Молчаливый дядя Митяй, не повернувшись и не проронив ни слова, махнул окровавленным топором в угол, где стоял большой медный чан, больше похожий на соборную купель. Катя потащила меня за рукав к этому сосуду, в котором, оказывается, лежали кости от разделанной поваром туши свиньи. Я собаку не видел, но решил, что коли меня коронель отправил за едой, то наверное животное большое и съест много. Набрав примерно десять фунтов [5] костей с остатками мяса и жилами, я завернул это богатство в тряпину, которую мне откуда-то вынула девчонка, и мы ретировались из поварни, чтобы не попадаться на глаза суровому дядьке Митяю.

[5] Фунт — мера веса в средневековой Испании, примерно 460 грамм. Получается, что Мигель набрал около пяти килограммов суповых наборов (так это называется в России двадцать первого века).

— А где собачка-то? — теребила меня за рубашку Катя, — куда ты кости понесешь?

— En Torre negro, [6] — машинально ответил по-испански, но тут же поправился, — туда в подземелье башни, — показал рукой направление.

[6] В Черную башню (исп.)

— Ну, пошли, чего стоишь, — снова дернула меня за рукав эта рыжая егоза, — сам сказал, собака голодная.

— Ну, капец! А ты-то, чего пойдешь? Тебя туда не звали, — заупрямился я, не зная, что мне скажет Блад по этому поводу, — нельзя тебе в подземелье.

— Тю! Малахольный, — рассмеялась девчонка, — да я там кажин день бываю, меня дядька Игнат с собой брал, заточникам харч носить, — но тут же посерьезнела с лица, — ну, когда еще кормили их... — после небольшого молчания, Катя поинтересовалась, — а что такое «капец»?

— Ну-у-у, это Блад так говорит всегда, когда не хочет материться, — как, вообще, можно объяснить то, что сам плохо понимаешь, — а ты спроси у коронеля, он тебе объяснит, — схитрил я.

Катя скептически усмехнулась, моему объяснению, однако дальше расспрашивать не стала. Но в отношение совместного похода в подвалы башни девчонка была непробиваема. В итоге, мы спустились в подземелье вместе. Хорошо, хоть она догадалась прихватить факел, с которым всегда ходили кормить узников, потому что освещения там не было никакого. Пройдя по коридору, я подошел к двери, где Млада встретила меня, чтобы передать распоряжение Блада. За дверью было тихо. Вообще, в подземелье не было слышно ни звука, потому что, пока мы с Катей толклись в поварне, в камерах никого не осталось.

— Есть тут кто? — крикнул в темноту, приоткрыв массивную дверь, но в ответ услышал только тишину.

— Может дверь не та? Может ты перепутал? — ехидно уточнила девчонка, — точно помнишь? Тишь такая, как будто там никого нет…

Но договорить Катя не успела, из темноты раздался тихий, но, до ломоты в затылке, жуткий вой. Мы отпрянули от двери. Девочка испугано схватила меня за рукав и не отпускала больше ни на мгновение. Мне самому стало страшно, но я старался перед Катей не показывать своей дрожи в коленях.

— Не бойся. Млада сказала, что собака на цепи, — пытался успокоить свою напарницу, — а ты, что ни разу ее не кормила? Ты же говорила, что ходила сюда.

— Нет, сюдой мы никогда еду не заносили, я точно помню, — Катя отрицательно мотнула головой, — может дядька Игнат сам заходил. Я ведь не кажный раз с ним еду носила. Да и в клети он меня не пускал, я рядышком стояла под дверьми.

— Ладно, я обещал коронелю, что принесу собаке еду, значит пойду, — заявил я, понимая, что поступаю неправильно, без ведома Блада заходя в подземелье. Но его рядом не было, а мне стремно было показаться трусом перед девчонкой. Что она обо мне могла подумать? Типа, Мигель — слабак. Решившись на «подвиг», я спросил девчонку, — ты идешь со мной?

— А ты думал, я здесь во тьме-тьмущей останусь? — негодующе зашипела на меня Катерина, крепче вцепившись в мой рукав, — пошли ужо, несмысел, [7] — и первая шагнула в темноту, освещая перед собой дорогу смоляным факелом.

[7] Глупец, несмышленыш (старорус.)

Я догнал девчонку, дернул ее за рубашку назад и забрал факел. Неровное пламя озаряло узкий коридор пещеры всего на пару пасо [8] вперед. В темноте снова послышалось рычание животного. Катя, тормознув, присела от испуга. Я тоже, невольно остановился, не зная, что делать дальше. Но рычание стихло, и мы снова двинулись вперед по коридору, туда где уже обозначился конец тоннеля. Подойдя ближе, я понял, что здесь пещера резко изгибается, а за поворотом кто-то часто дышит. Осторожно выставил из-за стены факел и высунулся сам. На полу, в свете пламени было хорошо видно огромную черную голову собаки, лежащей на полу. Один глаз животного был приоткрыт, а ноздри шевелились, втягивая воздух и запахи. Прямо перед мордой стояло большое каменное корыто, в которое, как я понял и надо было накладывать еду. То, что передо мной был действительно, огромный пес, не вызывало сомнения, но размеры поражали воображение. Задняя часть тела терялась в темноте, а голова с прижатыми ушами, больше походила на большой сундук, только с глазами и покрытый плотной черной шерстью.

[8] Мера длины, равная 1,3932 метра.

— Собачка… хорошая… мы тебе покушать принесли, — говоря так, я вывалил кости в корыто прямо перед мордой собаки. При этом искренне надеясь, что она не подскочит и не бросится на меня. Сзади ко мне прижалась Катерина, тихо дыша в затылок. Она точно решила не высовываться и не лезть, как обычно говорит Блад: «Поперек батьки в пекло». У нее это хорошо получалось.

— Кушай маленькая. Это вкусно, — Катя поддержала мои заигрывание с собакой. Особенно мне понравилось: «Кушай маленькая». Черное чудовище приоткрыло второй глаз, ноздри раздулись, из глотки вырвался какой-то сдавленный хрип. У меня задрожали колени, и я попятился, но отступать было некуда. Позади была Катерина. Однако псина, медленно поднимавшаяся с пола, как оказалось, и не собиралась пробовать нас на вкус. Ее вполне устраивала та пища, которую мы смогли выпросить в поварне. Черный монстр, ростом с крупного теленка, своими крепкими зубами перемалывал свиные кости, как мельница пшеницу. Мы с Катей заворожено наблюдали за этой картиной, будто нам показывали какое-то чудодейство. Но, захвативший наше внимание процесс поглощения пищи быстро закончился и светящиеся в полутьме голубоватым светом глаза животного уставились на меня.

— Ты, что еще хочешь? — вырвался у меня вполне себе уместный вопрос. «Сколько же она может съесть? У нас-то больше нет ничего, да и повар наверняка выгонит, если снова придем… — а твой дядька Митяй нам еще даст костей? — не отводя взгляда от псины, спросил у девчонки, — по-моему она еще хочет.

— Не она, а он, — неожиданный ответ спутницы меня слегка озадачил. Но она тут же продолжила, — ты, что не видишь? — усмехнувшись девчонка показала в сторону животного, повернувшегося к нам боком.

«Да, убедила, — подумал я, увидев «достоинство» кобеля, — наглядно, ничего не скажешь».

— Да, какая разница, — мне действительно было все равно, кобель это или сука, — пойдем в поварню, еще попросим чего-нибудь, чтобы накормить это прожорливое чудовище.

Но только мы повернулись к выходу, как черный монстр зарычал во весь голос. От его рыка, кажется, задрожали стены. Пес, оскалился и натянув тяжелую цепь, встал на дыбы. Однако, прикованный к стене металлический «поводок», не давал собаке сдвинуться дальше каменного корыта. Такой же тяжеловесный как цепь, металлический ошейник передавил горло животному. Из пасти чудовища вырывались хрипы, с клыков слетала слюна и падала на каменный пол.

— Бежим! — закричал я Кате, потому что мне показалось, что цепь не выдержит натиска огромного пса.

Девчонка подхватилась и мы побежали к двери. Но в этот момент крепление цепи вырвалось из каменной кладки, и собака бросилась на меня. В одно мгновение я покатился кувырком и оказался на полу. Обхватив голову руками, и свернувшись клубком, я пытался прикрыться от страшных клыков.

— А ну пшел вон! — вдруг закричала Катерина.

Она уже добежала у двери, но повернулась, и вытянув вперед смоляной факел, пошла на собаку, тыча в ее сторону огнем. Но меня поразила даже не отчаянная смелость девчонки, а то, что пес неожиданно начал вылизывать шершавым языком мои волосы, довольно повизгивая как щенок. Катя тоже замерла от такого неожиданного поворота. Остановившись в двух шагах от меня, она держала в вытянутой вперед руке факел и смотрела на происходящее широко раскрыв глаза. Я не спеша перевернулся на бок, поворачивая лицо к свету, а пес немедленно принялся вылизывать мне щеки и нос. Огромная голова монстра склонилась надо мной, глаза горели странным синеватым пламенем. Но смотрели не угрожающе, а скорее благодарно и немного смущенно. Пес, судя по поведению, откровенно радовался своему освобождению и полному желудку. Мне на лицо с огромного розового языка капнула слюна, и я очнулся от внутреннего паралича, в котором пребывал с момента падения.

— Фу! Прекрати меня слюнявить! — выворачиваясь из-под огромной туши, нависшей надо мной, я подумал: «Спасибо Мадонне, что не описался как Пабло Вьюн. А то было бы позорище перед Катей…». Выползая на карачках на свет Божий, точнее на свет факела, я пытался оттолкнуть пса. А тот, решив, что это игра такая, старался меня повалить снова. Так мы барахтались, пока Катя не очнулась от ступора и не подошла ближе. Псина переключилась на нее, обнюхивая и вылизывая протянутую руку, а я наконец-то смог подняться на ноги.

— Это еще щенок, — безапелляционно заявила девчонка, — видишь какой он игручий. Набил брюхо и теперь ему баловать надо. Интересно, для чего собаку-то в темнице приковали?

— Может охранял узников, — предположил я, но тут же понял, что сморозил невесть какую глупость. Ну как собака, прикованная в отдельной камере, может охранять кого-то, — нет, скорее всего, он охранял сам себя…

— Ну ты, остолбень, [9] — покрутив рукой у виска, усмехнулась ехидная девчонка, — как собака может охранять сама себя? Собак держат, чтобы они двор, добро охраняли, чтобы стада держали в узде. А не для того, чтобы себя сторожить.

[9] Дурак (старорус.)

— Сама ты… сама ты остолбень, — сообразив, что меня только что обозвали, я выпалил первое, что пришло на ум. И заявил сходу, — ты вот умная такая, ну и скажи тогда, что этот лизун тут охранял? Тут ничего, кроме камней нет.

При моих словах пес насторожился и перевел взгляд с Кати на меня. Затем негромко гавкнул и осторожно придавил своими страшными зубами мое запястье. Как будто хотел сказать, что я не прав и не надо ругаться с Катериной. Потом он попятился назад в темноту пещеры и потянул меня за собой. Я, как зачарованный потащился за ним следом. Сделав несколько шагов в темноту, пес отпустил мою руку и уверенно направился дальше. Попросив Катю посветить нам, я пошел за животным. В конце тоннеля оказалась кладка из каменных блоков, откуда пес вырвал свою цепь. В том месте, где раньше держалось крепление цепи, темнела небольшая дыра, размером с мой кулак. Причем было похоже, что она сквозная. Посветив факелом, я не смог рассмотреть, что там за каменной кладкой, но собака смотрела на эту дыру не отрываясь и даже принюхивалась.

— Давай попробуем разобрать стену, — предложила Катя, — чегой-то он туда нас тащит? Неспроста ведь.

— Да как ты ее разберешь? Тут инструменты надо, — камни были хоть и небольшие, но ведь они сложены в кладку, — это все равно, что у крепости стену разбирать руками.

— Погодь. Туточки чулан есть, там у дядьки Игната струмент всякий хранится, — Катерина мгновенно развернулась и побежала к двери, оставив меня в темноте наедине с собакой.

«Черт, стремно как...» — я даже не успел это подумать, как собака повернула ко мне свои глаза, светящиеся во тьме, как два синих уголька. Ее короткое «Гав» прозвучало не сказать, что уж совсем ободряюще, но и особой злости в этом звуке я не услышал.

— Тебя как зовут, чудовище? — чтобы только не молчать, спросил у животного, — а-а-а, ты же наверное по-испански не понимаешь? — и я тут же повторил свой вопрос по-русски.

Но собака только прислонила свою огромную башку к моему бедру и зевнула во весь рот, показывая полное пренебрежение, и к моим вопросам, и ко мне самому. Но когда я попробовал почесать за ухом, пес весь замер, и как мне показалось в темноте даже завилял хвостом.

— Вон ты как, значит. Нравится тебе, когда за ухом чешут, — продолжая запускать свои пальцы в густую шерсть, — беседовал я с собакой, — так ты может и на корабль со мной пойдешь?

И тут же подумал: «А не слишком ли я разошелся. Блад меня попрет с корабля как это... как он там говорит… как два пальца об асфальт...». Я несколько раз спрашивал у коронеля, что такое асфальт, но он только отшучивался. Говорил, что мне не надо знать много, а то я быстро стану старым. С чего он взял, что я не хочу скорее вырасти? Хочу. Чтобы стать, таким как он, как был мой отец. А вообще, Блад, хоть подшучивал надо мной частенько, но относился как к равному. Я иногда думал о том, что если бы не он, я не смог бы жить дальше, когда отца не стало. Конечно, может быть мне помогал бы Гонсало Руис. Но я ведь общался с его корсарами. Много всякого разного услышал. Гонсало был тот еще жук. Все для себя делал, даже если кто-то из команды против был. Может со мной он бы не поступал так как с другими, просто потому, что я был сыном его капитана. А о моем отце Гонсало всегда отзывался только по-доброму. Но... отца уже год как нет, а память... Что же, память со мной всегда. Потому, что он — мой отец. А другие уже начали забывать, вспоминают только, когда им скажешь, ну или так, к слову. Поэтому я понимал, что пройдет немого времени и для вожака пиратов я буду таким же как и остальные корсары. А Блад… Он просто другой. Никогда не бьет себя в грудь, что мол, такой-сякой, самый лучший, самый сильный. Но всегда рядом, когда трудно, когда больно, когда наворачиваются слезы от боли, обиды или усталости. Подойдет, обнимет за плечи, на мгновение прижмет к себе, и сразу становится легче, проще, веселей…

Мои мысли прервала, подошедшая Катерина, которая притащила железяки из чулана.

— Смотри, Мишаня, вот этой мотыгой можно чутка расковырять, — сунула мне мотыгу, а остальные инструменты с лязгом бросила на пол, — погодь, я сама, — и тут же попыталась пристроиться возле стены с орудием взлома.

— Ага, так я тебе и доверил, не для девчонок дело, — я дернул мотыгу на себя и показал Кате кулак, — сам ломать буду. Ты лучше посвети здесь.

Факел, который принесла Катя, светил хорошо. Не то что тот, с которым мы пришли в пещеру. Теперь дырку в стене стало видно лучше. Я примерился и начал расширять ее, ударяя по камням рядом. Но камни, хоть и пористые, поддавались с трудом. Катерина суетилась вокруг, давала разные советы, которые я добросовестно пропускал мимо ушей. Она сердилась, обзывалась разными, непонятными мне словами и пыталась самостоятельно ковырять каменную кладку в других местах. Естественно из этого ничего не получалось, девчонка злилась еще больше. И вся эта чехарда продолжалась до того момента, пока от моих ударов не шевельнулся первый камень.

— Ой! Он ворохнулся! Смотри! — радостно завизжала Катя, — погодь, надо его вытащить, — и она полезла тянуть камень руками.

— Стой! Не суйся! Сейчас я его подцеплю мотыгой, — я затолкал рабочую часть мотыги в отверстие и нажал на рукоятку.

Камень шевельнулся и нехотя вывалился нам под ноги. Пес, тут же сунул свой нос в образовавшуюся дыру и гавкнул в темноту. Оттащить его от дыры за ошейник не получалось, слишком уж неравны были наши силы. Я отобрал у Катерины факел и сунул собаке почти в самую морду. Только тогда этот подземный монстр убрал свою лошадиную голову от пролома. Затолкав факел в образовавшееся отверстие, я попытался разглядеть, что же там находится за стеной. Однако впереди виднелось только большое помещение. Сколько хватало освещения, было видно только пол, стены и потолок. Мне показалось, что это была не лавовая пещера, а большая комната какого-то подвала. В ней было пусто. Только в самом конце тёмного зала виднелось небольшое возвышение, а на нем стояли большие ящики, или какая-то мебель. В темноте было очень плохо видно.

— Ну, что там, — рядом, горя от нетерпения подпрыгивала Катюша, — дай я посмотрю.

— Надо дальше ломать, плохо видно. Там подвал какой-то, — вынув факел обратно, я отдал его Кате, — подержи, я поработаю.

Теперь дело пошло быстрее и камни начали вываливаться один за другим. Вскоре мы разобрали приличный кусок стены, что позволило забраться внутрь открытого нами помещения. Первым, естественно, перескочил препятствие неугомонный пес, который и так уже вертелся вокруг меня и не давал толком разбирать стену. За ним полезла Катя с факелом в руках, однако чуть не спалила свои рыжие вихры.

