Нокаут для родины

Пролог.

Лас-Вегас, арена «Дворец Цезаря», октябрь 1980-го, ночь боя. Время истекает.

Я стою в центре ринга, слепящий свет прожекторов бьет в глаза, воздух тяжелый от запаха пота, крови и напряжения. Канаты слегка подрагивают от наших движений, мат под ногами липкий, испещренный следами жестокой схватки. Второй раунд подходит к концу. Мой младший брат, Алексей, стоит напротив, его взгляд пылает яростью, грудь вздымается, как у загнанного зверя, пот струится по лицу, капая на красные перчатки, сжатые в ожидании следующего удара. Я, Игорь Высоцкий, чемпион СССР, чувствую, как силы покидают тело, мышцы ноют от усталости, но отступать нельзя. Этот бой — не просто поединок, это наша судьба и судьба всего Советского Союза.

Толпа вокруг ревет, их крики обрушиваются, как лавина, давят на уши. В первом ряду мужчина в черном пиджаке, с сигарой в зубах, вскакивает с места, размахивая руками: «Врежь ему, Алексей, не тяни!» Рядом с ним молодая девушка в блестящем платье стучит кулаками по барьеру, ее голос срывается: «Сделай его, прямо сейчас!» Напряжение витает в воздухе, острое, как запах пороха. Пот жжет глаза, кровь из рассеченной брови стекает по щеке, но думать об этом некогда. Алексей делает шаг вперед, его движения тяжелые, но уверенные, как у машины, настроенной на разрушение.

Он рвется в атаку, нанося резкий джеб левой в лицо. Я пытаюсь уклониться, но кулак задевает скулу, боль вспыхивает, как искра, во рту появляется привкус металла. Не давая мне опомниться, он всаживает правый кросс в солнечное сплетение. Удар выбивает воздух из легких, я инстинктивно сгибаюсь, грудная клетка горит, ноги подкашиваются. Следующий удар — левый боковой в голову, я поднимаю защиту, но сила сотрясает руки, в ушах звенит, зрение на миг мутнеет. Толпа взрывается восторгом, их голоса сливаются в единый гул: «Давай, мочи его!» Рефери, крепкий мужчина с густыми бровями, хмурится и выкрикивает: «Контролируй удары, Алексей!» — но его слова тонут в реве арены.

Я оседаю на одно колено, мат подо мной холодный, скользкий от пота. Дыхание рвется, ребра пульсируют болью. Алексей нависает надо мной, его тень заслоняет свет прожекторов. Я заставляю себя подняться, мышцы протестуют, но воля сильнее. Он тут же атакует, правый хук летит в челюсть. Я едва успеваю подставить перчатку, удар отдается в запястье, отдавая болью в плечо. Следующий — левый в корпус, я отшатываюсь, но кулак все равно цепляет бок, заставляя меня скривиться, дыхание перехватывает. Толпа неистовствует, пожилой мужчина в шляпе, сидящий у края ринга, хлопает в ладоши и орет: «Гаси его, пока горячо!» Рефери делает шаг ближе, его взгляд острый, он поднимает руку, предупреждая: «Не нарушай, держи уровень!»

Алексей не сбавляет темп, его правый апперкот нацелен под подбородок. Я пытаюсь отвести голову, но удар задевает, челюсть хрустит, перед глазами мелькают искры. Я отступаю назад, спина упирается в канаты, их грубая текстура царапает кожу. Он продолжает атаку, левый джеб в лицо, я закрываюсь, но кулак пробивает защиту, задевая нос, кровь хлыщет, горячая и липкая. Толпа взрывается новым шквалом криков, парень в кепке бросает на ринг пустую пачку сигарет, орет: «Заканчивай, не тяни резину!» Мой тренер, Семеныч, с края ринга бьет кулаком по стойке, его лицо багровеет, голос хрипит: «Соберись, Игорь, не давай ему пространства!»

Алексей наступает, его левый боковой нацелен в висок. Я ныряю в сторону, но кулак задевает ухо, в голове гудит, как от удара колокола. Следом идет правый прямой в грудь, я пытаюсь блокировать, но сила удара отбрасывает меня к канатам. Еще один джеб левой в лицо, я оседаю, но удерживаюсь на ногах, цепляясь за канаты. Толпа беснуется, женщина с ярко накрашенными губами визжит, вставая с места: «Разнеси его в клочья!» Рефери наклоняется ко мне, его голос тверд, как сталь: «Можешь продолжать? Говори!» Я киваю, хотя голова плывет, а ноги кажутся ватными.

Алексей не дает передышки, его правый кросс летит в голову. Я поднимаю руки, но удар сотрясает защиту, отдавая в локти, я отшатываюсь. Следующий — левый в бок, кулак впивается в ребра, я выдыхаю с хрипом, боль разливается, как огонь. Еще один прямой правой в лицо, я уклоняюсь, но кулак задевает лоб, кожа лопается, кровь заливает глаза. Толпа ревет, как стая голодных волков, их крики «Раздави его!» эхом отдаются в ушах. Рефери делает знак Алексею, его тон резкий: «Держи дистанцию, без грязи!» — но тот лишь бросает на него короткий взгляд и продолжает атаку.

Я держусь из последних сил, ноги дрожат, но я не падаю, цепляясь за канаты, как за спасательный круг. Алексей наносит левый апперкот в корпус, я сгибаюсь, боль простреливает позвоночник, дышать почти невозможно. Следом — правый боковой в челюсть, я отклоняюсь, но удар задевает, кожа на скуле горит, кровь смешивается с потом. Он добавляет прямой левой в грудь, я отшатываюсь, спина снова врезается в канаты, их скрип звучит, как стон. Толпа не унимается, мужчина с татуировкой на шее размахивает пивной бутылкой, кричит: «Добей, не жалей!» Тренер Семеныч хватает полотенце, его голос надрывается: «Двигайся, Игорь, не стой на месте!»

Алексей, тяжело дыша, делает шаг вперед, его правый хук нацелен в голову. Я пытаюсь уйти влево, но кулак задевает висок, мир на миг темнеет, ноги подгибаются. Следующий — левый в ребра, боль взрывается, как бомба, я хриплю, сгибаясь. Еще один апперкот правой под челюсть, голова откидывается назад, во рту снова вкус крови. Толпа взрывается, группа молодых парней у барьера начинает скандировать: «Финиш! Финиш!»

Алексей отступает на полшага, его грудь вздымается, но в глазах нет сомнений. Он наносит левый джеб в лицо, я закрываюсь, но удар сотрясает руки, отдавая в плечи. Следом — правый кросс в бок, я пытаюсь откатиться, но кулак впивается в тело, мышцы кричат от боли. Еще один прямой левой в грудь, воздух вышибает из легких, я оседаю на колено. Толпа ревет, женщина в первом ряду, сжимая сумочку, кричит, ее голос срывается: «Закрой бой, сейчас же!» Тренер Семеныч наклоняется через канаты, его кулаки сжаты, лицо искажено беспокойством, он орет: «Вставай, Игорь, ты сильнее этого!». Я встаю.

Алексей делает еще один шаг, его правый апперкот летит в челюсть. Я пытаюсь блокировать, но удар проходит, голова дергается, боль ослепляет. Следующий — левый боковой в корпус, я сгибаюсь. Еще один прямой правой в лицо, я падаю на спину, мат встречает меня холодом. Толпа взрывается, как один огромный зверь, их крики «Конец, конец!» оглушают арену. Рефери наклоняется надо мной, его лицо строгое, он начинает отсчет, голос звучит, как удар молота: «Один!» Толпа на миг затихает, затем взрывается снова. «Два!» Я пытаюсь вдохнуть, боль режет грудь, как ножом. «Три!» Я сжимаю кулак, но тело не слушается, мышцы парализованы. «Четыре!» Кровь течет из носа, заливает рот, соленый привкус душит. «Пять!» Я пытаюсь подтянуть колено, ноги дрожат, как у новорожденного. «Шесть!» Толпа орет, их голоса сливаются в хаотичный гул. «Семь!» Я вижу Алексея в углу ринга, его кулаки все еще сжаты, взгляд холодный. «Восемь!» Рефери кричит, время тянется, как вечность. Я должен встать, но тело кричит от боли, разум цепляется за остатки воли. Если я не встану, на СССР полетят ядерные ракеты . «Девять!» Мой разум уходит в тень, к началу всего. Пока я лежу, память уходит в прошлое, оставляя мой подъем или падение в тени. «Все началось не здесь.»

Глава 1. Ринг и улицы Москвы

Москва, сентябрь, 1980 год. Стадион «Динамо». Вечер. Рев толпы.

Свет прожекторов бьет в глаза, слепит, как солнце в полдень. Воздух густой от запаха пота, адреналина и дешевого табака. Толпа на трибунах ревет, голоса сливаются в единый гул, от которого дрожат стены старого стадиона. «Вы-соц-кий! Вы-соц-кий!» — скандируют тысячи зрителей, топают ногами, кто-то свистит, кто-то бросает кепки в воздух. Я, Игорь Высоцкий, чемпион СССР, стою в центре ринга, сжимая кулаки в потрепанных кожаных перчатках. Напротив — малоизвестный боксер из Ташкента, некто Рахимов, крепкий, как бык, но неуклюжий, с тяжелым взглядом. Пот стекает по его вискам, руки дрожат, он знает, что против меня шансов почти нет. Но я не расслабляюсь. Каждый бой — это проверка. Каждый удар — это честь.

Судья, сухощавый мужик с сединой, в черной рубашке, поднимает руку, дает сигнал. Первый раунд. Я делаю шаг вперед, держу дистанцию, колени чуть согнуты, взгляд цепкий. Проверяю его защиту серией легких джебов — левый, правый, снова левый. Рахимов закрывается, но медленно, его локти опущены слишком низко. Толпа орет, кто-то кричит: «Бей его, Игорь!» Рахимов идет в атаку, машет правой, пытается достать меня хуком, но я уклоняюсь, скользя влево, и тут же бью контратакой — левый в корпус, сильный, с хрустом. Он сгибается, воздух вырывается из его легких с хрипом, лицо кривится от боли. Толпа взрывается криками, трибуны гудят.

Я не даю ему передышки. Серия ударов — правой в голову, он отшатывается, но я прижимаю его к канатам, бью левым хуком в челюсть, его голова дергается в сторону. Он пытается ответить, кидает слабый прямой, но я легко ухожу, ныряя вниз, и всаживаю апперкот под подбородок, глаза стекленеют на миг. «Давай, Игорь, добивай!» — орет мужик с первого ряда, размахивая кулаком. Рахимов цепляется за канаты, дышит тяжело, но не сдается. Я отступаю на шаг, даю ему секунду, оцениваю. Он бросается вперед, отчаянно, с размаху бьет правой, но я блокирую предплечьем, чувствую, как удар отдается в кости, и тут же отвечаю серией — левый в корпус, правый в висок, снова левый, мощный, в ребра. Он хрипит, ноги подкашиваются, но держится, упрямый. Толпа ревет еще громче, запах адреналина витает в воздухе.

Я вижу в его глазах страх, но и злость. Он кидается снова, пытается достать меня левым кроссом, я уклоняюсь, но удар цепляет плечо, кожу жжет. Не страшно. Я ухмыляюсь, сжимаю кулаки и иду вперед. Удар правой — прямой в голову, он отшатывается, кровь из носа течет на подбородок. Левый хук в челюсть, его голова мотнулась, как у куклы. Финальный апперкот — с разворота, всей силой, в подбородок. Рахимов валится на пол, как мешок, канаты дрожат от его падения. Толпа взрывается, люди вскакивают с мест, крики «Нокаут! Нокаут!» гремят над стадионом. Судья считает: «Раз, два, три…» На «восемь» Рахимов пытается встать, но ноги не держат, он снова оседает. «Десять! Конец!» — кричит судья, поднимая мою руку. Трибуны сходят с ума, кто-то кидает на ринг цветы, кто-то бутылку, я слышу, как она разбивается где-то у канатов.

Я стою, тяжело дышу, пот заливает лицо, мышцы горят огнем. Толпа скандирует мое имя, но внутри — холод. Это не просто бой. Это шаг к Америке, к брату Алексею, который уехал туда, бросив меня, бросив Родину. В моем будущем, где мне было около 80-ти лет и от куда я вернулся в свое молодое тело, мы были не разлей вода, побеждали вместе, поддерживали семьи до старости. А здесь, в этом искореженном времени, в которое я вернулся, почему-то все происходит иначе, он — враг, вызвавший меня на бой. Мать ушла, брат сбежал, реальность — чужая. Если это ад, то я верю. Я должен понять, почему все изменилось, почему его глаза на плакатах холодны, как лед. И я пробьюсь в Америку, даже если против меня весь мир.

Утро после боя. Я иду по родным улицам Москвы 1980-го. Тело ноет от вчерашнего, синяки на ребрах дают о себе знать, но душа тянется к привычному. Этот город — мой. Запах свежего хлеба из булочной «Хлебозавод № 5» смешивается с выхлопами «Жигулей», гул трамваев на рельсах звенит в ушах. У ларька «Союзпечать» старушка в платке покупает «Правду», рядом пацаны в школьной форме обсуждают вчерашний матч «Спартака», размахивая руками. На стенах — плакаты «Слава советскому спорту!» и афиша фильма «Через тернии к звездам». Радио на столбе играет «Песняров» — «Косил Ясь конюшину», мелодия тонет в шуме города. Очередь у «Гастронома» тянется вдоль улицы, люди в серых пальто шепчутся о дефиците «Докторской» колбасы, кто-то ругается, что опять «выбросили» только сыр. У автомата с газировкой за 3 копейки мужик в кепке пьет сладкую воду с сиропом, рядом дети толпятся у ларька с мороженым «Лакомка» за 19 копеек, один пацан лижет пломбир, другой жалуется, что денег не хватило, так что делись.

Я останавливаюсь у ларька с квасом. Желтая бочка с надписью «Квас» стоит на углу, рядом тетка в белом фартуке, с красными от работы руками, наливает в стеклянные кружки. Запах хлеба и дрожжей бьет в нос, ностальгия сжимает сердце. Беру кружку за 6 копеек, делаю глоток — холодный, кислый, родной, как лето в деревне у бабки.

— Ну, как вчера, чемпион? — спрашивает тетка, улыбаясь щербатым ртом, вытирая руки о фартук.

— Нормально, теть Маш, нокаут в первом, — отвечаю я, кивая, и делаю еще глоток.

— Ох, молодец, Игорь! Мы за тебя всей улицей болеем! — говорит она, сияя. — А то, знаешь, мужики в гаражах только и трепались, что ты его в первом раунде уложишь. Я им: «Конечно, уложит, наш Игорь — стена!»

— Спасибо, теть Маш, — улыбаюсь я. — А как у вас? Отдохнуть получается, смотрю очередь не маленькая.

— Да куда там, с утра до вечера на ногах! — машет она рукой. — Квас-то свежий, только завезли, в такую жару, самое то. Ещё кружку бери!

— Да я бы с радостью, но дела, — качаю головой. — В следующий раз обязательно.

— Ну, смотри, чемпион, держим за тебя кулаки! — подмигивает она, поворачиваясь к следующему в очереди.

Иду дальше, вижу соседку, бабу Клаву, с авоськой, полной картошки и лука. Она ковыляет медленно, спина согнута.

— Здравствуй, Клавдия Петровна! — кричу, махая рукой.

— Игорь, сынок! — оборачивается она, лицо морщинистое и доброе. — Слышали, как ты вчера уложил того боксера! Молодец, гордимся!

— Спасибо, теть Клав, — отвечаю, подходя ближе. — А вы как, не тяжело с авоськой? Давайте помогу.

— Ой, да что ты, я сама, — отмахивается она. — Дотащу, мне полезно. А ты заходи на пироги, испекла с капустой, как ты любишь!

— Обязательно зайду, теть Клав, спасибо, — улыбаюсь я. — А как там ваш внук, Сашка, в школе как, учится хорошо?

— Да куда там, шалопай! — смеется она, качая головой. — Все с пацанами во дворе, то в футбол, то что-нибудь собирает, сдает, вместо уроков. Говорю ему: «Учись!» А он мне: «Баб, я тоже буду боксером, как Игорь Высоцкий, мне учится не зачем!» Ну, что с ним делать?

— Пусть приходит в зал, погоняем его, — подмигиваю я. — Может, и вправду чемпион вырастет.

— Ох, Игорь, золотой ты человек, — говорит она, сияя. — Ну, беги, дела у тебя, а я потихоньку дойду. Не забудь про пироги!

— Не забуду, теть Клав, до встречи! — машу ей и иду дальше.

Вдруг слышу лай. Соседский пес, кобель по кличке Шарик, несется ко мне через двор, виляя хвостом так, что кажется, сейчас оторвется. Старый, лохматый, с облезлым боком, но бодрый, он тычется мокрым носом в колено, скулит от радости, крутится вокруг, чуть не сбивая с ног.

— Эй, Шарик, узнал! — смеюсь, приседая, чтобы потрепать его за ухо. Он лает, прыгает, лапы ставит мне на грудь, язык высунут, глаза блестят.

— Ты чего такой веселый, а? Сбежал опять от деда Ивана? — говорю, чешу ему загривок. Шарик в ответ гавкает, будто соглашается, и вдруг хватает зубами край моей куртки, тянет, словно зовет куда-то.

— Да куда ты, постой! — пытаюсь отобрать рукав, но он упрямый, рычит игриво, тянет сильнее, пятится назад. Я смеюсь, иду за ним, он ведет меня к старой песочнице во дворе, где дети обычно играют. Там, под скамейкой, валяется старый резиновый мяч, весь в грязи. Шарик отпускает куртку, подбегает к мячу, хватает его зубами и несет ко мне, виляя хвостом.

— Понял, играть хочешь! — киваю, беру мяч, вытираю о штаны от пыли. — Ну, держи! — кидаю мяч через двор, Шарик срывается с места, как молодой, лает, мчится за ним, поднимая пыль лапами. Он хватает мяч, приносит обратно, кладет у ног, смотрит снизу вверх, будто просит еще.

— Ладно, еще разок, — улыбаюсь, кидаю снова, теперь дальше, к гаражам. Шарик опять несется, чуть не врезается в мусорный бак, но ловит мяч, возвращается, тяжело дышит и машет хвостом . Я треплю его по голове: — Ну, хватит, чемпион, а то деда Иван без тебя там скучает.

