Невыдуманные истории о попаданцах

История первая: О том, как Андрей в Московское царство Бориса Фёдоровича попал.

Сегодняшнее утро было особенным. Нет, оно было обычным утром понедельника. Но всё же особенным. Сегодня у Андрюхи начался отпуск, и пока все граждане нашей необъятной спешили на работу, он спал. Только человек давно не ходивший в отпуск может его понять - первый день отпуска, раннее утро и законный сон. Вдруг солнечный лучик бесцеремонно опустился прямо на лицо Андрею. Сперва реакции не последовало. Потом раздалось бормотание. Но лучик был настойчивым. Наконец Андрей не выдержал:

- ВАЛЯ! Ну на хрен штору открывать!? Закрой! - прокричал он куда-то и попытался снова заснуть. Но штору никто не закрыл и лучик продолжал упрямо будить отпускника.

Выругавшись он сел и открыл сонные глаза. Потом закрыл. Потом опять открыл. Потёр. Быстро осмотрелся.

- Что за… - подумал он. Вокруг была трава, кусты, деревья.... Уши уловили стректание насекомых…

- Да нет... - пробормотал он - ну не столько мы вчера выпили…ну не может быть! - он лёг на траву, закрыл глаза. Потом снова открыл. Пейзаж не изменился. Зато издалека донёсся колокольный звон. Андрюха выругался. Не из-за колоколов. Колокола его не волновали. Из-за того, что он непонятно где и не понятно, как. А главное - непонятно в чем. Майка-алкоголичка и семейники. Вот и весь наряд. Знать бы кто так разыграл - убил бы.

Он встал. Глаза уже привыкшие к свету наконец позволили разглядеть вдалеке какую-то деревню. Это вселяло оптимизм. Даже если в ментовку попасть за внешний вид, всё равно дадут позвонить а там..... Андрюха потопал в сторону деревни то и тело ругаясь, когда босая нога наступала на особенно острую колючку или камушек. Постепенно стало видно что это не просто какая-то деревня а, судя по всему, монастырь. Во всяком случае Андрюха для себя так решил: во-первых, деревянные дома, во-вторых стены, в-третьих - церковь. Однозначно монастырь. Может даже и без деревни. Наконец путь ему пересекла явно ежженая дорога.

- О, на квадриках что ли гоняли? - подумал Андрей, бросив взгляд на колею, хотя привычного следа протекторов видно не было. Зато идти стало проще, а дорога аккурат к монастырю и вела.

Впрочем, добравшись до "монастыря" как его окрестил Андрюха, в ментовку попадать он передумал, а потому сперва спрятался в кустах и осмотрелся. Не увидев ничего подозрительного, перебежкой шпиона, подсмотренной в каком-то американском боевике, он добрался до ближайшего дома - одноэтажной деревянной халупы средней паршивости. Еще раз оглянувшись, постучал в дверь. Тишина. Еще постучал.

Раздался глухой звук откидываемого засова, дверь открылась, и перед Андрюхой появился хозяин: мужик примерно на голову ниже Андрюхи. Щуплый. Одет он был странно: рубаха, подвязанная верёвкой на концах которой болтались металлические трубочки, штаны-шаровары какого-то непонятного цвета, и довершали картину лапти. Вишенкой на этом косплее была клочковатая борода.

— Ну и образина, — подумал Андрюха, но вслух не сказал. Вместо этого он выдавил улыбку и произнес:

— Мужик, слушай. Помоги, позвонить надо срочно. Не понимаю, как здесь оказался.

Мужик смотрел на Андрюху как на привидение. Видимо, его мысли о госте в точности совпали с мыслями Андрея о самом мужике. Хозяин избы слегка подался назад, ухватившись за косяк, и зачастил:

— Ты чьих будешь, человече?! Отколе пришел еси? — речь показалась Андрюхе примерно знакомой, но какой-то... ну, как в фильме каком-нибудь историческом или в церкви. Только еще непонятнее. Мужик между тем тыкал в него грязным пальцем: — Ограблен ли еси на пожне? Разорение ли какое? Нешто татарове близко, али крымчак набегом идет?! Пошто на тебе единая срачица, а порты где потерял, блажной?!

— Срать... — Андрюха на секунду задумался. — Да не... Бляха! Мужик! Хорош прикалываться! Меня по ходу разыграли. Позвонить, говорю, дай! Я заплачу! Жена приедет, я тебе косарь дам!

Для пущей убедительности Андрюха протянул руку, собираясь похлопать мужика по плечу, чтобы установить доверительные отношения. Прием был проверенный: после него клиенты обычно становились куда сговорчивее.

Мужик от его протянутой руки попятился, глаза его округлились от ужаса, и он бешено закричал, брызгая слюной:

— Изумился еси умом, чудище?! Бес в тебе сидит! Поди прочь, отступись, окаянный!

Его рука судорожно скользнула за косяк, и через секунду в ней уже был приличных размеров нож — широкий, тускло поблескивающий кованый тесак. Мужик выставил его перед собой, тяжело и часто дыша.

— Воу, воу, воу!!! Мужик, ты чё! — Андрюха аж отшатнулся, едва не запутавшись в собственных ногах. — Совсем долбанулся??? Сказал бы просто, что не дашь! Совсем ебобо!

Мужик грозно смотрел на Андрюху и тот счел за лучшее пятясь отступить. Когда расстояние стало безопасным Андрюха не сдержался:

- Мудак конченый! Чтоб к тебе так же все обращались!!! – крикнул он

Вместо ответного посыла, который был бы вполне ожидаем в подобной ситуации, мужик вдруг побледнел, вытаращил глаза и стал истово, бешено креститься, тыкая себе в лоб и плечи. Потом он развернулся, гаркнул что-то гортанное и яростное в темноту избы, выскочил на улицу и припустил со всех ног куда-то прочь.

Он бежал по колее, сверкая пятками, и орал на ходу что есть мочи. До Андрюхи долетали только отдельные раскатистые звуки — какое-то «...аминь!..», «...ышников!..», «...цы!..», но слов было совершенно не разобрать. Мужик просто выл дурниной на всю округу.

— Сука. За мусорами побежал, — подумал Андрей.

Ждать стражей порядка Андрюха не стал и тоже припустил. Он пытался постучать то в один, то в другой дом, но никто не открыл — изнутри только испуганно щелкали деревянные засовы.

А через пять минут из-за поворота показался знакомый уже мужик, продолжавший истошно голосить, а за ним — с десяток, если не больше...

— Это что еще за реконструкторы?.. — Андрюха аж забыл бежать от неожиданности.

На него бежали люди, одетые точь-в-точь как солдаты из фильма «Иван Васильевич меняет профессию». Ну, не совсем точь-в-точь, кафтаны были попроще и погрязнее, но очень похоже. И топоры на длинных палках (Андрей помнил, что это, кажется, алебарда) у них были точь-в-точь как в кино.

Они мгновенно окружили Андрюху, выставив вперед эти самые топоры с явно недружественными намерениями. Вперед выступил усатый, в красной шапке с меховым околышем. Он смерил Андрюху тяжелым взглядом и грозно рявкнул:

— Что за человек?! Пошто по посаду рыщешь, благочестивых людей стращаешь да в хоромы ломишься?! Чьих будешь, пёс, и где девал одежду свою срамную?!

- Мужики, здорово - начал Андрей - сорри что помешал. Не знал что у вас тут это.....Реконструкция да? Или кино? Мне бы позвонить только. - он развел руками и посмотрел на мужика который наконец заткнулся: - Мужик, ну ты чего? Яж тебе ничо не сделал. Тыб сказал что у вас тут это, ролевая игра. Я бы понял.

Усатый нахмурился. Потом быстро повернулся к одному молодому стрельцу (а это были именно стрельцы) с веснушками: — Ступай борзо за отцом Гавриилом, зови его семо! — тихо приказал он и снова уставился на Андрея. На этот раз его голос прозвучал спокойнее, словно он разговаривал с буйным помешанным:

— Озымись, человече, утишись. Поведай нам правду: отколе пришел еси? Какая беда с тобою учинилась? Коли помочи нашей требуешь — глаголь не таясь. Токмо не борзись так, речи свои веди протяжно, а то лопочешь неведомо что, уразуметь не можем ни единого словеса.

— Да я не борзею! — воскликнул Андрюха в праведном возмущении.

— Это вот он в меня ножом тыкал! А я спокойно говорю — я вообще не понимаю, как я тут оказался. Пойми, мужик, ну бухнули мы вчера, но в меру. Я вообще не пью. Мы чисто за отпуск с мужиками отметили. Символически. А утром просыпаюсь — а вокруг хер пойми что. Поле какое-то. — Он начал активно жестикулировать, а затем резко перешел на тихий тон: — Мне кажется, нам в баре подмешали что-то. К нам там две девчонки подсели... Клофелинщицы, наверное!

Усатый только хмурился, силясь разобрать эту скороговорку:

— Пожне... — протянул он, шевеля усами. — На пожне ли с мужиками страду страдал, и они тебя хéром... — усатый попробовал выяснить правду.

— Чего? — не понял Андрей.

— Хéром* ли связали, глаголю? — строго переспросил усатый, сужая глаза. — За татьбу ли какую поймали, али разбойники тебя на дороге разбили и обобрали?

— Слышь! Я ведь и ушатать могу! — Андрюха нахмурился, сжав кулаки. — Я не из этих! Ты меня вообще за кого принимаешь!? – но мысли уже начинали работать в другую сторону. Пацанский запал быстро испарялся. Всё это начинало казаться не весёлой ролевой игрой и не затянувшимся розыгрышем, а какой-то дикой, сюрреалистичной реальностью. Слишком уж всё вокруг было натурально. Слишком естественно пахло прелой травой, навозом и застарелым потом от этих мужиков. И кованый тесак в руке хозяина избы поблёскивал совсем не по-бутафорски. Костину впервые стало по-настоящему не по себе. К счастью, в это время прибежал священник, а за ним еще один, помоложе.

Солдаты сразу приобрели почтительный вид, поснимали шапки и низко поклонились. Усатый десятник обратился к старшему священнику:

— Отче Гаврииле, благослови! Тут у нас... не то блажной юродивый, не то лазутчик литовский, не то умом от кручины великой изумился. А может, и бесом одержим еси! Глаголет неведомо что, язык чудной, аки тарбарышский. Я чаятельно часть словесов уразумею, а иные аки у немцев звенят, уму непостижно.

Священник выслушал, внимательно посмотрел на Андрея, из-под лобья разглядывая его белую майку, а потом кивнул священнику помоложе. Тот сделал шаг вперед и с мягкой, вкрадчивой улыбкой произнес:

— Gdyż oto w Borowsku przed oczyma naszemi stoisz, powiedzże nam jaśnie: czyimżeś sługą jest? O jakichże to rzeczach dziwnych przed nami powiadasz?

Андрюха вытаращил глаза:

— Чего? — вид у него был наиглупейший.

Молодой священник сузил глаза, улыбка исчезла:

— Azaliż nie rozumiesz? Przeczże nie jesteś Lachem? Skądeś jest przybył?

— Твою мать! Ты по-русски можешь говорить!?! — выдохнул Андрюха, глядя на молодого как на сумасшедшего.