— Дай, подержу, а ты перелазь, — забрав у нее источник огня, я поднял его повыше, — а то без волос останешься.

— Не останусь, не боись, — рыжая скользнула в пролом и потерялась в темноте.

— Меня подожди, — крикнул ей вслед и протянув вперед руку с факелом, полез следом за ней.

Когда я подошел к возвышению в конце подвала, там уже улегся пес и рядом с ним присела Катя. То, что я принял за ящики, вблизи оказалось деревянным постаментом, высотой в мой рост. Под ним было пусто и виднелась такая же каменная кладка, как та, которую мы только что разбирали. Сверху на постаменте тоже ничего видно не было. Для чего в подвале понадобилось такое сооружение, мы с Катей не смогли даже предположить.

— Надо Бладу показать, может он поймет, что это такое, — предложил я Кате лучший, как мне казалось, выход в этой ситуации, — не артисты же бродячие в подземелье выступали.

— Ну да… Не понимаю, для чего это нагородили, — пожала плечиком девчонка и предложила, — давай ужо выбираться отсюда будем. А собаку ты себе заберешь? Я бы забрала, но тятька из дому выгонит. Скажет, что она нас сожрет с потрохами. Кормить-то чем такое чудище?

— Меня Блад не выгонит, — смело заявил я, понимая, что это только бахвальство с моей стороны. Коронель меня, может и не выгонит, но собаку точно выставит.

Глава 18

Любовь — не картошка. Дела житейские.

Коронель Блад:

Младу как ветром сдуло мне за спину и больше она оттуда не вылезла на первый план. Тем более, что были у нас Градомирские правители недолго. Борис Ефимович, как оказалось, прибыл в мое поместье «…как все-таки звучит приятно: мое поместье…» только с одной целью: показать, что его сиятельство на меня зла не держит, не гневается, так сказать. А посему, дозволяет своей молодшей дочери самолично со мной разговоры разговаривать.

— Володимир, прими в дар от меня гитару, — неожиданно Борис Ефимыч решил меня облагодетельствовать не только личным присутствием, но еще и подарком, — дщерь моя поведала, что ты владеешь инструментом, аки баян-сказитель из преданий старых.

С этими вычурными словами светлейший князь протянул мне гитару, которая напросилась в мои руки в прошлый визит ко двору княжескому. Марина, при этом улыбнулась ободряюще и слегка наклонила голову, будто бы предлагая снова сыграть, что-то из репертуара «Любэ». После вручения подарка и, выслушав от меня слова благодарности, Борис Ефимович удалился на веранду, или как здесь величают — на гульбище, испить клюквенного морсу, какого ему подала Глафира. А нам дал свое отеческое позволение уединиться в трапезной. Млада, настроив слуховые аппараты, тоже хотела присоединиться к беседе, но была мной изгнана в ссылку. А точнее — отправлена искать Мигеля, который пропал с того самого момента, как мы его послали за провиантом для Monstruo negro [1] из преисподней, вернее для собаки из подвала Черной башни.

[1] Черное чудовище (исп.)

— Владимир сын Александров, — серьезно, почти торжественно начала дозволенные речи Шахерезада, сиречь княжна Марина Борисовна, — я не успела ответить на твое предложение по поводу женитьбы, — она, несмотря на всю торжественность, сразу взяла быка за рога, — так вот, позволь мне дать тебе свое согласие. Я хочу быть твоею женой. Отныне и навсегда. Перед Богом и людьми. Если ты не передумал еще, — мельком глянув в окошко, за которым виднелась Млада, о чем-то разговаривающая с местным мужиком, добавила зардевшаяся от собственных слов княжна.

— Нет, Марина Борисовна, не передумал, — ответил на полном серьезе, глядя в глаза Марине, — и не передумаю. Мне тебя Богородица показала…

— Не гневи Матерь Божию, не поминай всуе, Володюшка, не надо, — прервала меня девушка, — не к лицу тебе это.

— Ладно, проехали, — понимая, что действительно залез не в те дебри, согласился с Мариной, — может прогуляемся по окрестностям Градомира? Ты как относишься к прогулкам пешком? Или на лошади?

— Я бы с удовольствием, — Марина отозвалась мгновенно, но тут же развела руками, — но, батюшка не согласится. Он, так-то, не слишком рвался в твое поместье. Слушай, а тебе ведь надо свои права заявить на усадьбу. С обществом потолковать, дабы никто препятствий не чинил. Ты знаешь об этом?

— Только на словах, — для меня такие вопросы были темным лесом, но рассчитывал на Вяземского и Бориса Ефимовича, которые гораздо больше понимали в русском праве. Хотя, если сказать по правде, Михаил тоже недалеко от меня ушел. Я понял, что правовые вопросы в Белогорском царстве застряли на уровне Древней Руси. Ну может немного подвинулись вперед за счет испанских колонистов, которые вносили в древнюю юриспруденцию русичей средневековые нотки, частично меняя их допотопные правовые нормы.

— Меня батюшка сызмальства заставлял с его боярами хороводиться, чтобы имела понимание, как с людьми разговаривать, как дела делать по закону и совести, — Марина снова посмотрела в окно, но Млады там уже не было, и она спокойно продолжила свой рассказ, — так что можешь на меня рассчитывать. Помогу всем, чем смогу. Тебе сейчас нужно, чтобы батюшка тебе вотчину воеводину отписал, а общинники поддержат, я тебе обещаю.

— Спасибо, моя хорошая, — поддержка невесты грела душу, — если не получится управиться своими силами, я обязательно воспользуюсь твоей помощью. А насчет совместной прогулки на лошадях в горы, ты подумай. Полагаю, что это неплохая идея. Можно взять с собой харчишки кое-какие и устроить пикник, где-нибудь на мирадоре.

— На мирадоре? — переспросила Марина.

— Ну, так эспаньольцы называют площадки в горах, откуда открывается красивый вид на округу, — пояснил я, — ты же изучала язык, не приходилось, что ли сталкиваться?

— Нет, не приходилось, — Марина качнула головой, — я подумаю, насчет твоего предложения, и добавила, — может быть mañana? [2]

[2] Завтра (исп.)

— Нет уж. Только не надо mañana, — с таким раскладом я не согласился категорически.

Дело в том, что общаясь с испанцами в своем мире, я очень хорошо усвоил, как выглядит mañana в их понимании. У испанцев это может быть завтра… послезавтра… когда-то потом… но это не точно… а вероятнее всего — никогда. Вот, что такое mañana. Если испанский настройщик роялей говорит, что он придет к вам завтра, готовьтесь, что будете оставшуюся жизнь играть на нервах у других, брякая на расстроенном инструменте. А уж коли испанская девушка соглашается на свидание и говорит, что встретится с вами завтра… Вас просто «продинамили», а испанка через пару секунд забудет о вашем существовании.

— Почему не завтра? — искренне удивилась Марина, — а-а-а, ты занят завтра? — по ее реакции было похоже, что в семнадцатый век еще не закралась испанская mañana из нашей реальности.

— Понял, моя хорошая, давай разговаривать по-русски, — я быстро съехал с темы «mañana», чтобы совсем не запутать девушку, — ну их этих эспаньольцев. Давай завтра. До пятницы я совершенно свободен, — машинально добавил известную фразу из мультфильма «Винни Пух и все-все-все». Однако сделал это зря.

— До пятницы? — у Марины моя фраза вызвала откровенное недоумение, — почему именно до пятницы, ведь пятница была вчера?

— Марина, извини, не обращай внимания. Со мной иногда бывает, сначала брякну, потом думаю, — не зная, как объяснить суженой, что это просто стеб и ничего более, попытался свести все к шутке, — много общался с иноземцами. Я подготовлю лошадей и буду тебя ждать после завтрака.

— Хорошо, после заутреней я подойду. Дел батюшка никаких не поручал, так что мы можем поехать в горы, — девушка на мгновение задумалась, потом добавила, — заодно покажу все твои владения. Ты-то наверное, не спрашивал у воеводы, где межи по его землям. Ну, когда гонял его по подземельям, — Марина с хитринкой взглянула на меня, — так ведь?

— Да, уж. Ты права, не спрашивал. Как-то не до того было, — рассмеялся я, — а ты откуда знаешь, где его земли заканчиваются?

— Так батюшка мне поручает такие дела вести, — тоже усмехнулась девушка, — у меня все записи по земельным и дворовым межам княжества хранятся. Не только по Градомиру, но и по Новгороду, и деревням княжествам.

— Так это я хорошо попал, — ляпнул я не задумываясь как воспримет мои слова Марина, — в смысле, мне с тобой очень повезло. Во всех смыслах. Тьфу, наговорил, чего попало…

— Я тоже так думаю, — девушка говорила серьезно, но в ее карих глазах плясали чертенята, — а ты когда собираешься сватов к родителям засылать? — ее вопрос заставил меня задуматься.

Я же со своим «продвинутым» подходом, полагал, что этот вопрос уже решен. Ну, в том плане, что я уже с отцом договорился, с невестой, вроде как — тоже. То, что в Средневековье принято по-другому, об этом и мысли не появлялось. А тут еще и сообразил, что вроде бы на Руси принято было свадьбы играть после сбора урожая, ближе к зиме. А на острове зима не слишком от других сезонов отличается. Ну и когда лучше свадьбу назначать?

— Марина, а когда в Градомире принято свадьбы играть? — девушка ведь знала, что я с материка приехал, там все было иначе, — по русским обычаям, вроде, самое время. У нас-то на Руси уже урожай убрали, в амбары засыпали. Гулять можно.

— У нас на острове тоже можно, — улыбка тронула красивые губы Марины, — Покров прошел, до Рождества еще далеко. Не подгадай токмо под понедельник или пятницу.

— Ну вот и договорились. Тянуть не буду, — мне, действительно, не хотелось затягивать с женитьбой.

Уж замуж невтерпеж, как говорили мы в школьные годы. Если, конечно, кто помнит эти наречия — исключения из правил. Я запомнил фразу на всю жизнь. А если серьезно, то тягучего года скитаний по морям мне хватило выше крыши, чтобы понять, что встретил свою женщину, которую нельзя потерять. Господь создал Еву из ребра Адама — это Библия. А я же за свои годы пришел к выводу, что у каждого человека есть в мире своя половинка. Надо только ее найти и тогда семейная жизнь будет счастливой. Вот и я нашел свою. Ну и с практической точки зрения, не стоило затягивать с женитьбой. Предстояло множество серьезных мероприятий по выводу Градомирского княжества из банкротства. Будучи не пришлым чужаком, а зятем светлейшего князя, я эти дела проверну гораздо быстрее и с наименьшими потерями. Так что мои личные жизненные планы тесно переплелись с делами, можно так сказать, государственными.

— Володюшка, а можно тебя попросить до того как мы с батюшкой восвояси уберемся? Спой песню, что ты пел давеча, — Марина распахнула свои карие глаза, обрамленные густыми и пушистыми черными ресницами. Я залюбовался чистой и непорочной красотой ее открытого лица и по этой причине медлил с ответом. А девушка, видя, что я молчу, добавила, — пожалуйста. Я хоть и не все поняла, но так красиво было…

— Да, моя хорошая, — я опомнился и поискал глазами гитару, которую мне преподнес светлейший князь, — а хочешь я другую спою. Она не хуже. Не про море, но точно не хуже. Тихонько перебирая струны, чуть подкрутил колки, настраивая инструмент под себя и, отключаясь от действительности, запел негромко:

«А она в мою рубашку временно,

И скоропостижно вдруг поселится,

Наших душ две птицы неуверенных,

В небо словно в первый раз летят.

И в сердцах двух ледовито-северных,

Дефицит любви теплом заменится,

И поля цветочные постелены,

И магниты всей земли хотят.

Пить с ней вино, лежать в её коленях головой,

Рассветы собирать с её ресниц,

И засыпать, как в сказке неземной.

Плыть по морям, плыть по её морям своей волной,

Звенеть от счастья тонкою струной,

Пьянеть от мысли, что она со мной.

И пусть не трезвит нас календарное,

Осени краями пусть не сходятся,

И не посещают мысли странные,

Что не бесконечно это всё.

Не найдут экраны нас радарные,

Никому не скажем где находимся,

Унесём с собою только главное,

То что у меня и у неё.

Пить с ней вино, лежать в её коленях головой,

Рассветы собирать с её ресниц,

И засыпать, как в сказке неземной.

Плыть по морям, плыть по её морям своей волной,

Звенеть от счастья тонкою струной,

Пьянеть от мысли, что она со мной.

Пить с ней вино, лежать в её коленях головой,

Рассветы собирать с её ресниц,

И засыпать, как в сказке неземной.

Плыть по морям, плыть по её морям своей волной,

Звенеть от счастья тонкою струной,

Пьянеть от мысли, что она со мной.

Она со мной...» [3]

[3] Жека (Евгений Григорьев). «Пить с ней вино».

Мне, в свое время, эта песня открыла Жеку, на которого раньше даже не обращал внимания. Просто надо вдуматься в слова песни: «Рассветы собирать с ее ресниц…», или вот это: «Звенеть от счастья тонкою струной…». Каким богатейшим воображением надо обладать, каким поэтическим даром, чтобы так преподнести нам свои чувства, свое отношение к женщине. После этого откровения я стал слушать другие вещи исполнителя и полюбил его песни всей душой. Когда Жека приехал в Благовещенск и выступал в ОКЦ, [4] мы слушали его песни вживую, вникая заново в каждую. С удовольствием потом слушал все концерты Жеки, запоминал песни, подбирал аккорды, пел для себя или для редких слушателей.

[4] Общественно культурный центр.

Прозвучали последние аккорды, последние слова песни. Я молчал, погрузившись в воспоминания, Марина тоже не произнесла ни слова, сидела в раздумьях, глядя за окно.

— Так душевно, Володюшка, — сквозь вздох, прервав тишину, прозвучали ее слова, — как же могут люди находить необычно красивые слова, чтобы рассказать о своих чувствах. Много только по-иноземному, но все равно, понятно. Спасибо тебе.

— Люблю тебя, девочка моя, — слова сами сорвались с губ, но я нисколько не был против. Признание в любви носил в себе с первого дня нашего знакомства, не решаясь произнести. А жизнь сама решила за меня то, что у меня так долго не получалось.

Отложив гитару в сторону, я подошел к Марине. Меня так и потянуло обнять ее и прижать к себе, чтобы чувствовать каждый вздох, ощущать любое шевеление. Девушка, не вставая со стула, прижалась ко мне лицом и, обхватив руками, замерла так. Я стоял положив руки ей на плечи, ощущая тепло ее лица, чувствуя прерывистое дыхание и чуть подрагивающие плечи под моими руками. Ничего не хотелось говорить, все было понятно без слов. Рядом со мной была лучшая в мире женщина. И она была моей.

— Полковник! — в трапезную ворвалась Млада, — Мигель тащит сюда этого монстра… — она запнулась и резко остановилась, уставившись на нас с Мариной. Лицо ее выразило целую гамму чувств от тихого ужаса до глубочайшего разочарования, — извините, полковник, — с этими словами девушка попятилась и выскочила обратно.

— Твоя Млада имеет особенность — всегда приходить «вовремя», — Марина поднялась, освободившись из моих объятий, оправила одежду и направилась в сторону веранды, — батюшка уже, наверное, заждался.

— Извини, родная. Я сейчас подойду. Не уходите без меня, хочу с отцом твоим парой слов перекинуться, — выйдя на крыльцо, увидел, что по двору в сторону палат направляется Мигель с какой-то девчонкой лет тринадцати-четырнадцати, а сопровождает их псина из подземелья, — ну ты парень, даешь. Я ведь только попросил накормить это чудовище, совсем не предлагая освобождать и тащить в палаты. Так ведь, Мигель?

— Блад, perdone, [5] — парнишка состроил такую уморительно просительную рожицу, что сразу стало смешно, и совсем расхотелось читать нотации, — этот пес… он был очень голодный… я его не освобождал, он сам оторвался. А там в пещере… там такое… как помост для бродячих артистов. Я не знаю, для чего это построили, — тут он резко поменял тему и показал на девчонку, — а это Катерина. Она мне помогала. Там повар, который меня выгнал, а Катя смогла его уговорить. Повар нам дал кости, — мой приемный сын, на удивление, не мог выразить свои мысли по порядку. Обычно он высказывался логичнее и собраннее, а тут у него все получалось как-то сумбурно и не совсем понятно.

[5] Прошу прощения (исп.)

Пес, тем временем, подбежал к крыльцу и нисколько не стесняясь, поднялся по ступеням. Лизнув мне ладонь, уселся рядом, возвышаясь своей гигантской головой до моей груди. Ребятишки подошли ближе. Красноречие Мигеля в какой-то момент иссякло, а его подружка, насупившись, смотрела в пол, ковыряя большим пальцем босой ноги, какой-то камушек.

— Ну и что вы предлагаете? — понимая, что огромный пес уже окончательно и бесповоротно вторгся в мое жизненное пространство, я тем не менее, решил попытать эту дружную команду на предмет их договоренностей, — собака — друг человека, это я понимаю. А кто будет тем самым человеком, который должен отвечать за животное? Катерина, ты, как я понимаю, местная. Да? Тебе собака нужна?