— Игорь, не балуй пса, он и так бездельник! — кричит дед Иван с балкона второго этажа, высунувшись в окно, в старой тельняшке, с папиросой в руке.

— Не переживай, дед, Шарик у нас чемпион двора! — отвечаю, махая ему. — Мы тут просто размялись немного.

— Размялись, говоришь? — хмыкает он. — Давай, гони его домой, а то я сам спущусь!

— Иду, иду, дед, сейчас приведу! — кричу в ответ, хлопаю Шарика по боку. — Пошли, братан, хозяин зовет. — Пес скулит, но послушно трусит рядом, пока я веду его к подъезду. У двери он оборачивается, лает напоследок, будто благодарит, и скрывается внутри.

Чуть дальше замечаю пацана на велике — старом «Кама», с облупленной синей краской на раме. Он крутит педали, лавируя между луж, на багажнике — пустая бутылка из-под молока, видимо, везет сдавать за 15 копеек.

— Дядь Игорь, ты вчера всех порвал! — кричит он, притормаживая, чуть не врезавшись в бордюр.

— Стараюсь, Сашка! Бабуля переживает, ты уроки сделал? — подмигиваю, останавливаясь.

— Ну… почти, — смущается он, почесывая затылок. — Да там ерунда, математика, я и так разберусь. А ты правда того боксера в первом раунде уложил? Мы с пацанами слышали по радио!

— Правда, Серега, все как есть, — киваю. — Но ты лучше учись, а не только про бокс думай. Без знаний далеко не уедешь, даже на велике.

— Да ладно, дядь Игорь, я тоже буду боксером, как ты! — гордо заявляет он, выпрямляясь. — Вот подрасту, и в зал пойду. Ты меня научишь?

— Приходи, научу, — улыбаюсь. — Но сначала математику реши. Без нее ни в боксе, ни в жизни.

— Ладно, договорились, — бурчит он, но глаза блестят. — А сейчас я поехал, надо бутылку сдать!

— Давай, гони, только аккуратней на поворотах! — кричу вслед, пока он уносится, звеня звонком.

Я качаю головой, смеюсь. Вот оно, время, где все просто, где пацаны на великах, а не с телефонами, где двор — это целый мир.

Я в кабинете спорткомитета. Стены обшиты темным деревом, пахнет бумагой, чернилами и чуть прогорклым кофе. На окне — пыльные занавески, на столе — стопки папок, черный телефон с диском и портрет Ленина в тяжелой рамке. За столом — товарищ Петров, лет пятидесяти, лицо усталое, но добродушное, в очках с тонкой оправой. Рядом — товарищ Смирнов, КГБ, в сером костюме, взгляд цепкий, но не злой, руки сложены на груди.

— Товарищ Высоцкий, — начинает Петров, постукивая ручкой по столу, — поздравляем с вчерашней победой. Нокаут в первом раунде — это сила. Народ говорит, ты — наша гордость. Но мы о другом. Ты упорно просишь бой в Америке с Алексеем. Понимаешь, что это не просто спорт?

— Понимаю, товарищ Петров, — отвечаю, сидя прямо, кулаки сжаты на коленях. — Но это мой бой. Личный. И для Родины. Алексей вызвал меня туда, на их землю. Если я не поеду, скажут, что Советский Союз боится. Бой пройдет либо в Америке, либо не пройдет вообще. Мы не можем дать им повод думать, что мы слабее. Это вызов, и я его приму.

— Игорь, мы за тебя, — вступает Смирнов, голос низкий, но спокойный. — Ты — наше лицо. Но Америка — это риск. Холодная война не заканчивается на ринге. Пропаганда, провокации, их пресса раздует любой твой шаг. А если что-то пойдет не так? Мы хотим, чтобы ты вернулся героем. Почему не провести бой здесь, в «Лужниках»? Под красным флагом, перед нашими людьми?

— Здесь — не то, товарищ Смирнов, — твердо говорю я, глядя ему в глаза. — Алексей там, он бросил вызов на их территории. Если я откажусь, это будет выглядеть как трусость. Не только моя, но и всей страны. Они скажут: «Советские боятся выйти за пределы своих границ». Мы должны показать, что мы сильнее, что не прячемся. Бой в Америке — это не просто спорт, это политика. Либо там, либо его не будет. И тогда весь мир решит, что СССР отступил.

— Мы понимаем твой патриотизм, — вздыхает Петров, переглядываясь со Смирновым. — Но подумай, Игорь. Ты — символ. Мы не хотим терять тебя из-за их игр. В «Лужниках» трибуны будут реветь, как вчера на «Динамо». Это будет триумф. А там… там ты один против их системы. Мы не сможем должным образом тебя защитить, если что-то пойдет не так.

— Триумф будет только в Америке, — отрезаю я. — На их ринге, под их прожекторами. Я покажу, что советский бокс — это сила, которую не сломить. Я не дам им шанса думать иначе. Это не только мой выбор, но и долг. Для меня. Для Родины.

— Упрямый ты, Высоцкий, — прищуривается Смирнов, но в голосе сквозит уважение. — Но мы ценим это. Мы подумаем. Однако знай — если отпустим, ты должен вернуться с победой. Без пятен. Мы за тебя, но ответственность на тебе. Один неверный шаг — и это ударит по всем нам.

— Я готов, — отвечаю, не отводя взгляд. — С победой вернусь. Даю слово. Я не подведу.

— Хорошо, Игорь, — кивает Петров, хмурясь, но в глазах — искра одобрения. — Дадим ответ скоро. Но помни — каждый твой шаг там будет под лупой. Не только нашей. Американцы будут искать любой повод, чтобы выставить нас в дурном свете. Ты должен быть безупречен.

— Я понимаю, — говорю твердо. — И я сделаю все, чтобы они запомнили этот бой. Не как мой личный, а как победу СССР.

Петров и Смирнов переглядываются. Это не конец, только начало. Они не отпустят просто так, но я пробьюсь. Как на ринге, как в жизни.

Я в старом спортзале на окраине. Свет тусклый, лампы мигают, пахнет потом, железом и сыростью. Груша висит в центре, потрепанная, с заплатками из изоленты, цепь поскрипывает от каждого движения. Канаты ринга провисли, на стене — плакат «Спорт — здоровье нации!» и фото олимпийцев 1980-го, среди которых и я. Снимаю куртку, остаюсь в майке с надписью «СССР», надеваю перчатки. Руки привычно сжимаются, кожа грубая, но родная.

Первый удар — правой, прямой, в центр груши. Она дергается, цепь скрипит. Это за Алексея, за его вызов. Второй — левый хук, груша качается. Это за мать, что ушла. Третий — апперкот, с силой, груша подпрыгивает. Это за реальность, что сломалась. Пот на лбу, мышцы горят, но я бью снова. Серия — правой, левой, правой. Представляю ринг в Америке, толпу, Алексея напротив. Удар в корпус, удар в голову. Груша трясется, пыль сыплется с потолка.

Перехожу к скоростной груше. Тук-тук-тук — ритм, как пульс. Левый-правый, быстрее, точнее. Это за Петрова, за Смирнова, за их «заботу». Это за Родину, что требует победы. Руки дрожат, но я не останавливаюсь. Финальная серия на тяжелой груше — правой с размаху, левой с поворотом, апперкот с рычанием. Каждый удар — шаг к Америке. Пот капает на пол, кулаки горят, но я бью, пока дыхание не сбивается.

Потом беру скакалку, начинаю прыгать. Пол скрипит под ногами, ритм быстрый, сердце колотится. Раз, два, три — через скакалку, снова и снова, пот заливает глаза, но я не сбавляю. Затем — отжимания, кулаки упираются в холодный пол, мышцы напряжены, считаю до пятидесяти, потом еще раз. Встаю, иду к штанге, старой, с облупившейся краской. Беру вес, жму над головой — раз, два, десять. Руки дрожат, но я держу, это не просто железо, это мой билет туда, за океан.

Вдруг — звук шагов. Оборачиваюсь. В дверях — тренер, старый Семеныч, в потертой куртке, с полотенцем на плече, лицо морщинистое и острые глаза.

— Игорь, ты опять до ночи? — ворчит он, подходя ближе. — Дома ждут, поди! Сколько можно железо мучить?

— Семеныч, без работы не выйдет, — отвечаю, вытирая пот со лба. — Америка ждет. Надо быть готовым.

— Америка, говоришь? — хмыкает он, качая головой. — Ну, бей, чемпион. Только не перегори. А то знаю я вас, молодых, — все на кураже, а потом в ринге выдыхаетесь.

— Не переживай, я в форме, — киваю, снимая перчатки. — Просто надо выжать из себя все, чтобы там не опозориться.

— Опозориться он боится, — усмехается Семеныч, скрестив руки. — Ты вчера пацана из Ташкента в первом раунде уложил. Это форма. Но слушай старика — отдых тоже нужен. А то приедешь туда, а сил нет. Что тогда? Американцы только рады будут.

— Отдохну, когда бой выиграю, — твердо говорю. — А сейчас некогда. Каждый день на счету.

— Упрямый ты, Игорь, — вздыхает он, но в голосе уважение. — Ладно, закругляйся скоро. И заходи завтра, спарринг организуем с Колей из «Спартака». Проверим твою форму на деле, а не на груше.

— Договорились, Семеныч, — киваю. — Коля — парень крепкий, как раз то, что надо.

— Вот и славно, — хлопает он меня по плечу. — А теперь иди, мой руки, а то вон весь в пыли, как шахтер. И поешь нормально, не на сухомятке. Сила в еде, а не только в кулаках.

— Понял, тренер, — улыбаюсь. — Завтра буду как новенький.

— Вот и хорошо, — бурчит он, уходя к своему шкафчику. — А то знаю я вас, чемпионов, — все на нервах, а потом в обморок падаете.

Я качаю головой, вытираю пот полотенцем. Семеныч прав, но времени на отдых нет. Америка ближе с каждым ударом.

Выхожу из зала, ночь холодная, фонари едва светят, их желтый свет дрожит на асфальте. Ветер несет запах сырости и бензина. Вдруг слышу лай — Шарик, соседский пес, снова тут, выбегает из тени, виляя хвостом. Он мчится ко мне, лает громко, крутится вокруг, тычется носом в руку.

— Ты чего, братан, опять сбежал? — говорю, приседая, чтобы погладить. Он скулит, лижет руку, будто что-то чует, глаза блестят в полумраке. — Ночью гуляешь, а дед Иван, поди, уже весь двор обошел.

Шарик вдруг рычит, шерсть на загривке встает дыбом, он смотрит в сторону переулка, где тьма гуще. Я напрягаюсь, встаю, оглядываюсь. Звук шин. Черная «Волга» медленно проезжает мимо, окна темные, но я чувствую взгляд. КГБ? Или хуже? Шарик лает громче, делает шаг вперед, зубы оскалены, будто готов броситься.

— Тихо, тихо, — шепчу, хватая его за ошейник, чтобы удержать. — Не лезь, это не твое дело. — Но он рвется, рычит, лапы скребут асфальт. Машина останавливается в конце улицы, мотор гудит, фары тускло светят. Я сжимаю кулаки, готовый к любому движению. Шарик рванулся, ошейник чуть не выскальзывает из рук, я тяну его назад, но он упрямый, тянет меня вперед, к машине, лает так, что эхо идет по дворам.

— Да стой ты! — шиплю, притягивая его к себе, сажусь на корточки, держу за морду. — Не твое это, понял? Успокойся. — Он скулит, но рычать не перестает, глаза горят, смотрит на «Волгу». Я глажу его, чтобы отвлечь, чешу за ухом, но сам не свожу глаз с машины. Дверь приоткрывается, тень фигуры мелькает, но никто не выходит. Сердце колотится, я готов к драке, если что. Шарик жмется ко мне, но все еще рычит, готов защищать.

Глава 2. Первый удар – советская банда

И тут дверь "Волги" открывается полностью. Из машины выходит мужик — коренастый, с татуировкой паутины на шее, которая виднеется из-под воротника кожаной куртки. Лицо грубое, шрам через левую бровь блестит под светом фонаря. Он сплевывает на асфальт, ухмыляется, показывая желтые зубы, и идет ко мне. В руках у него ничего нет, но я вижу, как напряжены его плечи — он готов к бою.

— Высоцкий, — хрипит он, голос хрипит. — Слышал, ты у нас крутой. Чемпион. Но у тебя проблема. Ты отказался от нашего предложения. Плохо это.

Я встаю, отпускаю ошейник Шарика, но держу руку рядом, чтобы в любой момент схватить пса. Он рычит, скалится, готов броситься. Я смотрю мужику прямо в глаза, сжимаю кулаки, мышцы напрягаются, адреналин бьет в голову.

— Я сказал, что не лягу в бою. И не лягу. Хочешь проблем — давай решим их прямо сейчас, — мой голос звучит твердо, как удар.

Перед прошлым боем на тренировке ко мне подходили какие‑то ребята и пытались «договориться». Они говорили легко, как будто это обычный деловой разговор: шептали о суммах, о выгодах, о том, что лучше не лезть. Конечно же не обходилось без угроз — намёки на то, что знают, где я тренируюсь и где живу, обещания, которые звучали скорее как приговор. Рассказывали про свои связи по всему миру, обрисовывали сети, в которых будто бы уже давно всё расписано по часам. В их голосе не было страха, только расчёт и уверенность.

Я завершил разговор достаточно сдержанно и нейтрально. Наверное, из‑за моей вежливости им показалось, что я согласен или хотя бы подумаю. Но это было не уступкой — это была проверка. Внутри всё звенело: и раздражение, и холодный счёт, и понимание, что мир устроен иначе, чем им хочется. Я мог играть роль послушного, мог улыбаться и вести игру по их правилам, но стоит ли тратить силы на чужие сценарии?

Ну что же — времена вежливости подходят к концу. Я устал прятать ответ под вежливой формой. Сегодня разговор будет другим и строго на моих правилах. Я видел их лица, слышал их голоса, изучил их повадки — и знаю, где можно держать удар, а где поставить точку. Жалко только, что рядом со мной пес Шарик: он смотрит с доверчивой преданностью и не понимает, зачем людям нужны эти игры. Не хотелось бы, чтобы он попал под раздачу. Надеюсь, всё обойдётся без травм — ни его, ни моих — но теперь я готов действовать так, чтобы после этого больше никто и никогда не пытался шантажировать меня простыми словами.

Он смеется, коротко, хрипло, и кивает в сторону переулка.

— Идем туда, чемпион. Там поговорим. Или твоя шавка первая пойдет на мясо.

Шарик рвется вперед, лай переходит в яростный рык. Я еле удерживаю его, но понимаю, что разговоры закончились. Этот тип не уйдет, пока не получит, что хочет. Или пока не получит по морде.

Я киваю Шарику, чтобы шел домой, но он рядом. Мы направляемся в переулок, куда указал мужик. Он идет впереди, не оглядываясь, уверенный, что я последую и то, что он в полной безопасности. Тьма здесь гуще, фонари не достают, только слабый свет из окон заброшенных домов падает на разбитый асфальт. Запах сырости и гнили бьет в нос, ветер завывает между стен. Шарик рычит, не отстает от меня ни на шаг, его лапы стучат по земле. Я слышу шаги за спиной — из "Волги" вышли еще двое. Один высокий, с цепью на поясе, второй коренастый, с арматурой в руках. Они не торопятся, я давно знаю, что это засада.

Мужик с татуировкой останавливается посреди переулка, разворачивается ко мне. Его дружки подходят ближе, замыкая меня в полукруг. Шарик лает, шерсть дыбом, он делает шаг вперед, но я шикаю на него, чтобы держался рядом.

— Последний шанс, чемпион, — говорит татуированный, доставая из кармана кастет и надевая его на кулак. — Соглашайся, или мы тебя тут раскатаем.

— Попробуй, — бросаю я, сгибаю колени, принимаю стойку, кулаки на уровне груди. Шарик чувствует мой настрой, рычит еще громче, готов броситься.

Первый удар летит от высокого с цепью — он замахивается, целя мне в голову. Я уклоняюсь, цепь свистит над ухом, и тут же бью его коротким хуком в челюсть. Он отлетает назад, врезается в стену, цепь падает на землю с металлическим звоном. Я подхватываю цепь, обматываю вокруг кулака, чтобы усилить удар.

Второй, с арматурой, бросается на меня слева. Я блокирую удар предплечьем, боль простреливает руку, но я не отступаю. Хватаю арматуру, вырываю ее из его рук, размахиваюсь и бью его по коленям. Он оседает с криком, хватается за ноги, я добавляю коленом в живот. Он сгибается пополам, хрипит, падает на колени. Шарик в этот момент срывается с места — он бросается на татуированного, вцепляется зубами в его руку, тащит вниз. Мужик орет, пытается отмахнуться кастетом, но пес не отпускает, рычит, рвет рукав куртки.

— С-сука! Убери свою шавку! — ревет он, размахивая свободной рукой.

— Сам убери, если сможешь, — огрызаюсь я, кидаюсь к нему, пока Шарик держит его руку. Удар цепью, обмотанной вокруг кулака, приходится в скулу, татуированный отшатывается, но не падает. Он рычит, вырывает руку из пасти Шарика, оставляя на земле клочья ткани, и замахивается кастетом. Я перехватываю его запястье, выворачиваю, кастет падает. Удар локтем в висок, потом прямой правой в нос — кровь хлещет, он валится на землю, хрипя от боли.

Шарик не останавливается, бросается на высокого, который уже поднялся и снова тянется за чем-то в кармане. Пес вцепляется ему в ногу, тот орет, пытается пнуть, но Шарик держит крепко. Я подбегаю, бью кулаком в челюсть, усиленным цепью, его голова дергается, он падает, не шевелясь. Третий, с арматурой, уже на ногах, но я вижу страх в его глазах. Он отступает, поднимает руки, бормочет:

— Всё, всё, мы уходим!

— Поздно, — рычу я, хватаю его за воротник, притягиваю к себе и бью в нос кулаком с цепью. Кровь хлещет, он валится на спину, скулит, закрывая лицо руками. Шарик рычит, стоя над ним, но я отзываю пса коротким свистом. Он возвращается ко мне, тяжело дышит, но хвост виляет — гордый, что помог.

Я оглядываюсь, в переулке слышны стоны, но тишина обманчива. "Волга" все еще стоит в конце улицы, мотор гудит, фары горят. Они ждут. Или подтягивают подкрепление. Я не могу дать им уйти просто так — нужно показать, что я не отступлю. Хватаю арматуру с земли, сжимаю в руке, как оружие, и бегу к машине. Шарик мчится рядом, лает, его лапы стучат по асфальту.