Старший священник миролюбиво поднял руку, останавливая помощника, и шагнул к Андрею:

— Утишись, чадо мое, утиши свой гнев, — заговорил он густым, размеренным басом. — Аз есмь грешный иерей Гавриил, настоятель храма Покрова Пресвятыя Богородицы. Поведай без боязни: кто ты еси? Како прозываешься?

— Он на меня колдовство наводил, отче! Волховал неподобно, сглаз накликал! — вдруг взвыл из-за спин стрельцов тот самый первый мужик.

— А ну утишись, смерд! — прикрикнул усатый десятник, звякнув бердышом. Отец Гавриил строго зыркнул на крикуна и повернулся к молодому клирику:

— Брат Варлаам, отведи раба божия Некраса от греха, утиши кручину его. Прочти с ним правило молебное Пресвятей Богородице, дабы отгнать козни бесовские и защитить от навета злого.

Помощник кивнул и увлек трясущегося мужика в сторону. Старый иерей снова повернулся к Андрею, глядя прямо в глаза:

— Так что же, чадо? Поведаешь ли мне ныне, како имя твое?

— Прозываешься... — Андрюха на секунду задумался, потирая лоб. — А, имя моё, что ли, тебе надо?

Лицо отца Гавриила просветлело, он благостно закивал:

— Имя, имя, чадо! Како наречен еси во святом крещении?

— Андрей меня зовут, Костин Андрей Андреевич, — официально представился Андрей и, решив сбавить градус официоза, добавил: — Можно просто Андрей.

— Андрей, стало быть. В честь апостола Андрея Первозванного наречен еси, — отец Гавриил явно был доволен, благостно оглаживая бороду. — Доброе имя, святое.

— Простите, а где я вообще? — спросил Андрей. Первый шок уже спадал. Люди вокруг враждебность больше не проявляли, топоры опустили, и он смог немного собраться с мыслями.

— А ты что же? Не помнишь совсем, чадо? — отец Гавриил смотрел на него с искренней пастырской жалостью. — В Боровске ты ныне стоишь, у Покровской обители.

Ответ Андрюха понял сразу. От неожиданности он даже не нашелся, что сказать — это ж от Москвы пилить и пилить...

— Как в Боровске? — искренне вытаращил глаза он. — Сам-то ты отколе будешь? Какое ремесло твое, чем промышляешь? — подался вперед усатый стрелецкий десятник.

Андрюха, слушая дикое на его взгляд произношение, но всё же улавливая контекст никак не мог признать очевидное. «Вот правду говорят, есть Москва, а есть Россия», — подумал он.

— Я из Москвы, — ответил он вслух.

Толпа за спинами стрельцов уважительно и раскатисто загудела, передавая его ответ тем, кто стоял подальше и сам не слышал: — Из Москвы-ы... Первопрестольный человек... К Москве приписан...

— А Царя-Государя видел ли еси?! — вдруг звонко спросил веснушчатый мальчишка, пролезший сквозь первые ряды стрельцов. — Сказывают в народе, будто в Москве Государь повсекденно к людем выходит — милостыню из своих рук раздает!

Толпа замерла и смотрела на Андрея с жадным любопытством, ожидая ответа. А вот самому Костину стало как-то совсем не по себе. Нет, Путина, конечно, все уважают, спору нет. Но вроде бы государем его в новостях пока еще ни разу не называли... И милостыню он у Кремля точно не раздает.

— Какого государя? — осторожно, сглотнув сухую слюну, спросил Андрей.

Стрельцы вокруг мгновенно нахмурились, усатый десятник подозрительно прищурился, а отец Варлаам сделал шаг вперед и быстро, чеканя каждое слово, произнес:

— Христа ради, что ты мелешь, человек?! Какого Государя?! Помазанника Божия, Царя и Великого Князя Бориса Федоровича всея Руси Самодержца! Кому ж еще на Москве Государем быть приличествует?!

Внутри Андрея кажется всё упало. Он нервно сглотнул и осмотрелся по сторонам. Единственная знакомая архитектура была у каменной церкви. Всё остальное было каким-то….совсем уж старым. А еще не было электрических столбов….ЛЭП….И этот Борис Федерович…

— Вы... Борис... это... — он напрягся, судорожно сглатывая. «Бориску на царство?!» — всплыла в голове дурацкая цитата из фильма. К счастью, Костин вовремя прикусил язык, и фраза осталась только в мыслях. — Борис Федорович... Годунов? — наконец спросил он пересохшими губами.

— Годунов, — подозрительно прищурившись и погладив ус, подтвердил усатый стрелецкий десятник. — Царь наш и защитник. А тебе то почто неведомо, Костин сын?

— Надо его в храм отвести, отче Гаврииле, — тихо, вкрадчиво сказал отец Варлаам, косясь на Андреево пузо. — На одержимого бесами паче всего похож сий человек. Умом мутится, царя не ведает, глаголет ересью.

— Согласен с тобою, брат Варлаам, — благостно кивнул отец Гавриил, перекрестив притихшую толпу. — Аще прав ты, и впрямь недуг бесовский на него нашел, то обязанность наша пастырская — утишить его и помолствовать о нем по воле Божией. Ведите его в притвор, православные.

Андрюху мягко, но уверенно повели в сторону церкви. Отец Гавриил всю дорогу мягко с ним говорил, стараясь, по-видимому, утешить и подбодрить. Сам Андрюха его почти не слушал, тупо глядя под ноги. В голове творился полный кавардак. Какой, к черту, Годунов? Говорят еще не по-нашему... Царь какой-то... Черт, ну так же не бывает! Но это точно не фильм. Ну не мог я... Да и как?! Это же машина времени нужна... Но...

— Простите... а какой сегодня день? — спросил он, бесцеремонно перебивая отца Гавриила.

— Четверток ныне, чадо, — ответил старый иерей, ничуть не обидевшись, что его прервали на полуслове.

— А... эээ... месяц там... год. Какой сейчас год? — осторожно спросил Андрюха, затаив дыхание.

Те из стрельцов и толпы, кто услышал этот вопрос, снова с глубокой жалостью посмотрели на него, явно сочувствуя бедолаге, у которого память начисто отшибло. Отец Гавриил остановился, благостно перекрестил Андрея и степенно произнес:

— Августа месяца восемнадцатый день, лета семь тысяч сто седьмого от сотворения мира, чадо.

«Будущее, что ли?! Киберпанк, блин, в лаптях...» — в ужасе подумал Андрюха. Но тут же мысль вильнула в другую сторону: «Нет, стоп... А как тогда...»

Перед входом в храм возникла заминка. Отец Варлаам быстро зашел внутрь и вернулся минут через десять с охапкой какого-то серого тряпья, которое на поверку оказалось широкими портами и длинной рубахой. И то и то было, мягко говоря, далеко не первой свежести, густо пахло прелым сеном и старым потом, но зато было относительно целым.

Отец Гавриил взял вещи у помощника и сочувственно протянул их Костину:

— Срам свой прикрой, Андрюшка. Неподобно бо в срачице единой в Дом Божий вступати, грех сие есть великий и соблазн для прихожан православных.

***

В церкви по распоряжению настоятеля Андрюху внутрь не пустили, остановились в самом притворе, у входа. Отец Гавриил и отец Варлаам торопливо сходили в алтарь и вернулись, уже нацепив на себя расшитые серебром епитрахили и поручи. Отец Гавриил торжественно держал в руках здоровенный литой крест и кадило, а отец Варлаам — медную чашу со святой водой.

— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно, и во веки веков! — густым басом начал отец Гавриил. — Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа!

Все присутствующие в притворе стрельцы и зеваки тотчас благоговейно притихли и начали истово креститься. Андрюха счел за благо повторить за ними, судорожно сложив пальцы щепотью, как учили в детстве.

— Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое... — запел отец Гавриил, мерно взмахивая кадилом.

Когда в очередной момент молитвы толпа снова синхронно начала креститься и бить земные поклоны, Андрей прилежно повторил за ними. И в этот момент отец Гавриил вдруг осекся. Пение оборвалось. Старый иерей опустил крест и уставился на правую руку Костина с леденящим душу подозрением.

— Како ты себя крестным знамением осеняешь, человече?! — строго спросил он. — Кто тебя таковому непотребству научил, чадо?!

— Ну... я в церкви давно не был... Но вроде так, да? — Костин снова сложил пальцы щепотью и показал попу. — Или... слева направо надо?

Отец Гавриил от его слов даже дар речи потерял, лишь безмолвно хватал ртом воздух. Зато отец Варлаам сделал шаг вперед, глаза его сузились, а голос стал холодным как лед: — Поведай нам ныне, чадо... Каковые ты веры еси? Какого исповедания?

— Русский я. Православный! — твердо и с гордостью ответил Андрей, надеясь, что этот железный аргумент наконец-то снимет все вопросы.

— А прочти нам, Андрей, Костин сын, Символ веры нашей православной, — вкрадчиво, с тихой угрозой попросил отец Варлаам, не сводя с него цепкого взгляда.

Андрей, чье ухо уже немного привыкло к странной гортанной речи, понял, о чем его спрашивают, и активно закивал. Всё еще хотелось верить, что это какой-то затянувшийся, дурацкий тест.

Отец Гавриил благостно улыбнулся, огладив седую бороду: — А ну, прочти во всеуслышание, чадо.

— Ну это... Отче наш, иже еси на небеси... как там дальше-то? А! Да святится имя Твое... — бодро начал Андрей, радуясь, что вспомнил строчки из бабушкиного молитвослова.

Старый иерей аж за голову схватился, а усатый десятник сплюнул под бердыш: — Да не «Отче наш», дурак! «Верую» прочти! Символ веры глаголь!

— Верую... Верую! — Андрей снова закивал головой, судорожно перебирая в памяти текст. — Да-да, сейчас, секунд...

Толпа за спинами стрельцов недобро зашепталась, мужики стали сжимать кулаки и коситься на Андреево тряпье: — Нехристь... Чистый нехристь! Церковного правила не знает, аки пёс некрещеный! Лазутчик еретический!

— А ну, тихо! Озымитесь! — грозно прикрикнул на толпу отец Гавриил, подняв руку с литым крестом. — Али уже забыли притчу о фарисее и мытаре, которую я вам давеча на службе божественной сказывал?! Не судите, да не судимы будете! Ну же, чадо Андрюшка, утишись душою и начни: «Верую во единаго Бога Отца, Вседержителя...»

К сожалению, с Символом веры у Андрюхи не сложилось. Он пытался кое-как повторять за отцом Гавриилом, путаясь в архаичных словах и безбожно запинаясь, но единственное, чего добился — доказал, что не одержим бесами. По крайней мере, от святых слов он дымом не пошел, копыта не выставил и замертво пред Ликами Святых не рухнул, как всякому порядочному бесу положено.

Поняв, что с Символом веры не задалось, отец Гавриил явил истинное христианское милосердие и не стал мучить несчастного убогого. Возможно, Костину на этом и повезло бы — выдали бы ему копеечку, шматок хлеба да отпустили с Богом Христа ради, если бы не въедливый и подозрительный отец Варлаам.