— Нет ваше сиятельство, — рыжая копна волос отрицательно качнулась из стороны в сторону, — то есть… я бы забрала, но тятька выпрет. А меня выпорет. Кормить его нечем у нас…

— Блад, но у меня же есть деньги, — вмешался испанец, — ты сам сказал, что дукаты мои. Их там много. Ну ты же говорил… Я могу кормить собаку. А еще, моя доля добычи. Ну, Блад, чего ты молчишь?

— Ну-у-у… — протянул я, держа театральную паузу. Для себя-то я уже решил, что собака останется с нами.

Псину я узнал еще тогда, в подвалах Черной башни. Это был охранник клада в подземелье Кремля. Тот самый, что приходил ко мне ночью, во сне. Не встречается у обычных собак таких синих и светящихся глаз. Подобных совпадений в жизни не бывает. А это значит, что для чего-то он нам нужен. Во всяком случае, в средневековой реальности мои сны частенько оказывались пророческими. Я покосился на пса, величественно созерцающего внутренний двор усадьбы. Столько силы и грации одновременно было в нем, что я невольно залюбовался царственной осанкой, шелковистой шерстью, отливающей вороненой сталью и невозмутимостью, граничащей с безразличием к окружающей его действительности.

— Цезарь! — пес чуть заметно дернул мышцами, скрывающимися под черной шубой и как бы нехотя повернул голову в мою сторону.

— Точно! Ты — Цезарь! — и обращаясь к Мигелю, распорядился, — кормить, гулять, дрессировать эту царственную особу будешь ты. Иначе никаких собак. Все понятно?

— Si, señor! Excelente, gracias! [6]

[6] Да, сеньор! Отлично, спасибо! (исп.)

— Я же тебе сказал, что Блад не выгонит, — это Мигель уже говорил своей рыжей подружке, которая продолжала исподлобья изучать меня не отрывая дерзкого взгляда, — он классный!

— А вы мадемуазель, чьих будете? — поинтересовался я у Катерины, — что-то мне подсказывает, что местная?

— Я не мамзель никакая, меня Катерина величают, — огрызнулась рыжая, выпрямившись еще больше и приподняв подбородок, — кузнецова дщерь молодшая буду.

— Кузнецова Катерина, так и запишем, — мне стало интересно, что-то много в один день было с кузнецом связано, — а не твой ли папаша у меня сегодня с утра в подвалах трудится?

— Не надо меня никуда записывать. Я в метриках уже записана, мне тятька говорил, — дерзкая Катерина снова огрызнулась, но про отца ответила, — а тятька мой один здесь кузнец. Он и был в темницах. Я с ним пришла. И в клети под Черной башней я с дядькой Игнатом много раз ходила, — выдала девчонка «крайне необходимую» мне информацию.

— А что ты говорил про подземелье, — вернулся я к разговору с подростком, — чего вы там нашли?

Я, по привычке называл приемного сына подростком, да и чего скрывать, относился к нему также. Хотя по меркам Средневековья, он уже был вполне себе юношей. А по возрастным цензам Древней Руси, так и вообще, Мигель уже состоялся как завидный жених, учитывая его положение в обществе и капиталы. Ну не мог я вытравить из себя привычки и образ жизни двадцать первого века, хотя шел уже второй год моей жизни в средних веках параллельной реальности.

Мигель, взахлеб рассказывал о каком-то постаменте, найденном за разобранной стеной камеры, где был прикован Цезарь. Меня мало заинтересовала находка по той причине, что, по его словам, постамент был абсолютно пуст. Ни под сооружением, ни на нем, ни за ним, Мигель с Катей ничего не увидели.

— Просто не понятно, зачем в подземелье стоит помост, — парнишка снова попытался объяснить мне, чем его заинтересовало сооружение, — там, вокруг него большой зал. И это не пещера, а специально сделанная комната. Огромная такая, как вот здесь трапезная, даже больше, — испанец развел руками, показывая, что-то гигантское.

— Хорошо, Мигель. Обязательно сходим, посмотрим, что такое вы там нашли, — успокоил я парнишку, — а сейчас, организуйте Цезарю место жительства, где ему спать, кормиться, ну и так далее.

Отправив ребятишек заниматься делами, я вернулся на гульбище, где оставил правителя Градомира с дочерью. Мне надо было утрясти вопросы со сватовством, коли здесь так принято. По традиции надо засылать сватов, это я знал точно. А вот, что делать дальше, каким образом все происходит в Средневековье — понятия не имел. Полагая, что Борис Ефимович в этом вопросе мне должен помочь, я и обратился к нему. Получив отеческое согласие и заверения в оказании любой теоретической и практической помощи, посчитал вопрос исчерпанным. Пообещав, что завтра с утра пришлю Михаила для подробного инструктажа, я проводил своих гостей и вернулся к делам поместья.

— Михаил, у тебя новая заботушка образовалась, — увидев Вяземского, сразу решил поставить его в известность о новом «назначении», — ты сватовством занимался когда-нибудь?

— Че-е-е-м? — мой вопрос застал квартирмейстера врасплох, — нет полковник, не приходилось, — но он быстро оправился, — кто жениться собирается?

— Короче, смотри сюда. Завтра, с утречка, выдвигаешься к правителю Градомира для получения подробного инструктажа, — сходу озадачил Михаила. Но быстро понял, что будущего свата надо еще ввести в курс дела, — так вот, жених — это я. Невеста — дочь Бориса Ефимовича. Свадьбу надо сыграть в ближайшее время. Ты — сват. В твои задачи входит выяснить все подробности сватовства, венчания, свадебной церемонии. Найти еще пару серьезных человек из команды, чтобы делегация была представительной. Вопросы есть?

— Полковник, можно я с собой Младу возьму к светлейшему князю Градомирскому, — слегка ошарашенный накиданными задачами, Михаил начал с какого-то странного вопроса. Но тут же пояснил, — она местная, лучше знает островные традиции и прочее. Да и при дворе князя была. Мне проще будет, если она со мной пойдет.

— Ты с ней переговори, — отфутболил Вяземского к девушке. Мне не очень понравился наш утренний разговор с Младой, — но я бы не рекомендовал. Честно говоря, это совсем не ее профиль, — не видя необходимости распространяться про «нестабильное» поведение телохранительницы, я, тем не менее, не хотел для нее проблем, — если откажется — не дави. Хорошо?

— Да, полковник. Услышал, — Вяземский хотел идти, но был мной остановлен, — что-то еще, сир?

— Миша, озадачь конюха, мне назавтра нужны две спокойные лошадки для верховой конной прогулки в горы, — и тут же понял, что не спросил у Марины, в каком седле она предпочитает ездить — в мужском, или в женском, — слушай, а здесь дамские седла есть? Или только мужские?

— Дамские? — в глазах квартирмейстера читалось неподдельное недоумение, — а что, такие бывают?

— Да, в Европе, — понимая, что в очередной раз прокололся, решил не заострять на этом внимания, но все равно посчитал нужным съехать с темы красиво, — сам понимаешь, здесь живут эспаньольцы, а они ведь из Европы. На острове все намешано в обычаях и традициях. Как бы нам не промахнуться. Уточни. Хочу с Мариной Борисовной верхами прокатиться.

— Понял. Сейчас все выясню и доложу. Конюха на завтра озадачу, — Вяземский, картинно щелкнув каблукам вышел за двери. Он за год совместных приключений усвоил очень много жаргонизмов из моего словарного запаса. Поэтому уже не спрашивал, что такое «озадачить», а сам спокойно вставлял мои словечки в свою речь.

— Полковник, там караульный спрашивает, пускать мужиков или нет, — выйдя за дверь, Вяземский тут же вернулся с новой проблемой, — говорит, что пришли от общины с жалобницей, [7] просят принять.

[7] В Древней Руси — обращение к вышестоящему лицу с просьбой решить какие-либо вопросы в пользу просителя.

Глава 19

Ходоки. Алкоголь — яд. Тайна трона воеводы.

Коронель Блад:

Встреча с общинниками получилась интересной и содержательной. Пятеро мужичков, мнущих в руках шапки, еще не доходя до крыльца начали кланяться, чуть ли не в пояс, выказывая мне свое уважение. А может так просто принято было, или воевода приучил мужиков на коленях перед собой ползать. Я не стал корчить из себя демократа, распахивая перед ними объятья, встретил общинников стоя на высоком крыльце и выслушивая их: «Здрав будь, боярин!». Мужики, хоть и были обуты в лапоточки, да одеты в простые домотканые штаны и рубахи, явно не выглядели пахарями от сохи. И одежка была на них новая не обмятая, и лапти на ногах топорщились свежим лыком, а уж выражения лиц, это просто надо было посмотреть. Короче говоря — мужички были не из простых, потому и разговаривал я с ними, держа ухо востро.

Для порядка, визитеры помялись, похмыкали, разглядывая меня из под нахмуренных бровей, но постепенно разговор наладился. Если в двух словах, то мужики были в курсе всех последних событий в усадьбе воеводы. Ди и личность мою челобитчики успели изучить довольно сносно. Не скажу, что со всеми интимными подробностями, но промысел мой им был известен, да и капиталы успели не один раз пересчитать. Но главное было не в моем пиратском ремесле и нажитых грабежом богатствах. Основным мотивом нашей встречи «в верхах» было, как ни странно, мое грядущее сватовство к наследнице правителя Градомира. Для мужиков это, почему-то уже было состоявшимся фактом, и разговаривали они, прощупывая мои дальнейшие намерения в качестве зятя Бориса Ефимовича и полноправного владельца усадьбы, в которой я их принимал.

Посетителей я не стал разочаровывать. Не вдаваясь в подробности, дал понять, что все их предположения верны. Выслушал увещевания в верности и преданности боярину, если тот, конечно, предъявит достаточные для общества доказательства своих прав на земли воеводские. Это меня так технично подводили к необходимости документального удостоверения моих полномочий по владению и распоряжению, захваченными мной территориями и недвижимостью. Тут я мужиков понял и мысленно поддержал. На Руси того времени, откуда вышли островитяне, даже светлейший князь был в ответе перед обществом. История донесла до нас множество фактов, когда народ был против решения правителя, и тот был вынужден подчиняться решению собрания представителей горожан и землепашцев. Ведь были случаи даже изгнания князей волеизъявлением народного вече. Да, что там говорить, достаточно вспомнить как на Русь пришел Рюрик с братьями, чтобы возглавить княжество новгородское, а затем начать формирование русского государства. Вече новгородское призвало Рюрика из варягов на княжение. Вот так, перебирая интересные факты истории и подумаешь, стоит ли ссориться с общинниками, или может лучше садиться за стол переговоров.

В моем случае, судьба благоволила захватчику воеводской вотчины. Общинники, хоть и усмехались в бороды ехидно, покрякивая многозначительно, но, в целом были настроены к собеседнику, то есть ко мне, благодушно. Похоже, что молва обо мне по земле Градомирской шла не слишком мрачная, а скорее, наоборот. А может воевода достал общинников до самой печени, почек и другого ливера. Мелькало в разговоре недовольство мытарями, оброком, эфиопами воеводскими, которые: «зело чинят неудобства своим воровством». Задавая, «хитрые» по их разумению, но понятные мне с полпинка, вопросы, мужики старались выведать настрой нового барина на изменения в политике управления землями, усадьбой. Пытались ненавязчиво намекнуть на то, что община решает все, а князь-де только исполняет волю народную.

Короче говоря, в ходе нашей двухчасовой беседы шло взаимное прощупывание с последующими выводами о настроениях и возможностях противоположных сторон. Естественно, что «мужики», в большинстве своем оказались, выражаясь языком основоположников марксизма-ленинизма, представителями купеческого класса, одного из главных угнетателей народных масс. И от местного храма был посланец — дьячок, владеющий грамотой, но не особо это афишировавший. Кстати и купцы, так до конца общения не стали раскрывать свой маскарад. Но, только какой был смысл крутить мозги оперативнику с солидным стажем. К завершению беседы, я нарисовал более-менее полное представление о каждом ее участнике. Ну, а в целом, можно было отметить, что разговор удался. Как сказал в свое время один российский политик: «Но если говорить о сегодняшнем заседании, то я дал бы конечно, удовлетворительную оценку. Я других оценок вообще не знаю». [1] Судя по итогам нашей встречи я с ним был согласен. Расставались мы с парламентерами от общины на мажорной ноте, с улыбками и пожимание рук.

[1] Виктор Степанович Черномырдин — высокопоставленный политик Советского Союза и Российской Федерации. Занимал в разные годы должности от министра газовой промышленности СССР до исполняющего обязанности Президента Российской Федерации.

Проводив делегацию, я до позднего вечера разбирался со спасенными из подземелья Черной башни узниками. Кого-то на первом этапе поддержал своими силами, других сразу отдал на откуп местным лекарям и травникам. В этом деле мне очень хорошо помогла дочь кузнеца — Катерина. Дерзкая рыжая девчонка оказалась просто кладезем знаний о населении Градомира в целом и о ценных специалистах в частности. Ее везде привечали как родную, со всеми она была на короткой ноге. Причем, в городе у Катюши не было недругов. Совсем. И это при ее-то своенравном характере и остром язычке. Кстати, мой Мигель уже успел отхватить от нее по самое не балуй, но по-прежнему не отставал от рыжей ни на шаг. Они вдвоем добросовестно исполнили мое поручение и нашли жилище для Цезаря, хотя пес довольно-таки скептически отнесся к обретенной недвижимости. В итоге, ночевать приперся ко мне палаты.

С корабля, на посланной за ними бричке, приехали Хуан и Эйприл Моуро, чтобы тотчас же присоединиться к суете в усадьбе. С собой они привезли нехитрый каютный скарб и неистребимое желание обживаться на берегу. Что же, в этом я их отлично понимал, поэтому выделил целый этаж нового терема, куда они и удалились до наступления темноты. Но до того, как избавить меня от своего общества, Эйприл, с присущей ей экспансивностью, выела весь мозг по поводу предстоящего сватовства и свадебной церемонии. С ее точки зрения, все надо было делать так, как принято у нее на Изумрудном острове, где все красиво, празднично и нарядно. С какого-то перепугу рыжая ирландка решила, что на Руси свадьбы проводятся серо, буднично и по-простецки. И никакие мои доводы, красочные картинки Вяземского и слова ее собственного мужа не могли сдвинуть девушку с этой точки зрения. Мне пришлось пойти на компромисс и пообещать Эйприл, что обязательно прислушаюсь к ее рекомендациям, но только если их поддержит моя невеста. Неопределенно хмыкнув, ирландка сделала вид, что согласилась с таким доводом и с недовольным лицом удалилась, утащив за собой Хуана, которому очень хотелось потусоваться в нашей мужской компании.

А Вяземскому не терпелось поговорить со мной по какому-то «очень серьезному поводу». Он всем своим видом показывал, что ему нужно общение тет-а-тет. Дождавшись, когда чета Моуро удалилась, Михаил, налив по бокалу вина, подступился ко мне со своим важным разговором. Темой «наиважнейшего» диалога оказалась моя телохранительница. Михаил, не особо стараясь сгладить углы, рассказал, что имел нелицеприятную беседу с Младой, которая, только что матом не послала его с предложением поучаствовать в сватовстве.

— Ты бы посмотрел выражение ее лица, когда я подкатил к ней с этим вопросом, — Вяземский скорчил недовольную гримасу, — мало того, что она категорически отказалась, так ведь еще и выставила меня виноватым в том, что ты женишься.

— Не понял? Как это? — я действительно не совсем уловил неожиданный пируэт в полете мыслей Млады. — поясни, будь добр.

— Она подвела так, что если бы я в Ирландии настоял, на неспособности назначенного тобой управителя справиться с поместьем самостоятельно, то ты бы остался жить в Лайлин, — витиеватый ответ Вяземского заставил меня напрячься, — и ни о какой женитьбе речь бы не шла, — наконец завершил он свою фразу.

— Ять! Миша, а вам больше обсуждать нечего было, кроме кандидатуры лайлинского управляющего? — не удержавшись от непечатных выражений, я сорвался на Вяземского. Хотя, по большому счету. Михаил был абсолютно не причем. С учетом утренних заскоков Млады, этот выверт женской логики мне был понятен, — извини Михаил, я не на тебя.

— Полковник, я догадался, что дело не в управителе, конечно, и не в Ирландии, — он оглянулся на звук половицы, скрипнувшей где-то в глубине палат, — мне кажется, девушка неравнодушна к тебе. Я раньше на нее не обращал внимания. Ну, знаешь, как тень никто не замечает. Она ведь телохранитель. Всегда рядом с тобой, всегда прикрывает спину. К этому привыкаешь. Ну, как к мебели в каюте. Извини, за такой пример, но думаю так понятнее, — Вяземский отхлебнул из своего бокала и продолжил, — а сегодня, разговаривая с ней про твое поручение, увидел, что девчонка искренне переживает. Понимаешь, для меня это было, как будто стол заговорил. Не знаю, может я сумбурно объясняю, но ты, пожалуйста, присмотрись к ней. Может, какая помощь нужна? — он замолчал, разглядывая пламя свечи через свой бокал.