Машина трогается, как только я выбегаю из переулка. Фары слепят, но я не останавливаюсь. Бросаю арматуру в заднее стекло — оно разбивается с громким треском, осколки сыплются на дорогу. "Волга" резко ускоряется, шины визжат, но я не отстаю. Бегу за ней, мышцы горят, дыхание сбивается, ярость гонит вперед. Шарик несется рядом, обгоняет меня, лает так, будто хочет догнать и разорвать машину на части.

Улица узкая, "Волга" маневрирует между мусорными баками и старыми ящиками, но я срезаю путь через двор. Прыгаю через низкий забор, спотыкаюсь о кирпич, но удерживаюсь на ногах. Шарик следует за мной, его лай эхом разносится по дворам. Я вижу, как машина сворачивает в другой переулок, и понимаю, что могу перехватить их, если побегу через сквер. Ноги подгибаются от усталости, но я стискиваю зубы и ускоряюсь.

Выбегаю на перекресток как раз в тот момент, когда "Волга" проезжает мимо. Хватаю с земли пустую бутылку, швыряю в боковое окно. Стекло трескается, машина вильнула, но не останавливается. Водитель высовывается из окна, орет:

— Ты труп, чемпион! Мы тебя достанем!

— Попробуй, урод! — кричу я в ответ, хватаю еще одну бутылку и кидаю в лобовое стекло. Трещина ползет по стеклу, машина снова вильнула. Шарик бросается вперед, почти догоняет задний бампер, но я свищу, чтобы он вернулся. Не хочу, чтобы его сбили.

"Волга" скрывается за поворотом, запах выхлопных газов остается в воздухе. Я останавливаюсь, упираюсь руками в колени, пытаюсь отдышаться. Шарик подбегает, тычется носом в руку, скулит.

— Молодец, братан. Мы их прогнали, — хриплю я, выпрямляясь. Но я знаю, что это временно. Они вернутся. Такие, как эти, не сдаются.

Я решаю не возвращаться той же дорогой. Срезаю через заброшенный сквер, где деревья стоят голые, а скамейки давно сломаны. Шарик идет рядом, настороженный, уши торчком. Вдруг он останавливается, рычит, смотрит в темноту между кустов. Я напрягаюсь, сжимаю кулаки, оглядываюсь. Шаги. Тяжелые, уверенные. Из тени выходят четверо — один с ножом, второй с обрезком трубы, третий с молотком, четвертый с ржавой монтировкой. Похоже, подкрепление подоспело.

— Ты думал, это всё? — говорит тот, что с ножом, ухмыляясь. — Мы тебя тут закопаем, чемпион.

— Давайте, попробуйте, — рычу я, принимаю стойку. Шарик бросается на мужика с трубой, вцепляется в его руку, тот орет, пытается отмахнуться, но пес держит крепко.

Я кидаюсь на того, с ножом. Он замахивается, целя в живот, но я уклоняюсь, хватаю его запястье, выворачиваю с силой. Нож падает на землю, я бью его кулаком в челюсть, потом локтем в висок. Он валится на колени, хрипит, но я добавляю удар ногой в ребра, чтобы точно не встал. Третий, с молотком, бросается на меня сзади, я слышу свист, ныряю в сторону, но молоток цепляет плечо, боль жжет. Я разворачиваюсь, хватаю с земли обломок кирпича, кидаю ему в лицо. Он отшатывается, кровь течет из рассеченной брови, я добавляю правой в челюсть, он падает на спину.

Четвертый, с монтировкой, замахивается, целя в голову. Я блокирую удар предплечьем, рука немеет от боли, но я бью его коленом в пах. Он сгибается, хрипит, я вырываю монтировку из его рук и бью по спине. Он оседает на землю, стонет. Шарик все еще держит первого, тот уже бросил трубу, пытается пнуть пса, но я подбегаю, бью его монтировкой в живот, потом в лицо. Он падает на спину, стонет, закрывает голову руками. Шарик отпускает его, возвращается ко мне, тяжело дышит, но глаза горят.

— Ну что, еще хотите? — кричу я, сжимая монтировку. Но из кустов выбегают еще двое — один с битой, другой с ржавым ломом.

— Ты нас достал, чемпион! — орет тот, с битой, кидаясь на меня. Я уклоняюсь от удара, бита пролетает мимо, я бью его монтировкой по руке, он роняет оружие, орет от боли. Второй с ломом замахивается, я ныряю под удар, хватаю его за пояс, с силой бросаю на землю, добавляю удар монтировкой в ребра. Он хрипит, корчится.

Я слышу шаги, их все больше. Еще трое выбегают из-за кустов — с цепями, палками, один с ржавым топором, что удивляет сильнее всего. Я понимаю, что в сквере оставаться нельзя, их слишком много. Хватаю монтировку покрепче и бегу к детской площадке неподалеку. Шарик мчится за мной, лает, готов прикрывать.

Мы влетаем на площадку, где стоят покосившиеся качели, старая карусель и горка с облупившейся краской. Я разворачиваюсь, вижу, как пятеро бандитов бегут за мной. Первый, с цепью, замахивается, я уклоняюсь, хватаю его за руку, тяну к качелям и с силой толкаю. Он врезается лицом в сиденье, цепь падает, кровь хлещет из носа, он оседает, держась за лицо.

— Убью, гад! — орет второй, с палкой, кидаясь на меня. Я бегу к карусели, он следует за мной. Я запрыгиваю на карусель, раскручиваю ее ногой, она набирает скорость. Он пытается заскочить, но я бью монтировкой по его рукам, он теряет равновесие, падает на карусель, она крутит его, как игрушку, и выкидывает на песок. Он стонет, пытается встать, но я прыгаю с карусели и бью его ногой в голову.

Третий, с топором, подбегает, замахивается. Я уклоняюсь, хватаю с земли ржавую трубу от сломанной горки, блокирую удар, топор застревает в металле. Я вырываю оружие из его рук, бью его трубой в живот, он сгибается, потом добавляю удар в затылок. Он падает лицом вниз, не шевелится. Шарик в это время бросается на четвертого, с палкой, вцепляется в его ногу, тот орет, пытается отмахнуться, но пес тащит его к песочнице. Я подбегаю, хватаю его за шиворот, бью кулаком в лицо, он валится в песок.

Пятый, с цепью, кричит:

— Ты за это заплатишь! — и кидается на меня. Я хватаю с земли старую шину, валяющуюся у горки, швыряю в него. Шина попадает в грудь, он спотыкается, падает на спину, цепь вылетает из рук. Я подбегаю, бью монтировкой по ребрам, он хрипит, сворачивается калачиком.

Но бой не окончен. Я слышу топот, еще четверо бегут со стороны сквера, у одного арматура, у второго нож, третий с молотком, четвертый с обрезком доски. Я свищу Шарику, мы срываемся с площадки, ныряем в ближайшую подворотню, где стоят ряды мусорных баков, ржавые и переполненные, вокруг валяются бутылки и доски.

— Стой, гад! — орет один из них, с арматурой, кидаясь за мной. Я хватаю крышку от бака, блокирую его удар, металл звенит, искры летят. Я бью его крышкой по голове, он отшатывается, кровь течет из рассеченной кожи. Я добавляю удар ногой в живот, он падает на колени, арматура катится по асфальту.

Второй, с ножом, подбегает слева, замахивается. Я хватаю с земли пустую бутылку, разбиваю о край бака, острые края стекла блестят. Он делает выпад, я уклоняюсь, режу его руку битым стеклом, он орет, роняет нож. Я бью его кулаком в челюсть, он отлетает к баку, врезается в металл с гулким стуком.

Третий, с молотком, кричит:

— Ты нас всех не уложишь! — и бросается на меня. Я хватаю доску с земли, блокирую удар, дерево трещит, но держит. Я бью его доской по коленям, он оседает, потом добавляю удар в лицо, он валится на спину. Шарик в это время бросается на четвертого, с обрезком доски, вцепляется в его лодыжку, тот орет, пытается отмахнуться, но я подбегаю, бью его крышкой бака в грудь, он падает, задыхаясь.

Но из подворотни выбегают еще трое, видимо, последние из банды. Один с битой, второй с цепью, третий с ржавым ломом. Я понимаю, что нужно уходить, но они перекрывают путь. Рядом — старый магазинчик, закрытый на ночь, с витриной, полной всякой всячины. Я решаю прорваться туда, чтобы сменить обстановку. Хватаю с земли кирпич, швыряю в витрину, стекло разлетается с треском, осколки сыплются на асфальт. Я ныряю внутрь, Шарик за мной.

— Ты куда, трус?! — орет один из них, с битой, прыгая через разбитую витрину. Внутри полки с товаром — старые самовары, кастрюли, банки с консервами, в углу — метлы и лопаты. Я хватаю самовар с полки, тяжелый, медный, размахиваюсь и бью его по голове. Он отлетает назад, врезается в полку, банки падают с грохотом, самовар катится по полу.

Второй, с цепью, кидается на меня, замахивается. Я хватаю метлу, блокирую удар, цепь обматывается вокруг древка. Я вырываю оружие из его рук, бью древком в живот, он сгибается, потом добавляю удар в затылок, он падает на колени. Он хватает с полки кастрюлю, швыряет в меня, я уклоняюсь, кастрюля врезается в стену, гремит. Я бью его самоваром, который поднял с пола, прямо в грудь, он отлетает к прилавку, стонет.

Третий, с ломом, орет:

— Мы тебя размажем! — и бросается вперед. Он хватает с полки другой самовар, замахивается, как дубиной. Я ныряю под удар, самовар пролетает над головой, разбивает стеклянную банку на полке, осколки сыплются. Я хватаю лопату, валяющуюся у входа, бью его по ногам, он падает на колени, лом вылетает из рук. Он тянется за банкой с полки, кидает в меня, я блокирую лопатой, банка разбивается, соленый рассол течет по полу. Я добавляю удар лопатой в плечо, он валится на бок, хрипит.

Шарик в это время вцепился в ногу второго, тот орет, пытается пнуть пса, хватает с полки жестяную крышку от банки, бьет ею Шарика, но я подбегаю, бью его лопатой по спине, он падает лицом вниз. Первый, с битой, уже на ногах, хватает другой самовар, кидается на меня.

— Убью, гад! — ревет он, размахиваясь. Я блокирую удар лопатой, металл гнется, но держит. Я бью его коленом в живот, он сгибается, самовар падает, я добавляю удар локтем в затылок, он валится на пол, не шевелится.

Я оглядываюсь, магазин в хаосе — разбитые банки, рассыпанные товары, самовары и кастрюли валяются повсюду. Бандиты лежат, стонут, некоторые пытаются ползти к выходу. Шарик рычит, стоит рядом, готов к новому бою. Я сжимаю лопату, дышу тяжело, но не расслабляюсь.

— Кто еще хочет? — кричу я, голос хриплый. Но ответа нет, только стоны. Я киваю Шарику, мы выходим через разбитую витрину, оставляя за собой разгром. Ночь еще не кончилась, и я знаю, что это не последняя драка. Вдалеке раздаются шаги и голоса. Замечаю свет фар, приближающийся к переулку. Новая угроза?

Глава 3. Тайное предложение

Ночь тянется, будто бесконечный раунд на ринге. Я стою у разбитой витрины магазинчика, вокруг — хаос, осколки стекла хрустят под ногами. Шарик, верный пес, дышит тяжело, но держится рядом, шерсть на загривке топорщится. Грудь саднит от ударов, одежда порвана, синяки на ребрах ноют с каждым вздохом. Сзади слышны стоны поверженных противников, но я не оборачиваюсь.

— Кто еще хочет? — кричу я, голос хриплый от напряжения. Ответа нет, только слабые звуки боли. Киваю Шарику, и мы идем прочь, оставляя за спиной разгром. Ночь еще не кончилась, и я знаю, что это не последняя заварушка. Мы шагаем дальше, готовые к любому вызову. Вдалеке слышатся шаги и голоса, а затем я замечаю свет фар, приближающийся к переулку. Новая угроза?

Свет бьет по глазам, фары слепят, как прожектора. Шарик рычит, прижимается к земле, лапы напряжены, готов к прыжку. Я сжимаю кулаки, мышцы ноют, но адреналин снова бьет в голову. Это не «Волга», не те, кто нападал раньше. Это милицейский «бобик», УАЗ с синей полосой на борту, аккуратный, чистый. Шины скрипят по асфальту, машина резко тормозит в нескольких метрах от нас. Двери хлопают, из нее выходят трое в серых шинелях, фуражки сидят ровно, в руках — дубинки, у одного на поясе кобура.

— Стоять, Высоцкий! — говорит старший, коренастый, с серьезным лицом. — Руки за спину, поедешь с нами.

Шарик рвется вперед, лай разрывает тишину, зубы оскалены, он бросается к ближайшему милиционеру. Тот отступает, поднимает дубинку, но я свищу, резко, отрывисто.

— Шарик, ко мне! — командую я. Пес нехотя возвращается, но продолжает рычать, глаза горят в полумраке. Я поднимаю руки, но внутри все кипит. После сегодняшнего я никому не верю. А вдруг это ряженые? Костюмы можно раздобыть, а форма — не гарантия.

— Вы кто такие? — спрашиваю я, голос жесткий. — Я с этими типами не связан, защищался. Видите, что натворили?

— Спокойно, парень, — отвечает старший, подходя ближе. Его тон деловой, без грубости. — Свидетелей нет, значит, ты под подозрением. В отделении разберемся.

Двое других, помоложе, подходят с боков. Один, худощавый, с длинным носом, берет меня за плечо, второй, крепкий, с короткой шеей, пытается заломить руку. Я дергаюсь, мышцы напрягаются, боль от синяков простреливает спину. Не верю я им, мало ли кто под формой! Надо вырваться.

— Да кто вы такие! — рычу я, вырываю руку и толкаю худощавого локтем в грудь. Он отшатывается, но второй тут же бьет дубинкой по коленям. Боль взрывается в ногах, я падаю на одно колено, асфальт холодный, шершавый. Шарик снова рвется, лай переходит в яростный рык, но старший замахивается на него дубинкой.

— Убери пса, или хуже будет! — говорит он, рука тянется к кобуре. Я сжимаю зубы, ярость кипит, но Шарика не отдам.

— Шарик, тихо! — кричу я, и пес, скуля, отступает на шаг, но глаза его все еще горят. Худощавый снова хватает меня за руку, на этот раз заламывает так, что плечо хрустит. Я рвусь, бью его локтем в нос — хруст кости, он вскрикивает, отпускает меня, кровь брызгает на шинель. Но тут же крепкий бьет меня дубинкой в живот. Воздух вышибает из легких, я сгибаюсь, боль разливается по ребрам, как огонь.

— Сопротивление, значит? — говорит старший, хватая меня за воротник. — Не усложняй, парень. Они втроем волокут меня к машине, я упираюсь, ноги скользят по асфальту, но силы после драки на исходе. Один пинает меня под колено, я снова падаю, они заталкивают меня в заднюю дверь «бобика». Внутри чисто, сиденье твердое, решетка блестит. Шарик лает снаружи, бросается на машину, лапы скребут по борту, но старший захлопывает дверь, отрезая меня от пса.

— Увезем, а с псом разберемся, не бойся, — говорит он, садясь вперед. Мотор ревет, шины скрипят, «бобик» рвет с места. Я сжимаю кулаки, глядя через стекло на Шарика, который бежит за машиной, лай его становится тише, пока не пропадает в ночи.

Меня привозят в отделение, руки все еще ноют от того, как их заламывали, наручники холодные, но не режут. Внутри чисто, стены покрашены в светло-зеленый, лампы горят ровно. Меня ведут в камеру предварительного заключения, дверь закрывается с металлическим лязгом, ключ поворачивается в замке.

В камере тесно, но аккуратно. Бетонный пол, узкое окошко с решеткой, через которое пробивается свет уличного фонаря. На лавке сидят трое. Первый — здоровяк с татуировкой на предплечье, лицо суровое, взгляд тяжелый. Второй — мелкий, с хитрой ухмылкой, вертит в руках что-то мелкое. Третий — с разбитым лицом, сидит молча, смотрит в пол. Я присаживаюсь у стены, подальше от них, скрещиваю руки на груди. Синяки ноют, кровь из ссадины на лбу подсохла, но саднит.

Их взгляды оценивающие, но я не ведусь. Мелкий первым нарушает тишину.

— Эй, здоровяк, за что тебя? — его голос с насмешкой. Он плюет мне под ноги, но я не реагирую, только сжимаю кулаки, чувствуя, как мышцы напрягаются. Здоровяк медленно встает, подходит ближе, тычет пальцем в грудь.

— Ты кто такой, чтобы молчать? — говорит он низким голосом. — Здесь свои правила, чемпион. Говори.

Я смотрю ему в глаза, не отводя взгляд. Внутри кипит, усталость после драки только подстегивает.

— Отвали, — коротко бросаю я, голос твердый. Его лицо кривится, он шагает еще ближе. Мелкий хихикает, хлопает себя по колену.

— Слышь, Фома, он тебя не уважает! — подначивает он. — Покажи ему!

Фома сжимает кулак, замахивается, но я быстрее. Левый хук в челюсть — его голова дергается в сторону, зубы клацают, он отшатывается. Добавляю коленом в живот, он сгибается, хрипит, падает на колени. Пол содрогается от его падения, стоны разносятся по камере. Мелкий бросается на меня, его тощие руки тянутся к горлу, но я перехватываю запястья, выворачиваю, вмазываю правой в скулу. Он отлетает к стене, ударяется затылком, сползает вниз, скулит. Третий отодвигается в угол, поднимает руки, мол, не лезу. Остальные в камере — пара молчаливых мужиков — тоже замирают.

Я стою над Фомой, который все еще хрипит, держась за живот. Лязг решетки заставляет обернуться — дежурный, крепкий мужик с усами, стучит дубинкой по прутьям.

— Эй, тихо там! — говорит он строго. — Еще раз заваруха, всем несдобровать! — Но в голосе нет злобы, скорее усталость. Я отступаю к стене, вытираю пот со лба, чувствуя, как ноют кулаки. Фома медленно встает, сплевывает, но не лезет. Мелкий скулит в углу. В камере повисает тишина.

Через некоторое время ко мне подходит дежурный, тот, что был старшим при задержании. Я встаю, подхожу к решетке.