Он сделал шаг вперед и вкрадчиво зашептал на ухо настоятелю, косясь на Андрея:

— Пущай речет нам, отче: Дух Святый токмо ли от Отца, али и от Сына тоже исходит? Аще правду каноничную изречет, али по неведению не сумеет ответить — значит, истинно наш сие блажной юродивый, умом обиженный. Аще же ересь латинскую выдаст — то лазутчик папистский. Солгать бо не сможет в слове таковом великом! Ибо аще солжет — от веры своей римской отвернется и, по ихнему латинскому разумению, проклят будет на веки веков.

Отец Гавриил тяжело вздохнул, подумал и согласно кивнул помощнику. Он повернулся к Андрею, и голос его прозвучал строго и торжественно:

— Коли ты православного исповедания еси и веруешь в Господа нашего, скажи нам пред Богом, не таясь: исходит ли Дух Святый токмо от Бога Отца, али и от Сына тоже исхождение Его приличествует?

Андрюха вопрос понял наполовину. Но по тону догадался — это очень важно. Что это не просто вопрос на засыпку, а чертовски важный тест. И ответить надо было быстро и правильно.

— Ну-у-у... — начал он, чтобы не молчать и потянуть немножко времени, пока мозг лихорадочно соображал. — Если подумать...

Толпа в притворе заметно напряглась. Заминка и это современное «если подумать» их явно раздражали.

— Если подумать, то вот Иисус Христос — Он же Бог. А Дух Святой — Он от Бога. Значит, от Христа, — объявил Андрей, довольный своей железной логикой.

На последних словах Костин невольно растянул по привычке гласные, чётко выговорив: «Иисус».

В притворе храма воцарилась гробовая, леденящая тишина. Лицо отца Гавриила мгновенно покрылось багровыми пятнами. Он отшатнулся от Андрея, словно тот превратился в ядовитого гада, и судорожно закрестился двумя перстами. Отец Варлаам победоносно вскинул голову, глаза его вспыхнули праведным гневом.

— Слышали?! Слышали, православные?! — закричал Варлаам, тыча пальцем в Андрея. — От Сына исходит, речет изверг! И имя Господне поганит, латынью двоит — «Иисус» вопит, аки пёс папистский!

— Изменник! Сатанинское отребье! — взвёлся басом отец Гавриил, взмахивая серебряным крестом, словно оружием. — Наш же человек, Костин сын, а веру христианскую попрал! В притворе святом латинское злословие изрыгнул! Нет в тебе духа Божия, еретик ты чистокровный, шпион литовский!

Со всех сторон из притвора и с улицы раздались яростные, звериные крики толпы:

— Лазутчик! Русин пришлый! К воеводе его в приказную избу! — Собака литовская, веру предавшая! На правеж еретика! На кол паписта! — Вяжи его, пса! Окружай борзо, недоглядите — утекёт!

Несколько дюжих стрельцов грубо, до хруста в суставах, заломили Андрюхе руки за спину, набросили на шею жесткую пеньковую петлю и выволокли прочь из церкви, волоча босыми ногами по камням и грязи.

— Стойте! Да подождите! Ну если ошибся — ну вы скажите! Отпустите меня! Да послушайте! Я же свой!!! — истошно кричал Андрюха, задыхаясь от боли и пытаясь вырваться, но его уже никто не слушал.

Тащили его недолго. Вскоре Костина с криками и улюлюканьем втащили на большой бревенчатый двор, обнесённый высоким частоколом.

Боровский воевода — внушительного вида мужчина со строгим лицом, одетый в богатый кафтан из дорогого заграничного сукна с серебряными пуговицами, — внимательно выслушал сбивчивые доклады отца Гавриила и стрелецкого десяточника. И чем больше он слушал, тем сильнее хмурился, поглаживая острую бородку.

Прямо здесь же, посреди двора, он степенно подошел к Костину, которого мёртвой хваткой держали дюжие стрельцы:

— Пошто к Москве лазутничал, пёс шелудивый?! — спросил он грозно, глядя на Андрея тяжёлым, не обещающим ничего хорошего взглядом. — На Царя-Государя злое умышлял, венец его царский хулил?! Кто тебя подослал, лазутчик? Радзивилл ли, Сапега ли, али сам королевич Владислав на наше царство тебя напутил?! Говори подлинно, не то на правеже душу изрыгнёшь!

— Я не к... Я ИЗ Москвы! — жалобно залепетал Андрей, чувствуя, как по щекам катятся слёзы, а колени подгибаются от ужаса. — Я не хотел ничего плохого, отпустите меня, пожалуйста! Я домой хочу!

- Не хочешь значит признаваться. Ну ничего. На дознание его! – распорядился воевода – и писаря позовите.

Андрея волоком оттащили в какую-то мрачную, душную комнату без окон, пахнущую прелой кожей, гарью и старой кровью. Внутри стояли массивный дубовый стол, лавка и какие-то жуткие железные и деревянные приспособления, подозрительно напоминавшие экспонаты из Музея пыток и казней, в котором Андрей как-то был ради интереса во время поездки в Питер.

Через полчаса в застенок тяжело вошел воевода, следом проскользнул тощий дьяк с чернильницей и свитком бумаги, а за ними бесшумно ступил дюжий плечистый мужик в простой красной рубахе без пояса и широких портах. Палач. Он молча отошел к углу и принялся неторопливо раздувать угли в небольшой жаровне.

— Поведай ныне подлинно, како имя твое и прозвище? — велел воевода, садясь за стол.

— Костин Андрей Андреевич... — едва слышно пробормотал Андрей, косясь на палача.

— Чьих будешь? Какого чину, какого ремесла и промысла на Москве? — сухо спросил воевода, подперев подбородок кулаком.

— Менеджер я... — жалобно пробормотал Андрей, глотая слезы. — Ведущий менеджер по работе с крупными заказчиками в компании «Кнауф Рус»... Товарищ воевода, отпустите меня, пожалуйста, я же ничего не сделал!

Дьяк-писарь, скрипя гусиным пером, судорожно застрочил в свитке, усердно бубня себе под нос и переводя варварские слова на казенный приказной язык:

— ...и добром без правежу сознался Костин сын, что в лазутчестве и тайной разведке великий человек у них есть, чина самого знатного и над главными заговорщиками поставлен...

— С кем к Москве шёл? Кто тебя ждал там втайне? — грозно спросил воевода, подавшись вперед.

— Да не шёл я! Я не знаю, как я здесь оказался! — Костин умоляюще всплеснул руками, но стрельцы тут же жестко осадили его назад.

— Кто на Москве тебя ждал?! — с напором, до хруста в кулаках повторил воевода.

— Жена у меня там, Валя! — закричал Андрюха, цепляясь за последнюю понятную ему реальность. — Она меня ждет! Мужики, послушайте, вы всё равно не поверите... Но я не местный! В смысле — я вообще не из этого времени! Я не отсюда!

Дьяк-писарь, яростно скрипя гусиным пером по пергаменту, застрочил еще быстрее, усердно бубня под нос:

— ...и без правежу Костин сын сознался, что не из наших мест он и не здешней земли человек. А о том, с какими лазутчиками к Москве шёл, заперся и говорить не умышляет. Но на Москве его ждет некая жéнка Валя, коя у них засланная предводительница...

— Что ты не здешний, мы и без твоих речей уразумели, — мрачно ухмыльнулся воевода, глядя на Андрея как на пойманную в силки дичь. — Но ловко ты, пёс, по-нашему лаять наловчился. Хоть и с ошибками глаголешь, а всё ж понятно. Поведай нам ныне добром: с кем шёл к Москве и тайны, что у жéнки Вали хранятся, умышлял забрать? Не скажешь сам по-хорошему — прямо сейчас учнём розыск с пристрастием, на дыбе заговоришь!

Слово «дыба» было Андрею прекрасно известно из учебников и фильмов. Внутри у него всё окончательно похолодело.

— На какой дыбе!!! Вы чего?! — истошно заорал Костин, пытаясь вырваться из мёртвой хватки стрельцов. — Я русский! Я свой! Я из будущего!! Я будущее ваше знаю!!! Смутное время у вас тут скоро начнется! И поляки в Москве будут, Кремль захватят!!!

— АХ ТЫ СОБАКА ЛИТОВСКАЯ!!!! — в ярости взревел воевода, с грохотом обрушив тяжелый кулак на дубовый стол так, что подскочила чернильница. Глаза его налились кровью. — На Государя и на всё Царство Московское погибель накликаешь, изменник?! Королевский умысел нам тут изрыгаешь?! А ну, Стёпка, давай! Учни правеж с пристрастием!

Он бешено кивнул палачу в красной рубахе.

***

Осознание того, что Костин сын — на Литве человек знатного чину и поставлен над главными заговорщиками, спасло Андрюхе жизнь. По крайней мере, в тот конкретный день. Боровский воевода не решился самовольно казнить столь важную птицу.

Поскольку под жестокими пытками шпион не выдал ни одного понятного имени, а лишь изрыгал безумные проклятия на Государя и всё Московское царство (что-то о грядущей великой Смуте, танках и железных птицах), воевода приказал заковать его в тяжелые кандалы. Помня, что на Москве лазутчика дожидается некая жéнка Валька — главарь их подпольного резиденства, — Андрея под усиленным конвоем стрельцов отправили прямиком в столицу, в застенки приказных изб.

Заключение от автора:

Передо мной лежит пожелтевший, местами изъеденный мышами свиток Разрядного приказа, датируемый 15 мая 1600 года:

«...а на расспросех и с пытки Костин сын во всём заперся, сообщников своих литовских не объявил, токмо безумствовал, хулу на Государя Царя Бориса Федоровича и на всё Московское государство изрыгал. Протопоп Кирилл его умудрял и к истинному покаянию приводил, но не преуспел, понеже вор и лазутчик Костин сын в ереси латинской и папистском зловерии ожесточился душою, и вины своея пред Богом не принес... [далее текст размыт водой]

...умыслу его воровскому и измене castigatio [наказание]. По государеву указу, за тое его великую вину, латинскую ересь и хулу на венец царский, усекновению языка предать и на площади за ребро повесить».

*Вязать хером - т.е. связать "на крест" - Х.

История вторая: О том, как профессор казаков запорожских химии учил

-Сдаем работы! - голос Самуила Яковлевича разнесся по аудитории - время было достаточно!

Студенты зашумели вставая. Вскоре на столе перед профессором Моршанским выросла внушительная стопка контрольных работ.

- Я там в одном месте кажется не успела... - одна девушка попыталась в последний момент что-то исправить

- Ничего страшного. Если в одном месте не успели - я пойму - успокоил он ее

Постепенно аудитория опустела. Самуил Яковлевич взглянул на часы - 19:30. На сегодня пары закончились, но он всё же решил остаться и проверить работы сразу - очень уж не хотелось тратить на это другой день или не дай бог выходные.

Налив из термоса чаю, он потянулся за первой работой....

Часы медленно тикали у него на руке отмеряя вечный бег времени. Проверено было уже около половины работ. Уровень группы был в целом не плох, и профессор был доволен.

Здесь следует познакомить читателя с нашим героем немножко поближе. Самуил Яковлевич Моршанский являлся доктором наук и профессором Новосибирского государственного университета. В кругах химиков он был личностью весьма незаурядной. Последняя его статья, озаглавленная им "О некоторых свойствах кислотных соединений" даже вошла в перечень рекомендаций Министерства Просвещения для студентов высших учебных заведений по специальности химия.