— Миша, спасибо за то, что рассказал. Есть над чем подумать, — я тоже пригубил вина, — сам понимаешь, отвергнутая дурочка с навыками идеального убийцы — это совершенно не то, что мне сегодня требуется. В любом случае, спасибо. Давай, по бокальчику и в койку. Завтра будет день и будет пища, — мои мысли были уже далеко от темы разговора. Дошло, что назавтра собрался в горы с Мариной, а где прячется Завид, не выяснил. Этот засранец может как раз в горах и «шкериться». Ведь именно об этом поведала мне разговорчивая Глафира. И тогда, что ему мешает устроить нам неприятности?

Вяземский ушел к себе, в отведенные для ночлега апартаменты, а я еще долго сидел в кабинете, перебирая в уме сегодняшние события. «Надо бы с утра пораньше взять горничную, чтобы показала хотя бы издалека, где те пещеры в горах, про которые она рассказала. Да отправить туда десяток абордажников. Лучше бы, конечно самому, а кто тогда Марину будет встречать. Обещала, ведь, что после заутреней будет, а когда здесь читают заутреннюю молитву? Не спросил, балбес…», — от дальнейших размышлений на тему недостаточности ума в моей черепной коробке оторвал стук в двери кабинета.

— Полковник, можно к тебе? — голос Млады звучал не очень уверенно и для нее слишком робко, так, что я даже не стал одергивать ее привычной фразой про козу на возу.

— Заходи, чего скребешься как мышь, — внутренний голос уже настойчиво убеждал, что я делаю очередную глупость, впуская девушку поздним вечером к себе. Однако я не всегда слушался подсказок этого мудреца. Может совершенно зря…

— Полковник, зачем ты Мишу ко мне отправил? Что я тебе плохого сделала? — ввалившаяся в кабинет красотка была вдрызг пьяна. Вот почему ее голос показался мне таким робким. Она просто с трудом ворочала языком, — а я его послала… и тебя пошлю… для этого и пришла… — она плюхнулась в кресло, где до нее сидел Вяземский, — о-о-о, два бокала… с Глашкой пьешь, полковник… конечно, с ней — так пожалуйста… сиськи как у коровы… корма как у «Красотки»… почему бы с такой и не выпить… а с Младой — хрен… — она попыталась свернуть кукиш на обеих руках, но отпустив поручни кресла, неожиданно качнулась вперед и свалилась под стол, — а-а-а, ты опять меня роняешь… ты еще мне руки свяжи, как тогда… в каюте… — она замолчала и пытаясь выбраться из-под стола, потянула на себя скатерть вместе с бокалами. Свой бокал я успел подхватить, а остаток вина из посудины Вяземского вылился ей прямо на голову.

— Помочь, неваляшка? — подхватывая девчонку под «белы рученьки», — я откровенно съязвил, — или ты сама, сама, сама?

— Да пошел ты, — Млада попыталась вырваться из моих рук, но только окончательно запуталась ногами в скатерти, — пусти… кому говорю… Глашку свою лапай… — девушка перестала брыкаться и я ее вытащил из-под стола. — Ну что? Справился? У-у-у… ненавижу… кобель…

— Сядь, отдохни, — подняв на руки, легкую как пушинка девушку, я усадил ее в свое кресло. Но она опять начала активно сопротивляться и, выворачиваясь из моих рук, снова сползла на пол, — если ты сейчас не угомонишься, я тебя свяжу и утащу в подземелье. Там прохладно, быстрее протрезвеешь. Чего накачалась-то?

— Не твое дело, — Млада мотнула головой, сидя на полу и держась одной рукой за кресло, — могу себе позволить. А ты мне кто? Отец родной? Чего пытаешь? Иди девок своих пытай… — голова ее моталась как кормовой вымпел на сильном ветру, — развел гарем… сам-то хоть разбираешься? Одну тискает по-за углами… другую сватает… — она икнула, потом еще, и прикрыв рот рукой, разревелась.

— Ну, все, моя хорошая, — подхватив Младу на руки, я понес девушку в комнату, где она ночевала прошлую ночь. Уложив на постель, накрыл сверху каким-то покрывалом и присел рядом на табурет. Погладив по голове, задул свечу в изголовье, — поспи и все пройдет.

— Что ты понимаешь… — Млада повернула ко мне свое зареванное лицо. В полутьме было видно только бледное пятно с провалами темных глаз в обрамлении таких же темных волос, — ты думаешь, я хмельная? Ничего подобного… от кружки вина не хмелеют… от двух… или трех… не помню… да, неважно… иди ты уже… ненавижу тебя… нет, постой… Полковник, а ты меня поцеловать можешь? По-настоящему… ну, как женщину… — но тут же резко отвернулась, уткнувшись в подушку, — уйди уж, постылый…

Где-то в глубине палат снова скрипнула половица, как уже было, когда я разговаривал с Вяземским. Я прикрыл девушке своей ладонью рот и прислушался. Нет, мне не показалось, кто-то осторожно ступал по полу в трапезной или рядом с ней.

— Тихо ты, — шикнул на пытавшуюся меня укусить, Младу, — помолчи. Кто-то шарится в палатах. Надо посмотреть. Лежи ты, — прижал голову девушки к подушке.

Выйдя в коридор, увидел отблеск пламени свечи в трапезной. Стараясь не шуметь, осторожно ставя, обутые в сапоги ноги на гладкий каменный пол, подкрался к трапезной. Потихоньку выглянув из-за колонны, разглядел в дальнем углу помещения фигуру в белом балахоне до пола, склонившуюся над центральным креслом, которое я сразу прозвал троном. Аккуратно выдвигаясь в помещение трапезной, я старался не спугнуть ночного визитера. И возможно моя миссия по захвату «языка» завершилась бы успешно, но в это время с грохотом распахнулась дверь повалуши и оттуда с матершиной вывалилась Млада.

— Ять! Полковник! Ты — чудак! — естественно, в последнем слове буква «Ч» звучала несколько иначе, но мне в этот момент было «до лампочки». Белая фигура метнулась за спинку «трона» и как будто испарилась.

— Млада! Твою же мать! Кой хрен тебя вынес? — я бросился к «трону», но там никого не было, — ну и что это было?

Осмотрев кресло воеводы со всех сторон, я ничего подозрительного не заметил. С трудом переставляя заплетающиеся ноги девица повисла на моем плече, заглядывая под кресло, чтобы понять, что меня там привлекло. Но держаться на ногах было для нее непосильной задачей, Млада постоянно цеплялась за меня и за спинку «трона», пыталась клюнуть носом в столешницу. В конце концов она отпустила мое плечо и немедленно опустила свою «пятую точку» на кресло. Слава Богу, что в последний момент умудрилась на него попасть, да и то, потому что я успел подправить траекторию ее приземления.

— Чего ты сюда побежал? — речь девушки стала чуть более осмысленной, но продолжение заставило усомниться в ее адекватности, — бросил девушку, готовую для него на все… и помчался ловить мышей… Полковник, а ты, вообще мужик? Или ты как Завид… по другой части…

— Млада, не пошла бы ты лесом со своими причитаниями, — мне пьяная девчонка со своими изъявлениями чувств уже успела надоесть хуже горькой редьки, — иди спать. Иначе я тебе задницу надеру, вот этим ремнем, — показал на пряжку своего кожаного пояса, — и чтобы глаза мои тебя не видели минимум пару дней.

Я подхватил Младу под мышки, поставил на ноги в направлении выхода и от души приложился ладонью чуть пониже спины. Но сделал это так крепко, что тут же пожалел о содеянном. Шлепок получился звонкий на всю трапезную, а ладонь немедленно загорелась огнем. Однако этот воспитательный жест оказал на девушку отрезвляющее действие, и она беспрекословно отправилась спать, не пророня по дороге ни слова. А я продолжил изучать помещение за креслом, чтобы понять, куда мог провалиться ночной посетитель. И еще, меня очень заинтересовала цель его визита. Ведь, что-то он делал возле кресла. Не трапезничать же собирался. Не найдя ничего, что могло указывать на тайный вход, я принялся за кресло.

Осмотр величественного предмета мебели показал, в сиденье имеется излишняя толщина. Но мои ощупывания трона не дали ответа на вопрос, что здесь может быть. Снизу сиденье выглядело самым обычным образом, вот только в одном углу я заметил свежие царапины. Выдернув квилон из ножен, затолкал его в образовавшуюся щель и нажал на рукоятку как на рычаг. Основание сиденья неожиданно легко отделилось и упало на пол. Из-под кресла к моим ногам вывалился какой-то сверток. Небольшие размеры, добротная ткань, в которую он был упакован, тщательность самой упаковки, все в этом свертке вызывало любопытство. Вызвав двоих караульных, чтобы они до утра охраняли помещение и проведя инструктаж, я снова вернулся в кабинет. Зажег еще пару свечек в канделябре и приступил к изучению находки.

Первое, что бросилось мне в глаза, это была круглая печать, из серого металла, похожего на свинец. Чуть ковырнув острием кинжала, я убедился, что металл мягкий. На поверхности печати сохранился четкий рисунок воина с копьем в правой руке. Кожаный шнурок скрепленный печатью, перевязывал сверток крест-накрест. Развязать его, не сорвав пломбу, не получалось. Я задумался, стоит ли мне вскрывать пакет или лучше оставить его до лучших времен. А может надо посоветоваться с кем-нибудь из «компетентных товарищей». Потом мне в голову пришла идея, захватить сверток с собой на прогулку и показать княжне. Вполне возможно, что девушка может мне подсказать что-либо толковое. Успокоив себя таким образом, я направился в спальню, чтобы, в конце концов, завершить такой трудный день в постели. Проходя мимо комнаты, где поселилась телохранительница, прислушался, постояв у двери, но из спальни доносилось только тихое посапывание спящей девушки.

Нутро, выслушав доклад караульных, решил, что нет необходимости держать в трапезной круглосуточный пост. Вряд ли таинственный посетитель полезет проверять тайник днем, когда по палатам шныряет прислуга и перемещаются туда-сюда новые обитатели. А нынешних обитателей бывшего воеводского поместья уже набиралось шесть человек и собака. Вяземский мне нужен был под руками ежечасно, Мигель поселился в мужской половине усадьбы и не собирался возвращаться на корабль. Тем более, что у него появилась приятельница, за которой он вчера таскался повсюду как нитка за иголкой. Эйприл с Хуаном еще на корабле заявили твердо, что им, как молодоженам, требуется под ногами твердая земля минимум на полгода. На мое: «А ничего, что вы уже год как обвенчались?», оба скорчили отвратительные рожи. А Эйприл отвернулась ко мне спиной и громким шепотом заявила Хуану, мол Коронель в своем репертуаре, не понимает, что это совсем другое. Я только усмехнулся на ее слова и подмигнул Хуану, понимающе смотревшему на меня. Но самым главным среди новых жильцов воеводских палат был конечно Цезарь. Любые покушения на его свободу перемещения по усадьбе пес игнорировал с величественной невозмутимостью и дерзким оскалом громадных клыков. Этот монстр чувствовал себя здесь полноценным хозяином, снисходительно позволяя мне присутствовать рядом.

Создав заметку в «Напоминаниях» айфона о необходимости доскональной проверки помещения трапезной на предмет потайных ходов, я прогулялся в конюшню. Ну если честно, то в связи с отсутствием каких бы то ни было гаджетов, просто сделал зарубку в памяти. Не часто, примерно раз в полмесяца накатывало на меня, и я тихонько матерился про себя, что не могу воспользоваться связью, чтобы срочно передать важное сообщение. Но с каждым днем проведенным в параллельном мире, желание воспользоваться помощью смартфона или компьютера, возникало все реже. Наверное, я все-таки постепенно привыкал к средневековым реалиям.

В конюшне было светло и чисто. Местный конюх порадовал меня своей исполнительностью. Лошади были добросовестно подготовлены к верховой прогулке, вычищены, накормлены. Я всегда уважал людей, которым не надо ничего повторять дважды и «разжевывать» каждое поручение. Переговорив о достоинствах и недостатках лошадок, посоветовался, на какую из них посадить княжну. Конюх, выслушав меня, указал на серую в яблоках кобылку, пояснив, что она под седлом ведет себя спокойно, чутко слушается узды. Кроме того, кобыла хорошо знает местные тропы и осторожно ставит ногу, выбирая безопасный маршрут. Мне он показал гнедую лошадь, чуть крупнее первой и сказал, что ее в узде надо держать жестче, иначе может «забаловать».

Довольный плодотворным общением с конюхом, я вернулся в палаты, где меня уже ждал завтрак и мои сотрапезники, среди которых я не увидел только Младу. Выяснять причины ее отсутствия не стал, но решил после завтрака отыскать похмельную телохранительницу и вместе с ней сделать рекогносцировку на местности. Проще говоря, вывести Глафиру, чтобы та показала, где находится убежище воеводы. А заодно, улучить момент и вправить девушке мозги. К концу завтрака Млада появилась сама. Ее мрачный вид и опущенные в пол глаза, говорили о состоянии девушки лучших всяких слов. Овсянку на молоке она, как ни странно, заказывать не стала, а попросила у горничной капустного рассолу и ломоть хлеба. Мне в глаза Млада не смотрела, да и с другими жильцами не контактировала, только Мигелю взъерошила прическу, после чего присела в дальнем углу трапезной.

— Млада, после завтрака выйдем на свежий воздух, — поймав все-таки ее взгляд, озадачил делами, — надо осмотреться. Да и поговорить.

— Хорошо, — только качнула головой вчерашняя забияка, не задавая лишних вопросов.

Глава 20

Разведка местности и разговоры «по душам».

Коронель Блад:

Раздав указания квартирмейстеру и старпому, накоротке переговорив с Мигелем по поводу его занятий в мое отсутствие и поймав, пробегавшую мимо с грязной посудой Глафиру, я вышел во внутренний двор.

— Глафира Авдеевна, ты мне обещала показать пещеры, где может прятаться твой бывший хозяин. Готова? — поинтересовался я у горничной, подозвав поближе недовольно поморщившуюся Младу, — откуда лучше глянуть, чтобы тебя не засветить?

— Я… это… как не засветить? — растерялась Глафира, — мне бы чеплашки на кухню…

— Давай, родная, одна нога здесь, другая тоже здесь, — видя, что горничная совсем запуталась в моих распоряжениях, я перестал умничать и довел до нее свои хотелки простым русским языком, — отнеси на кухню посуду и вернись сюда.

— Ну что? Как голова? — поинтересовался у телохранительницы.

— Болит, — коротко выплюнула Млада, — я плохо помню что вчера делала. Извини.

— Ваша светлость, — Глаша вернулась мгновенно, как будто выбросила посуду за углом, — ты меня про печеру [1] пытаешь, где Завид хоронится?

[1] Так в некоторых местностях на Руси в старину называли пещеры.

— Ежели за Черной башней посмотреть в гору, там и видно будет, — пояснила Глафира, получив мой утвердительный ответ, — токмо с печеры мы там будем как на ладони. Издаля лики-то не распознать, но все одно боязно, ваша светлость.

— А если в башню подняться? — поинтересовалась Млада.

— Не, в башню я не пойду, — горничная перекрестилась, — там мертвяки кругом. Люди грят руки-ноги ихнии из стен торчат. Уволь, ваша светлость, страхоты такой насмотришься, всю жисть опосля спать не будешь. А ежели какой схватит, да в стену к себе поволокет? Нет. В башню не пойду. Вы уж сами сходите. Да я обскажу все как есть. Смотреть надо прямо туда, где солнышко всходит. Там две вершины сходятся, Ближняя и дальняя. Так вот, где они сходятся, зри вниз под ними. Эти горы дальние, а надо смотреть на ту, что совсем близко. Хребет у нее почитай ровный и уходит к дальней вершине. Узришь дерево огромное, под ним черное пятно. Это печера и будет.

Уговаривать боязливую горничную я не стал, понадеялся на везение и имевшуюся у меня оптику. Поднявшись на верхний этаж, как следует осмотрелись, нашли все приметы, описанные Глафирой и принялись по очереди разглядывать нагромождение камней через подзорную трубу. Но, сколько я не пытался разглядеть какое-либо движение возле найденной по приметам пещеры, никого там видно не было. Повезло моей похмельной напарнице.

— Смотри, черненький, — Млада передала мне трубу — вон, правее корня сосны.

Она оказалась права, рядом с темнеющим провалом пещеры, из-за камня выглядывал эфиоп, приложивший руку ко лбу и разглядывающий долину, где стояли постройки Градомира. Хорошо еще, что небо было покрыто дымкой и нам удалось разглядеть воеводского наблюдателя. Если бы не пасмурный день, восходящее солнце не дало бы такой «скидки».

— Полковник, дозволь мне туда сходить, — глядя на меня исподлобья, попросила Млада, — Завида достану. Обещаю.

— Однозначно — нет! — глядя на виноватое выражение лица телохранительницы, категорически отверг ее предложение, — мне не нужен твой труп, даже не предлагай.

У меня уже созрел план, как достать воеводу из пещеры. И Млады в нем не было. В моем плане было только я. А все потому, что Завид был только моим противником. Слишком много он успел наделать гадостей. Но его все подлянки, как бы правильнее выразиться, были личного плана. То, что когда-то, можно сказать, в прежней жизни, воевода зарился на все Белогорское княжество, сегодня можно было забыть. Или даже так: наплевать и растереть. Сейчас это был мой персональный враг, который, будучи моральным и физиологическим уродом, посмел претендовать на мою будущую жену. В искрометной комедии Гайдая «Не может быть!» достопочтенный Иван Израилевич прямо заявлял: «Это нахальство — обнимать мою жену! Этого я даже сам себе не дозволяю!». А я чем хуже Ивана Израилевича? Я — лучше! Следовательно, Завид — мой личный враг и разбираться с ним я должен сам без привлечения посторонних женщин, даже если эта женщина мой личный телохранитель и по профессии ночной убийца.