— Слышь, ребята, извините, — говорю я, глядя ему в глаза. — День тяжелый, думал, вы не настоящие, ряженые какие-то. Вот и полез. Не со зла.

Он кивает, лицо серьезное, но без обиды.

— Ничего, парень, — отвечает он. — Видно, что у тебя день не из легких. Бывает. — Он замолкает, потом добавляет с улыбкой: — Мой сын тебя знает, чемпион. Не дашь автограф? Для него.

Я удивляюсь, но киваю. Он протягивает через окошко в решетке клочок бумаги и ручку. Я быстро чиркаю свое имя, пару слов для пацана. Он берет бумажку, улыбается шире.

— Спасибо, обрадуется, — говорит он и уходит, оставляя меня с легким чувством вины, но и с облегчением.

Через пару часов дверь камеры снова лязгает. Дежурный с усами кивает в мою сторону.

— Высоцкий, на допрос, — говорит он, указывая в коридор. Я встаю, руки в наручниках, цепь звякает, когда шагаю вперед. Фома бросает взгляд исподлобья, но молчит. Меня ведут в узкий коридор, стены светлые, лампочки горят ровно.

В комнате для допросов стоит деревянный стол, за ним сидит мужчина в строгом сером костюме, пиджак застегнут, галстук черный. Лицо худое, с резкими чертами, глаза холодные, взгляд цепкий. Это не милиционер, сразу видно. На столе пачка «Беломора», рядом жестяная пепельница. На стене тикают часы, звук едва слышен, но в тишине давит.

Дежурный снимает с меня наручники, кивает на стул напротив мужчины. Стул скрипит, когда я сажусь. Мужчина не торопится говорить, достает сигарету, чиркает спичкой, огонек на миг освещает его лицо. Он затягивается, дым поднимается к потолку, затем тушит окурок в пепельнице.

— Игорь Высоцкий, — начинает он, голос низкий, спокойный, но с металлическими нотками. — Я Игорь Петрович. Поговорим.

Я напрягаюсь. Его тон, взгляд — все кричит, что это не обычный следак. КГБ, скорее всего. Молчу, смотрю ему в глаза, чувствуя, как внутри растет напряжение. Часы на стене тикают, отсчитывая секунды до чего-то неизбежного.

Игорь Петрович откидывается на стуле, скрещивает руки на груди, пиджак слегка мнется. Его взгляд не отрывается от меня, будто пытается читать мысли. На столе лежит папка с бумагами, но он ее не открывает. Дым от сигареты витает в воздухе.

— Расскажи, Игорь, зачем в драку с нашими полез? — начинает он, голос ровный, почти дружелюбный, но я чувствую подвох. — И как так вышло, что на тебя напали ночью? Ты весь в крови, но живой. С чего бы это?

Я сжимаю кулаки под столом, но держу лицо спокойным. Его спокойствие напрягает, но я знаю, что горячиться нельзя.

— С милицией? — отвечаю я, стараясь говорить ровно. — Думал, мало ли кто. После сегодняшнего никому не верю. А те, в переулке, сами начали. Гулял с собакой, прицепились, сигарет требовали, ну и пошло-поехало. Защищался, как мог.

Игорь Петрович слегка ухмыляется, уголок рта дергается, но глаза остаются холодными. Он наклоняется вперед, кладет руки на стол, пальцы постукивают по дереву.

— Защищался, значит, — тянет он. — А ты в курсе, что те, кто на тебя напал, не просто уличные хулиганы? У них связи, Игорь. И не только в Москве. Ты случайно влез в серьезное дело, или кто-то тебя туда подтолкнул?

Я хмурюсь, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Его слова звучат как намек, но я не понимаю, к чему он клонит. Под столом кулаки сжимаются сильнее, мышцы рук ноют.

— Я никого не знаю, — отрезаю я. — И в дела ваши не лезу. Хотели меня прижать, я ответил. Все просто.

Он снова ухмыляется, достает еще одну сигарету, но не закуривает, просто крутит в руках. Часы на стене тикают, в комнате душно, пот стекает по спине, но я не шевелюсь, не хочу показывать слабость.

— Просто, говоришь, — повторяет он, глядя из-под прищуренных век. — Ну, допустим. Только вот простые драки не заканчиваются таким разгромом. Ты, Игорь, не простой человек. И мы это знаем.

Я молчу, чувствуя, как его слова оседают в голове. Он не спрашивает, он утверждает. И это пугает больше, чем любая драка.

Игорь Петрович замолкает на минуту, будто дает мне время осмыслить его слова. Он наконец закуривает вторую сигарету, спичка чиркает, дым лениво поднимается к потолку. Его взгляд становится чуть мягче, но я знаю, что это обман. Такие, как он, не расслабляются.

— Ладно, Высоцкий, — говорит он, выпуская дым. — В общем, в Америку тебе шанс полететь даем. Но только как наш агент под прикрытием. Те, кто на тебя напали — верхушка айсберга, подставные матчи у них по всему миру и это только одно из направлений их деятельности. Есть там вещи куда хуже. Голова, скорее всего, у них на Западе. Там выйдешь на нашего агента, он тебе разъяснит.

Я замираю. Его слова бьют, как удар под дых. Америка. Бой с Алексеем. Но агент под прикрытием? Это не просто предложение, это ловушка. Внутри все переворачивается — я хочу в Америку, хочу разобраться с братом, но не так, не на их условиях. Сжимаю челюсти, но молчу, смотрю на него. Его лицо непроницаемо, только легкая усмешка играет на губах.

— Ты серьезно? — наконец выдавливаю я, голос хриплый. — Я боксер, а не шпион. Мое дело — ринг, а не ваши задачи.

Он затягивается, выпускает дым, затем тушит окурок в пепельнице с холодной точностью.

— Это не задача, Игорь, — говорит он, голос тверже. — Это шанс. Вылететь в Америку с нашей поддержкой, без всяких проблем. Бой с братом в Лас Вегасе, никаких припонов от наших коллег и естественно прикрытие от ЦРУ. Но да, риск есть. И большой. Мы не заставляем. Выбор за тобой.

Я чувствую, как внутри борются ярость и страх. Выбор? Его нет. Откажусь — вряд ли, меня просто отпустят, а уш в Америку и подавно. Соглашусь — стану пешкой в их игре. Но Америка… Алексей… Мать… Я должен туда попасть, даже если цена будет высокой. Смотрю на него, чувствуя, как пот стекает по виску, как сердце колотится.

Игорь Петрович встает, пиджак расправляется, он обходит стол и останавливается рядом. Его тень падает на меня, холодная, как ночь. Он протягивает руку для рукопожатия, пальцы длинные, крепкие.

— Думай, Игорь, — говорит он тихо, но с нажимом. — Но не долго. Время не ждет.

Я смотрю на его руку, чувствуя, как внутри все кричит от недоверия. Но пути назад нет. Медленно поднимаю руку, сжимаю его ладонь, чувствуя холод его кожи. Это не соглашение, это договор с чем-то большим.

Меня выпускают из отделения ближе к утру. Холодный ветер бьет в лицо, фонари на улице горят ровно, их свет отражается на мокром асфальте. Ночь еще не ушла, тьма висит над городом. Я стою у входа, потираю запястья, где наручники оставили следы, одежда порвана, синяки ноют, но я свободен. Пока.

Делаю шаг вперед, ноги тяжелые, но я заставляю себя двигаться по темной улице. Где Шарик? Его нет, и это тревожит, но думать некогда. Не успеваю пройти и десяти метров, как за спиной визжат шины. Оборачиваюсь — белая «Волга», потрепанная, с мутными стеклами, резко тормозит у обочины, поднимая пыль. Двери хлопают, из машины выскакивают двое в черных масках без прорезей для глаз, только узкие щели. Один сжимает в руке что-то темное, второй движется быстро, как хищник.

Я не успеваю среагировать. Первый подскакивает сзади, тяжелый удар бьет по затылку, боль взрывается в голове, перед глазами темнеет. Ноги подкашиваются, падаю на колени, асфальт режет кожу. Второй хватает за плечи, его пальцы впиваются в мышцы. Я дергаюсь, выворачиваюсь, бью локтем назад, целясь в бок. Попадаю, слышу удивленный выдох, его хватка на миг слабеет. Толкаюсь ногой в асфальт, пытаюсь встать, мышцы дрожат от напряжения. Поворачиваю голову, вижу край маски, бью кулаком наугад, задеваю плечо, он отшатывается.

Рвусь вперед, стараюсь вырваться, но второй приходит в себя, хватает крепче, рычит что-то неразборчивое. Первый наносит ответный удар — кулак врезается в бок, воздух выбивает из легких, я хриплю. Дергаюсь еще раз, бью ногой назад, целясь в голень, но удар слабый, только злит их. Первый давит коленом на лопатки, вдавливая в асфальт, грудь сжимает, дышать почти невозможно. Холодная земля царапает кожу, второй тянет за руку, волоча к «Волге». Ботинки скребут по асфальту, я цепляюсь пальцами за трещины, но силы уходят.

Меня швыряют к машине, дверь хлопает, как выстрел. Шины визжат, «Волга» рвет с места. Я кричу, голос хрипит, имя Шарика рвется из горла, но звук тонет в гуле мотора. Первый бьет еще раз, кулак приходится в живот, я сгибаюсь, задыхаясь. Второй надавливает на шею, прижимая к жесткому полу. Пытаюсь дернуться, но руки не слушаются, мышцы горят. Бью локтем в воздух, не попадаю, только трачу последние силы. Они переглядываются через маски, один кивает, другой достает что-то из кармана — темное, металлическое. Холод касается кожи, я напрягаюсь, но тело не отвечает. Машина мчится, повороты кидают меня из стороны в сторону, голова ударяется о твердую поверхность. Пытаюсь пнуть ногой, но меня прижимают сильнее, колено впивается в спину. Дыхание рваное, грудь жжет, но я все еще дергаюсь, пока первый не бьет снова, теперь по лицу, и кровь заливает губы. Хватка железная, вырваться не выходит, тело обмякает. Последнее — холод металла на спине и гул мотора, пока сознание гаснет.

Глава 4. Авторитет и задание в школе

Очнувшись, я чувствую, как голова раскалывается от боли. Веки тяжелые, но я заставляю себя открыть глаза. Темнота вокруг почти осязаема, лишь тусклый свет единственной лампы, свисающей на проводе с потолка, выхватывает из мрака сырые бетонные стены. Запах сырости и плесени пробирает до костей, холодный воздух кусает кожу. Руки связаны за спиной, веревка впивается в запястья, оставляя жгучие следы, ноги тоже стянуты. Спина ноет, каждый мускул напряжен. Я в каком-то подвале, и это явно не милицейское отделение. Эхо шагов где-то вдали отдается гулом, звук капающей воды раздается из угла, каждый звук режет слух.

Передо мной, за шатким деревянным столом, сидит крупный мужик, лет пятидесяти, с широкими плечами и массивной шеей. Лицо его пересекает шрам, тянущийся от левой щеки к подбородку, кривой и глубокий, словно след от ножа. Голос, когда он говорит, хриплый. Это, должно быть, Сиплый — местный авторитет, о котором шептались в переулках, человек, чье имя произносят с опаской даже самые смелые. На руках у него татуировки — звезды на костяшках, паутина на запястье, черные линии, выцветшие от времени, но все еще угрожающие. Он сидит, откинувшись на стуле, с сигаретой в пальцах, дым вьется в тусклом свете. По бокам стоят двое "быков" — здоровенные, молчаливые, с пустыми взглядами, один с битой в руках, небрежно постукивает ею по ладони, второй просто скрестил руки на груди, но его кулаки размером с мою голову, и каждый мускул на его теле напряжен, готов к действию. Их присутствие давит.

— Ну что, Высоцкий, очухался? — Сиплый ухмыляется, обнажая желтые зубы, прокуренные до черноты. Его взгляд тяжелый, пронизывающий, будто он видит меня насквозь. — Извиняй, что так грубо, но ты у нас крутой, сам бы не приехал. Парни все у меня, тебя любят, бои твои смотрят. Чемпион, мать его.

Я сжимаю зубы, чувствуя, как гнев закипает внутри. Голова гудит, но я стараюсь держать лицо спокойным. Кто он такой, чтобы меня сюда тащить, связывать, как скотину? Кровь стучит в ушах, но я молчу, выжидаю, пока он продолжит. Мои запястья горят от веревки, я пытаюсь слегка пошевелить руками, проверить, насколько крепко связан, но узлы держат мертво, только боль усиливается. Ноги затекли, ступни почти не чувствуют холодного пола, но я не подаю виду, не даю им увидеть слабость. Сиплый затягивается сигаретой, выпускает дым через нос, облако медленно плывет в мою сторону, запах табака смешивается с вонью плесени.

— Ты, Игорь, связался не с теми ребятами, — продолжает он, откидываясь на стуле, который скрипит под его весом, будто готов развалиться. Его голос звучит медленно, с расстановкой, каждое слово как удар молотка. — Те, что на тебя ночью наехали, мне тоже поперек горла встали. Американские шестерки, мать их. Но ты — мужик с кулаками, с именем. Мне такие нужны.

Я хмурюсь, стараюсь понять, куда он клонит. Американцы? Ночные нападения? Но я не показываю, что слушаю внимательно, взгляд мой остается холодным, непроницаемым. Веревка впивается глубже, я чувствую, как кожа на запястьях начинает кровоточить, но не дергаюсь, не даю им повода для насмешек. "Бык" с битой перехватывает ее поудобнее, его пальцы сжимаются на рукоятке, звук легкого удара о ладонь раздается в тишине подвала, как предупреждение.

— Чего тебе от меня надо? — выдавливаю я, голос хриплый, горло пересохло, каждое слово дается с трудом. Я смотрю прямо в его мутные глаза, серые, как бетон вокруг.

— Дело простое, — Сиплый наклоняется вперед, шрам на его лице кажется еще глубже в тусклом свете. Он тушит сигарету о край стола, искры сыплются на дерево, оставляя черные следы. — Есть один фраер, работает на американца. Его сынок, пацан лет десяти, учится в местной школе. Проникнешь туда, оставишь "посылку" — записку с надписью "Привет от Сиплого". Чтоб знал, что до его кровиночки добраться — раз плюнуть. Понял?

Я хмурюсь сильнее. Он хочет втянуть меня в свои разборки, использовать как мальчишку на побегушках. Но я не лезу в криминал, я боксер, а не бандит. Мои кулаки созданы для ринга, а не для грязных дел. Однако его взгляд тяжелый, давящий, и я понимаю, что просто так не откажешься. Гнев сжимает грудь. "Бык" слева делает шаг вперед, его тень падает на пол, длинная и угрожающая, бита в его руке слегка покачивается, будто он ждет команды.

— А с чего я помогать должен? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Я слегка наклоняюсь вперед, насколько позволяют путы, чтобы показать, что не боюсь, хотя сердце колотится, как после раунда на ринге. — Я в ваши игры не играю, Сиплый. Мое дело — ринг, а не твои разборки.

Он ухмыляется. Один из "быков" в углу, тот, что с битой, тоже скалится, его зубы мелькают в тусклом свете, словно он знает, что сейчас будет. Сиплый медленно встает, стул скрипит, отодвигаясь назад, его тень падает на меня. Запах табака и пота от него бьет в нос, резкий и тошнотворный. Он подходит ближе. Я невольно напрягаюсь, мышцы спины сводит, но я не отвожу взгляд, смотрю прямо на него.

— Слышь, Игорь, — говорит он, голос низкий, хриплый и с угрозой. Он наклоняется ко мне, его лицо так близко, что я вижу каждую пору на его коже, каждый след времени и насилия. — Батя твой на заводе работает, на нашем, который мы держим. Может без работы остаться, и его больше вообще работать никуда не возьмут. Мы люди простые, но память у нас хорошая. Не заставляй нас напоминать.

Слова бьют, как удар в солнечное сплетение, воздух вышибает из легких. Они знают про отца и это не пустые угрозы. Я знаю, на что способны такие, как Сиплый, слышал истории о людях, которые исчезали после одного слова против него. Но соглашаться — значит продать себя, стать их пешкой. Я опускаю взгляд на бетонный пол, стараюсь дышать ровно, но грудь сдавливает от злости. Выбора нет, и это жжет хуже любой боли.

Тишина в подвале становится гнетущей, только звук капающей воды где-то в углу нарушает ее, каждый кап-кап отдается в голове, как тиканье часов.

— Так что, чемпион, — Сиплый снова ухмыляется, его голос становится чуть мягче, но угроза никуда не исчезает. — Подумай хорошенько. Мы ведь можем быть друзьями, а можем и врагами. Ты же не хочешь, чтобы твой старик пострадал из-за твоего упрямства?

Я поднимаю взгляд, встречаюсь с его глазами, в них нет ни капли жалости. Мои губы сжимаются в тонкую линию, я чувствую вкус крови на языке, видимо, прикусил губу, пока сдерживал себя. Веревка на руках кажется еще туже, я пытаюсь пошевелить пальцами, но они затекли, почти не слушаются. Ноги горят от неподвижности.

— Я не твой мальчик на побегушках, — говорю я, голос низкий, но твердый, каждое слово как вызов. — Если я сделаю это, ты дашь слово, что мой отец будет в безопасности? И что потом вы от меня отстанете?

Сиплый смеется, звук хриплый, грубый. Он качает головой, будто я сказал что-то смешное, но в его глазах нет веселья, только насмешка. Он поворачивается к "быкам", кивает им, словно показывая, что все под контролем, затем снова смотрит на меня.

— Слово? — переспрашивает он, растягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Слышь, Игорь, у нас тут не клуб джентльменов. Но я человек простой. Сделаешь дело — твой батя будет в порядке. А насчет "отстанем"... ну, это как сам себя поведешь. Ты нам нужен, чемпион. У тебя кулаки, у тебя имя. Такие, как ты, на вес золота.

Я киваю, медленно, будто каждый мускул сопротивляется этому движению.

— Хорошо, — выдавливаю я наконец, поднимая глаза. Мой голос звучит глухо, как из-под воды, но я держу взгляд на Сиплом, не даю ему увидеть, как тяжело мне это далось. — Сделаю. Но если с моей семьей что-то случится, я найду тебя. Это ясно?

Сиплый кивает, ухмылка становится шире. Он хлопает меня по плечу, его ладонь тяжелая, как кирпич.