Он потянулся за очередной работой. Нахмурился. Первый лист был не заполнен. Он вздохнул. перевернул страницу. Разворот был девственно чист. Потом прямо из листа в глаза ударила ослепительная вспышка. Профессор хотел отбросить злополучный листок, но он словно прилип к рукам. А потом он исчез. На его столе остался стоять недопитый чай. Злополучная контрольная работа тоже исчезла....

***

Первое что он услышал – крики чаек и шум деревьев. Потом ощутил аромат листвы и грибов. Засветка спадала с глаз и зрение начинало возвращаться. Вокруг него был летний лес. Самуил Яковлевич стоял, озираясь вокруг пытаясь понять, что же случилось. Первый вариант - «я умер» он отмел сразу. Как учёный, Самуил Яковлевич категорически отвергал идею каких-либо богов, загробной жизни и прочих религиозных суеверий. Вариант с галлюцинациями показался более рабочим, но тоже не выдержал напора профессиональной критики. Проверка теории о том, что он просто заснул, проверяя контрольные работы разбилась о «тест щипком». - Ладно…Поглядим где это я оказался…Может это какое-то невероятно редкое явление? Надо будет обязательно о нем Сергею Вениаминовичу рассказать. Он же давно грезит телепортацией. А я кажется только что подвергся этой неконтролируемой телепортации – подумал он.

Мысленно порассуждав немного, он припомнил что в случаях, если ты в лесу и не знаешь куда идти, надо выбрать направление и держаться его ориентируясь по Солнцу. Решив, что удобнее идти на Солнце, он повернулся и пошел. Страха он не испытывал. Профессиональное любопытство? О, безусловно! Удовольствие? О да! Самуил Яковлевич был заядлым грибником и обожал гулять по лесу. Единственное что его заставляло нервничать – отсутствие у него подходящей одежды и опасение подцепить клеща. Впрочем, он предпринял меры – застегнул пиджак на все пуговицы, а брюки заправил в носки, чтобы паразитам было сложнее до него добраться. Через некоторое время между деревьями показался просвет и до него вдруг отчетливо донеслось чье-то хоровое пение. Пели протяжно, заунывно. Но красиво. Он даже ускорил шаги, так ему стало интересно кто же здесь поёт. Через минут 10 он оказался на опушке. В нескольких метрах от него текла река, а в самом её центре проплывал парусный корабль, с которого и раздавалось пение. Настоящий парусный корабль, хоть и довольно маленький и совсем не похожий на те огромные ста-пушечные линкоры и быстрые корветы о которых Самуил Яковлевич в своё время читал или видел в фильмах.

Он проводил его глазами. - Интересно – сказал он в слух – куда это меня занесло? Что-то не помню я у нас таких мест… Да и вроде никто на кораблях таких не плавает. Это же историческое что-то… В Новостях точно должны были бы показать….Ладно, потом разберемся. Интересно, что это за река? Может Обь? Да нет…. Вроде не совсем наша, сибирская природа…..Да и узкая…Хотя если я на остров попал Умревинский, то тогда пожалуй что и похоже…..Хм….Что-то я тогда на том берегу музея не вижу. Значит он с другой стороны должен быть. Он с сомнением посмотрел на лес. - Нет, спасибо. Лучше я вдоль речки. А то плутать по лесу не хочется.

И выбрав направление против течения он пошел вдоль берега.

Несколько раз он проваливался в воду, продираясь через прибрежные заросли. Берег был неровный и совершенно не ухоженный.

Профессор пробился через очередные заросли и в раз оказался перед костром, возле которого сидело несколько мужиков, словно сошедших с картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». С чубами-оселедцами, в широченных шароварах, расстегнутых рубахах и стоптанных сапогах. Появление Самуила Яковлевича их здорово напугало: они повскакивали со своих мест, с руганью выхватив кривые сабли. К счастью, сразу рубить не стали.

— Господа, здравствуйте. Прошу простить за вторжение, не хотел вас пугать, — произнес Самуил Яковлевич самым дружелюбным академическим тоном, поправляя очки на носу. — Видите ли, я стал жертвой удивительного научного явления, полагаю — неконтролируемой телепортации. Не подскажете ли вы мне, где я оказался?

Казаки вытаращили на него глаза, опуская сабли, но не убирая их в ножны. Тот, что стоял ближе всех — здоровяк с замазанными дегтем усами, — сплюнул под ноги и угрожающе шагнул вперед, силясь переварить этот поток латинских звуков:

— Тю, от же ж чортова личина!.. — пророкотал казак, бесцеремонно разглядывая профессора. — Ти хто такий будеш, опудало? Звідки приблукав? Жертвою, кажеш?.. Якою такою жертвою, бодай тебе качка копнула?! Ляхи, чи що, набігом йдуть?! Москалі?! Чи татарва проклята випалила твій хутір?! Ти людською мовою базікати вмієш, чи так і будеш своїм німецьким шифром белькотати, аки відьмак недорізаний?!

Самуил Яковлевич вежливо откашлялся в кулак.

— Так, судя по говору и костюмам, меня как-то занесло на Украину... — подумал он и напрягся, лихорадочно припоминая из старых советских телепередач хоть какие-то украинские слова:

— Доброго дня, шановны! — начал он, стараясь растягивать гласные.

— Я тут... в смысле — туть, оказався телепортациею... Сам не знаю. Нет, как же... Не розумию, как. Скажите, будь ласка, где я?

Один из казаков, собиравшийся было убрать саблю, от такой лингвистической атаки аж поперхнулся табачным дымом и смачно плюнул в костер:

— Тьфу, чорт забирай! Що воно верзе, га?! — Он обернулся к товарищам, у которых от смеха уже затряслись чубы. Второй казак, сидевший на бревне, покатился со смеху, хлопая себя по голенищам сапог: — Та нехай йому грець! Перший раз вин хоч как-то по-людськи, по-московськи лопотав, а це як собака торішню кислятину злизав! Шановни, каже! Туть, каже! От чудасія лісова!

Здоровяк с дегтярными усами снова наставил на профессора острие сабли, но уже без прежней злобы — скорее с диким любопытством:

— Чуєш, приблудо, ти над козаками знущатися надумав, чи що?! Яка ще «портація», бодай твою дупу черви з’їли? Ти приїхав звідки, питаю?! Чий ти холоп, або чий єси козак? Глаголь чистою мовою, не крути хвостом, як сучка на ярмарку!

— Любезный, я бы попросил вас не тыкать в меня этой шашкой и, пожалуйста, прекратите мне «тыкать». Я всё же старше вас. Я из Новосибирска. Давайте, может, лучше по-русски говорить? Честно говоря, вы правы, я в украинском не силён совсем.

Казаки переглянулись. Здоровяк с дегтярными усами медленно опустил саблю, почесал чуб под шапкой и нахмурился, искренне пытаясь выговорить странное слово:

— Що за біда... Що то за Нава-сыбырськ такий? Це де взагалі? На Семиградщині, чи що? Чи у шведів десь за морем?

А вот второй казак, который только что сидел на бревне, уставился на Самуила Яковлевича с полнейшим, дремучим недоумением. Слова профессора про какой-то «русский язык» прозвучали для него как абсолютная, запредельная абракадабра:

— Почекай, старий... Що ти ото пробелькотів своим собачим голосом? По-руськи балакати?! — Казак аж привстал, разводя руками. — А ми, по-твоєму, якою мовою тут розмовляємо, га?! Ми і є козаки руські, православні, і мова наша — руська! А твоє квоктання ніяка людина хрещена не уразумеет! Що то за «русский язик» такий, бодай тебе пранці з’їли?! Такого й на світі немає! Немає такої мови, дурню, ні в Москве, ні в Литве, ні у пана коронного!

— Господа, мне кажется, вышло недопонимание, — Самуил Яковлевич глубоко вздохнул, стараясь говорить как можно отчетливее. — Я — профессор Новосибирского государственного университета. Зовут меня Самуил Яковлевич Моршанский.

Казаки на секунду притихли, переваривая новые заумные слова. Тот, что помоложе, подозрительно прищурился и крепче перехватил саблю:

— Прохвесор?.. Що за біда... Лях, чи що?! Це пани шляхтичі тебе сюди винюхувати прислали, єзуїтське поріддя?!

Здоровяк с дегтярными усами сердито толкнул его плечом и громко фыркнул, презрительно оглядев интеллигентную бородку и очки профессора:

— Та який в біса лях, дурню?! Жид натуральний, як є жид! Де ти, Юрку, бачив ляха шляхтича з іменем Самуїл, га?! Ще й Яковлевич! От дурна твоя голова!

Казак, сидевший на бревне, мгновенно вскочил, зловеще ухмыляясь и потирая волосатые кулаки:

— Шинкар?! Орендатор поганий?! Гроші козацькі під проценти ховаєш, ростовщик?! Звідки приблукав, виродок? Кажи, де золото ховаєш?!

— Любезный, — Самуил Яковлевич строго нахмурился, поправляя очки. — Не могли бы вы быть повежливее? Мне кажется, я не давал поводов себя оскорблять! Я приехал из России. Где же ваше хвалёное украинское гостеприимство? И о каком золоте вы, молодой человек, спрашиваете? У меня золота нет. Не знаю, как у вас тут на Украине, а в России профессора не столько получают, чтобы золото покупать.

Казаки переглянулись, окончательно перестав понимать хоть что-то. Тот, что сидел на бревне, покрутил пальцем у виска и негромко шепнул товарищам:

— Хлопці, а може він таки того... несповна розуму? Глузду з’їхав бідолаха. Каже, що приблукав з якоїсь... Русії чи Росіи... А де це взагалі? Хтось про таку землю чув, га? Може, за Перекопом десь?

Здоровяк с дегтярными усами со свистом вогнал саблю обратно в ножны, подошел ближе и уставился на профессора с дремучим любопытством:

— Чуєш, старий, ти не серчай. А ота твоя Русія-Росія — це де взагалі? Під чиїм королем вона стоїть, або під яким султаном? Де така земля є на світі?

— Вы шутите? — искренне возмутился Самуил Яковлевич, всплеснув руками. — Молодой человек, я, конечно, всё понимаю — европейский выбор вашей независимой державы и всё такое... Но уж простите, взрослому человеку не знать, где находится Россия?! Это просто позор для системы образования!

— Чули, хлопці?! У нас держава! — во всю глотку заржал тот казак, что сидел на бревне. Остальные мгновенно присоединились, улюлюкая и хлопая себя по коленям. Чубы их весело тряслись от хохота.

— Дурень ты старый, бодай тебя комар за нос укусил! — сквозь смех, стараясь говорить как можно четче и протяжнее, произнес усатый здоровяк, вплотную приблизив свою физиономию к Самуилу Яковлевичу. — Ты на Запорожской Сечи стоишь, у Днепра-батюшки! Держава здесь на всех одна — Жечпосполита Короны Польской и Княжества Литовского! А земля сия — вольная, запорожская! Уразумел чи ни, опудало?

— Какая еще Речь Посполитая?! — искренне, до глубины души удивился и даже возмутился профессор Моршанский, поправляя съехавшие от крика очки. — Вы когда успели?! В новостях же ни слова об этом не было! Ни по радио, ни в интернете! Что за самоуправство?!