— Полковник… — Млада хотела еще что-то сказать, но сбилась после моего красноречивого взгляда.

— Давай-ка лучше мы расставим точки над «i», — вернулся я к неприятной теме, которую тем не менее, надо было обсудить обязательно, — я могу тебя выслушать внимательно. У нас есть примерно полчаса. Не обещаю, что отвечу взаимностью на твои чувства, но, хотя бы мы проговорим ситуацию.

— Ваша светлость, — почему-то высокопарным штилем начала девушка, — я не считаю нужным обсуждать свои чувства. Тем более с тобой. Но хотела бы принести извинения за вчерашний поступок и клянусь, что такого больше не повторится. А со своими мыслями и желаниями, я разберусь сама…

— Ни хрена не разберешься, — прервал я ее почти торжественную речь, — а теперь послушай меня. Ты же балда малолетняя вбила себе в голову, что тебе нужен только я. Нарисовала из меня образец мужика, чуть ли не героя и думаешь, что я…

— Я не малолетняя… — попыталась вставить свои «пять копеек» Млада.

— Молчи и слушай, — я тут же пресек ее поползновения, потому что не собирался идти на поводу у влюбленной дурочки, — думаешь я слепой, не вижу твоих чувств? Все я вижу! Ты же решила, что любишь меня и это на всю жизнь, тебе больше никто не нужен. А я ничего не замечаю и не понимаю. Поэтому лучший выход — назюзюкаться в одиночку, а потом вывалить на меня все свои возвышенные мечты и желания. Млада, ты, правда думаешь, что я не вижу в тебе женщину? Очень даже вижу! Твою красоту и классную фигурку нельзя не заметить. Тебя хоть сейчас на подиум. Только ты не моя женщина. Твой единственный и неповторимый еще ходит где-то рядом, а ты впялилась в меня, как лошадь в шорах, и не видишь ничего вокруг. Очнись! Я далеко не идеал для такой девчонки. Ты на себя посмотри! Ходишь вечно в этом черном маскхалате, прячешь то, чем природа тебя наградила в достатке. Ты на себя в зеркало-то смотрела в бане? «Блин, откуда в русской бане зеркала? Да, хрен с ними с зеркалами, ну ведь правда, девчонка хоть куда, а одевается, черти как…».

Млада слушала меня не перебивая, на лице у нее гамма чувств сменялась как в калейдоскопе. К концу моего спича она была готова разорвать меня на множество малюсеньких полковников и раскидать по всем этажам Черной башни, вплоть до казематов в подвале. Похоже, что моя пламенная речь задела не те струны души моего «ангела-хранителя» в черном костюме ниндзя. А может я все сделал правильно и девушка, выслушав мою отповедь, задумается, нужен ли ей такой предмет обожания. Ну как еще я мог объяснить, что не надо быть глухарем на токовище. Правда, к концу своей «пламенной речи» уже закралась мысль, а не переборщил ли, не леплю ли я сейчас непримиримого врага в лице отвергнутой женщины. Но, что поделать, нет во мне таланта «крутить-мутить», выискивая выгоду в людях, приближая их или наоборот отдаляя только с целью чего-либо с них поиметь. Заполучу врага на всю оставшуюся жизнь — стало быть судьба такая. Получится достучаться до задурившей себе голову девчонки — Слава Богу!

— Полковник, какой же ты все-таки остолбень [2] непроходимый, — Млада отвернулась, пряча лицо в ладонях, — как с тобой можно разговаривать? Ты ведь ничего не понимаешь в женщинах. Думаешь ты один такой — свет в окошке… да ничего подобного… обойдусь без милостей твоих… больно надо… — начиналось то, чего я боялся, и что мне приходилось переживать раз за разом. На меня, в очередной раз обрушивался женский слезопад, от которого резко повышался пульс и ухудшалось самочувствие. Какой бы я ни был прямой и жесткий, местами, как говорили мои подчиненные в той реальности, даже суровый, но слезы на женском личике — это не для моей «тонкой душевной организации».

[2] Дурак (старорус.)

— Ну, извини. Сказал, что думал, — утешать рыдающую девушку было выше моих сил, — а будешь реветь, у тебя нос покраснеет и распухнет. Станешь некрасивая, ни один серьезный мужчина на тебя не посмотрит. А я из телохранителей уволю без выходного пособия. На фига мне ассасин с распухшим носом, в слезах и соплях, — я молол всякую ерунду еще несколько минут пока не понял что Млада успокаивается.

— Я бы смогла выследить воеводу, — вернулась к своему предложению девушка, когда мы спускались по лестнице, — ты же знаешь, что меня этому учил Зафир.

— Млада, мы к этому разговору не будем возвращаться, — я остался непреклонен, — не вздумай своевольничать — выпорю.

— Ты меня уже выпорол вчера, до сих пор на попе пятна красные, — сделала очередное невероятное заявление моя визави. Я от неожиданности даже поперхнулся.

— Сама напросилась, — ничего другого не придумал, как отзеркалить претензию «потерпевшей стороны», — да и не выпорол я тебя. Один раз ладошкой приложился.

— Ну, если это называется: «один раз ладошкой», то я не иначе как персиянская царица, — нашла в себе силы усмехнуться несносная девчонка.

— Давай не будем возвращаться к вчерашним событиям, — мне уже хотелось свернуть разговор на эту тему, чтобы не почувствовать себя виноватым в физическом насилии с использованием беспомощного состояния потерпевшей, — я не буду напоминать тебе, как ты вчера выглядела, а ты подумаешь над моими словами о чувствах и тому подобной беллетристике.

— Что такое беллетристика? — немедленно отреагировала Млада на незнакомое слово, правда выговорила его так, что я не смог запомнить и изложить здесь ее непечатный вариант.

— Это то, чем ты себе голову забиваешь, — а как еще можно было объяснить девушке семнадцатого века, не умеющей читать, что такое дамский любовный роман. Хотя, пришлось выкручиваться, потому что сам виноват. Ляпнул, как обычно, не подумав, — а вообще, это французское слово, в переводе — изящная словесность. Помнишь мы как-то португишей пощипали за ближним островом? Так там была пара мужиков, которые все своим Парижем хвастались. Ну, которые букву «Р» не могут выговорить нормально. Так вот это были французы.

— Кес ке се? [3] Эти? — Млада рассмеялась, — ну чего они могут нормального придумать. Хлыщи да и только, хоть и графья какие-то.

[3] Qu'est-ce que c'est? — что это? (франц.)

Она так забавно передразнила французских пленников, которые, когда их вытащили из трюма на свет божий только щурились и повторяли раз за разом свой вопрос. Потому что не могли поверить, что их плен в португальском трюме заканчивается.

Память тотчас унесла меня в те мгновения, которые чуть не стали роковыми для меня и всей команды «Русской красавицы». Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона, когда из-за острова вынырнул силуэт португальца. К сожалению, это был не торговый бриг, а стремительный военный галеон, и его тугие от атлантического бриза белые паруса неслись навстречу «Красавице». Тревожные звуки рынды [4] донеслись в каюту, где я уже собирался отдыхать. На рандеву с военным португальским галеоном в это позднее время я не рассчитывал. Галеон шел под всеми парусами с попутным ветром. Капитан противника явно считал, что русская каракка не представляла для них реальной угрозы, скорее была лакомой добычей. Судя по размерам, водоизмещение галеона превышало тысячу тонн. Да и вооружение на нем, наверняка, не меньше сотни орудий. Первый же залп правым бортом показал, что миндальничать португальцы с нами не собираются.

[4] Корабельный колокол.

Когда я выскочил на палубу, до столкновения с галеоном оставались считанные минуты. Тем не менее первые файерболы я успел запустить в парусную оснастку корабля, чтобы устроить хороший пожар и снизить его скорость. Вспыхнувшие разом грот и грот-марсель незначительно повлияли на скорость галеона, который продолжал двигаться под другими парусами, но навели на палубе серьезную суету. А когда от моих «огоньков» загорелся фок, и горящая оснастка стала валиться на палубу, готовая к высадке абордажная команда была вынуждена заняться пожаром. Португальцы упустили удобный момент для высадки десанта. Два корабля сошлись и сцепились абордажными крючьями. Наши абордажники, не обремененные тушением полыхающих парусов, как муравьи карабкались на высокий борт вражеского корабля. Грохот выстрелов, крики матросов и лязг металла, все смешалось — началась отчаянная, кровавая схватка.

Мои корсары, словно стая голодных волков, посыпались на палубу португальского галеона. Рукопашный бой разгорелся с невиданной яростью. Тесаки и сабли мелькали в воздухе, каждый удар сопровождался неистовым криком и выстрелами пистолетов. Моряки сцепились насмерть. Португальцы, хоть и сражались отчаянно, но очень быстро оказались в меньшинстве. Один за другим они падали, поверженные натиском нашей абордажной команды. Мои небольшие шаровые молнии вспыхивали то тут, то там, внося сумятицу в ряды обороняющихся. Команде галеона еще не приходилось сталкиваться с «Огненным убийцей» и первая же встреча оказалась для них роковой.

Около часа отчаянного сражения в дыму пожарища — и сопротивление было сломлено. Мои корсары собрали оставшихся в живых португальцев на верхней палубе. Те стояли испуганные и обозленные. Судя по потрепанной одежде, морякам пришлось долго странствовать до встречи с «Русской красавицей» А это могло означать, что шли они от берегов Америки с богатым грузом. Большинство пленных моряков были одеты в грубые шерстяные камзолы и поношенные штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги. Многие из них были в простых рубахах из грубого льна, хотя мелькали среди них и представители дворянства, одетые в более дорогие, но уже потрепанные одежды. У кого-то на поясах висели кинжалы, теперь уже бесполезные, у остальных оружие вообще отсутствовало. Их лица выражали все, что они думают о нас и о своем будущем, а в губине глаз колыхалась непроглядная тьма отчаяния.

Корсары, не теряя времени, начали тщательный обыск корабля. От залитой закатным солнцем и пламенем непотушенного пожара верхней палубы, где еще недавно кипела битва, до темных, пахнущих сыростью нижних трюмов — ни один уголок не остался без внимания. Они перебирали сундуки, перетряхивали вещи, заглядывали в каждый мешок. Их глаза загорались при виде блеска драгоценностей – ожерелий с самоцветами, золотых побрякушек, серебряных кубков, но дисциплина в абордажной команде была железная, никто не пытался затолкать за пазуху найденную добычу. В трюме нашлось немало мешков с ароматными пряностями, ванилью, стручковым перцем. Я заметил, португальцы, вообще, были слегка помешаны на специях. В захваченных нами кораблях всегда находились пряности, даже если судно совершало каботажный рейс, не мотаясь по дальним странам и материкам.

Но самое неожиданное ждало абордажников в самом сердце корабля, в темном и душном отсеке нижнего трюма. Там, в тесноте, под низким потолком, запертые в клетках, содержались рабы. Мы насчитали больше сорока пленников. Среди узников были мужчины, женщины и дети в возрасте от четырех до двенадцати лет. На удивление, все мужики оказались европейцами. Пятеро испанцев, грек и парочка французов. Женщины и дети, за исключением двух испанок, были африканцами. Африканки, как на подбор — молодые, стройные, только вот состояние пленников было катастрофическим. Похоже, что португальцы давно их не кормили и вообще не появлялись в этом потайном отсеке трюма. Когда африканок вывели на палубу, выглядели они не самым лучшим образом. Молодые и стройные тела, сохранившие первобытную грациозность диких хищников, были покрыты слоем грязи и нечистот, а в широко распахнутых темных глазах плескался почти животный ужас. Кожа молодых женщин была покрыта ужасными струпьями, а движения — заторможены от длительной голодовки. Видно было, что несмотря на наличие забортной воды в каждой клетке, пленники страдали от жажды.

Мои бойцы, хоть и привыкшие к жестокости боя, были поражены открывшейся перед их взорами картиной. Цепи, которыми был скован каждый из узников, даже маленькие дети, оставили кровоточащие отметины на ногах невольников. Освобожденные нами рабы представляли собой жалкое зрелище. Но, к счастью, для них это длилось недолго. Всех бывших пленников мы перевезли на базу в северной части Белогорья и отдали их под присмотр берегового гарнизона. Когда, через месяц Belleza rusa вернулась в бухту за мысом Полковника, как прозвали его мои корсары, спасенные узники выглядели вполне себе упитанными и, можно сказать, довольными своим положением. Только французы уже успели всех достать свой болтливостью и вечными хотелками. Им все время, что-то было надо. И хотя, знатоков французского языка среди корсаров не было, лягушатники могли так вынести мозг, что очередная жертва их повышенного внимания, соглашалась сделать все, только бы они отстали. Поэтому услышав их неизменное «Qu'est-ce que c'est?» мои разбойнички стремились спрятаться куда угодно, хоть за ближайшую швабру.

Мысленный экскурс в события прошедшего года был бесцеремонно прерван балбесом по кличке Цезарь, который чуть не сбив меня с ног, радостно сигал вокруг меня, игнорируя любые попытки дрессуры.

— Ишь ты, распрыгался! А где ты был ночью, когда нас пытались обокрасть? — высказал я проштрафившемуся «охраннику».

Но Цезарю было глубоко плевать на мои «строгие» увещевания. По-моему, пес прекрасно провел первую половину прошедшей ночи, осчастливив всех окрестных сучек. Потому что среди ночи, не обращая внимания на мои попытки уснуть, этот демон из преисподней приперся к двери в спальню. Но так как я ее предусмотрительно закрыл изнутри, радостный гуляка принялся царапать двери и подвывать. Его провокационные действия, разбудившие, наверное половину усадьбы, продолжались до тех пор, пока я не впустил его внутрь. После чего Цезарь покрутился у моей кровати, поглядывая с вожделением на мягкое ложе, но, будучи немилосердно выруган, устроился в углу спальни на моем плаще.

— Все, все! Иди в поварню, там Мигель тебя покормит, — Млада, подтолкнула собаку в сторону кухонного помещения и кивком головы обратила мое внимание на гостей у крыльца, — княжна, полковник.

— Доброе утро, Марина, проходи. Ты завтракала? — я с довольной улыбкой подошел к своей невесте, — давай в трапезную, там все готово. Или в горах перекусим?

— Спасибо, Владимир. Я сыта, — как-то излишне официально и даже сухо ответила девушка, — а ты с охраной поедешь?

— Да, — мгновенно отреагировала Млада…

— Нет, — одновременно с ней произнес я…

— Ну-ну, — как-то неопределенно хмыкнула Марина, — я уж думала, что ты без охраны и спать не ложишься, не то что в горы на прогулку.

В это время конюх подвел за уздцы лошадей, а расторопная Глафира вынесла котомку с провиантом. Недовольная Млада молча смотрела исподлобья и угрюмо сдвигала брови. Судя по ее поведению, наш разговор в Черной башне благополучно выветрился из ее красивой головки. Я ринулся помогать Марине взобраться на лошадь, но она, поставив ногу в стремя, легко вспорхнула в седло, мазнув подолом широкого сарафана мне по носу. Демарш княжны выглядел как-то слишком демонстративно и слегка напряг, но я решил не придавать этому значения, чтобы не портить предвкушения удовольствия от поездки.

— Марина, что-то случилось? — спустя несколько минут, не выдержав затянувшегося молчания, поинтересовался я. Мой реальный жизненный опыт на шестом десятке подсказывал, что девушка молчит не просто так. Хотя, в жизни бывает всякое, но как правило, женщина редко себя так ведет, если ничего не произошло. Обычно такое молчание — предвестник бури. А мне на берегу хотелось отдохнуть от бурь, которыми меня «баловало» море больше двенадцати месяцев.

— Нет. Все хорошо, — тон, которым были сказаны два коротких слова только добавил уверенности в моих предположения.

— Марина, постой, — заметив что моя спутница дала шпоры своей лошади, я поторопился пресечь эти попытки и взял ее лошадку под уздцы, — давай остановимся вон на том пригорке и поговорим.

— Давай, — неожиданно легко согласилась Марина.

Мы проехали молча еще метров двести и остановили лошадей под огромной сосной. Я такую видел во врем я поездки по Тенерифе, на подъеме в долину Тейде через Вилафлор. [5] Ну может, эта была пониже и не такая массивная в стволе. Чтобы обхватить вилафлорскую сосну, нужно не меньше семи-восьми человек. А эту, пожалуй можно было обнять даже впятером. Спешившись, я помог Марине слезть с лошади и, расстелив запасную попону, притороченную к седлу предусмотрительным конюхом, разложил на ней содержимое котомки.

[5] Городок на Тенерифе, знаменитый самой большой канарской сосной и расположенными неподалеку «лунными» пейзажами.

— Марина, я попрошу об одном важном одолжении, — я решил не искать подходы издалека или ждать пока девушка «перебесится», — послушай меня, а потом скажешь все, что думаешь по этому поводу. Хорошо?