— Вот и славно, чемпион, — говорит он, возвращаясь к столу. Он достает еще одну сигарету из пачки, лежащей на столе, чиркает спичкой, пламя на миг освещает его лицо, делая шрам еще более зловещим. — Развяжите его, парни. Он с нами.

"Бык" с битой подходит ко мне. Он достает нож из кармана, лезвие блестит в тусклом свете, холодное и острое. Я напрягаюсь, мышцы инстинктивно готовятся к борьбе, но он лишь проводит лезвием по веревке на моих запястьях, разрезая ее одним быстрым движением. Веревка падает на пол с глухим звуком, я чувствую, как кровь приливает к рукам, потираю запястья, разминая затекшие пальцы. Второй "бык" подходит ближе, перерезает веревку на ногах, его движения резкие, грубые, он даже не смотрит на меня, будто я не человек, а вещь. Я встаю, ноги дрожат от долгого сидения, но я держу спину прямо.

— Завтра утром у школы, — бросает Сиплый, не глядя на меня, затягиваясь сигаретой. Дым вьется вокруг него, как призрак. — Все тебе объяснят. Не подведи, Игорь. А то сам знаешь, что будет. И не вздумай играть в героя. Мы следим.

Я киваю, но не отвечаю. Один из "быков" делает знак, чтобы я шел за ним, его рука указывает на ржавую металлическую дверь в углу подвала. Я делаю шаг, затем другой, ноги все еще плохо слушаются, но я заставляю себя идти ровно. Дверь скрипит, открываясь, холодный воздух с улицы бьет в лицо. Я знаю, что это не конец, а только начало. Сиплый не отпустит меня просто так, и его угрозы — не пустые слова. Но сейчас я просто иду вперед, стараясь не думать о том, во что ввязался.

"Бык" выводит меня на улицу. Небо затянуто тучами, ни одного звука, кроме далекого лая собаки. Он кивает в сторону, мол, иди, и я шагаю прочь, чувствуя, как его взгляд буравит спину. Я не оборачиваюсь, только ускоряю шаг, пока не сворачиваю за угол. Только тогда я позволяю себе остановиться, прижаться к холодной стене дома, вдохнуть глубже. Руки все еще дрожат, запястья горят, но я сжимаю кулаки, стараясь взять себя в руки. Завтра будет еще хуже, и я знаю это.

На следующий день я стою у входа в школу. Утро холодное, ветер кусает кожу, небо серое, как бетон подвала, из которого я вышел ночью. Здание старое, но ухоженное, с аккуратно покрашенными стенами желтого цвета, облупившимися на углах, и чистыми окнами, которые отражают тусклый свет. Двор полон детей, их голоса смешиваются в гул, смех и крики раздаются со всех сторон, как стая птиц. Они бегают, толкаются, кто-то играет в мяч, кто-то просто стоит кучками, обсуждая что-то с горящими глазами. Солнце пробивается сквозь облака, но внутри у меня все сжато, как перед боем, каждый нерв напряжен. Я должен сделать то, что сказал Сиплый, но каждая клеточка тела противится этому. Однако думать о семье — отце, который каждый день гнет спину на заводе — заставляет шагать вперед, несмотря на внутренний протест.

В кармане хрустит записка, бумага сложена вчетверо, но кажется тяжелой, как кирпич. "Привет от Сиплого". Я оглядываюсь по сторонам, проверяю, нет ли за мной слежки, но улица кажется пустой, только старушка с авоськой медленно бредет по тротуару.

Директор, женщина средних лет с доброй улыбкой, встречает меня у входа. На ней строгое серое платье, волосы собраны в аккуратный пучок, в руках папка с бумагами. Она явно в восторге, пожимает руку, ее ладонь теплая, но слегка дрожит от волнения, глаза горят, как у ребенка.

— Игорь Михайлович, мы так рады, что вы пришли! — говорит она, голос мягкий, но с ноткой официальности. — Дети ждали вас, как настоящего героя. Они столько слышали о ваших боях! Пройдем в актовый зал, там уже все собрались.

Я натягиваю улыбку, киваю. Я следую за ней, стараюсь выглядеть расслабленным, но каждый шаг дается с трудом. Мы проходим через двор, дети замечают меня, начинают кричать, махать руками, кто-то даже подбегает, дергает за рукав.

— Дядя Игорь, вы правда чемпион? — кричит мальчишка в красной кепке, его глаза круглые от восторга, он подпрыгивает на месте, не в силах стоять спокойно.

— Правда, — отвечаю я, стараясь улыбнуться шире. Я хлопаю его по плечу, он смеется, бежит к своим друзьям, крича: "Он настоящий! Я говорил!"

Директор ведет меня через главный вход, двери скрипят, открываясь, запах мела и старых парт витает в воздухе, знакомый с детства. Стены коридора увешаны детскими рисунками, яркими и неуклюжими, и плакатами с советскими лозунгами: "Мир, Труд, Май!" и "Будь готов!". Мы проходим мимо классов, из-за дверей доносится гул голосов, кто-то читает стихи, кто-то решает задачу у доски. Каждый звук кажется слишком громким, режет слух, усиливает напряжение. Я сжимаю кулак в кармане, бумажка с запиской хрустит под пальцами, напоминая о задании.

В актовом зале уже собрались ученики, их десятки, сидят на деревянных стульях, кто-то болтает ногами, кто-то шепчется с соседом. Сцена украшена красными флагами и бумажными гирляндами, на заднем плане висит портрет Ленина, строгий и выцветший. Дети обступают меня, как только я вхожу, их глаза горят от восторга, они наперебой просят рассказать о боях, тянут руки, чтобы прикоснуться, будто я не человек, а какая-то легенда. Их энергия заразительна, но я не могу расслабиться.

— Дядя Игорь, а как вы стали чемпионом? — спрашивает мальчишка с веснушками, теребя край рубашки. Его волосы растрепаны, рубашка слегка помята, но в глазах такая искренность, что я невольно улыбаюсь.

— Тренировками, пацан, — отвечаю я, стараясь звучать дружелюбно. Я подхватываю его на плечи, он визжит от радости, цепляется за мою шею. Другие дети тоже тянут руки, просят покатать, их голоса сливаются в гул: "И меня! И меня!" Я поддаюсь, катаю еще двоих. Чтобы отвлечь их и себя, я опускаю последнего мальчишку на пол, поднимаю руки, как на ринге, и громко говорю:

— Хотите узнать про настоящего бойца? — мой голос звучит громко, чтобы все слышали, дети затихают, смотрят на меня, как на учителя. — Михаил Воронин, чемпион 50-х, мой вдохновитель. Он показал, что сила — это не только кулаки, но и воля. А бой с Джексоном? На грани фантастики. Никогда не сдавался, даже когда казалось, что все против него. Вот чему я у него учился. И вы тоже учитесь — не сдаваться, даже если тяжело.

Дети слушают, затаив дыхание, их лица светятся восхищением, кто-то даже кивает, будто запоминает каждое слово. Но я оглядываю зал, ищу глазами того самого мальчишку, сына босса. Улыбаюсь детям, хлопаю одного по плечу, но взгляд мой скользит по лицам, выискивая нужного. Зал кажется слишком большим, слишком шумным, каждый звук отвлекает, но я заставляю себя сосредоточиться.

Наконец я замечаю его — худенький мальчишка лет десяти, с темными волосами и серьезным взглядом, стоит чуть в стороне. Его зовут Дима. Он одет аккуратно, рубашка заправлена, ботинки начищены.

— Дима, иди сюда, — зову я, стараясь, чтобы голос звучал естественно, дружелюбно. Я машу ему рукой, улыбка на моем лице натянута, но я надеюсь, что он не заметит. Он подходит, немного неуверенно, но с любопытством, его шаги тихие, ботинки едва стучат по деревянному полу. — Поговорим о спорте, хочешь?

Я отвожу его в угол зала, подальше от остальных, стараюсь двигаться непринужденно, чтобы не привлечь внимания. Дети продолжают шуметь, кто-то играет в ладушки, кто-то тянет учителя за рукав, директор что-то объясняет группе учеников у сцены, никто не обращает на нас внимания.

— Слушай, Дима, — говорю я тихо, наклоняясь к нему, чтобы никто не услышал. — Передай это папе, ладно? Это важно. Только ему, понял?

Я незаметно достаю записку из кармана, сую бумажку ему в руку. Он смотрит на меня удивленно и кивает, прячет бумажку в карман брюк. Я хлопаю его по плечу, улыбаюсь,

— Иди к ребятам, — говорю я, подталкивая его обратно к толпе. Он уходит, не оглядываясь, его худенькая фигура теряется среди других детей. Я вытираю пот со лба и поворачиваюсь к детям, громко смеюсь, будто ничего не произошло, хлопаю одного из мальчишек по спине.

После разговора с Димой дети устраивают для меня представление. Они выстраиваются в центре зала, кто-то держит красный флаг, ткань слегка помята, но яркая, кто-то — бумажные цветы, сделанные из цветной бумаги, края уже слегка порваны. Учительница, молодая женщина с добрым лицом, в строгом синем костюме, объявляет, что они подготовили песни и стихи. Ее голос звучит тепло и с ноткой гордости, она хлопает в ладоши, подбадривая детей, которые немного стесняются, переглядываются и хихикают.

— Ребята, давайте покажем нашему гостю, как мы умеем! — говорит она, улыбаясь мне. — Игорь Михайлович, это для вас!

Голоса детей сливаются в хор, они поют старые советские песни, мелодии знакомые с детства, про дружбу и Родину. Их голоса немного фальшивят, кто-то тянет ноты, кто-то забывает слова, но в этом есть какая-то трогательная искренность. Их лица светятся гордостью, глаза блестят, и я невольно улыбаюсь, хотя мысли мои далеко. Они поют "Катюшу", слова о яблонях и грушах звучат звонко, зал подхватывает мелодию, даже директор слегка покачивает головой в такт. Я стою у края сцены, скрестив руки на груди, стараюсь выглядеть заинтересованным.

Затем выходит девочка в белом платье, с двумя аккуратными косичками, перевязанными красными лентами. Она держит листок бумаги, руки слегка дрожат, но голос ее звонкий, когда она начинает читать стихотворение. Слова звучат с детской искренностью:

"Моя Родина — сила и слава,

Здесь каждый за правду стоит до конца.

Мы кулаками врагов побеждаем,

И сердце стучит, как стальной молоток.

Мы строим, мы боремся, мы не сдаемся,

И в каждом из нас — непобедимый дух!"

Ее голос звенит, она поднимает руку на последней строчке, будто подчеркивая силу, зал аплодирует. Я хлопаю вместе со всеми. Дети счастливы, их энергия заразительна, они бегут ко мне после стихотворения, тянут руки, просят похвалить. Я улыбаюсь, глажу одну девочку по голове, говорю: "Молодец, здорово прочитала!".

Учительница подходит ко мне, ее лицо сияет, она поправляет очки на переносице и говорит:

— Игорь Михайлович, вы даже не представляете, как много это значит для детей! Они неделю готовились, рисовали плакаты, разучивали песни. Вы для них — настоящий пример мужества. Может, скажете им пару слов напутствия?

Я киваю, хотя внутри все сопротивляется. Я не чувствую себя примером, не сейчас, когда я только что сделал то, за что мне самому стыдно. Но я делаю шаг вперед, поднимаю руку, чтобы привлечь внимание, дети затихают, смотрят на меня с ожиданием.

— Ребята, — начинаю я, голос звучит громко. — Вы все молодцы. То, что вы сегодня показали, это сила. Не кулаки, а вот тут, — я стучу себя по груди, — в сердце. Никогда не сдавайтесь, даже если трудно. И помните, что сила — это не только бить, но и защищать. Защищать тех, кто вам дорог. Поняли?

Они кивают, кто-то кричит: "Поняли!", кто-то просто улыбается, их лица светятся.

Защищать тех, кто дорог — это то, что я пытаюсь сделать, но каким путем?

Дальше, дети аплодируют сами себе, смеются, бегут к учителям, чтобы получить похвалу. Директор подходит ко мне, ее улыбка широкая, она пожимает мне руку еще раз.

— Спасибо вам, Игорь Михайлович, — говорит она, голос искренний. — Вы сделали их день особенным. Приходите еще, мы всегда рады видеть таких людей, как вы.

— Обязательно, — отвечаю я, натягивая улыбку.

Как только я выхожу из школы, интуиция кричит об опасности. Я оглядываюсь — у обочины стоит серая "Волга", потрепанная, с мутными стеклами, в ней двое в темных куртках, лица скрыты за стеклом, но я чувствую их взгляды. У угла здания стоит третий, делает вид, что курит, сигарета тлеет в его пальцах, но его взгляд цепляется за меня. Они следят, и я знаю, что это не случайность. Возможно, это люди Сиплого, проверяющие, выполнил ли я задание, а может, это кто-то другой, те самые "американские шестерки", с которыми я дрался недавно.

Я ускоряю шаг, стараюсь не бежать, чтобы не привлекать внимания, но ноги сами несут вперед. Сворачиваю в узкий переулок, надеясь оторваться, стены домов сжимают пространство, я не останавливаюсь. Визг шин раздается сзади, "Волга" трогается с места, мотор ревет, как зверь. Я перехожу на бег. Сзади раздаются выстрелы — резкие, как хлопки, пули свистят рядом, одна разбивает стекло витрины слева, осколки сыплются на тротуар с оглушительным звоном. Я инстинктивно пригибаюсь, но не останавливаюсь, ноги несут вперед.

Кто-то сзади, кричит на английском, насколько я могу разобрать, голос хриплый, злой, но я не оборачиваюсь, только ускоряю бег. Перепрыгиваю через мусорный бак, ржавый металл гремит, когда я задеваю его ногой, едва не спотыкаюсь, но удерживаю равновесие, цепляясь за стену. Снова выстрелы, пуля пролетает так близко, что я чувствую ее жар у виска, вторая врезается в стену справа, осыпая меня крошкой кирпича. Я сжимаю зубы, бегу быстрее.

Сзади топот ног, крики, еще выстрелы, звук мотора "Волги" становится громче, они не отстают. Я сворачиваю в еще один переулок, узкий, почти как щель между домами, здесь машина не проедет, но пешие преследователи все еще близко. Один из них кричит, на этот раз что-то на ломанном русском.

Я только бегу, ноги скользят по мокрому асфальту, но я держу равновесие. Впереди слышится звон трамвайного звонка, я выбегаю на дорогу, вижу красный вагон, который уже трогается, двери начинают закрываться. С последним усилием бросаюсь вперед, мышцы ног горят, дыхание рвется из груди, но я успеваю, цепляюсь за поручень, двери закрываются с лязгом прямо за моей спиной. Пассажиры внутри смотрят на меня с удивлением, кто-то отшатывается, кто-то ворчит:

— Куда прешь, мужик? Совсем с ума сошел? — голос старухи с авоськой режет слух, но я не слушаю, только держусь за поручень, стараюсь отдышаться.

За окном снова слышны выстрелы, стекло трамвая трескается от удара пули, осколки сыплются внутрь, пассажиры кричат, падают на пол, кто-то прикрывает голову руками.

Резкая боль в боку, прижимаю рукой, смотрю на нее, приплыли, красная.

Глава 5. Тренировки и нападение на зал

Я сижу в трамвае, тяжело дыша, пот заливает глаза, сердце колотится так, будто хочет вырваться из груди. Вроде оторвались. Сквозь мутное, треснувшее стекло вагона я смотрю на свою руку, красную от липкой жидкости. На миг паника сжимает горло — кровь? Но нет, это не кровь. Я принюхиваюсь, чувствую кислый запах помидоров, раздавленных в суматохе. Облегчение накатывает волной, я почти улыбаюсь, но тут мой взгляд падает на старуху с авоськой, которая сидит напротив. Ее лицо перекошено от злости, глаза сверкают, как у ястреба, готового броситься на добычу. Она тычет в меня сухим пальцем, ее голос визгливый, режет слух.

— Ты что ж, паразит, натворил?! — кричит она, поднимая авоську, из которой сочится красный сок, стекая по ее морщинистой руке. — Помидоры мои раздавил, последний урожай!

Я открываю рот, чтобы ответить, но слова застревают в горле. Голова все еще гудит после погони, мышцы ноют, каждый вдох отдается болью в ребрах. Я поднимаю руки, показывая, что не хочу ссоры, но старуха не унимается. Она встает, шатаясь на неровном полу трамвая, ее авоська болтается, как маятник, капли томатного сока падают на пол, оставляя красные пятна.

— Извините, бабушка, — хриплю я, голос срывается, горло пересохло. — Я не специально. Сейчас разберусь, компенсирую...

— Компенсируй, компенсируй! — перебивает она, ее голос становится еще громче, привлекая внимание других пассажиров. — А чем ты компенсировать будешь, а? У тебя на роже написано, что ты беглец какой-то! От кого удираешь, что людей давишь, как тараканьих?! Даже стреляли по моему!

Внезапно трамвай сотрясается от новых выстрелов. Пассажиры кричат, падают на пол, кто-то прикрывает голову руками, кто-то просто замирает, широко раскрыв глаза от ужаса. Старуха тоже валится вниз, ее авоська падает с глухим шлепком, помидоры катятся по полу, как кровавые шары. Я инстинктивно пригибаюсь, чувствуя, как адреналин снова бьет в кровь, мышцы напрягаются, готовые к действию. Еще одна пуля пробивает стекло, осколки сыплются на сиденья.

— Ложись, бабка! — рявкаю я, протягивая руку, чтобы помочь ей укрыться. Она отмахивается, бормоча что-то про "бандитов проклятых", но все же прижимается к полу.

Трамвай дергается, набирая скорость, мотор ревет, как раненый зверь, вагон скрипит на рельсах, будто готов развалиться. Выстрелы становятся тише, удаляются, звук теряется в шуме города. Я осторожно поднимаю голову, выглядываю в разбитое окно. "Волга" позади отстает, ее фары мелькают в переулке, но трамвай уходит вперед. Облегчение накатывает, но я знаю, что это временно. Они не сдадутся так просто. Кто может осмелится стрелять средь белого дня, в трамвай переполненный людьми?

— Что ж это за жизнь такая... — бормочет старуха, поднимаясь на колени, ее руки дрожат, пока она собирает остатки своих помидоров. — То бандиты, то стекла бьют, то помидоры давят... Куда катится этот мир? Сталина на вас нет!