Запорожцы из этой тирады не поняли и половины слов — всякие «новости», «радио» и «интернет» пролетели мимо их ушей бессмысленным набором звуков. Но по округлившимся глазам и испуганно-огорошенной интонации «чучела» они прекрасно уловили, что дед окончательно потерялся. Это вызвало новый, еще более оглушительный шквал шуток, гогота и куренного веселья.

Насмеявшись вдоволь, старший в группе — усатый здоровяк — вытер слезы кулаком и скомандовал хлопцам: — Ладно, годі вам іржати, аки жеребці на ярмарку. Треба цього приблуду до куренного атамана відвести. Він наче й безобідний, несповна розуму старий, але пес його знає, що в нього на думці. Тільки обшукайте його спершу, хлопці, як слід!

Несмотря на интеллигентные протесты и возмущенные возгласы Самуила Яковлевича о «нарушении прав человека», обыскали профессора быстро, бесцеремонно, но очень усердно. Обшарили все карманы пиджака, прощупали подкладку и даже заставили вытащить брюки из носков. Но к великому разочарованию казаков, ничего ценного у «шинкаря» не нашлось.

Один из казаков — Михась, нащупав в глубине кармана горсть мелочи, сперва было радостно и победоносно воскликнул: — О! Гляньте, хлопці! Золото-срібло знайшов у жидка!

Однако, вытащив трофей на свет и усердно рассмотрев его на ладони, Михась разочарованно сплюнул и со скорбным, траурным видом зашвырнул горсть монет далеко в прибрежные кусты: — Тю-ю-ю... Та нехай йому грець! Шо за сміття лісове? Монети якісь чудні, легкі, зроблені чортзна-з-чого! Залізяччя якесь нікчемне, пани шляхтичі за таке й кварту каламутного пива не наллють! Порожняк, хлопці, ведемо його так.

Вели его вежливо, даже не подталкивали. По дороге хлопцы охотно общались с пожилым профессором — казакам явно доставляло удовольствие слушать этого чудного, забавно лопочущего московитской мовой жидка. Его засыпали самыми разными вопросами о его неведомой родине, а когда Самуил Яковлевич на полном серьезе начинал отвечать, курень просто заходился в искреннем, добродушном хохоте.

Впрочем, пока шли — а идти по темнеющей Хортице пришлось далеко, мимо бесконечных землянок и бревенчатых хат, — Самуил Яковлевич успел основательно проголодаться. А еще — очень хорошо подумать. Рациональный академический ум лихорадочно анализировал факты: аутентичные казаки, реальное отсутствие электричества, Речь Посполитая... Профессор начал приходить к единственному логически возможному выводу. Произошла не просто пространственная телепортация. Его забросило глубоко назад во времени!

Не откладывая дело в долгий ящик, Моршанский решил сразу же проверить эту безумную гипотезу:

— Господа, простите... А какой нынче год, если не секрет? Ну, лето какое? - добавил он припомнив что раньше говорили не "год" на "лето".

Усатый здоровяк остановился, удивленно поглядел на профессора, поправил шапку и хмыкнул:

— Тю, ну ти й дивак, старий... Який там у жидів зараз рок — ми не знаємо, у них свій лік. А у нас, людей християнських, нині тисяча п’ятсот дев’яносто восьмий рік од Різдва Христового. Літо Господнє тисяча п’ятсот дев’яносто восьме, уразумел?

У Самуила Яковлевича внутри всё похолодело, а очки едва не съехали с переносицы. Пятьсот лет назад! Конец шестнадцатого века!

— Та нічого він не втямив! — отмахнулся Михась, ухмыляясь. — Бачиш, яка морда дурна та налякана? Москалі ж зовсім по-іншому роки рахують, у них свій лік, темний!

— Все він зрозумів! Так само москалі рахують, од Христа! — упрямо возразил Юрко, шагая рядом.

— Ти з ким сперечаєшся, шмаркач?! — взвился Михась, хватаясь за рукоять плети. — Я тобі кажу — не втямив він, бо не так у них!

— Да невже? А ти звідки знаєш, як москалі роки рахують, а?! — ехидно прищурился Юрко. — Ти ж казав хлопцям, що з-під Збаража від пана утік! Збрехав, холера б тебе узяла?! Звідки під Збаражем москалі?!

— Сам ти збрехав, собача кров! — багровея, рявкнул Михась и грозно замахнулся на товарища. — Мені той московит, що торік з почесним посольством царя Бориса до нас на Сеч приїжджав, сам усе розказував під чарку козацьку! Вони від створення світу лік ведуть, сім тисяч років у них там! Пойняв, дурню?!

— Сам ти дурень! І москалі твої дурні, — припечатал Юрко, победно ухмыляясь и ставя жирную точку в споре. — Зовсім без уму люди — від створення світу роки лічити! Христос є початок і кінець усьому, від Його Різдва святого ми й лік ведемо! Пойняв, Збаражський утікачу?

Михась только злобно зыркнул на него, но крыть было нечем — против Христа на Сечи никто спорить бы не решился

В этот вечер куренной атаман принимать его не стал. Товарищество вовсю гуляло, веселилось, и слушать бредни старого ненормального жидка, который только что мокрым вылез из Днепра, атаману под чарку горилки не хотелось, чтобы не портить себе добрый вечер.

К чести запорожцев, Самуила Яковлевича даже накормили. И не просто какой-нибудь кашей-кулешом, а настоящим мясом.

— На, поїж, старий, — добродушно протянул ему незнакомый молодой казак, ставя перед профессором щербатую глиняную миску. — Свинку поутру зарізали, свіжина! Тріскай давай.

На тарелке лежало пара приличных кусков жирного жареного мяса. Никаких приборов — ни вилки, ни ножа — Моршанскому, понятное дело, не предложили. Впрочем, оголодавшего профессора это ничуть не смутило. Расстроило разве что полное отсутствие соли и специй, но в целом свинина оказалась на удивление сочной и вкусной. Казак с нескрываемым, жадным любопытством сидел на корточках рядом и внимательно смотрел, как старик ест. Парень явно ожидал какого-то подвоха или религиозного отказа от поросятины, но его ожидания с треском провалились — Моршанский уплетал свиной бок за милую душу. Казак удивленно почесал затылок, хмыкнул, а затем выдал гостю кожаную флягу-баклагу:

— На от, запий, приблудо. Тут вино доброе, волошское. Спи у курені, нікуди не лізь.

Во фляге на поверку действительно оказалось терпкое, крепкое вино. Оставив Самуила Яковлевича одного, казак ушел к костру делиться с хлопцами шокирующей новостью: «Самуилка-то свинину жрёт, як свиня помои!» - донесся до профессора его восторженый голос и искреннее удивление казаков.

Впрочем, бежать профессору Моршанскому всё равно было абсолютно некуда. Вокруг шумела ночная, пьяная, ощетинившаяся саблями Хортица 1598 года.

Утром Самуил Яковлевич проснулся по старой привычке в семь утра. Вот уже больше сорока лет он каждый день просыпался в одно и то же время, за редким исключением случавшихся болезней.

Вокруг царила глухая тишина. Профессор выбрался из-под навеса, где вчера хлопцы выделили ему охапку чистой соломы для сна. На улице не было ни души. Хортица спала мертвецким сном после бурного вчерашнего веселья.

Где-то часа через два начали лениво выползать из хат первые казаки, держась за больные головы. Полдня Самуил Яковлевич был предоставлен сам себе, а после полудня его наконец окликнули: мол, куренной атаман про тебя вспомнил, велел кликать к себе на помост.

Возле куренного помоста уже собралась приличная, шумящая толпа — всем сечевикам страсть как хотелось поближе рассмотреть «жидка-Самуилку, что порося трескал». Сам куренной атаман — суровый казак в дорогом, хоть и засаленном жупане — уже стоял на брёвнах, небрежно поигрывая перначом.

Самуил Яковлевич одёрнул помятый пиджак, поспешно пригладил ладонью взъерошенные волосы, поправил очки и сделал шаг вперед.

Атаман смерил его ленивым взглядом из-под густых бровей, попыхивая люлькой, и протяжно пророкотал:

— А ну, вилазь семо, не бійся, старий. Балакати будемо. Хлопці мої гомонять, ніби ти з якоїсь неведомої держави да неведомого города до нас приблукав? Чи правда то, га? А ще верзуть, ніби ти в університеті якомусь великий прохвесор стоїш. То хто ж ти єси, признавайся чистою мовою? Єзуїтське поріддя? Чи, мабуть, панський писарь від коронного гетмана підісланий?

— Товарищи, — Самуил Яковлевич припомнил Гоголя и постарался придать голосу как можно больше веса, — я никакой не писарь и не гетман польский.

— Та вже бачимо, що ти не гетман, дурню! — оглушительно захохотала толпа под помостом, улюлюкая и толкая друг друга локтями. — Наш гетман Самійло Кішка — козак кудлатий, воїн славній, а не таке опудало в штанцях на шкарпетках!

— Я — химик, — твердо объявил профессор Моршанский.

Это признание вызвало глухое, мрачное непонимание в рядах низового товарищества. Казаки перестали ржать и подозрительно переглянулись. Куренной атаман перестал крутить в руках пернач, выпустил густую струю дыма из люльки и насупился:

— Почекай, старий. Що то за звір такий — химык? Хто це взагалі? Чистою мовою кажи!

— Ну... Я изучаю химические свойства веществ, — попробовал как можно доступнее пояснить Моршанский, поправляя очки. — Ну, знаете, как что с чем взаимодействует. Кислоты там, селитра, газы... Как из одного элемента получить другой.

Лицо куренного мгновенно потемнело. Он медленно поднялся со своего бревна, сужая глаза:

— Волхв, чи що?! Чорнокнижник?! Чаклун єретичний, бодай тебе перун розтрощив?! Зілля тайноядовите вариш, воду мутиш?!

— Колдунов не бывает! — сурово прервал его Самуил Яковлевич, праведно возмутившись такой дремучести. — Я — учёный! Атеист! Нет никаких колдунов и богов тоже нет, это всё предрассудки!

— Атеїст?.. А це що ще за звір такий?! — удивленно приподнял брови куренной атаман, сплюнув в сторону. — Що ти верзеш, старий? Те, що богів усяких поганських та басурманських на світі немає, ми й самі добре знаємо! Бог — один! Свята Трійця! Отець, Син і Святий Дух!

Куренной размашисто и истово перекрестился. Всё низовое товарищество под помостом в едином порыве повторило его жест, дружно забормотав «Амінь».

— Атеист — это... Учёный такой! Специальность у меня международная, — нашелся Самуил Яковлевич, у которого на лбу выступил холодный пот. Профессор наконец-то сообразил, что лекцию о марксистско-ленинском научном атеизме и происхождении видов здесь явно не оценят.

— Посол, чи що?! Грамоті навчений? Мовами володієш?! — мгновенно оживился куренной атаман, подавшись вперед и уперев руки в бока. Грамотные люди, знающие чужие языки, на Сечи ценились на вес золота — писарская служба всегда нуждалась в кадрах.

— Я не посол, — поспешно покачал голов Самуил Яковлевич, но с достоинством расправил плечи. — Но, конечно, я грамотный. Всё же доктор наук. Ну и английским языком достаточно сносно владею, могу изъясняться.