— Хорошо, — девушка внимательно и задумчиво смотрела на меня.

— Давай договоримся на берегу: все проговаривать вслух. Не гонять масло в голове, додумывая, что было и не было, а задавать друг-другу вопросы, выясняя все, что нас интересует. Так жить проще. Поверь мне на слово, — глядя в глаза Марине, я очень надеялся уловить в них отклик на мои слова, а не затаенное упрямство. И, похоже, я разглядел этот отклик — девушка выходила из своей задумчивости с явным желанием что-то спросить, — ты не бойся задать свои вопросы сейчас. Даже если это тебе кажется неудобным. Если они так и повиснут между нами — будет только хуже. Все равно придет время, и к ним придется вернуться, но тогда уже, скорее всего с осложнениями в виде нагроможденных домыслов.

— Я согласилась стать твоей женой без всяких условий, — девушка смотрела мне прямо в лицо, — и рассчитывала, что это само собой подразумевает верность между нами. Я полагала, что твое предложение и мое согласие — как бы обручение перед Богом и перед нами самими. Или ты не так считаешь?

— Все так, моя хорошая, — я не понял суть претензий и глядя на девушку, ждал продолжения, — полностью с тобой согласен, я так же отношусь к этому.

— Тогда почему ты продолжаешь жить со своей охранницей как с женой? — вопрос прозвучал на полном серьезе, поставив меня в тупик, — или ты полагаешь, что для мужчины это позволительно даже после нашего договора?

— Марина, мне не очень понятен твой вопрос. Я никогда с Младой не начинал жить как с женой, поэтому и не могу продолжать, — мне стало интересно, откуда у такого серьезного упрека могут расти уши. На пустом месте такое не появляется, — так что это не ко мне, а к тому человеку, который с тобой поделился интимными подробностями моей личной жизни. Мне от тебя нечего скрывать. Может поделишься, откуда у тебя эта ценная информация?

— Володя, а как называется женщина, которая утром выходит из твоей спальни? Разве это не твоя жена? — Марина говорила с полной уверенностью в своей правоте, что я даже засомневался. А чем черт не шутит, может я чего-то сам не знаю из собственной жизни, — а как называется женщина, которую ты ласкаешь, прижимая к своей груди и успокаиваешь в своих объятьях, когда она плачет. Это не твоя жена?

— Ну, Млада точно никогда по утрам не выходила из моей спальни. Да и спальни-то у меня не было, пока я не поселился в усадьбе Завида, — в своих словах я был уверен на сто процентов, — а что происходило в этих палатах, я могу рассказать во всех подробностях. Я же здесь только две ночи переночевал.

— Мне не надо твоих подробностей, — Марина слегка порозовела и даже привстала из-за импровизированного стола, — поверь, меня мало интересуют такие вещи, — заявила она, сделав упор на слово «такие».

Понимая, что если разговор сейчас не направить в нужное русло, он перейдет в болезненную пикировку, и завершится банальной ссорой, я не стал спорить с Мариной. Просто, использовав «мягкую» силу, взял за плечи и посадил ее обратно за трапезу. Налил полную кружку вина и рассказал все, что касалось Млады. С самой первой встречи ночью в Княжино, где она напала на меня вместе со своим учителем Зафиром. Не стал скрывать и того, что произошло вчера вечером. И если поначалу на прекрасное личико моей будущей жены набегала тень сомнения, то к концу рассказа уже стало заметно, что спокойный тон, логичность и уверенность в своей правоте, привели к появлению первых трещин в стене недопонимания. Мое сольное выступление плавно перетекло в диалог, помогающий строить отношения на основе взаимопонимания.

А когда я рассказал Марине как маленькая, хрупкая девочка дважды спасла мне жизнь для того, чтобы сегодня моя любимая имела возможность вот так, на свежем воздухе «выяснять отношения», задумчивость снова поселилась в глазах княжны. Но это уже были совсем другие мысли. Посеянное мной зерно сомнения в исключительной правильности ее мыслей, давало положительные всходы.

— А еще, Солнышко мое. Как человека, лучше понимающего женскую сущность, попрошу тебя об одолжении, — пока объяснял будущей жене, что надо не только слушать, но и слышать своего оппонента, созрела простая в своей «оригинальности» мысль, — попробуй сама объяснить девочке, что я совсем не объект для ее любовных устремлений. Думаю у тебя это получится.

Глава 21

Бой в подземелье — версия Василины. Муки ревности. Прогулка.

Марина:

— Княжна Марина! Княжна! — моя Василина запыхалась так, как будто бежала сломя голову от чудовищ, пытавшихся ее поймать и разорвать в нашем погребе. А всего-то сходила за медом для матушки и квасом для меня. Она, почему-то была заревана и утирала рукавом сопли, — Там такое деется! Там, страсть чего творится! Ледник весь обвалился, всех под себя похоронил! А Егорка мой неживой лежит… А полковник этот чужеземный, так вот длань [1] на него возложил, а по деснице [2] пламя! Токмо не жаром пышет, а льдом ледяным от пламени-то… А Егорка возьми и оживи, да слово давай молвить. А я-то спужалась, что чуть сама живота не лишилась… [3]

[1] Ладонь (старорус.)

[2] Правая рука (старорус.)

[3] Чуть не умерла (старорус.)

— Вася! — прикрикнула я на служанку, — охолонись визгопряха. [4] Квасу-то принесла?

[4] Успокойся девка-непоседа (старорус.)

— Да, княжна Марина, — она подала мне махотку [5] с квасом.

[5] Глиняный кувшин (старорус.)

— Сама испей, успокойся. Потом говори, что там случилось в леднике, — я поняла, что Вася попала в какую-то заваруху, но не могла из ее несвязной речи извлечь ничего путного, — попей, говорю.

— Княжна, как вы с маменькой меня в ледник отправили, — начала Вася связный рассказ, после того как отдышалась и испила квасу, — а там дверца-то была отворена, котора всегда заперта стояла. А за дверью шум какой-то. Я и заглянула. А там как ухнет и пыль по всему погребу, я аж задохнулась. А потом вижу, что на полу мой Егорка лежит. В крови весь, а Володимир твой, княжна, ему десницу на грудь положил. А по деснице белый огонь как речка бежит и по длани стекает. А потом Егорка-то возьми и заговори. Стало быть князь его колдовским приворотом из Нави вывел. Колдун он сильный, стало быть. Но, ты княжна не подумай про него чего плохого. Кабы не он, Егорки моего и не было б среди живых. А дьяволица черная меня выгнала из погреба. Как я в себя-то пришла, так и выгнала взашей. Я-то было дело, обмерла вся, в очах потемнело, на землю осела, себя не помнила как. А князь Володимир не просто знахарь. Колдун он, знамо дело, — на этом Василина замолчала, только глаза на меня пучила и рот забыла закрыть.

— Ну? Все, что ли? — то не остановишь девчонку, то слова не вытянешь, — а что там обвалилось?

— Так погреба и обвалились, — Василина смотрела на меня, как на недотепу какую, — я же баила…

— А квас с медом ты откуда принесла? — мне совсем непонятно стало, что же там на самом деле произошло, — если погреба обвалились.

— Так, токмо один обвалился и не в Кремле, а под буем, — Василина снова посмотрела на меня с непониманием, — а наши-то все целые…

— Ты матушке мед отнесла? — напомнила служанке, зачем ее отправляли в погреба, — а то выхватишь по загривку.

Горничная после моих слов подхватилась и побежала к княгине. Видимо, желание немедленно рассказать все новости, было для нее важнее, чем поручение матушки, но все-таки сурового нрава княгини она побаивалась. После ее ухода, я не находила себе места, пока в переходах не заслышала голоса батюшки и дружинников. Выбежав в коридор, я узнала, что в подземелье он с дружинниками отбивали нападение муринов воеводы. И что при этом чуть не погиб один из молодших дружинников.

— А все из-за девки той, что Володимир в гридях держит, гадский рот, — батюшка гневно глянул на меня, как будто именно я и была той «девкой» из-за которой случилась бойня в подземелье, — поперед хозяина лезет, дурища, вот и попала в полон к муринам.

Он рассказал мне в подробностях, что случилось в погребах, которые, как оказалось, соединялись длинным подземным переходом с ведьмиными теремами. Но детали битвы и обвала меня взволновали гораздо меньше, чем его слова о том, что Владимир ушел ночевать в поместье Завида вместе со своей охранницей. Которую он, кстати, даже не приказал выпороть за оплошность, поставившую под угрозу его собственную жизнь. «Нет, не все так просто у него с этой охранницей...», — мне уже не хотелось выслушивать рассказ о подвалах и убитых муринах. У меня подозрительно защипало глаза и захотелось уткнуться лицом в подушку, чтобы батюшка не видел моего лица. «Ну как он так может? Ведь на полном серьезе слова сказал. Замуж предложил. Не может быть, чтобы шутки шутил. Да и лицо у него при этом была такое красивое…». Мысли тут же сбились на то, что Володюшка по-настоящему красив. И лицом, и словами своими, и делами. Вот и Вася восторгается, после того, как он спас ее Егорку.

— Да, дочурка, я с Володимиром разговор имел, — сказал мне батюшка, увидев, что я намереваюсь вернуться в спальню, — предложение у него самое сурьезное. Жениться он хочет, больно ты ему приглянулась. Так-то, мы с мамой ничего против него не имеем. И титул, и богатство приличное имеет. Опять же, обсуждали мы с ним дела градомирские, божится, что поправить все можно. Да, еще и казну нашу давно утраченную сыскал в подземельях. Не слышала еще? — и батюшка вкратце рассказал про сундук с казной, который Владимир нашел в тайном подземелье под нашим крыльцом. Потом, пристально глядя мне в глаза спросил, — а сама-то ты как к нему? Скажи, ежели чего супротив имеешь, неволить не станем.

— Папочка, я не знаю… — я растерялась и действительно не представляла, что отвечать отцу, — душа к нему лежит… только вот…

— Ну, что, моя хорошая? — батюшка встревожился от моих слов, — он тебя обидел?

— Нет, что ты папочка, — я сомневалась, стоит ли отцу открывать свои страхи по поводу Млады. Но все-таки решилась, — эта его охранница… люди бают, что живет он с ней на корабле как с женой…

— Марьяша, Бог с тобой, — батюшка даже рукой на меня махнул, — да пусть люди бают, что хотят. Тебе-то какая кручина? Люди бают — ветер носит. А мы живем так, как совесть велит, без оглядки на то, что люди скажут. Да, даже если он спит с этой охранницей. Так что с того? Это же как с горничными. С ними спят, но на них не женятся. Она же понимаешь, не его поля ягода. Ты сама-то готова за него?

— Да, — ответила, как в омут с головой кинулась. И тут же мне полегчало, — готова, папочка. Боюсь токмо…

— Ну и ладно, вот завтра и поговорите. Не боись, мы же Иоанновичи, нам грех бояться. А сейчас по клетям и спать, — батюшка погладил меня по голове на прощание и ушел в свои покои.

А я, завалившись в кровать, еще долго обдумывала нашу завтрашнюю встречу с Володей, решала, что буду ему говорить, как буду себя вести. На этих мыслях я и заснула, провалившись в сон, как в спасительную тьму.

Начинающееся утро щекотало меня солнечным лучиком, а мне так не хотелось просыпаться. Но, вспомнив, что я обещала батюшке отправиться с ним к Владимиру, решила, что просыпаться все-таки надо. Василина с утра ничем интересным меня не удивила, только порадовалась за Егора, который пошел на поправку, и сегодня уже сам вставал по нужде. Откуда она могла знать такие подробности про раненого дружинника, который лежал на мужской половине, я даже представить не пыталась. Вася знает все, что делается в Кремле, Градомире и его окрестностях. В этом можно не сомневаться.

Наша с батюшкой поездка в поместье виконта Лайлинского, как теперь официально звучал титул Владимира, прошла, в целом, очень даже неплохо. Я не стала ходить вокруг да около и дала согласие стать его женой. Глаза суженого показали мне, что все мои сомнения можно сразу выбрасывать в помойную яму. Его неподдельную радость и откровенное ликование нельзя было спутать с чем-нибудь другим. На словах он был сдержан, но глаза… глаза выдавали с головой. Володя, к моему удивлению, оказался не слишком практичен в вопросах сватовства, поэтому мне пришлось ему подсказывать, что и как лучше сделать, чтобы все прошло по добрым русским традициям.

А потом я попросила спеть песню под гитару, которую по моей просьбе, ему подарил батюшка. Божия Матерь! Какие бывают песни! Плакать хотелось от тех слов, которые своим негромким и бархатистым голосом выводил мой суженый. А как он смотрел на меня, когда звучали эти строки: «Пить с ней вино, лежать в ее коленях головой…». Так и отдавалось каждое слово в душе звоночком мелодично нежным. И моя душа замирала от восторга, что поет он эти строки для меня и обо мне.

А перед закатом солнца снова прибежала моя всезнающая Василина и принесла на хвосте новости из Лайлинского поместья. Как сказала Вася: «Из первых уст». Оказывается мой сладкоголосый Боян очень даже неплохо проводил свою ночь в объятьях дочери Мстислава и Любавы из княжества Агаповского. Что не помешало наутро принимать мое согласие стать его женой. И пусть батюшка говорит, что спать с прислугой, это совсем не то, что жениться, меня такие выверты мужского сознания не устраивали. Поэтому на обещанную жениху конную прогулку, я прибыла в состоянии орлицы, готовящейся разить с небес свою добычу.

Масла в пламень моей ярости плеснула горничная Глафира, мазнувшая меня странным взглядом, в котором читался неподдельный интерес и еще, что-то неприятно жалостливое, что ли. «Не иначе, как Васина подружка. Небось она и выследила Володину полюбовницу». А тут и он сам появился со стороны Черной башни в сопровождении своей неизменной охранницы. Конечно, как могло быть иначе, ежели утром она вышла из его спальни. Я уже была готова развернуться и стремглав мчаться со двора, однако, подошедший Владимир, не оставил мне пространства для такого маневра. Глядя в его открытые и честные глаза, я не могла поверить, что можно так себя вести, если твоя совесть нечиста. Окружив меня заботой, он не отходил ни на шаг. Каждое его слово было пронизано желанием сделать все, чтобы мне было хорошо рядом с ним. Причем делал он это так искренне, так ненавязчиво, что я поддалась очарованию момента и уже не порывалась уйти «хлопнув дверью».

Понимая, что упустила подходящее время отказаться от поездки, я разозлилась сама на себя. Однако, сдерживалась как могла. И высказала свое недовольство только, когда Млада засобиралась сопровождать нас в поездке на лошадях. Это было уже слишком. Хорошо, что меня поддержал Владимир, указав охраннице ее место. Для меня поездка на лошади была привычным делом, так как с детства батюшка меня приучил к седлу. С лошадьми на конюшне я умела обращаться лучше, чем мои сестры с коровами во время дойки. А вот Владимир, похоже, был не ездок. Одно то, как он напряженно сидел на лошади, выдавало в нем неумелого наездника. Ведь опытный всадник держится в седле непринужденно, легко играет телом при трогании с места или при переходе лошади с шага на рысь. А у Володи с этим были заметные трудности.

Но, зато он и не скрывал этого недостатка, легко подшучивал над своей неуклюжестью и, вообще, как-то незаметно любой недостаток превращал в достоинство. Когда Володя заговорил о своих отношениях с Младой, я даже не заметила, что моя злость улетучилась как утренний туман от жаркого солнышка. Я не понимала как он это делает, но его простые слова напрочь перечеркивали все мои ночные нагромождения бессонных умозаключений. Слушая Владимира, я начала сильно сомневаться в Васиных словах по поводу его ночных забав. Добил же меня виконт Лайлинский предложением самой разбираться в чувствах девчонки, вбившей себе в голову, что она может любить только его.

— Володюшка, а тебе не кажется, что это уже слишком? — озадаченная таким поворотом до крайности, я приподнялась с попоны, на которой мы расположились поснедать, — может мне еще и детишек ваших совместных воспитывать?

Все же, как настоящая женщина, я должна была поставить точку в нашем разговоре. И эта точка мне виделась именно такой: жесткой и многозначительной. Но мой суженый только рассмеялся моим словам. Он неожиданно подхватился со своего места, поднял меня на руки и кружась на месте, закрыл рот поцелуем. Это было так восхитительно, что вся моя жесткость и многозначительность повисла в воздухе, где-то над обрывами Гигантов, чтобы тут же рухнуть с их высоты в бурлящий прибой океана.

— Пусти меня, — вдохнув воздуха после долгого поцелуя, взмолилась я, — дышать нечем. Да и люди могут увидеть…

— Пусть смотрят, — перебил меня Володя, — пусть завидуют, — он рассмеялся, — хочу всю жизнь тебя носить на руках. Хочу и буду!

И так мне стало хорошо и уютно в его сильных руках, что уже пропало желание спускаться на грешную землю и, вообще, садиться снова на лошадь. Прогулка показалась такой ненужной и лишней. Сразу вспомнился мой греховный сон, в котором я подарила Володюшке самое ценное, что есть у девушки — свою честь. И, кстати, нисколько об этом не жалела. Ни во сне, ни после…

Коронель Блад:

Прогулка на лошадях по горным тропам острова, ввиду бескрайних просторов Атлантического океана, стала настоящим приключением во всех смыслах. По моим приблизительным подсчетам, мы с Мариной преодолели более тридцати километров. К концу путешествия каждый шаг лошади уже напоминал о том, что у меня имеется не только голова, чтобы думать, но и другая точка, чтобы на ней сидеть. А сидеть было больно, ведь в седле я не бывал лет пять, а то и больше. Внутренний голос ехидно нашептывал: «Зато будет о чем приятно вспомнить».