Я не отвечаю, только киваю, вытирая пот со лба рукавом. Пассажиры вокруг начинают подниматься, кто-то ругается, кто-то шепчется, кондуктор пробирается через толпу, его лицо красное от гнева и страха, он что-то кричит про полицию, но я не слушаю. Мой взгляд прикован к улице за окном, я проверяю, нет ли новых машин, новых угроз. Надо доехать до зала, до Семеныча. Там я хотя бы смогу отдышаться, подумать, что делать дальше.

Трамвай останавливается на следующей остановке, двери открываются с лязгом, холодный воздух врывается внутрь, как пощечина. Я встаю, бросаю взгляд на старуху, которая все еще ворчит, собирая свои вещи. Достаю из кармана смятую десятку, кладу ей на сиденье, не глядя в глаза.

— За помидоры, — бурчу я, шагая к выходу. Она что-то кричит вслед, но я не оборачиваюсь. Спрыгиваю на тротуар. Оглядываюсь по сторонам — улица кажется пустой, только несколько прохожих спешат по своим делам. Каждый шаг отдается в голове, как удар, но я иду вперед, направляясь к залу, где меня ждет Семеныч.

Спортзал — мой второй дом, здесь пахнет потом, старой кожей боксерских перчаток и железом. Половицы под ногами скрипят, стены обшарпаны, местами краска облупилась, обнажая серый бетон, но для меня это святое место. Я захожу внутрь, бросаю спортивную сумку у стены, где висят пожелтевшие афиши прошлых боев, их края загнуты, чернила выцвели, но имена чемпионов все еще читаются. В центре зала, у ринга, меня уже ждет тренер — Виктор Иванович, но все зовут его Семеныч, мужик лет пятидесяти, с сединой в коротко стриженых волосах и шрамами на руках, которые рассказывают о его бурной молодости. Его взгляд суровый, но в глазах горит огонь, который не угасает, даже когда он молчит. Он стоит, скрестив руки на груди, его потрепанная толстовка висит на плечах, как старая шкура, а лицо кажется вырезанным из камня.

— Опаздываешь, Игорь, — рявкает он, его голос хриплый, как у старого волка, отдается эхом в пустом зале. — В Штатах тебе никто поблажек не даст. Давай, разминайся, и без нытья. И что за вид у тебя? Как будто из-под поезда вылез.

Я киваю, стягиваю куртку, остаюсь в футболке и спортивных штанах. Мои движения резкие, я стараюсь не показывать усталости, но Семеныч замечает все. Его взгляд скользит по моим ссадинам на запястьях, по синяку на скуле, который я получил в подвале у Сиплого. Он хмурится, но молчит, только качает головой, будто говоря: "Опять вляпался". Я начинаю с прыжков на месте, разогревая мышцы, каждый прыжок отдается болью в ногах, но я стискиваю зубы, заставляя тело работать. Затем делаю растяжку, чувствуя, как суставы хрустят, как мышцы постепенно оживают. Семеныч стоит рядом, наблюдает, иногда бросает короткие замечания.

— Плечи ниже, Игорь, — ворчит он, подходя ближе. — Не сутулься, ты не бабка с авоськой. И колени сгибай, а то как кол на ринге стоять будешь.

Я молчу, только киваю, продолжая растягивать мышцы. Семеныч отходит на шаг, скрещивает руки, его взгляд тяжелый. Он достает из кармана старый секундомер, щелкает кнопкой, металл лязгает, и говорит:

— Минуту на прыжки со скакалкой. Давай, не спи. Время пошло.

Я хватаю скакалку, висящую на крючке у стены. Начинаю прыгать, каждый удар веревки о пол звучит, как метроном, ритм задает темп моему дыханию. Ноги горят, но я не сбавляю, знаю, что Семеныч не простит слабости. Он стоит рядом, считает вслух, его голос грубый, но равномерный.

— Десять... двадцать... давай, Игорь, не телись, — подгоняет он, его взгляд прикован к секундомеру. — Ты не на прогулке, ты чемпион, или кто? Пятьдесят... время!

Я останавливаюсь, дыхание тяжелое, грудь вздымается, пот стекает по вискам. Семеныч указывает на грушу, подвешенную в углу зала. Она старая, потрепанная, кожа на ней потрескалась, но крепкая, как и все здесь.

— Работай сериями, — командует тренер, надевая на руки лапы. — Левый-правый, апперкот, потом уклон. И не жалей силы, ты не на танцах. Давай, начинай, пока я добрый.

Я становлюсь в стойку, ноги чуть шире плеч, кулаки у лица, мышцы напряжены, как струны. Первый удар по груше — сильный, прямой, левая рука. Груша дергается на цепи, издает глухой хлопок, звук отдается в ушах, как эхо. Затем правый, еще сильнее, ударная волна проходит через руку в плечо. Пот начинает стекать по лбу, жжет глаза, но я не останавливаюсь. Апперкот снизу, груша подпрыгивает, цепь скрипит. Уклоняюсь влево, представляя, что передо мной противник, тень из переулка, человек с битой или ножом. Снова бью — левая, правая, серия быстрых ударов, каждый из которых отдается в плечах. Дыхание становится тяжелым, грудь вздымается, легкие горят, но я продолжаю, зная, что тренер следит за каждым движением.

— Стойка, Игорь! — рычит Семеныч, подходя ближе. Он хватает меня за плечи, корректирует положение, его пальцы сжимаются, как тиски. — Ты как мешок с картошкой стоишь, а должен быть как пружина. И локти, локти используй! В ближнем бою они твое оружие. Смотри.

Он отходит на шаг, показывает, как наносить удар — короткий, резкий, в воображаемую челюсть противника. Его движение быстрое, точное, несмотря на возраст, мышцы на его руках напрягаются, как стальные канаты. Я повторяю, удар выходит мощным, груша отлетает назад с глухим звуком. Семеныч кивает, первый раз за утро, и это почти как похвала, хотя его лицо остается каменным.

— Неплохо, — бурчит он, потирая подбородок, его щетина скрипит под пальцами. — Но не расслабляйся. В Штатах тебя порвут, если будешь как бревно. Теперь спарринг. Надевай перчатки, будем отрабатывать защиту. И не зевай, я тебе не девочка с косичками.

Мы поднимаемся на ринг, я натягиваю перчатки. Семеныч становится напротив, его глаза прищурены, он готов бить, и я знаю, что он не будет жалеть, несмотря на разницу в возрасте. Первый удар его правой руки летит в мою голову, я успеваю уклониться, чувствуя, как воздух свистит рядом, но тут же получаю легкий тычок в ребра с левой. Боль острая, но терпимая, я стискиваю зубы и отвечаю, целясь в его корпус. Он блокирует, ухмыляется, его зубы мелькают в тусклом свете зала.

— Быстрее, Игорь! — кричит он, нанося еще один удар, на этот раз в плечо, перчатка хлопает, как выстрел. — Ты должен быть как тень, чтобы тебя не достали. Уклон, блок, атака! Давай, не спи!

Я двигаюсь, стараюсь быть быстрее, уклоняюсь, блокирую его удары, но пот заливает глаза, дыхание сбивается, каждый вдох дается с трудом. Каждый хлопок перчаток о перчатки, каждый скрип половиц под ногами — как ритм, который держит меня в тонусе. Мы бьем друг друга, я чувствую, как мышцы горят, но это тот огонь, который мне нужен. Это подготовка к Штатам, к бою, который может стать главным в моей жизни. И я не могу подвести ни себя, ни Семеныча. Я наношу серию ударов, левая-правая, он блокирует, но один проходит, задевая его плечо. Он кивает, почти незаметно, но я вижу в его глазах искру одобрения.

— Вот так, Игорь, — говорит он, отступая на шаг, его дыхание чуть тяжелее, но голос тверд. — Но не задирай нос. Один удар — это не победа. Работай ногами, ты не столб, двигайся!

Я киваю, вытирая пот с лица тыльной стороной перчатки. Мы продолжаем, он атакует, я защищаюсь, затем наоборот, каждый удар — как вызов, каждый блок — как ответ. Зал вокруг нас оживает, звук ударов и скрип пола смешиваются с тяжелым дыханием, запах пота становится гуще. Но за этим ритмом я не могу избавиться от ощущения, что что-то не так. В голове мелькают образы погони, лица Сиплого, выстрелы в трамвае. Я стараюсь сосредоточиться, но напряжение гнетет, как тяжелый груз.

— Что с тобой, Игорь? — Семеныч останавливается, опускает руки, его взгляд становится острым, как нож. — Ты где витаешь? На ринге надо быть здесь, а не в своих мыслях. Говори, что стряслось.

Я колеблюсь, дыхание все еще тяжелое, пот стекает по шее. Не хочу втягивать его в свои проблемы, но знаю, что Семеныч не отстанет. Он всегда чувствует, когда что-то не так. Я опускаю перчатки, делаю шаг назад, половицы скрипят под ногами.

— Проблемы, Семеныч, — выдавливаю я, голос хриплый, горло саднит. — Вляпался в дерьмо. Люди какие-то, следят, стреляют. Не знаю, как выбраться.

Его лицо темнеет, брови сходятся на переносице, шрам на левой щеке кажется глубже в тусклом свете. Он снимает перчатки, бросает их на край ринга с глухим стуком, затем подходит ближе.

— Кто такие? — спрашивает он, голос низкий, почти угрожающий. — Сиплый? Или кто похуже? Ты мне не мальчик, Игорь, выкладывай все как есть. Я тебя не для того растил, чтобы ты в подворотнях с бандюками возился.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони даже через перчатки. Не хочу говорить, но его взгляд давит, как бетонная плита. Я коротко рассказываю про подвал, про задание Сиплого, про погоню. Его лицо становится все мрачнее с каждым словом, он потирает подбородок, его пальцы сжимаются, как будто он готов кого-то ударить.

— Дурак ты, Игорь, — наконец говорит он, голос тяжелый, как молот. — С Сиплым связался, а это хуже, чем с волком в лесу. Но раз влез, назад пути нет. Надо думать, как тебя вытащить. А пока — тренируйся. Если они придут, ты должен быть готов не только на ринге, но и на улице. Понял?

Я киваю, хотя внутри все сжимается. Семеныч прав. Мы возвращаемся к спаррингу, но теперь каждый удар кажется тяжелее, каждый блок — как защита не только от тренера, но и от невидимой угрозы, которая ждет меня за стенами зала.

Мы заканчиваем спарринг, я вытираю пот полотенцем, а Семеныч что-то бормочет, разбирая мои ошибки. Внезапно тишину разрывает оглушительный треск — окна зала разлетаются на куски, стекло сыплется на пол с резким звоном, как будто кто-то швырнул в нас горсть камней. За долю секунды я слышу автоматные очереди — резкие, быстрые, как треск сломанной ветки, только в сто раз громче. Пули дырявят стены, штукатурка осыпается, деревянные панели разлетаются в щепки, запах пороха бьет в нос. Я инстинктивно бросаюсь на пол, задевая локтем край ринга, боль простреливает руку, но я не обращаю внимания. Семеныч падает рядом, его лицо напряжено, но он не паникует, глаза прищурены, как у хищника.

— За укрытие! — орет он, указывая на перевернутые скамейки у стены и шкаф с инвентарем, его голос перекрывает треск выстрелов. Мы ползем по полу, осколки стекла режут ладони, кровь смешивается с пылью, но я не чувствую боли, адреналин заглушает все. Снаружи доносятся крики, грубые голоса, топот тяжелых ботинок. Еще одна очередь разбивает остатки окон, пули свистят над головой, одна впивается в пол в паре сантиметров от моей руки, оставляя рваную дыру в дереве. Я стискиваю зубы.

— Кто это, черт возьми?! — рычу я, прижимаясь к полу, пыль забивает рот, но я сплевываю, не отрывая глаз от окна. Семеныч не отвечает, только качает головой, его лицо мрачное, он ползет вперед, подтягивая меня за рукав.

— Не время думать, двигай! — рявкает он, его голос хриплый, но твердый. — К шкафу, там крепче!

Мы добираемся до скамейки, переворачиваем ее, прячемся за деревянной спинкой. Она хлипкая, но это лучше, чем ничего, звук ударов пуль о дерево звучит, как барабанная дробь. В этот момент в зал через разбитые окна летят бутылки, внутри которых плещется жидкость. Они разбиваются о пол с глухим хлопком, и тут же вспыхивает огонь — яркий, жгучий, с едким запахом бензина. Пламя быстро распространяется, пожирая старые маты и деревянные стойки, треск огня смешивается с криками снаружи. Дым забивает легкие, я кашляю, глаза слезятся, горло жжет, но останавливаться нельзя.

— Черный ход! — кричит Семеныч, указывая на узкую дверь в дальнем углу зала, его лицо покрыто сажей, глаза горят решимостью. Мы ползем туда, стараясь держаться ниже, пока пули продолжают свистеть над нами. Одна из них врезается в шкаф рядом, металл лязгает, штанги внутри падают с грохотом, как лавина. Огонь трещит, жара становится невыносимой, дым густой, как черная пелена, застилает все вокруг. Я прикрываю тренера, подталкивая его вперед, чувствуя, как его дыхание становится хриплым. Он не так молод, как я, но держится, стиснув зубы, его кулаки сжаты, как будто он готов драться даже с огнем.

— Давай, Семеныч, не отставай! — кричу я, перекрикивая треск пламени, мой голос срывается, я не останавливаюсь. Он кивает, его лицо напряжено, пот смешивается с сажей, оставляя черные полосы на щеках.

Мы добираемся до двери, я выбиваю ее плечом, замок ломается с треском, боль отдается в кости, но я не обращаю внимания. Холодный воздух бьет в лицо, но облегчение длится секунду — сзади снова раздаются выстрелы, пули врезаются в стену рядом с дверным проемом, осыпая нас крошкой кирпича. Мы вываливаемся на задний двор, кашляя, задыхаясь от дыма, но живые. Пока. Я оглядываюсь — зал горит, пламя вырывается из окон, черный дым поднимается в небо, как зловещий столб. Кто-то очень хочет, чтобы я не доехал до Штатов, и они явно не собираются останавливаться.

— Игорь, сюда! — Семеныч хватает меня за руку, тащит к углу двора, где валяется старый металлический бак, его ржавые края торчат, как зубы. Мы прячемся за ним, пригибаемся, пока выстрелы продолжают звучать. Но тишина длится недолго — мы едва успеваем отдышаться, как слышим топот со стороны главного входа. Дверь с грохотом распахивается, и в зал врываются пятеро или шестеро мужиков. На них темные куртки, лица закрыты платками , в руках — арматура, биты, ножи. Огнестрела у них нет, видимо, патроны кончились, но это не делает их менее опасными. Они видят нас, один из них, здоровый, с битой, ухмыляется, другой, с ножом, указывает на меня, его голос грубый, как скрежет металла.

— Вот он, берите его! — орет он, и они бросаются к нам.

— Игорь, держись! — рычит Семеныч, хватая боксерский мешок, который валяется у стены, его ткань рвется на глазах, но он использует его как щит, закрываясь от первого удара арматурой. Я бросаюсь к стойке со штангами, хватаю одну, тяжелую, но удобную, это лучше, чем голые кулаки.

Первый противник, с арматурой, замахивается на меня, я уклоняюсь, чувствуя, как воздух свистит от удара, его оружие цепляет край бака, металл лязгает. В ответ бью штангой по его коленям, он орет, падает, хватаясь за ногу, я не останавливаюсь. Второй, с ножом, бросается ко мне, лезвие блестит в тусклом свете, его движения быстрые, но я перехватываю его руку, выкручиваю запястье, нож падает на пол с лязгом. Удар в челюсть — как учил тренер, — и он отлетает назад, врезаясь в зеркало на стене. Стекло разбивается, осколки сыплются на пол, его стон теряется в общем шуме.

— За спину, Игорь! — кричит Семеныч, его голос напряжен, он борется с двумя, блокирует удары мешком, ткань рвется, песок сыплется на пол, он держится. Один из нападавших замахивается битой, Семеныч уклоняется и бьет его кулаком в челюсть, мужик падает, как подкошенный, его бита катится по полу. Второй пытается ударить арматурой, но тренер хватает его за руку, выворачивает, и тот орет от боли, падая на колени.

Я поворачиваюсь, еще один противник бросается ко мне, с битой. Я блокирую удар штангой. Удар коленом в живот, он сгибается, стонет, я добавляю сверху по спине, и он падает лицом вниз, его тело глухо шлепается о землю. Я вижу, как последний из бандитов, самый крупный, с ножом в руках бросается на Семеныча. Тренер к нему спиной, я не успеваю.

Глава 6. Плен и ЦРУ

Противник приближается к Семенычу с ножом, но спотыкается об рваный мешок. Это дает мне время.

Я подбегаю, бью штангой по его ногам, он орет, оборачивается, его лицо искажено яростью, но я уже наношу удар в плечо, и он валится на пол, как мешок.

Зал разрушен. Зеркала разбиты, стойки опрокинуты, песок из мешка смешивается с осколками стекла, запах гари и пота витает в воздухе. Бандиты лежат на полу, кто-то стонет, кто-то не шевелится. Мы с Семенычем стоим, тяжело дыша, руки в крови — не знаю, своей или чужой. Он смотрит на меня, кивает, и я понимаю, что это его способ сказать "хорошо сработано". Но радоваться некогда.

— Уходим, Игорь, — говорит он, бросая мешок на пол с глухим стуком. — Это еще не конец. Они вернутся, и не одни.

Мы выбегаем из зала через черный ход, Семеныч указывает на старый "Москвич", припаркованный у забора. Машина видавшая виды, ржавая, краска облупилась, но на ходу. Мы запрыгиваем внутрь, он заводит мотор, который кашляет, как больной старик, но все же оживает. Я сажусь на пассажирское сиденье, сердце колотится, адреналин не отпускает, руки дрожат, но я сжимаю кулаки, стараясь взять себя в руки. Только мы выезжаем на дорогу, как сзади появляются две машины — черный "Жигули" и какой-то внедорожник. Из окон торчат стволы автоматов, и через секунду раздаются выстрелы.

— Пригнись! — орет Семеныч, вдавливая педаль газа, его лицо напряжено, руки крепко держат руль. Я пригибаюсь, пули пробивают заднее стекло, осколки сыплются на сиденье. Машина ревет, мы мчим по узким улочкам, сбивая мусорные баки, которые с грохотом катятся по асфальту. Семеныч рулит резко, поворачивая на каждом перекрестке, чтобы сбить преследователей с толку. Одна пуля врезается в боковое зеркало, оно разлетается на куски.