— В дупу твій англійський! — на корню отрезал куренной атаман, гневно махнув рукой, отчего толпа под помостом одобрительно загудела. — На кой біс нам те квоктання островне?! Турецьку мову знаєш, га?! По-басурманськи, по-османськи балакати вмієш?!

— Ну... Пару слов, может, из фильмов и припомню... — пробормотал Самуил Яковлевич, лихорадочно пытаясь вспомнить хоть что-то из «Сулеймана Великолепного».

— Тьфу! — смачно сплюнул куренной атаман, и толпа под помостом разочарованно загудела. — А гомоніл, ніби з чужинцями великі справи маєш! Збрехав, старий?

— Я правду сказал! — оскорбился в лучших чувствах профессор Моршанский. — Просто вам специалист в другой области нужен. Я ученый, завкафедрой!

— Ладно, з цим ми потім розберемося, — махнул перначом атаман, выпуская густой дым из люльки. — А повідай мені краще, що то за Нава-сыбырськ такий? Де воно взагалі є на світі?

— Это... Далеко в Сибири город, — Самуил Яковлевич очень надеялся, что про Сибирь казаки уже слышали. Он смутно помнил из школьного учебника, что где-то в этих веках туда Ермак со своими казаками в поход ходил, как раз осваивал те суровые земли.

Куренной атаман задумчиво почесал затылок под шапкой, покрутил ус и протяжно пророкотал: — Чи ба... Сибір, кажеш? Знаємо Сибір, чули про таку землю. То що ж, виходить, хан сибірський собі город новий відбудував? Нава-сыбырськ... Хм, цікаво. Не чули про таке у нас на Сечі.

— Какой хан?! — окончательно возмутился и вышел из себя Моршанский, яростно поправляя очки. — Там Россия!

— Що за Рос-си-я така?! — искренне стараясь понять и по складам выговаривая диковинное слово, переспросил куренной атаман. — Що то за земля? Під ким вона стоїть, дурню?!

— Россия, — повторил Самуил Яковлевич. — Самое большое государство, ну — держава по-вашему, в мире. Столица в Москве, и весь русский мир объединяет и защищает.

— Какой мир? Москва с кем-то мир заключила? — не понял атаман.

— Да нет, на свете самая большая держава. Всех русских объединила!

Куренной засмеялся. Искренне. Весело. Затрясся всем своим дородным телом, перехватив пернач.

— Слыхали, хлопцы?! Московиты русских объединили! От же ж комедія!

Толпа под помостом оглушительно захохотала, улюлюкая и толкая друг друга локтями.

— Дурень ты старый, бодай тебе пранці нос з’їли! — отсмеявшись, крикнул куренной. — Как московиты могут руських людей объединить, га?! Мы — руськие, православные козаки, тут, на Днепре вольном живем! А москали — они там, у себя в болотах под царем сидят. И ни к какому московскому царю мы на поклон не пойдём, у нас своя рыцарская воля есть!

Профессор растерялся — о таком в советских и российских учебниках истории точно не писали. В его голове никак не укладывалось, почему люди, называющие себя «руськими», так яростно открещиваются от Москвы.

Наконец, кажется, куренной атаман сделал какие-то свои, сугубо военные выводы. Он медленно вынул люльку изо рта, выпустил тонкую струйку дыма и зловеще прищурился. Из всей тирады заумного деда его приграничный ум вычленил самое главное.

— Или ты сюда москалями прислан, старый хрыч?! — уже без всякого смеха, грозно пророкотал куренной, шагнув к самому краю брёвен. — Народ православный на Сечи смущать да под царя агитировать?! А?! Говори подлинно!

Толпа под помостом мгновенно перестала улыбаться. Веселье как ветром сдуло. Казаки глухо и недобро зашептали, косясь на Самуила Яковлевича со зловещим, брезгливым недоумением. Кто-то многозначительно положил ладонь на эфес сабли.

Леденящее напряжение моментально передалось и профессору. Он почувствовал, как по спине поползли липкие мурашки, но предпринял титаническое, чисто академическое усилие, отчаянно замахав руками:

— Товарищи! Вас наоборот хотят от польского гнёта спасти! И спасут! Потом все свободные будут! Сейчас просто еще не время! Но очень скоро все свободные будут, — отчаянно парировал Самуил Яковлевич, пытаясь перекричать нарастающий гул толпы и активно жестикулируя. — Товарищи! Я знаю, что и вам сейчас нелегко. Вот помню, у Гоголя, Тарас Бульба говорил: что мол, это русская земля! А поляки вас притесняют! Но поверьте, это всё изменится, и будет у нас у всех столица в Москве, и Новосибирск будет! И Владивосток будет!

— Стой, стой, стой! Иж разогнался! — куренной окончательно насупился и грозно взмахнул перначом, притормаживая завкафедрой на полуслове. — Хлопцы, а ну-ка Бульбу Тараса сюда кличте! Негайно! Когда это он такое говорил? С какого куреня этот бунтар? Кто слыхал? Да и Гоголя того теж тягніть, раз они там вместе языками чесали да смуту мыслили!

— Так это... — выкрикнул кто-то из притихших Низовых, почесывая чуб. — Того року Гоголь під Волощиною того... у походе погиб! Басурманская пуля догнала!

— Немає у нас жодного Бульби! — крикнули из толпы. — Хіба що у третьому курені Степан Грива учора пуза набив, як той бульба, та він нічого про Москву не гомонів, он тільки спав та хропів, аки кнур у багнюці!

Куренной атаман сердито сплюнул, качая шапкой, и уставился на Самуила Яковлевича как на окончательно дошедшего до ручки сумасшедшего. Политическая настороженность атамана мгновенно сменилась глубоким презрением к заумному бреду:

— Тьфу на тебе, старий! — пророкотал он, качая перначом перед самым носом профессора. — Який такий Гоголь-моголь?! Який Бульба?! Що ти верзеш, бодай тебе пранці з’їли?! Вигадав казна-кого, лякаєш чесне товариство! Владивосток... Нава-сыбырськ... Та ти ополоумів зовсім, чи що, дурню нещасний?! Іди проспись!

Куренной атаман с досадой размахнулся и тяжелым, подбитым дегтем сапогом отвесил профессору увесистый, смачный пинок пониже спины.

Самуил Яковлевич не удержал равновесия, очки слетели с носа, и завкафедрой органической химии кубарем полетел с бревенчатого помоста прямо в пыль майдана под оглушительный, утробный, громоподобный хохот сотен козацких глоток. Казаки вокруг держались за животы, улюлюкали, и веселились, глядя на помятый пиджак и брюки, всё еще целомудренно заправленные в носки.

Судьба Самуила Яковлевича Моршанского, доктора наук из Новосибирска, в итоге сложилась относительно удачно. Куренной сделал логичный вывод, что поскольку Самуилка кушает свинину – он не жид. А раз не жид, значит православный, просто умом тронулся. Дурные, заумные речи про химические элементы, будущие союзы, несуществующего Бульбу и Владивосток так неистово веселили всё низовое товарищество, что кошевой атаман пожалел чудака и оставил при себе за куренного шута.

Горилку профессору наливали исправно, шмат сала давали регулярно, а за это он должен был каждый вечер поправлять на носу треснувшее стекло очков и серьезным академическим голосом рассказывать пьяным рыцарям, как устроена таблица Менделеева и почему они скоро присягнут Москве. Казаки слушали, крестились от греха подальше, крутили пальцем у виска и ржали на всю Хортицу.

История третья: О том как реконструктор барином стал, да на светский приём ездил

Они сидели в кафе на Новом Арбате.

- Ты пойми Миш - говорил молодой брюнет в модном пиджаке - это же натурально погружение! Говорю - тебе понравится. Вот представь: девушки в шикарных платьях, мужчины в строгих костюмах или мундирах эпохи наполеона. Никакой суеты, всё чинно.

- Ну, Коль. Может со стороны это и красиво, но костюм твой стоит больно много - ты сам говорил, что этот свой последний за 150 000 пошил. Да и времени занимает много.

- Ну ты можешь же не в военном прийти, а в гражданском. Я тебе вообще его одолжить могу. Может слегка тебе великоват будет - возражал Коля - а время, не так чтоб много. У нас всего несколько мероприятий в год.

- Тем более - всего несколько мероприятий в год - парировал Миша уцепившись за его слова - Слушай, я лучше в клуб сгоняю. Чего ты в своих этих реконструкциях нашел.

- Да это же круто. XIX век - расцвет, наверное, всей цивилизации! - увлеченно воскликнул Колька - никто не спешит, все вежливые, девушки все натуральные, а не как сейчас - силикон ходячий, все думают о высоком. Это же эпоха Пушкина, Лермонтова, Тютчева....

- Ага, отсутствие элементарных санитарных норм, вши, блохи, и чтоб из Москвы на Питера доехать надо недели две в деревянной повозке трястись, а про "всё включено" в Эмиратах никто и не слышал - фыркнул его собеседник.

- В общем ты подумай, Миш - Коля откинулся на спинку - у нас бал будет через 2 недели. Если надумаешь, я тебе свой гражданский костюм одолжу. Попросим Анисимова его под тебя подогнать, что бы по фигуре был - он тысяч 8 - 10 за это возьмёт. А если понравится - потом уже себе индиву пошьёшь. Ну или я тебе могу потом свой гражданский продать недорого - мне он всё равно не нужен, я теперь в драгунском мундире хожу.

- Подумаю - ответил Миша решив не спорить, но в его тоне явственно было слышно «Нет!»

***

Прошло две недели. В пятницу Колька пораньше ушел с работы отпросившись у начальницы - надо было привести костюм в идеальное состояние, чтобы на балу не ударить в грязь лицом. Драгунский мундир был великолепен. Колька долго хотел его пошить - уж больно он ему нравился, но всё жмотился. И вот теперь мундир весел перед ним на вешалке и завтра предстоял его первый выход в свет в новом образе.

Спать он лёг в предвкушении завтрашнего дня и снились ему изящные платья, юные скромные девушки, танцы, блеск бокалов…

***

Проснулся он засветло от того, что лежать было жутко неудобно. Его ортопедический жесткий матрас был каким-то продавленным и мягким, а под головой было столько подушек, что он буквально сидел в кровати.

— Что за ерунда, — подумал Колька, моргая и привыкая к полутьме, царящей вокруг. Комната была незнакомой: стены были оклеены светлыми обоями с какими-то голубыми узорами, перед окном висели тяжелые портьеры, а над кроватью был полог. Колька осторожно привстал. Кровать скрипнула. Звук был негромкий, но, как выяснилось, достаточный, потому что дверь осторожно распахнулась и в комнату заглянул какой-то незнакомый мужик, одетый весьма странно: на нем, был явно поношенный, но аккуратный жилет из тёмной ткани поверх серой рубашки. Вместо брюк были панталоны, чулки, а на ногах были одеты туфли. Образ словно сошел с какой-то из картин.

— Проснулись, барин? — заискивающе спросил мужик. Колька кивнул, пытаясь как-то сообразить. — Ну, слава богу! А вас вчерась с кутежу доставили — вы, батюшка, и двух слов связать не могли-с, — расплылся в улыбке мужик. — Прикажете завтрак подавать? Колька что-то промычал.