С самого начала путешествия, когда мы поднялись выше гигантской сосны, я ощутил, что ветер, лохмативший наши волосы, приносит с собой свежесть океанского воздуха. И, совсем некстати, пробирается под рубашку, холодя тело и вызывая желание накинуть на себя еще какую-нибудь одежонку. Благо, что седельные сумки не пустовали. Мы, предусмотрительно захватили с собой теплые вещи. Я очень хорошо запомнил подъем на Тейде в той реальности, где в любое время года можно было любоваться снегом и даже потрогать его руками. Горы в любом мире не прощают разгвоздяйского отношения к своему гардеробу. Но зато они и дарят путнику бесконечно много: захватывающие виды на бескрайние просторы, полные дикого восторга ощущения от перепада высот, ошеломляющую прозрачность воздуха и небесную синь. С каждым поворотом тропы перед нами открывались новые горизонты, и сердце наполнялось ликованием.

После небольшого пикника мы поднялись еще выше, и Марина наглядно показала, довольно-таки приличные размеры моей вотчины. Показывая мне какие-то приметные ориентиры, почему-то видные только ей одной, девушка притворно сердилась, когда я прижимался к ней поближе и просил показать снова и снова. А я «добросовестно» пялил глаза в том направлении, куда указывал ее перст, но абсолютно ничего «не видел» из того, что она называла. Хотя, на самом деле, дар Богородицы позволял мне не только в деталях разглядеть сам ориентир, но и все, что было перед ним и за ним. Однако, дурачиться и заниматься ничего неделанием оказалось гораздо интереснее, чем изо дня в день планировать маршруты, организовывать нападения на торговые караваны, командовать подчиненными и рисковать жизнями корсаров, которых полюбил за год, как своих детей.

— Мариша, скажи мне, — я вспомнил про свиток, который хотел показать своей невесте, — тебе приходилось сталкиваться с такими вещами? — и, достав из седельной сумки опечатанный пакет, показал княжне.

— Ой! Откуда у тебя это? — Марина сильно удивилась, увидев свинцовую печать, — это очень похоже на буллу Царя Иоанна. Такими буллами опечатывали только самые важные документы. А что там?

— Не знаю, не открывал еще, — я прикинул пакет на вес, — но, что-то тяжелое. Не похоже на документы. Это мне подарок от ночного гостя.

— Какого гостя? — насторожилась Марина.

— Был у меня сегодня ночью посетитель. Но, ты знаешь, он не представился. Не могу сказать, кто такой, — я попытался обрисовать внешность визитера, но понял, что ничего о нем сказать не могу, — мужик, пониже меня ростом, в балахоне, типа монашей рясы. На голове капюшон. Он стоял ко мне спиной, лицо не показывал.

— Володя, мне ничего не понятно, — девушка смотрела на меня недоумевающе, — ты можешь говорить так, чтобы я поняла?

Пришлось рассказывать все по порядку. Как услышал чьи-то шаги, вышел посмотреть и увидел фигуру в трапезной, как пьяная Млада спугнула визитера, короче говоря, во всех подробностях. Судя по лицу моей любимой, больше всего ее впечатлили детали алкогольных выходок телохранительницы. Мрачность так не вязалась с ее прелестной мордашкой, что сразу захотелось рассказать, что-нибудь из репертуара «Уральских пельменей». Жаль, ситуация была неподходящей.

— А куда он сбежал? — закономерность вопроса не вызывала сомнений. Вот только ответа у меня на него не нашлось.

— Представь себе, все обыскал — никаких следов, — мне оставалось только развести руками.

— Давай посмотрим, что там внутри, — с детской непосредственностью предложила Марина, — может тогда станет понятно.

Согласившись с простым и доходчивым доводом, я перерезал кинжалом шнурок и развернув ткань, едва успел поймать, полетевшие на землю предметы: большой металлический ключ и перстень-печатку из желтого металла, как принято писать в протоколах осмотра места происшествия. Да. Представьте себе. Даже если на украшении будет стоять проба золота, следователь все равно напишет: «из желтого металла» и укажет число, обозначающее пробу. Ключ, кстати, тоже был из желтого металла. Примерно пятнадцать сантиметров длиной, диаметр стержня шесть-восемь миллиметров, головка фигурная, почти овальной формы с выступами, бородка чуть удлиненная с тремя выступами. Возле головки малозаметное клеймо с таким же воином, как на печати. Пока я разглядывал ключ, Марина попросила дать ей перстень.

— Это точно Царя Иоанна булла. Смотри, на перстне такая же печать и имя его, — девушка показала мне перстень.

Действительно, на печатке снова был изображен воин, держащий в правой руке копье, а сверху над ним надпись «Иоаннъ» на старославянском, как на иконах пишут. Сам перстень был практически без украшений, только на массивном кольце у печатки были маленькие алые камушки округлой формы. Только я подумал, что они по виду на Карбункул похожи, как в ладанке шевельнулся и потеплел драконий камень, а вставки на печатке моргнули огоньками пламени.

— Володюшка, ты видел? — всполошилась Марина, — ты видел, они алеют, как огоньки маленькие.

— Да, моя хорошая, они как-то с моим Карбункулом связаны, — я достал из-за пазухи ладанку и развязав шнурок, показал девушке, — видишь, в нем тоже пламя появилось.

— Так это правда? — Марина посмотрела мне в глаза.

— О чем ты? — не понял я вопроса девушки.

— Это Драконий Глаз? — уточнила Марина, — у тебя действительно дар от дракона?

— Ну да, — я не понял откровенной радости, появившейся на лице моей невесты, — а это, что-то меняет?

— Володюшка! Это так… так… ты сам не знаешь, как это хорошо, — Марина даже ладошкам захлопала от восхищения, — ты правда дракона победил?

— Ну… — мне стало неудобно от таких бурных проявлений чувств со стороны Марины.

Так-то, дракону досталось не от рыцаря на белом коне, а от обломка горной породы, свалившегося из-под меня. А с другой стороны? Если бы я не вмешался, то ящер завалил бы Марко и принялся, скорее всего, за меня. А чем бы это для меня закончилось? История об этом умалчивает. Ну и что же, что я не рыцарским мечом сразил супостата, а булыжником — оружием пролетариата. Смерть-то он принял от моей руки. И рассуждая так сам с собой, я добросовестно рассказал любимой как на самом деле был повержен дракон. Но мое чистосердечное признание не стало «прямой дорогой в тюрьму», совсем даже наоборот. Марина рассмеялась от души и рассказала мне свою историю. И о выборе имени, и о предсказании ведьмы, и даже о том, как хоронились от нее родители, узнав, что ее случайный знакомый и в самом деле оказался победителем дракона.

Я был очень рад, что мы так легко и непринужденно делились друг с другом самым сокровенным. Рассказывали то, что казалось бы лучше было держать в себе. Но возникшая между нами нить доверия крепла с каждой минутой и это не могло не радовать. К сожалению мы так и не смогли разобраться, что же за подарок достался мне от ночного визитера, хотя даже нашли надпись изнутри на ткани, в которую были завернуты ключ и перстень. Но что можно было понять из четырех слов: «Сим ключом отвори шелом». Поэтому решили вернуться к исследованию артефактов позже и привлечь к этому действу родителей Марины. Кто знает, может у них были какие-либо сведения о доставшихся мне предметах.

За разговорами мы не заметили, как достигли вершины одного из холмов, возвышавшихся над Градомиром. Остановившись, чтобы передохнуть, залюбовались открывшимся видом. Океан, сверкающий на солнце, и горы, уходящие в небесную синеву, создали картину, которую невозможно было забыть. Мы стояли на вершине, и ветер играл с нашими волосами, словно хотел растрепать их до состояния спутанной охапки свежескошенного сена. Взгляд скользил по бескрайним просторам, где на горизонте океан и небо сливались в единую синь. Это было не просто зрелище — это было ощущение свободы, которое трудно передать словами. С каждым вдохом мы впитывали в себя свежесть горного воздуха, насыщенного ароматами хвои и эвкалипта. Постепенно я осознал, что наше путешествие стало не только физическим испытанием, но и моим внутренним становлением. Я научился слушать свое тело и понимать сигналы, подаваемые лошадью. Если в начале пути Марина искоса поглядывая на меня, прятала усмешку в губах, то сейчас она перестала скептически улыбаться. Потому что я гораздо уверенней чувствовал себя в седле и моя лошадка прекратила свои «проверки на вшивость».

Возвращались мы с прогулки, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, и небо окрасилось в глубокие синие тона, а вечерний холодок стал пробираться под одежду. Наши лошади, приближаясь к стойлу, отдыху и кормежке, пошли уверенней и веселее. Они словно чувствовала, что мы приближаемся к завершению нашего пути, и это придавало им сил. Вскоре мы вышли на последнюю террасу перед спуском к городу, где перед нами раскинулся великолепный пейзаж. Океан, сверкающий под лунным светом, и звезды, мерцающие на ночном небе, создавали атмосферу волшебства. Я почувствовал, как все переживания и эмоции сливаются в одно целое, наполняя сердце благодарностью. Наша прогулка, начинавшаяся с недопонимания между нами, закончилась в полной гармонии с природой и собой.

Глава 22

Нападение эфиопов воеводы. Свадьба. Предания старины глубокой.

Коронель Блад:

Наша прогулка на лошадях подошла к концу, но расставаться не хотелось. Мы еще долго сидели на гульбище, куда я распорядился поставить кресла и столик. Неплохо, конечно, но в голове уже созрел план открытой веранды с красивым видом на океан. Почему-то русичи на острове не заморачивались такими «мелочами». Все-таки разница мировосприятия в семнадцатом и двадцать первом веке была очевидна.

Все хорошее имеет свойство быстро заканчиваться. Завершились и наши, почти ночные посиделки. Проводив Марину до крыльца кремлевских палат, я не спеша прогуливался по спящему Градомиру, и вдруг почувствовал спиной чужой взгляд. Как тоненькая иголка кольнула в затылок. Неприятный холодок пробежал по позвоночнику. «Не иначе воевода охоту на меня устроил…» мысль не успела сформироваться до конца, как я осознал, что противник сзади не один. В голове, как на экране в компьютерной игре засветилось шесть красных точек. Две обходили меня за избами — задами, одна уже «дышала в затылок», а еще три, видимо, страховали в отдалении. У меня уже было так пару раз, я видел перед глазами красные точки, но в пылу абордажной схватки было не до них. Мало ли какие «метелики» перед глазами. Может давление скакнуло. В этот раз я их увидел отчетливо и понял, что точки показывают перемещение моих противников. Только что-то мне показалось не совсем обычным в движении маячков.

Я нагнулся к сапогу, делая вид, что поднимаю что-то с мостовой, но одновременно с этим резко ушел вправо и кувыркнувшись через плечо, выстрелил «огоньком» в появившееся из темноты, черное лицо наемника. И тут же понял, что меня смущало в «компьютерной» картинке: одновременно с красными точками, на «экране» перемещались две зеленые. Когда я выполнял свой кульбит, одна зеленая совместилась с красной слева от меня и та погасла. Еще одна зеленая точка переместилась к дальним противникам и оттуда раздался леденящий душу крик ужаса, тут же прервавшийся, как будто захлебнувшись.

Перемахнув через невысокую каменную ограду в сторону приближающейся красной точки, я пригнулся за крыльцом избы и в то же мгновение увидел, как из-за угла, с пистолетом в руке, выбегает еще один наемник воеводы. Зря он так торопился. Сделав пару шагов, эфиоп рухнул навзничь на камни внутреннего двора. Трудно бегать, когда взрывом раскидало голову по сторонам. Перед глазами, как на экране, мелькнул зеленый огонек, приближающийся ко мне с противоположной стороны улицы. Осторожно выглянув из-за ограды, в паре метров от себя увидел знакомый комбинезон Млады.

— Прыгай сюда! — негромко скомандовал я девушке, — ты с кем?

— Цезарь увязался, — объяснила Млада, — он там сзади черненьких гоняет, — махнула она рукой в ту сторону, откуда я слышал крик, — придушил кого-то уже.

— Откуда ведете меня? — поинтересовался я у запыхавшейся телохранительницы.

— Да, почитай, от крыльца твоего терема, — не стала скрывать девушка, — как ты с княжной спустился, так и приняла. А Цезаря уже за оградой увидела. Хотел к вам бежать, да я не пустила, — Млада вытерла рукавом пот со лба, — повязку не надела, глаза заливает.

— Это у тебя с похмелья так льет, — подколол ночную убийцу, — пошли, надо псу помочь. Что-то он там задержался, — я видел, что красных точек осталось две, одна из них быстро удаляется за периферию моего зрения, а вторая и зеленая не двигаются.

Не выходя на улицу, мы огородами пробрались к перекрестку, где Цезарь, придавив лапами, держал одного из нападавших, второй валялся неподалеку с разорванным горлом. Мою команду отпустить пленника, пес выполнил нехотя, продолжая неотрывно за ним следить.

— Полковник, это Завид! — показала мне на труп Млада, — Цезарь ему глотку порвал.

Действительно, на мостовой лежало обезображенное тело бывшего градомирского воеводы. Он так и не удосужился привести в порядок свою прическу, наполовину сожженную моей «шаровой молнией». Ни грана жалости к этому ничтожному человечишке во мне не было. Жил как собака и помер от собаки. Видно Цезарь с лихвой воздал Завиду за все свои мучения в подземельях Черной башни. Подняв эфиопа, спутал ему руки своим поясом и поручил Младе отвести в камеру под башней. Цезаря, потрепав по загривку, похвалил и придя домой, угостил вкусняшкой. Сбежавший мурин меня мало волновал, без воеводы он становился просто изгоем, который был способен только податься в бега.

На следующий день мы с Вяземским занялись приготовлениями к сватовству и тема эфиопов-наемников отошла на задний план. К тому же, наблюдение за укрытием муринов не фиксировало никаких перемещений в районе пещер. Отправленная на поиски наймитов команда вернулась с нулевыми результатами. Судя по осмотру пещер, последний раз там живые люди обитали примерно неделю назад. Все указывало на бегство оставшихся в живых эфиопов. А потом события завертелись с быстротой велосипедного колеса участника гонки «Тур де Франс».

Сначала сватовство, потом девичник. Марина собрала у себя девчонок на целую неделю. Меня сначала поразило, что к своим подружкам она приравняла Младу, к которой, явно не испытывала симпатии. Но потом я узнал, что до Марины каким-то образом дошли слухи о ночных событиях после наших с ней посиделок. А главное, о роли Млады в сохранности тела ее жениха в полном, так сказать, комплекте. Похоже, что доброхоты, информировавшие мою любимую, существенно преувеличили опасность грозившую мне, потому что Марина мне потом долго и категорично высказывала за непростительную мою оплошность. А промах-то был в том, что я пошел провожать ее в одиночку, не заручившись поддержкой Млады и взвода охранников. Интересные выверты логики у женщин: на конную прогулку брать телохранителя нельзя, а провожать невесту требуется только с телохранителем. Короче говоря, если ты пытаешься найти логику в действиях любимой женщины, то поздравляю тебя, Шарик, ты балбес! [1]

[1] Выражение кота Матроскина из советского мультфильма «Зима в Простоквашино».

Мы с ребятами, кстати, тоже побывали на этом девичнике, но только в качестве гостей. Моя невеста вышла в лучшем платье и потом, за вечер, еще раз пять переодевалась. А ее подружки пели нам песни, заставляя им платить за это. Песни не такие, к каким я привык, а для каждого гостя на особицу, как бы, про него самого. Михаил объяснил, что так девушки славят того, кому поют, значит и платить он должен больше. В конце недельного девичника пришло время и для свадьбы. Собрав поезд из повозок, мы поехали в Кремль, к дому невесты, там, как водится, я заплатил выкуп за свою любимую. Благо, что золота в казне виконта Лайлинского хватало. После этого, подружки вывели мою ненаглядную и родители невесты обручили нас, перевязав руки полотенцем. Только после всех этих процедур, нас повезли в церковь, где уже священник обвенчал и зафиксировал таинство брака.

Пировали мои родственники и друзья три дня. Говорят, так положено по обычаям предков. Гостей на нашей свадьбе набралось человек триста, а ведь я, по своей наивности, предполагал небольшую вечеринку друзей и родственников. Но Борис Ефимович на мои слова аж руками замахал, категорически заявив, что так выдавать замуж свою младшенькую он не согласен.

— Ты, что такое баишь, гадский рот! — лицо светлейшего князя налилось краской, — княжескую дщерь в жены берешь, не пастухову! Молчи лучше, пока не осердился на тебя совсем! Нет моего согласия на такие посиделки. Гулять как положено будем. Кто ты таков, чтобы обычаи наши, русские рушить?