— Держи руль! — кричит он, когда очередная очередь заставляет его пригнуться, его голос срывается, но я слышу команду. Я хватаю руль, стараясь держать машину на дороге, пока он выравнивается и снова берет управление. Мы сворачиваем в переулок, едва не цепляя стены домов, скрежет металла раздается, когда бок "Москвича" задевает фонарный столб. Сзади "Жигули" врезается в мусорный контейнер, его заносит, и он отстает, но внедорожник продолжает погоню, его фары слепят в разбитом зеркале.

— Сколько их там, черт возьми?! — рычу я, оглядываясь, пуля пролетает так близко, что я слышу ее свист у уха, еще одна пробивает кузов с глухим лязгом. Семеныч не отвечает, только ругается сквозь зубы, его руки сжимают руль так, что костяшки белеют.

— Не трынди, держись! — бросает он, резко сворачивая на другую улицу, шины визжат, машину заносит, но он выравнивает. Выстрелы не прекращаются, пули пробивают кузов, одна проходит так близко, что я чувствую жар у виска. Напряжение в салоне невыносимое, я стискиваю зубы, тренер ругается, его голос почти теряется в шуме мотора и выстрелов. Мы вылетаем на более широкую улицу, скорость растет, ветер свистит через разбитые стекла, холодный воздух бьет в лицо.

— Держись, Игорь, — говорит Семеныч, его голос тверд, как сталь. — Мы их сделаем. Только не отвлекайся.

Я киваю, хотя внутри все сжимается от страха. Это не бой на ринге, где я знаю правила. Это улица, и здесь правил нет. Мы мчим дальше, стараясь оторваться, но я знаю, что они не сдадутся так просто. Внедорожник все еще сзади, его фары мелькают в темноте переулков, звук мотора становится громче, Семеныч не сбавляет, его лицо сосредоточено, как у бойца перед решающим ударом.

Мы вылетаем на перекресток, тренер давит на газ, чтобы проскочить на красный, но в этот момент из-за угла на полной скорости вылетает грузовик. Все происходит, как в замедленной съемке — я вижу, как массивный бампер приближается к нам, как фары слепят глаза, как Семеныч кричит что-то, но я не слышу слов. Удар оглушительный, металл скрежещет, стекла разбиваются, машина переворачивается, мир кувыркается вокруг меня, как в кошмаре.

Я чувствую, как ремень безопасности врезается в грудь, как голова ударяется о что-то твердое, боль простреливает виски, в ушах звон. Запах бензина и жженой резины бьет в нос, едкий и тошнотворный. Семеныч рядом, его лицо в крови, он что-то говорит, но я не разбираю, звук доносится, как из-под воды. Машина останавливается на крыше, скрип металла затихает, но тишина длится только секунду. Я слышу шаги, тяжелые, уверенные, и вижу через разбитое окно, как из грузовика выходят темные фигуры. Их трое или четверо, лица скрыты, но я знаю, что они пришли за мной.

Голова кружится, боль пульсирует в затылке, зрение мутнеет. Я пытаюсь пошевелиться, но тело не слушается, каждый мускул будто налит свинцом. Последнее, что я вижу, — это тень, нависающая над машиной, и холодный блеск металла в руке одного из них. Затем темнота накрывает меня и я проваливаюсь в пустоту.

***

Очнулся я от резкой боли в затылке, словно кто-то вбил туда гвоздь. Мир вокруг плыл, видимо так себя чувствуют мои себя мои соперники после нокаутов, только вместо рева толпы — тишина, нарушаемая лишь гулом в ушах. Я попытался пошевелиться, но руки и ноги не слушались, затекли. Веревки, туго стягивающие запястья за спиной, впивались в кожу, оставляя жгучие следы. Рядом послышался стон — хриплый, тяжелый. Семеныч, был жив, и это уже хоть что-то.

Я с трудом разлепил глаза. Мы находились в каком-то заброшенном складе: бетонный пол, стены обшарпаны, покрыты плесенью, а воздух пропитан сыростью и едким запахом машинного масла. Сквозь разбитые окна, затянутые грязной паутиной, пробивался тусклый свет, едва освещая пространство. В углу валялись ржавые бочки, какие-то старые ящики, а над головой скрипели металлические балки, будто готовые рухнуть в любой момент. Холод пробирал до костей, а каждый вдох отдавался болью в груди — то ли от удара при аварии, то ли от дыма, которым мы надышались в спортзале.

— Игорь… ты как? — голос тренера был слабым, но в нем чувствовалась знакомая сталь. Он лежал в паре метров от меня, тоже связанный, лицо в ссадинах, одна бровь рассечена, кровь запеклась на щеке. Его дыхание было тяжелым, он держался за ребра, морщась при каждом движении.

— Живой, — прохрипел я, пытаясь сесть. Веревки не пускали, но я заметил, что рядом с моей спиной торчит ржавый край одной из металлических балок. Если потереть веревку об него, можно попробовать освободиться. — Держись, Семеныч. Мы выберемся.

Он кивнул. Я начал тереть веревки о ржавый металл, каждый движение отдавалось жжением в запястьях. Кожа быстро содралась, кровь потекла по пальцам, но я стиснул зубы и продолжал. Боль — это временно, свобода — важнее. В голове крутился только один вопрос: кто нас сюда притащил? Те бандиты из спортзала? Или кто-то покрупнее? Я знал, что поездка в Штаты — это не просто бой, но чтобы вот так, с авариями и похищением… Это уже не криминал, это что-то большее.

Снаружи послышались приглушенные голоса, кто-то говорил по-русски, но с акцентом, который я не мог сразу распознать. Я напрягся, стараясь двигаться быстрее. Веревка начала поддаваться, волокна рвались с тихим треском, но каждую секунду я ждал, что дверь откроется, и нас добьют. Пот стекал по лбу, смешиваясь с пылью, глаза щипало, но я не останавливался. Тренер смотрел на меня, молча подбадривая взглядом, хотя сам едва держался.

— Не сдавайся, Игорь, — прошептал он. — Ты нужен Родине. И брату своему… даже если он этого не понимает.

Его слова задели что-то внутри. Алексей… Мой младший брат, который теперь по ту сторону баррикад. Я должен до него добраться, должен понять, почему он выбрал этот путь. Но сначала — выбраться отсюда. Я удвоил усилия, чувствуя, как веревка истончается, а боль в руках становится почти невыносимой. Но я знал: если мы останемся здесь, нас просто прикончат. И тогда ни Штаты, ни бой, ни спасение матери — ничего не будет иметь значения.

Наконец, после долгих минут, веревка лопнула с тихим хлопком. Я почувствовал, как кровь хлынула к пальцам, руки затекли так, что их почти не чувствовал, но свобода дала прилив сил. Я быстро развязал остатки узлов, морщась от боли в запястьях — кожа была стерта до мяса, кровь капала на бетонный пол, оставляя темные пятна. Но времени на жалость к себе не было. Я подполз к тренеру, стараясь не шуметь, и начал развязывать его.

— Быстрее, Игорь, — шептал он, оглядываясь на дверь. Снаружи снова послышались шаги, тяжелые, уверенные, кто-то приближался. Узлы на его руках были тугими, пальцы меня не слушались, скользили от крови, но я справился. Семеныч с трудом сел, растирая запястья, его лицо перекосилось от боли, но он стиснул зубы и не издал ни звука.

— Надо найти оружие, — сказал я, оглядываясь. В углу склада валялась ржавая железная труба, примерно метр длиной, тяжелая, но удобная для удара. Я подобрал ее. Тренер нашел обломок доски, неровный, с торчащими гвоздями, но в бою и это сойдет. Мы переглянулись, понимая, что шансов мало, но сдаваться нельзя.

Мы крались к двери, стараясь ступать бесшумно. Тренер шел за мной, его дыхание было тяжелым, но он держался. Мы остановились у двери, прислушиваясь. Шаги снаружи стали громче, кто-то говорил, но слов не разобрать. Я кивнул Семенычу, показывая, что бью первым, если что. Он ответил взглядом — мол, понял, не подведу.

В этот момент ручка двери дернулась. Мы замерли, готовясь к бою. Если нас сейчас заметят, шансов выбраться почти нет. Дверь начала открываться, и я сжал трубу крепче, готовясь нанести удар.

Дверь распахнулась, и в проеме появились двое мужчин в штатском. На них были темные костюмы, слегка помятые, но явно не дешевые. Один — высокий, с короткой стрижкой, второй — коренастый, с сединой на висках. Они говорили между собой на английском, с американским акцентом, который я сразу узнал. Слова "саботаж" и "вылет в США" резанули слух. ЦРУ. Это не просто бандиты, это те, кто не хочет, чтобы я добрался до Лас-Вегаса.

— Проверь, очнулись ли, — сказал высокий, доставая пистолет из-под пиджака. Второй кивнул, шагнув внутрь, и в этот момент я ударил. Труба со свистом опустилась на колени высокого, он взвыл, падая на пол, пистолет выскользнул из его рук и с лязгом ударился о бетон. Я не дал ему опомниться, ударил еще раз, по плечу, чтобы точно не поднялся. Он хрипел, корчась от боли, но я уже смотрел на второго.

Тренер среагировал мгновенно, обломок доски в его руках врезался в бок коренастого, тот отшатнулся, но попытался достать оружие. Семеныч не дал ему шанса, нанеся удар кулаком в челюсть — хруст был слышен даже мне. Агент рухнул, как подкошенный. Высокий, несмотря на боль, потянулся за пистолетом. Я бросился к нему, вырвал оружие из его ослабевших пальцев и отбросил в сторону. Я не стреляю, это не мой путь. Мои кулаки — вот мое оружие. Удар в лицо, еще один, и он затих, кровь текла из разбитого носа.

— Надо уходить, — сказал я, поднимая трубу. — Они не одни.

Тренер кивнул, и мы двинулись к выходу, стараясь не шуметь.

Мы выбрались из комнаты, оказавшись в темном коридоре склада. Стены были покрыты граффити, пол усеян битым стеклом, которое хрустело под ногами. Света почти не было, только редкие блики от уличных фонарей пробивались через щели в стенах. Мы двигались быстро, но осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Труба в моих руках казалась тяжелее с каждым шагом, но я не выпускал ее. Тренер шел за мной, сжимая обломок доски, его дыхание было хриплым, но он не отставал.

Внезапно из бокового прохода выскочили трое охранников. На них были потрепанные куртки, в руках — биты и ножи, лица перекошены злобой. Эти ребята уже не были похожи на тех представительных людей из ЦРУ в дорогих костюмах, видимо какие-то наемники. Да и ЦРУ с битами и с ножами? Серьезно? Они заметили нас, один крикнул: "Вот они!" — и бросился вперед. Мои предположение подтверждаются, русская речь. Я уклонился от первого удара битой, чувствуя, как воздух свистит над головой, и ответил ударом трубы в живот. Он согнулся, хрипя, но второй уже замахнулся ножом. Я блокировал его руку трубой, лезвие скользнуло по металлу с резким скрежетом, и нанес удар коленом в пах. Он взвыл, падая на колени, нож выпал из его рук.

Тренер тем временем отбивался от третьего, сбивая его с ног ударом доски в плечо. Но тут подоспел четвертый, я едва успел заметить его тень. Он ударил меня битой в спину, боль прострелила позвоночник, я пошатнулся, но устоял. Развернувшись, я врезал ему трубой по ногам, он рухнул с криком, хватаясь за колено. Тренер добил своего противника, схватив цепь, валявшуюся на полу, и обмотав ею его шею, пока тот не потерял сознание.

Мы не останавливались, пробираясь к выходу. Наконец, впереди показалась дверь, ведущая на улицу. Мы вывалились наружу, холодный ночной воздух ударил в лицо, но облегчение длилось секунду. У входа нас ждали еще двое наемников. Один с битой, второй с ножом. Я бросился на первого, уклоняясь от удара, и врезал трубой по его руке — бита выпала, он заорал, но я добавил удар в челюсть, и он рухнул в лужу, расплескав грязную воду. Тренер справился со вторым, сбив его с ног ударом кулака в лицо, а затем добив ногой в живот. Всем бы так в годы Семеныча, владеть своим телом. По мимо него, знаю только Михаила Воронина, он и в свои семьдесят жару дает.

Мы стояли, тяжело дыша, вокруг — темнота, лужи, запах бензина и сырости. Мои руки дрожали от напряжения, спина ныла от удара, но мы были живы. Пока. Я знал, что это не конец. ЦРУ не отпустит нас так просто, и каждый шаг теперь — это шаг по лезвию.

Мы добрели до ближайшего телефона-автомата, стоящего на углу пустынной улицы. Дождь начал накрапывать, холодные капли стекали по лицу, смешиваясь с потом и кровью. Ветер пробирал до костей. Тренер стоял рядом, держась за ребра, его лицо было бледным, но он не жаловался. Я снял трубку, набрал номер, который мне дал Игорь Петрович, человек из КГБ, еще при моем задержание. Длинные гудки казались вечностью, каждый звук отдавался в голове, как удар молота.

— Слушаю, — наконец раздался голос на том конце. Холодный и спокойный.

— Это Высоцкий, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя голос дрожал от напряжения. — Нас взяли. Говорят на английском, мне кажется это ЦРУ, или что там у них. Мы выбрались, но они не остановятся. Нужна помощь.

Молчание на секунду, затем голос ответил:

— Понял. Где вы?

Я назвал улицу, стараясь не оглядываться — каждый шорох казался угрозой. Тренер смотрел по сторонам, его взгляд был напряженным, как у волка, готового к прыжку. Дождь усиливался, вода стекала по стеклу автомата, размазывая отражение наших изможденных лиц.

— Держитесь, Высоцкий, — сказал голос. — Мы вышлем людей. Но знай, это только начало. ЦРУ не хочет, чтобы ты добрался до Штатов. Они знают, что бой с твоим братом — не просто спорт. Это политика. И они сделают все, чтобы ты проиграл. Или не доехал.

Я сжал трубку так, что пальцы побелели. Политика. Брат. Все это смешалось в голове в один комок, от которого хотелось выть. Но я не мог позволить себе слабость. Не сейчас.

— Мы держимся, — ответил я. — Но поторопитесь.

Гудки в трубке. Я повесил ее, чувствуя, как холодный ветер пробирается под куртку. Тренер посмотрел на меня, его глаза были усталыми, но в них горел тот же огонь, что и всегда.

— Они придут, Игорь, — сказал он. — Но до тех пор мы сами за себя. Идем.

Я кивнул, и мы двинулись прочь, под дождем, в темноту. Но я знал, что это не конец. Где-то там, в тени, нас ждали новые враги. И каждый шаг приближал меня к Лас-Вегасу — или к смерти.

Глава 7. Счеты

В висках стучит, отливая тупой, раскаленной болью в затылок. Каждый вдох – ножом в ребра. Я прислонился к холодной, шершавой кирпичной стене подъезда, пытаясь поймать ритм, не дать сознанию уплыть. Сквозь звон в ушах пробивается далекий вой сирены – то ли скорая, то ли ментовская «буханка». Похоже, наш маленький приемчик во Дворце спорта все же вызвал переполох.

Рядом, тяжело дыша, опирается на колено Семеныч. Его лицо серое, как тротуарная плитка, а из-за самодельной повязки на ухе сочится алая нитка крови, растекаясь по шее. Я чувствую липкую теплоту и у себя на куртке — ткань промокла насквозь, но я уже знаю: это чужая кровь. Бок цел — только тянет чугунный синяк, и ссадины на костяшках саднят.

– Держись, старик, – хриплю я, и слова режут горло. – Скоро должны… Должны быть…

Не успеваю договорить. Из темноты, бесшумно, как призрак, выплывает черная «Волга». Резкий, но тихий скрип тормозов прямо у тротуара. Двери распахиваются синхронно. С водительской – Игорь Петрович, его лицо в свете фонаря непроницаемо, будто вырублено из льда. Ни тени волнения, только холодная, смертельная концентрация. Со стороны пассажира – другой, коренастый, с быстрыми, сканирующими все вокруг глазами.

Действуют молниеносно, без единого лишнего слова. Второй агент тут же исчезает в подъезде – проверить, не осталось ли сюрпризов. Игорь Петрович быстрыми, четкими шагами подходит к нам.

– Живы, орлы? – его голос низкий, ровный, будто он спрашивает про погоду. Взгляд скользит по Семенычу, задерживается на моей перепачканной куртке. – Хорошо. В машину. Вопросов пока не задавать.

Это не просьба. Это приказ. Он берет Семеныча под локоть, практически вполсилы поднимая его. Я отталкиваюсь от стены, чувствуя, как мир плывет, но ноги еще держат. Ковыляю к машине, спина чувствует каждый взгляд из темных окон.

В салоне «Волги» пахнет кожей, оружейной смазкой и резкой хлоркой. На заднем сиденье уже ждет третий, со щуплой аптечкой на коленях. Пока машина срывается с места, плавно набирая скорость, он молча начинает обрабатывать рассеченное ухо Семенычу. Мне он сует бинт и пузырек с перекисью.

– Сам справишься, чемпион? – бросает он, не отрываясь от работы.

Киваю, зажимаю бутылку между колен. Лью на ссадины на костяшках и царапину на скуле. Белая пена шипит, и я вжимаюсь в сиденье, стискивая зубы от неприятного, очищающего жжения. За окном плывут знакомые переулки, мелькают огни спящей Москвы. Ловлю в темном стекле свое отражение – осунувшееся, с синяками под глазами, в пятнах чужой крови. Что за чертов цирк? Кто эти люди? Почему на нас открыли охоту? Алексей… Мама…

В зеркале заднего вида – взгляд Игоря Петровича. Молчаливый, тяжелый. Вопросов задавать нельзя.

Въезжаем в какой-то неприметный двор, ворота гаража бесшумно съезжают в сторону, и мы оказываемся в полумраке. Нас быстро проводят через черный ход, поднимаемся по лестнице без света на четвертый этаж.

Конспиративная квартира. Именно такой я ее и представлял: чистая, пустая, бездушная. Запах линолеума, пыли и остывшего чая. В комнате – голые стены, жесткий диван и простой деревянный стол. На нем – алюминиевый чайник, три граненых стакана в подстаканниках, тарелка с нарезанной докторской колбасой и хлебом. Ничего лишнего.

– Садитесь. Подкрепляйтесь, – командует Игорь Петрович, снимая плащ.

Семеныч молча, с трясущимися руками, наливает чаю. Я беру стакан, чувствую жар через стекло. Не голоден, но заставляю себя отломить кусок хлеба. Силы понадобятся. Все.