— Виноват-с, не изволил расслышать, Николай Петрович, — осторожно сказал мужик.

— Где я? — просипел Колька, и его собственный голос показался ему незнакомым.

— Господи, неужто память отшибло? — испугался мужик. — Дома вы, барин, в своей спальне-с.

— Аааа... — протянул Колька и икнул. Мужик с самым угодливым выражением лица стоял перед ним, чуть склонившись.

— Изволите одеваться, Николай Петрович? — попробовал он угадать смысл этого «аааа». Колька посмотрел на себя. Он был какой-то щуплый, а на нем была длинная белая сорочка, напоминавшая женскую ночнушку, но из плотной, хрустящей ткани.

— Да... пожалуй, — осторожно ответил Колька.

— Слушаю-с. Сию минуту будет исполнено-с! — мужик расплылся в улыбке.

— Это... а напомни мне... ты кто? — спросил Колька, стараясь, чтобы вопрос прозвучал естественно.

В глазах мужика промелькнул неподдельный испуг.

— Господи Боже! — Захар отступил на шаг. — Неужто не признали, Николай Петрович? Захар я, ваш Захар-с! — испуганно выдохнул он, едва не уронив подсвечник. — Ах да... конечно, — сориентировался Колька и постарался ободряюще улыбнуться, чтобы успокоить мужика.

Захар опасливо покосился на него, явно сомневаясь в здравии барского рассудка, но возражать не посмел. Бочком выскочив из спальни, он вскоре вернулся, таща перед собой вешалку с одеждой. В крое Коля сразу опознал вещи девятнадцатого века. Набор был странным: свободные красные брюки, белая рубашка, мягкие кожаные ботинки без шнурков, какой-то черный шелковый платок... и роскошный, совершенно пижонский халат. Он был сшит из плотного серого шелка в яркий цветочек, с широченными атласными отворотами ядовито-зеленого цвета. Выглядело это модно, дорого и жутко эксцентрично — как прикид какого-нибудь зажравшегося рэпера.

Колька глядел на этот гардероб, и мозг лихорадочно пытался сориентироваться: — Я сплю, — подумал Колька. — Вчера допоздна к балу готовился, вот и снится такая дичь.

Он осторожно, чтоб Захар не увидел, ущипнул себя. Больно! Захар почтительно стоял, держа одежду в руках, видимо, рассудив, что барин о чём-то задумался, и мешать ему не гоже.

— Я что, в девятнадцатый век угодил? — подумал Колька. — Круто, конечно, но как?» — он снова посмотрел на свои чужие руки.

—Ладно. Надо одеваться. Посмотрим, что тут и как... Он протянул руку, чтобы взять одежду. Захар расценил это как сигнал и ринулся одевать его. — Я сам! — начал было Колька. Ещё не хватало, чтоб его кто-то одевал — не маленький же.

Но в глазах Захара промелькнул искренний, суеверный ужас.

— Виноват, Николай Петрович, помилуйте! Если что не так с платьем сотворил — скажите, не казните! Простите глупого своего Захарку, недоглядел-с! — взмолился он, едва не падая на колени.

— Да хватит тебе! Всё хорошо,

— Колька осёкся, понимая, что его тон звучит слишком мягко.

— Сам хочу одеться, блажь у меня такая сегодня. А ты ступай, завтрак подавай. Да шторы раздвинь сначала, а то темно тут. — он выпалил это, искренне надеясь, что фраза звучит естественно для здешних мест. Захар спорить больше не осмелился. Боязливо косясь на барина, он ринулся к окну и с шумом раздвинул тяжелые портьеры. Спальню моментально залил яркий утренний свет. За окном вовсю светило солнце, и, судя по густым зеленым деревьям, стояла чудесная летняя погода. Захар отвесил глубокий поклон и торопливо выскочил за дверь, оставив Кольку наедине с горой вещей.

Когда Захар скрылся, Колька подошёл к трюмо. Из зеркала на него смотрело незнакомое лицо юноши лет восемнадцати-девятнадцати, с жидкими усами и вьющимися волосами. Колька стянул ночную сорочку — кубики пресса, которыми он так гордился и над которыми так усердно работал в тренажёрке, тоже бесследно испарились. Новое тело было подтянутым, но совершенно не мускулистым. Вообще-то, людей с такой фигурой любящий качаться Колька презрительно называл «задохликами». И вот нате вам. Теперь сам стал задохликом. Он начал одеваться. Занятия реконструкцией помогли без проблем разобраться в здешнем гардеробе: он быстро натянул штаны и сорочку, а затем без особого труда завязал этот странный, не то галстук, не то бант на груди. Сверху накинул эксцентричный шёлковый халат в цветочек.

— Хех! А ничего так, — подумал Колька, разглядывая себя в зеркало и легонько подкручивая пальцем новые усы. — Интересно, я граф? А может, князь?

Он выглянул из спальни. В доме было тихо.

— Ну и где тут стол накрывают? — подумал Колька.

Спросить было не у кого, но он припомнил, что в исторических романах частенько встречалось: «Скажи, чтоб к обеду спускался». Значит, вероятнее всего, надо идти на первый этаж. Лестница нашлась весьма быстро — барский дом оказался не слишком большим. Уже спускаясь, он уловил аппетитные запахи съестного и, решив довериться обонянию, пошёл по следу аки гончая. Правда вскоре вместо чинной столовой он по ошибке забрел прямиком на господскую кухню, где до смерти перепугал какую-то дородную тётку непонятного возраст, в испачканном фартуке, а также девчонку и мальчишку. Последние двое были весьма чумазыми, в сильно поношенной одежде с кучей дырок и заплаток. Вся эта кухонная челядь при виде барина в роскошном шёлковом халате в цветочек оцепенела, бросив ухваты и ножи.

Дети испуганно жались по углам, за спину поварихи, пытаясь буквально слиться со стеной. Тётка стояла, низко склонившись и уставившись в земляной пол. Немая сцена продолжалась с минуту — Колька с любопытством разглядывал допотопную кухню, огромную печь и закопченную утварь. Наконец тётка не выдержала давящей тишины и, мелко перекрестившись, тихонько пролепетала:

— Доброго здравия, батюшка Николай Петрович...

— Доброе утро, — на автомате поздоровался Колька.

После этих слов ему показалось, будто тётка сейчас прямо тут помрёт от перепугу — её лицо пошло бледными пятнами, а руки на фартуке затряслись.

К счастью, на помощь пришел Захар, который, видимо, не дождавшись барина в столовой и не найдя в спальне, отправился на поиски. При виде Николая Петровича, стоящего посреди закопченной кухни, лакей на секунду оцепенел, но тут же сориентировался.

— Батюшка, Николай Петрович! А в столовой-то уж всё накрыто, вас дожидается. Не изволите пожаловать-с? — угодливо согнулся он.

— Ну это... работайте, — бросил Колька перепуганной челяди и повернулся к Захару:

— Пошли трапезничать.

Последнее слово он вставил сознательно, решив, что в этой эпохе оно будет звучать максимально аутентично. В глазах Захара на долю секунды мелькнуло глубокое недоумение — дворяне в его памяти «трапезничать» не ходили, так выражался разве что местный отец-настоятель. Однако лакей лишь молча отвесил низкий поклон. Уходя вслед за хозяином, Захар грозно, с обещанием неминуемой кары зыркнул на кухарку, а та лишь растерянно и виновато развела руками, беззвучно шевеля губами.

В столовой, куда они пришли, накрыто было на одну персону. Колька осмотрел блюда: жирный домашний творог со сметаной и изюмом, пышные свежие булочки. Прямо перед ним на фарфоровой тарелке исходила паром глазунья, обжаренная с сочными кусочками розовой ветчины и щедро посыпанная зеленью. В центре стола высился медный кофейник, от которого шёл густой бодрящий аромат, и хрустальный графин с домашним квасом.

Еда оказалась удивительно вкусной. Чувствовалось, что всё, что есть на столе — наисвежайшее. Хотя, на Колькин взгляд, яичница была жирновата из-за обилия масла, что, как он знал из медицинских блогов, было весьма вредно для сосудов. Так что от глазуньи он отказался, едва попробовав. Захар, стоящий рядом, при виде отодвигаемой фарфоровой тарелки тут же заволновался:

— Не по вкусу пришлась яишня, батюшка Николай Петрович? — испуганно зачастил он, вытягивая руки по швам. — Неужто пересолили-с? Или ветчина с душком попалась, бог мой?

— Всё в порядке. Просто немного жирновато, — ответил Коля, даже не подумав, как странно это звучит для здешних ушей.

Захар на секунду моргнул, явно не понимая, в каком таком «порядке» находится яичница, но уцепился за последнее слово:— Жирновато-с?.. Ах, Наська, ах сукина дочь, не пожалела масла! — лакей грозно насупился и заискивающе заглянул Кольке в глаза. — Прикажете, Николай Петрович, её на конюшню свесть? Велите конюху вожжами девку поучить за нерадение-с?

— Чего? — переспросил Колька, глупо моргая и искренне не поняв смысла вопроса.

Захар истолковал это барское «чего» по-своему — как требование немедленно расписать детали наказания. Лакей угодливо подался вперед, преданно заглядывая хозяину в рот:

— Так ведомо что, батюшка, — зашептал он, словно делясь хорошей задумкой. — Проучить Наську-то. Конюх наш, Микитка, парень исправный, руку имеет тяжёлую. Как вытянет девку раз-другой вожжами поперёк спины на конюшне — так враз дурь-то из башки вылетит! Сразу станет уяснять, сколько коровьего масла барину в сковороду класть, чтоб не жирно было. Вы только знак подайте, Николай Петрович, я мигом сбегаю, кликну кого надо-с.

До Кольки наконец-то дошёл леденящий смысл этих слов. Домашний лакей на полном серьёзе предлагал прямо сейчас, допивая утренний кофе, отправить тётку с кухни на жестокую и кровавую порку просто потому, что современному Кольке холестерин в глазунье показался вредным для здоровья.

— Не нужно этого! — испуганно оборвал он лакея. — Я это... Прощаю её на первый раз. Никому её пальцем трогать не сметь, ясно? — последнее он произнес с видимым нажимом, стараясь придать голосу побольше барской строгости.

Лакей тут же расплылся в благостной улыбке и подобострастно закивал:

— Ах, батюшка Николай Петрович, благодетель вы наш! Истинно христианское милосердие в вас говорит-с, дай вам Бог здоровья! Уж так вы добры к челяди, так милостивы, ангел вы наш... Наська-то за вас теперь весь век Богу молиться будет!

После завтрака малость освоившийся Коля — а вернее будет сказать, Николай Петрович, поднялся из-за стола и заявил Захару, старательно подражая тому, что читал в романах да видел в исторических фильмах:

— Захарка! Гулять изволю. А ты меня сопровождать будешь. Хочу я… эээ… гостя одного важного позвать. Как приедет — ты ему при мне будешь хозяйство наше показывать. А чтоб не опростоволосился, мне сперва покажешь умение своё. Перед гостями чтоб в грязь лицом не ударил!

— Ах, батюшка! — ахнул Захар, и лицо его моментально сделалось серым, как пепел. Он так и застыл с серебряным подносом в дрожащих руках, преданно и с ужасом глядя на хозяина.