Еле уговорил князя сменить гнев на милость и больше не поднимал этот вопрос, пустившись по течению свадебной кутерьмы. За три дня до венчания приехали Маришкины сестры с мужьями да детками. Как-то я раньше не расспрашивал невесту о ее родственниках. А зря. Оказалось, что я вступил в клуб Владимиров. У обеих сестер мужья были моими тезками, а у старшей Натальи еще и сына также величали. С мужиками я толком и не пообщался за всей свадебной суетой, только понял, что Ольгин муж может составить мне достойную конкуренцию играя на гитаре. Добряк, немного шумный, но это не мешает ему любить свою жену и ребятишек, которые в каждую свободную минуту ползают по отцу, как маленькие медвежата по большому мишке.

С сестрами мне удалось познакомиться немного ближе. Это про каждую из них сказал Юрий Яковлев, играющий Ивана Грозного в фильме «Иван Васильевич меняет профессию»: «Ох, боярыня. Красотою лепа, червлена губами, бровьми союзна». Марину я уже описывал в начале своего повествования, когда впервые увидел ее, выходящую из пены морской как Афродита. А на двух других сестрицах остановлюсь отдельно.

Наталья — старшая из сестер, красива немного другой красотой. Более яркой, что ли, более броской. Мне кажется ее статность и блеск не одного жениха свели с ума в свое время. А еще, было в ней, что-то от Шуры-общественницы из фильма «Служебный роман». Кто смотрел, тот вспомнит сразу. Деловитость, стремление возглавлять любое начинание, расставлять всех по своим местам. В Советском Союзе Наталья наверняка бы где-то в советско-партийных органах работала, или старшей пионервожатой в средней школе. А в княжестве своем:

«Она езжала по работам,

Солила на зиму грибы,

Вела расходы, брила лбы,

Ходила в баню по субботам,

Служанок била осердясь —

Все это мужа не спросясь.» [2]

[2] А.С. Пушкин. «Евгений Онегин».

Средняя сестрица Ольга — полная противоположность Наталье, спокойная и даже тихая. Глядя на нее, я понял, что зря считал свою невесту чересчур грамотной для Средневековья, оказывается Ольга Борисовна в этом вопросе ее перещеголяла. Но, при всей своей начитанности и образованности, средняя сестра никогда не выпячивала наружу свои достоинства. Тактичности и интеллигентности этой средневековой русской женщины могла бы позавидовать любая профессорша филологии из моего мира. Как-то мимоходом Ольга обронила фразу, которая мне не просто пришлась по душе, я чуть не плакал от тонкости ее юмора. Взбираясь на лошадь, в очередной раз промахнулся мимо стремени и выдал расхожую у нас истину про одни и те же грабли, на которые наступаю с упорством индейца, идущего по тяпкам. Дословно сейчас уже и не помню, но примерно как-то так.

Ольга, не задумавшись ни на минуту, порекомендовала мне пронумеровать грабли, чтобы не наступать каждый раз на одни и те же. Сначала я опешил, не поняв глубинного смысла фразы. Но мое замешательство длилось буквально пару секунд, затем я разразился хохотом и смеялся до икоты. Ольгу же от души поблагодарил за афоризм и пообещал записать на стене в трапезной. Вообще, каждое изречение этой немногословной любительницы словесности, достойно занесения в Скрижали. Не распространяясь о финансовых проблемах княжества, Ольга могла вскользь с серьезным видом бросить: «Мне похудеть не трудно. Финансовое положение позволяет». Но это только то, что вспомнилось сходу. Еще я заметил главное — старшие сестры, несмотря на такую разницу в характерах, любят свою младшенькую одинаково, это сразу бросилось в глаза с первых мгновений нашего общения.

Свадебные действа, растянувшиеся во времени и в пространстве заняли не меньше десяти дней. Сначала мы ездили пировать в дом родителей Марины, потом в мою усадьбу, после этого гостили у родственников в столице, где, заодно, меня представили ко двору. Ну, если проще, то познакомили с Государем, Царем всея Руси Южной и Великим Князем Белогорским Иоанном Васильевичем. Не скажу, что местный Государь произвел на меня сильное впечатление. Наш Иван Грозный выглядел солиднее, особенно в исполнении Яковлева. А местный Великий Князь больше походил на управдома Буншу в том же исполнении.

Тем более, что я уже владел политической обстановкой в княжестве Белогорском и понимал, что Иоанн Васильевич не представляет собой силы, способной держать в руках весь остров, а потому ему требуется замена. И хотя, помня слова Богородицы из вещего сна: «Не ищи себе славы и камень сей даст тебе силу победить любого ворога во имя справедливости и добра.», на престол я не рвался, но занять его во имя той самой справедливости — мог. Чувствовал я в себе силу, чтобы собрать воедино разрозненные княжества южнорусские, и защитить остров от любого врага. Но, прежде чем подбираться к царскому трону, требовалось мне искоренить врагов государства, то есть воеводских прихвостней в окружении Государя, да во всех княжествах Белогорья. А для этого надо было начинать с Градомира и окрестностей.

В своей-то вотчине я уже успел навести порядок и даже выявил кремлевского шпиона среди прислуги. Я, хотя и не стал разбираться в источниках осведомленности моей любимой о том, что делается внутри стен моей усадьбы, но зарубку себе сделал. И только выпало свободное время, начал анализировать события тех дней и ночей. Путем разведопроса женской части челяди и несложных логических умозаключений, пришел к выводу, что источником информации могла быть только Глафира. Выдернув горничную для профилактической беседы, пообещал выдрать ее на конюшне, если хоть одно, не одобренное мной слово, выйдет за пределы усадьбы. Зареванная Глаша, несмотря на то, что поначалу пробовала отпираться, в конце разговора клятвенно пообещала блюсти свой язык пуще чести девичей. И только при таком условии была оставлена на прежней работе, да еще и с испытательным сроком.

Михаил Вяземский не посрамил моего мнения о нем, как о крепком хозяйственнике и, вступив в должность управляющего при светлейшем князе, быстро разобрался в системе налогов и сборов, наведя там порядок как на корабле. Разоблачив систему кумовства, приписок и мертвых душ, Михаил поставил на учет каждую животину и каждое сельхозорудие в княжестве. Даже мои «хитрые мужички» приходили жаловаться на Вяземского, который «ни одного двора не пропустит, никому послабления не даст», чем только подтвердили, что Миша попал на свое место. И впереди его ждет блестящая карьера при царском дворе.

Хуан де Моуро со своей законной супругой Эйприл де Моуро в девичестве О’Рейли, буквально на второй день свадьбы не удержались и, сияя как медные рынды, сообщили мне, что Эйприл ждет ребенка. По этой причине Хуан пока не может ходить в море и испрашивает у меня на то соизволения. Я «милостиво» соблаговолил дать такое разрешение и счастливые супруги, с еще большим энтузиазмом начали обустраивать свое новое жилище, готовясь стать родителями. «Русская красавица» была поднята на стапеля в Новгородском порту, а команда перебралась в усадьбу виконта и виконтессы Лайлинских, чтобы добросовестно нести службу по охране земель Градомирских. Мои запасы позволяли содержать дружину, или как я сам называл моих морских пехотинцев — ОМОН. [3]

[3] Отряд Мобильный Особого Назначения — специальное подразделение, отвечающее за поддержание порядка на массовых мероприятиях и ликвидацию беспорядков.

Мигель нисколько не расстроился, что я решил жениться, он относился ко мне как к отцу, но никогда не забывал своих родителей. Марина ему понравилась с первого дня нашего знакомства, когда угощала ребят бабушкиными пирожками. Кстати, моя жена и сама отлично стряпала, она обожала тесто и все, что с ним связано. Поэтому дома частенько пахло хлебом, пирогами и сдобой. Мишаня с удовольствием поедал ее пышные пироги, называя мамой Мариной, что нравилось и мне, и моей жене. К парнишке запросто забегала его неизменная подруга и руководитель всех совместных приключений, дочка кузнеца Деяна — Катерина. Что-то мне подсказывала, что Катюша серьезно рассматривает Мигеля в качестве своего супруга. Ведь возраст пятнадцать лет для девицы в Южной Руси, вполне так себе подходящий для вступления в законный брак.

Богдан и Олекса — мои неизменные спутники во всех морских приключениях тоже неплохо чувствовали себя при усадьбе виконта Лайлинского. Олекса даже не рвался к себе в Новгород, где у него не осталось никого из родных и близких. Богдан пристроился помогать местному повару, с которым нашел общий язык, несмотря на то, что Митяй от природы был разговорчив как деревянная колода. Как уж они общались с Богданом, только Господу ведомо. Но парень на все мои вопросы отвечал с довольным видом, что его все устраивает и только раз в месяц отпрашивался в Новгород, чтобы обиходить свою избу.

Как-то в разговоре с родителями Марины, я, к слову, вспомнил про пакет, найденный под троном воеводы и принес его в залу, где мы отдыхали после сытного обеда.

— Где ты баишь нашел его, — Борис Ефимович даже лицом изменился, разглядев буллу Царя Иоанна, — позволь? — он выхватил у меня из рук сверток и быстро, но острожно развернул ткань, в которую были запакованы ключ и перстень.

— Что можешь рассказать Борис Ефимыч про сии предметы? — мне стало интересно, глядя на реакцию тестя. Похоже, он что-то знал о свертке.

— Володимир, — тесть неизменно называл меня только полным именем, как бы не намекали ему дочь и жена, что к зятю можно и по-свойски обращаться. Был у него свой пунктик, да я и не возражал, — есть у Иоанновичей сказание об ином Мире. Не доводилось слышать? — получив мой отрицательный ответ, светлейший князь продолжил, — Царь Иоанн, в благословенных землях Южной Руси был дружен с великим правителем монголов Темучином. [4] Как-то, при встрече, в знак дружбы и чтобы закрепить добрососедские отношения, Темучин подарил Царю Иоанну драгоценную шкатулку. Тот подарок был не простой, а с секретом. Знающий человек мог раскрыть шкатулку и превратить ее в ворота, ведущие в иной Мир. Не в Ирий [5] или в Навь, а в Мир, такой же как наш, где живут обычные люди, а не их души. Там, согласно преданиям, можно было даже встретить самого себя. Но, попасть в тот Мир легко, а вернуться — невозможно. Потому и не пробовал никто ворота открывать, так и передавалась шкатулка от Царя Иоанна его детям. В какой заварухе она была утеряна — нет понимания. Но полагают, что могло это случиться во время отчаянного шторма, при переселении на остров, когда лодьи трепало ураганом, как волк треплет пойманного зайца.

[4] Нам он больше знаком под именем Чингисхан.

[5] Рай у древних восточных славян.

— Батюшка, а по что ты мне про шкатулку не рассказывал? — не сдержалась Марина, перебив светлейшего князя.

— Ты послушай, что отец баит, потом вопросы задавай, — осердился Борис Ефимович, — с каких это пор ты отца перебивать научилась? — при этом князь, почему-то посмотрел на меня. Как будто подозревая мое пагубное влияние на его младшую дочь. Типа, говорили же тебе родители: «Ты с Володькой не водись, он тебя плохому научит».

— Папочка, миленький, я больше не буду, — моя жена так умильно смотрела на отца, сложив ладошки перед собой, что я точно бы не смог на нее сердиться. Видно так же думал и Борис Ефимович. Да и княгиня Анна, незаметно для других, тронула мужа за рукав, показав, что он перегибает палку.

— Так вот, — продолжил светлейший князь, — шкатулка та хранилась в большом медном сундуке, закрывающемся на ключ с печатью Царя Иоанна, а замок тот был еще и буллой опечатан с оттиском перстня царского. И открыть сундук можно было только приложив перстень к булле, иначе замок не открывался. Как уж так смогли древние мастера исхитриться, о том предание молчит. Вот и думаю я, что ключ этот и перстень не просто так в одном месте схоронены и буллой Царя Иоанна скреплены. Стало быть, этим ключом можно сундук медный отворить и шкатулку оттуда вынуть. Токмо не могу сказать, что это тебе даст, Володимир. Сам-то сундук, верней всего, на дне морском схоронен и не отыскать его теперь, — тесть замолчал, задумавшись, да и мне говорить было нечего.

— Володюшка, а помнишь ты мне говорил, что Мишаня с Катериной, нашли какой-то помост в подземелье? — наши раздумья прервала Марина, — который Цезарь охранял.

— Да, я все никак не собрался посмотреть, — я вспомнил и про находку и про то, что совершенно упустил еще одну важную вещь. В трапезной был тайный ход, который я до сих пор не обнаружил, — надо глянуть.

Мы с Мариной извинились перед родителями и поспешили в свою усадьбу. Я понимал, что ничего такого за час-другой не случилось бы, гораздо дольше не занимались этим вопросом. Но какая-то неведомая сила подталкивала в спину. А внутренний голос шипел в ухо, чтобы я отрывал свою пятую точку от удобного кресла и занимался настоящим делом. Почему-то сегодня я был полностью согласен с этим проявлением феномена «грандиозной экспансивности». [6]

[6] Один из видов слуховых галлюцинаций, как психического расстройства.

Зайдя во двор, я первым делом крикнул Цезаря. Все-таки собака может учуять посторонние запахи там, где человеку ничего заметно не будет. Потом отправил экономку найти Мигеля или его приятельницу. И только после этого зашел в трапезную. Поселившись в хоромах воеводы, я не стал заниматься переделками, оставил все так, как оно было при Завиде. Мне просто было не до того. А вообще, в планах была коренная перестройка усадьбы. В своем мире я многое делал своими руками, поэтому не в теории знал, как устроены водопровод и канализация. Это те изменения, которые мне хотелось сделать в первую очередь.

А еще, мне была нужна баня. Не та, что стояла на задах в усадьбе воеводы, топившаяся по-черному «избушка на курьих ножках». Я хотел от души попариться в хорошей бане, с настоящей каменкой, полками из липы и холодным квасом, добавленным в водичку, которую поддаешь на раскаленные камни. Всегда любил париться. Отец приучил с малолетства, когда мы еще совсем мелкими пацанами, ходили с ним в заводскую баню. До которой, в любое время года, надо было топать почти два километра и потом, еще столько же обратно. Но, ничего. Ходили, парились и шлепали обратно распаренные, разгоряченные, не боясь мороза.

Повторный осмотр трона и пространства за ним, мне ничего не дал. Марина присела на лавку и не вмешивалась в мои поиски. Цезарь так и не появился, небось опять «по девкам» зажигал. А вот Мигель нашелся минут через пятнадцать, когда я уже пыхтел от злости и пытался сдвинуть с места трон. Парнишка, поинтересовался, чем таким важным я занят и не дожидаясь ответа, начал мне активно помогать. Его помощь заключалась в лазании на коленях вокруг меня и трона. Неожиданно, старания мальчишки увенчались успехом. Каким-то образом Мигель нащупал потайной рычажок и кресло воеводы развалилось на части. Точнее отвалилась задняя часть его спинки и под креслом открылся потайной лаз.

— Стой! — я одернул парнишку, собиравшегося нырнуть в темноту провала, — я сам, ты здесь подожди.

— Нет! — теперь уже подала голос Марина, — я тебя туда не пущу! — и когда она успела встать со своей лавки. Ведь даже не смотрела в нашу сторону.

Марина всегда старается держаться подальше, когда я «спускаю пар». В такие моменты я начинаю пыхтеть и очень крепко выражаться. Обычно в свой адрес. Ну или в адрес того предмета, который мне в данный момент «сопротивляется». А ей все время кажется, что я ругаюсь на нее. Если так подумать, причем тут она? Когда моим рукам не поддается, завязанный каким-то идиотом узел. Тем более, что идиот этот никто иной, как я сам. Или не вставляется на место чека в ось колеса, а судя по конструкции она туда должна входить как по маслу.

— Володя, ты без оружия и без факела, а там темно. И мало ли кто может быть, — в принципе моя жена говорила резонные вещи.

Я немедленно устранил ее замечания, и готовый ко всяким неожиданностям, полез в подземелье. Мигеля не стал сдерживать, тем более, что парень уже прихватил пару пистолетов и еще один факел. А вот супружницу свою верную — не пустил. Нечего ей было по темным катакомбам шастать. Пригибая голову, я шел вперед по узкому и извилистому переходу, который петлял как пьяный удав на променаде, Мигель сзади чертыхался и чихал от поднятой мною пыли, но не отставал ни на шаг. За очередным поворотом показалась глухая стена, которой там быть не должно.

— Мигель, твой выход, — раз уж у испанца так хорошо получается искать тайные рычаги, пусть и здесь отличится, — давай, приступай. Эта стена — обманка. Где-то должен быть тайничок.

Мигель принялся ощупывать стенку перед собой, а я от нечего делать осматривал боковые стены. На поверхности явственно выделялись следы обработки камня, но никаких видимых рычагов не наблюдалось. Однако на высоте своего пояса я заметил какое-то углубление, округлой формы. Наклонившись и посветив факелом, я чуть не выронил его от удивления. В углублении, на каменной поверхности четко выделялась печать Царя Иоанна.

— Подожди, Мигель, отойди в сторонку, — я достал из-за пазухи пакет с артефактами и приложил перстень к углублению. Печатка вошла в него как родная. Стена перед нами дрогнула и медленно, со зловещим скрипом поехала вниз, открывая перед нами затхлую пустоту давно не проветриваемого помещения.

А дальше события развивались так стремительно, что расскажу я о них уже в следующей книге. Как любят говорить в нашей реальности: «Это уже совсем другая история».