Игорь Петрович отпивает чаю, ставит стакан с тихим, но весомым стуком. Его взгляд, буравящий, проницательный, упирается в меня.

– То, что было в зале – работа американцев, – начинает он без предисловий. – ЦРУ или их подрядчики. Наемники. Они не хотят, чтобы ты долетел до Вегаса. Этот бой, Игорь… он уже давно не про спорт. Ты это должен понять раз и навсегда.

У меня в животе все сжимается в холодный ком. Я это чувствовал кожей, но слышать это вслух – совсем другое.

– Твой брат – их марионетка, – продолжает он, не отводя глаз. – Красивая обертка, медийная личина. Мы считаем, что его чем-то держат. Шантажируют.

– Матерью, – вырывается у меня тихо, но четко. Я смотрю на темную заварку в стакане, и образ больной, запертой на чужбине женщины пронзает меня острее любого ножа. – Она там, якобы на лечении. Я должен ее найти. Вытащить. Я должен…

Игорь Петрович резко ставит стакан. Стекло звенит. Семеныч вздрагивает.

– Мы этим займемся, – он делает ударение на слове, отсекая все споры. – Наши люди уже в работе. Твоя задача – одна. Победить. Любой ценой. Ты уяснил? Любой.

Он делает паузу, давая словам врезаться в сознание.

– Ты теперь не просто боксер. Ты – солдат на передовой. Видишь эту стену? – он указывает пальцем на голые обои. – Это граница. Ты по свою сторону, они по свою. Проиграешь – дашь им идеальный повод трубить на весь мир о «моральном разложении» и «слабости» Союза. Это будет не спортивное поражение. Это будет политическая диверсия. Зеленый свет для самых отчаянных их шагов. Ты понимаешь, о чем я? О самых серьезных шагах.

Воздух в комнате вымерзает на глазах. Я понимаю. Мои кулаки, моя воля – крошечный шарнир, на котором висит судьба. Давление этой мысли тяжелее любого нокаута.

Семеныч молча сжимает кулаки на столе, костяшки белеют. Он смотрит на меня, и в его глазах – вся ярость, вся боль и полное, леденящее понимание.

Я медленно поднимаю голову.

– Я готов. Что от меня требуется? – мой голос звучит чужим, низким и спокойным.

Игорь Петрович кивает, в его взгляде мелькает нечто вроде уважения.

– В Америке тебя встретит наша команда. Официальная делегация. Все по протоколу. Но будет и другой контакт. Тот, кто выйдет на тебя тайно. У него будет информация. Только ему ты можешь верить. Пароль: «Как погода на Брайтоне?». Отзыв: «Говорят, будут дожди». Выучи. Враги будут носить маски друзей. Доверяй только паролю. Больше никому. Ни своим, ни чужим. Запомнил?

– «Как погода на Брайтоне?» – «Говорят, будут дожди», – повторяю я, вдалбливая каждое слово в память.

На этом все. Мы свободны.

Через несколько минут мы выходим на пустынную ночную улицу. Воздух холодный, чистый, он обжигает легкие после удушья той квартиры. Семеныч тяжело вздыхает, достает смятую «Беломорку».

– Ну что, Игорь, – начинает он, но тут же обрывается.

Из-за угла, бесшумно и плавно, выплывает длинная черная «Чайка». Она подруливает вплотную, преграждая путь. Заднее стекло со скрипом опускается. В проеме – знакомое грубое лицо одного из «быков» Сиплого. Плоские, холодные глаза.

– Чемпион, – сипит он. – Шеф хочет тебя видеть. Срочно. Садись.

Семеныч мгновенно преображается. Отбрасывает бычок, его тело снова сжимается в знакомой боевой пружине. Он готов лезть на рожон.

– Спокойно, – говорю я тихо, но твердо, кладя ему руку на плечо.

Не говоря больше ни слова, открываю тяжелую дверь «Чайки» и опускаюсь на просторное сиденье. Машина трогается, оставляя Семеныча одного в ночи.

«Чайка» выруливает на набережную и вскоре останавливается у заброшенного речного вокзала. Пустынные причалы, голоса птиц, тусклый свет одинокого фонаря, дрожащий в черной воде Москвы-реки.

И под этим светом – картина, будто сошедшая со страниц криминального фильма. Сиплый, в своем кожаном пальто, стоит, заложив руки за спину. Рядом – его тени. А перед ними, на коленях на холодном бетоне, – трое. В центре – тот самый ушлый делец, папаша Димы, которого я мысленно уже окрестил Заморышем – за его любовь к американским деньгам. И двое его прихвостней. Все избиты в кровь. Лица – сплошные синяки, одежда порвана, один держится за бок, скуля.

Сиплый неспешной, хищной походкой подходит к Заморышу. Его ботинки гулко стучат по бетону.

– Ну что, Стасик, – его голос тихий, шипящий, полный презрения. – Играешь в опасные игры на моей земле? Американские фантики пахнут слаще родной земли? И на нашего человека, на чемпиона, руку поднять решился?

Он не ждет ответа. Движение – взрывное и невероятно точное. Короткий, брутальный апперкот снизу в челюсть. Хруст. Голова Стасика отлетает назад. Вслед за этим – мощный, глухой удар коленом в солнечное сплетение. Тот с стоном складывается пополам, падает на колени, давясь хрипом и кровью.

– Слушай сюда, предатель, – Сиплый наклоняется к нему, и его шепот слышен каждому из нас. – Ты убираешься из моего города. С сегодняшнего дня твоего духа здесь не должно быть. Увижу – с корнем вырву. Услышу, что ты хотя бы глазом на него косо посмотрел, – кивок в мою сторону, – я тебя в бетон замурую под этим самым причалом. Понятны мне условия?

Стасик, захлебываясь, что-то беззвучно мычит, кивая.

Только тогда Сиплый разворачивается ко мне. На его лице – не злоба, не злорадство. Суровая деловая уверенность.

– Извини, чемпион, за беспокойство. Пришлось прибрать мусор. Дорога теперь чиста.

Он делает едва заметный кивок одному из своих. Тот подходит и протягивает мне толстую, резинкой перетянутую пачку долларов.

– Это… на первоначальные расходы, – говорит Сиплый. – Там, – он мотает головой в сторону невидимого Запада, – без мани не пробиться. Наши там не катят.

Затем он сам подходит и вкладывает мне в ладонь крошечный, испещренный цифрами клочок бумаги.

– И вот еще. Запомни. Если там, на той стороне, прижмут по-настоящему, позвони. Спросишь дядю Мишу. Скажешь, что от Сиплого. У нас везде есть свои люди. Не одни америкосы сети плести умеют.

Он впервые протягивает мне руку. Рукопожатие крепкое, честное, без лишней бравады. Рука делового партнера, который знает цену слову.

– Они так просто не отстанут, – тихо говорю я, отпуская его руку. – Стас – мелкая сошка. За ним стоят другие. Серьезные. Возможно, те же спецслужбы. Вы ввязываетесь в большую игру.

Сиплый усмехается, и в его глазах вспыхивает тот самый, лихой, безбашенный огонь, который, кажется, никогда не гаснет в людях его породы. Он смотрит куда-то поверх меня, в ночь, за горизонт.

– Игорь, брат, – говорит он. – Ты за Родину идешь. За наших. А за своих мы горой. Всегда. Пусть лезут. Мы тут с ними разберемся. Не впервой. Где наша не пропадала.

«Чайка» отвозит меня назад к Семенычу. Мы молча идем по спящим московским улицам. Я сжимаю в кармане пачку денег и тот крошечный клочок бумаги. Я смотрю на огни в окнах, на темные контуры высоток, и чувствую эту тяжесть. Не денег. Не раны. Тяжесть той самой, большой игры. За моей спиной теперь не только мать и брат. За моей спиной – целая страна. Со своими законами, своими героями и своими бандитами, которые в час "икс" оказываются на одной стороне баррикад. И я иду на войну.

…Но война войной, а жить тоже надо.

– По чайку? – глухо предлагает Семеныч, когда мы сворачиваем к трамвайной остановке. – Петьке зайдем. У него круглосуточно.

– Пошли, – говорю. – Горло свербит.

Кафешка «Восток» прячется за стеклянной витриной с облупленной золотой рамой. Внутри тепло и пахнет пловом, чаем и мокрым сукном. На стене – ковер с оленями, на другом – выцветший плакат с улыбающимся летчиком. За стойкой – Петька, худой, как веретено, с черными, как уголь, глазами. Он кивает нам, как своим.

– О, чемпио-он пришел, – тянет он протяжно, кидая на плиту чайник. – С дороги чай надо, горячий, чтоб сердце грел.

– И два самсы, – добавляет Семеныч. – Если не кирпич.

– Сегодня мягкий, – усмехается Петька. – Я сам видел.

Мы садимся в дальнем углу, у окна. С улицы — редкие шаги, снеговой шепот. Я стягиваю куртку, бросаю ее на спинку стула, машинально проверяю бок – под футболкой жарко, но боли нет, только тянущая тяжесть. На стол ложатся пиалы, стеклянный графин с кипятком, блюдце с лимоном. Семеныч обхватывает пиалу ладонями.

– Ну? – спрашивает он, взглянув искоса. – Голова как?

– Шумит, – отвечаю. – Но мысли слышно. Уже неплохо.

– Мысли – это хорошо, – кивает он. – Главное – не слушай чужие. Своих хватит.

– А твои? – улыбаюсь уголком рта.

– Мои – для тебя, – хмыкает он. – Бесплатно. Только слушать тяжело.

Мы молчим, пьем. Петька носится между столами, как веретено, успевая перекинуться словом с каждым. На дверях звякает колокольчик — заходит троица молодых, в модных куртках и узких штанах, «стиляги», но с злостью в глазах. Усаживаются у стойки, громко хихикают, бросают взгляды на наши ссадины.

– Смотри, – шепчет Семеныч, не поднимая глаз. – Эти не местные. Язык спотыкается.

– Вижу, – отвечаю.

Один из троицы — длинный, с косой челкой — встает, как бы случайно, проходит мимо нашего столика и останавливается, уткнувшись взглядом в мою куртку.

– Кровища-то… – протягивает он, смакуя. – Это ты, значит, чемпион? С кем дрался?

– С человеческой глупостью, – спокойно отвечаю. – Сядь, парень. Чай остынет.

– Ох какой умный, – фальшиво восхищается длинный. – А автограф не дашь? На физиономии.

Он скалится. Двое у стойки переглядываются, один едва заметно кивает — знак. Я ловлю движение плечом, как на ринге. Раз, два. Они не просто хулиганы. Пришли проверить — на зуб.

– Петь, – громко говорит Семеныч, не глядя. – Сахар принеси.

– Иду, – тянет Петька, но в глазах — тревога. Он тоже понял.

Длинный тянет руку к моей чашке — будто хочет взять лимон. Я молча перехватываю его запястье. Он дергается. На долю секунды наши взгляды сцепляются. В его глазах — не уличная бравада, холодок. Работа. Я сжимаю чуть сильнее — ровно настолько, чтобы он понял.

– Руку забери, – говорю тихо.

– А если не хочу? – язвит он, пытаясь вывернуться.

– Тогда без руки уйдешь.

Все происходит быстро. Второй «стиляга» сзади уже поднимает бутылку, третий — лезет в карман. Семеныч, словно сбрасывая десяток лет, вскакивает, стул летит назад. Его ладонь, широкая и сухая, перехватывает бутылку за горло — стекло жалобно звякает. Я проворачиваю кисть длинного, разворачиваю его корпус, утыкая лицом в стол. Он шипит, как кошка, но не орет.

– Тихо, – шепчу ему в ухо. – Скажи друзьям, чтобы руки на стол.

– Руки на стол! – неожиданно четко выкрикивает он, явно не желая остаться без кисти. – Парни!

Третий на долю секунды замирает — этого хватает. Семеныч выбивает у него из пальцев металлическую зажигалку — не нож. Он скользящим движением упирает «стилягу» грудью в стойку. Петька только успевает схватить поднос — тот с грохотом падает.

– Мужики! – визжит какая-то женщина у соседнего столика. – Тут драка!

– Сидеть! – рычит Семеныч, не поворачивая головы. – Сейчас все закончится.

Дверь звякает — втиснулся какой-то тип в сером пальто, оглядывается, как ищейка. Наши «стиляги» его не видят. А он — их. Взгляд — холодный, серый. И по моей спине бежит знакомая стужа. Того, в пальто, я видел раньше — мельком — на трибунах, в зале. Он был там, когда началась кутерьма.

– Игорь, – шепчет Семеныч так, что слышу только я. – Слева.

– Вижу.

Я отпускаю длинного, но жестом сажаю его обратно. Тот утирает губы рукавом, косит на пальто. И вдруг, как по команде, троица одновременно делает то, чего я и ждал — прыжок назад, переворот столика, визг. Все ради ширмы. В следующую секунду тип в пальто уже шагом, без суеты, идет к нам, как будто собирается спросить, не занято ли место.

– Чемпион, – произносит он ровно, без эмоций, – у меня для вас приглашение.

– Закрыто, – отрезает Семеныч. – Прием окончен.

– Не вами открывалось, не вам и закрывать, – спокойно отвечает тот, доставая из внутреннего кармана что-то плоское, как бумажник. На миг я напрягаюсь — пистолет? Нет. Корочка. Но не ментовская. Темно-синяя, без герба на обложке, лишь тиснение углом. Он открывает ее на долю секунды — и закрывает. – Вы полетите по другому маршруту.

– Не сегодня, – говорю я, вставая. – И не с вами.

Он смотрит на меня долгую секунду. За его спиной «стиляги» уже расползаются к двери, изображая испуг. Петька за стойкой сжимает в руках половник, как дубинку.

– Мы можем и подождать, – говорит тип, чуть улыбаясь одними уголками губ. – Но у вас мало времени. И у вашей матери тоже.

Слова падают, как лед. Внутри — рывок, холодный, злой. Он видит это и кивает едва заметно, как будто фиксирует результат.

– Садись, – шепчет Семеныч. – Не рыпайся. Играем в долгую.

Я садлюсь. Тип обходит наш стол, делает знак Петьке, чтобы тот налил ему чай, садится напротив, не спрашивая. Вся кафешка — как натянутая струна.

– Вы — на линии, – говорит он. – В конверте на ваше имя будет еще один лист. Не отдавайте никому. Даже тем, кто скажет правильные слова. И… – он наклоняется. – Сегодня сюда придут люди Стаса. Те, кто не понял намека. Они будут с железом. Лучше, если вы уйдете через кухню прямо сейчас.

– С чего такая благотворительность? – рыкнул Семеныч, наклоняясь вперед. – Кто ты такой?

– Тот, у кого нет времени объяснять, – сухо отрезает он. – И тот, кто не хочет собирать ваши зубы по кафелю.

В этот момент за окном притормаживает темный «Москвич». Фары глушат снег. Двери распахиваются почти синхронно — двое выходят, третий остается за рулем.

– Кухня, – шипит Петька, кивая в сторону стеклянной дверцы. – Там дворик. Через мусорку — в подворотню. Быстро.

Семеныч уже на ногах, рука — на моем локте. Тип в пальто поднимается чуть медленнее, взгляд — в дверной проем. На мгновение все замирает. Колокольчик звякает — в зал заходит первый «гость» с улицы, плюхается плечом в дверной косяк, оглядывается, зажимая зубами спичку.

– Здрасте… – вытягивает он, как веревку, и, не снимая шапку, идет к нам. Второй просачивается следом, прикрывая фланг. У обоих под куртками выпирает железо — слишком прямые линии для ремней.

– Петь, – спокойно говорю, даже не глядя, – на вынос нам заверни.

Петька кивает. Я успеваю сделать шаг назад — и в ту же секунду первый резким движением достает из куртки обрез. Короткий, черный, с изоляционной лентой на рукояти. Девчонка у соседнего столика вскрикивает; кто-то под столом роняет ложку.

– Чемпион, – говорит он, и голос у него сухой, будто он чужую фразу читает, – поехали с нами. Спокойно. Без фокусов. Или здесь всем будет… – он не договаривает, но смысл понятен.

Тип в пальто стоит чуть справа, его рука — в кармане. Он не шевелится. Семеныч делает полшага, закрывая меня собой. Я слышу, как у него под пиджаком напрягаются мышцы, как скрипит ткань.

– Парни, – говорю я ровно, – опустите железо. Мы поговорим. Здесь люди.

Время растягивается. Я вижу, как дрожит пламя в лампе над стойкой, как капля чая сорвалась с носика чайника и повисла в воздухе. И тогда Петька, Господи, Петька, вскидывает половник, как метательный диск, и с силой швыряет — аккурат в кисть с оружием. Звон. Крик. Обрез летит на пол, под стол. Второй дергает ещё одним обрезом — и в этот момент Семеныч накрывает мне голову ладонью, валит меня вместе со стулом на пол. Выстрел грохочет, как молот по рельсу. Стекло витрины трескается, с потолка сыплется штукатурка.

Я перекатываюсь, ухожу влево, под столы. В ушах — звон, в носу — гарь. Первый рвется за обрезом — и на его запястье падает моя пятка. Хруст. Он орет. Я вскакиваю коротким, пружинным движением, врезаю ему в челюсть дважды — джеб-кросс — он оседает, как мешок. Второй разворачивает обрез в мою сторону, но стол, который я подхватываю бедром, летит ему в грудь. Обрез уезжает по кафелю, к двери. Тип в пальто молниеносно накрывает его ногой, не давая поднять. Петька за стойкой ругается так, как я никогда не слышал — на смеси языков.

– Назад! – орет Семеныч, и мы вдвоем, как в спарринге, смещаемся к кухне. Но третий, тот, что сидел в машине, уже появился в дверях. В руке — что-то длинное, завернутое в серую бумагу. Он раздирает бумагу зубами. Дерево, металл. Ружье.

– Ложись! – рычит Семеныч, толкая меня в сторону. Мы падаем, скользим по разлитому чаю. Из ружья не стреляет — еще не успели взвести? Но он уже поднимает приклад, целится.

И вот тут время схлопывается. Колокольчик на двери звенит снова — кто-то еще входит или выходит, я не вижу. Я слышу только один звук — короткий, сухой, как щелчок каблука по камню.

Щелчок взводимого курка — у меня за спиной. Совсем близко. Я ощущаю холодный зрачок ствола, впившийся в затылок. И понимаю: из этой кафешки живыми нас могут и не выпустить.