— Николай Петрович! Неужто продать нас изволите?! За долги-с, матушка-заступница, неужто чужому барину с молотка пойдём?! Пропали мы, пропали, сиротинушки… — в его голосе звучал неподдельный, древний крестьянский страх.

— Глупости говоришь. Похвастать хочу, — поправил его Колька, чертыхаясь про себя от того, как любая его невинная фраза здесь вызывает у людей панику.

Не мог же он, в самом деле, открыто признаться крепостному холопу, что понятия не имеет, где и что находится во внезапно обрушившемся на него имении. Захар Колькиной отговорке про «похвастать» явно не поверил. Слишком уж хорошо он знал капризы своего барина. Горестно вздыхая и тихонько бормоча под нос молитвы, лакей сообщил, что сейчас подаст уличное платье, и покорно удалился. Когда он вернулся, таща плотный суконный сюртук, Колька решил пойти на хитрость, чтобы окончательно развеять страхи слуги. Облачаясь с помощью Захара в душное сукно, он заговорщически подмигнул:

— Ты не дрейфь, Захар. Свататься я задумал, понял? Вот, даст бог, будущий тесть в гости приедет, человек почтенный, строгий. Перед ним-то мы и будем показывать, что у нас да как в хозяйстве устроилось, чтобы он за дочку свою единственную не переживал и со спокойной душой её в наш дом отдал.

— Радость-то какая, матушка пресвятая заступница! — Захар всплеснул руками и преданно, со слезами на глазах уставился на Кольку.

— Господи! Николай Петрович! Вот покойный батюшка ваш, Петр Ильич, на небесах-то сейчас как радуется, на вас глядючи! Всё об одном мечтал — чтоб усадьба в надёжные руки перешла, чтоб хозяин молодой в разум вошёл да гнездо свил! Дай Бог здоровья вам и невесте, Николай Петрович-с!

«Ффффууууух...» — мысленно выдохнул Колька, аккуратно застегивая последнюю пуговицу на тугом воротнике суконного сюртука.

***

Гуляли до самого обеда. Имение оказалось совсем небольшим, из чего Колька сделал окончательный вывод, что никакой он не князь и не граф. Всё-таки у тех владения были куда масштабнее, если верить романам и фильмам. Но зато здесь было вполне уютно и аккуратно. Правда, слушать про бесконечные деревенские проблемы Кольке быстро стало скучно. А Захар ещё как назло уходил в самые мелкие подробности: то увлечённо докладывал, как в прошлом году у свиноматки было всего десять поросят, а в этом Бог дал целых пятнадцать; то про какую-то скотную девку Фёклу рассказывал — мол, девка она совсем дурная, ленивая, и надо бы, чтобы Николай Петрович поскорее дал барское добро её замуж выдать за косого Антипку, а то никакой управы на бабу нет. Всё это больше напоминало Кольке кухонные сплетни, а вовсе не те возвышенные, светские беседы, которые он ожидал увидеть в девятнадцатом веке.

***

После обильного обеда Колька, решив окончательно исправить утренний конфуз с маслом, благосклонно сообщил Захару:

— Паштет сегодня особенно удался, да и прочее не отстаёт! — он искренне надеялся, что этой скупой барской похвалы хватит, чтобы у лакея даже мысли не возникло больше кого-то на конюшню отправлять. Захар довольно заулыбался, убирая тарелки, и Настина спина в этот день была спасена.

Когда напольные часы в углу гулко пробили два часа пополудни, к крыльцу усадьбы с грохотом подкатила пара открытых легких экипажей-колясок, из которых шумно выскочили молодые люди. Один из них был затянут в щегольскую форму корнета, а второй - в строгом гражданском фраке. Форму корнета Коля узнал сразу — она была точь-в-точь как у одного из самых зажиточных участников их реконструкторского клуба.

— Nicolas, sors! Arrête de traîner dans le domaine! Il est temps de partir! — весело закричал тот, что был в гражданском, размахивая цилиндром в сторону барских окон.

— Et n'essaie pas de refuser! Nous insistons! — оглушительно расхохотался корнет, взбегая по ступеням крыльца и звеня шпорами.

—Твою мать…— тихо, обречённо выругался про себя Колька. Французский язык он по звучанию, конечно, узнал, но из всего великого наречия Дюма и Гюго он, как назло, кроме «бонжур» и воробьяниновского «женема па сис жур», не знал абсолютно ничего.

— Где твой барин, Захарка? — раскатисто разнеслось с первого этажа.

— В кабинете изволит, ваши благородия, — почтительно отозвался голос Захара.

— Niki, nous arrivons! Et si tu n'es pas encore habillé, nous t'emmènerons au bal tel que tu es! — раздался дружный весёлый смех и уверенный стук сапог по деревянной лестнице. Колька лихорадочно соображал, как заставить этих франтов говорить по-русски. К счастью, не то он где-то читал о подобных казусах, не то сам Господь вложил ему эту спасительную мысль в голову. Колька быстро вскочил из-за стола, намертво заложил руки за спину и встал у окна кабинета, приняв самый глубокий, философский вид.

Буквально через секунду двери распахнулись.

— Michel, tu me dois un rouble! Je t'avais dit qu'il n'était pas encore prêt! — с порога захохотал корнет, звеня шпорами.

— Nicolas, dépêche-toi! On doit être là dans une heure et demie, — добавил второй, поправляя щегольской цилиндр. Колька тяжело, картинно вздохнул и, стараясь придать своему бархатному баритону траурный, надрывный оттенок, глухо произнёс:

— Грустно мне, господа...

Молодые дворяне мгновенно притихли и насторожились:

— Quelque chose ne va pas, mon ami? — с искренним беспокойством спросил тот, что был в гражданском фраке.

Николай медленно повернулся от окна, скорбно глядя на приятелей, по интонации угадав смысл вопроса:

— Вот французов мы побили, а почему же не они на русском, а мы на французском говорим? А? Ох, печально мне от того, что француз язык наш захватил.

Корнет озадаченно переглянулся со вторым гостем и шумно откашлялся, переводя дух.

— Ники, голубчик, не заболел ли ты часом? — осторожно спросил он, подходя ближе и позвякивая шпорами.

— Ещё вчера ты иначе как по-французски говорить со всеми нами категорически отказывался и грозился Захарку языку Вольтера выучить, дабы тот тебя лучше понимал-с! А сегодня что за метаморфоза?

— А ночью мне озарение пришло, — Николай скорбно опустил голову и сцепил руки перед собой как можно крепче, чтобы не выдать лихорадочного волнения. — Родной это язык. Наш, русский. А я как Иуда себя вёл, предков предавал. Век мне теперь каяться перед Господом!

— Знаю я, что это за озарение, — понимающе усмехнулся Мишель, поправляя перчатку.

— Зовут это милое озарение Анна Филипповна, которая вчерась нам всем за ужином битый час доказывала, что в России истинно благородным людям по-русски говорить надобно, а не парижские моды перенимать.

— Ах, вот оно что! — корнет моментально расслабился и оглушительно хлопнул себя ладонью по колену. — Ну, тогда всё ясно, Ники! Что ж, ради такой нимфы и от такого озарения я бы, право слово, хоть на китайский язык перешёл!

Друзья весело и дружно расхохотались, полностью удовлетворённые этой романтической разгадкой Никиного сплина.

— Захарка, неси мундир барский! Живее! — весело распорядился корнет. Через пять минут перед Колей появился роскошный, парадный колет корнета кирасирского полка. В своём времени Колька о таком даже не мечтал - пошить его тысяч двести бы стоило, не меньше! Спустя ещё пятнадцать минут, намертво затянутый в плотное сукно, Николай Петрович уже сидел в открытом экипаже рядом с Мишелем под стук копыт и дорожную тряску.

— Из-за тебя я Виктору целковый рубль проспорил, — шутя выговаривал Мишель, поправляя обшлаг френча. — Не мог, чертяка, к самому приезду нашему одеться!

— Так я за часами не уследил, — развёл руками Колька, всё ещё привыкая к тесному военному воротнику, который не давал нормально повернуть голову.

***

Вечер был в самом разгаре. Коля даже поймал себя на мысли, что вполне освоился в этой обстановке. Французской речи вокруг было не так уж много — в основном уездные помещики просто вворачивали иностранные словечки для украшения речи, а не переходили на язык Вольтера целиком. Первые два танца Коля пропустил — его намертво отвлёк какой-то почтенный пожилой дворянин. Старик битый час увлечённо рассказывал, как он вместе с покойным Петром Ильичом Измаил штурмовал, и какой батюшка Николая Петровича был прекрасный, честный человек. Но вот, наконец, ветеран иссяк и милостиво позволил Кольке отойти. Как раз менялась музыка, оркестр заиграл новые такты, и кавалеры вновь принялись приглашать дам. Коля огляделся и заметил стоящую в дальнем углу залы прелестную девушку в окружении пары весьма возрастных строгих дам. По какой-то странной причине ни один местный кавалер к этой барышне даже не подходил. От этого, как сразу решил неизбалованный уездными тайнами Колька, вид у неё был откровенно грустный и покинутый.

Выпив залпом для храбрости бокал игристого шампанского с подноса проносившегося мимо лакея, Коля уверенно шагнул в сторону этой женской компании.

— Сударыня, позвольте пригласить вас на танец, — звучно произнёс он, делая немного аляпистый, излишне размашистый поклон. Девушка чуть вздрогнула. Было отчётливо видно, как она вся мгновенно напряглась, а её бледные щёки залил пунцовый румянец.

— Боюсь, что вынуждена вам отказать, сударь. На сегодня все танцы мои заняты, — тихо, но ледяным тоном ответила она, поспешно отводя глаза. Старые матроны рядом с ней грозно насупились, и на Кольку пахнуло волной искреннего, глубокого возмущения.

«Кокетничает», — уверенно решил про себя Колька.

— Мадемуазель! — произнёс он с напыщенным, пафосным драматизмом, коего в избытке навидался в исторических сериалах. — Прошу, не отпирайтесь! Вы словно чистокровный бриллиант сияете на этом вечере... — и, прежде чем кто-то успел его остановить, он ловко, по-хозяйски перехватил её тонкие пальцы и прилюдно поцеловал её руку. Истинно по-киношному — с изящным приклонением колена и заглядыванием в глаза. В эту секунду Колька был на тысячу процентов уверен, что он выглядит неотразимым, благородным героем и настоящим джентельменом девятнадцатого столетия.

Музыка ещё играла, но разговоры вокруг мгновенно стихли. Атмосфера праздничного приёма в одну секунду сделалась липкой и звенящей. Затем кто-то из распорядителей дал торопливую отмашку, и музыканты на хорах сбивчиво, разнобоем остановили игру. В наступившей гробовой тишине по зале пронёсся шокированный шёпот матрон, а затем раздался мерный, леденящий стук офицерских каблуков по паркетному полу. От хозяина дома, пожилого тучного мужчины, судорожно хватавшегося за сердце, в сторону застывшего Кольки направился статный, подтянутый офицер с ледяными глазами. На его плечах тускло отливали золотом тяжелые эполеты поручика Лейб-гвардии Преображенского полка.

— Сударь, — произнёс гвардеец тихим, но на удивление отчётливым, режущим слух голосом. — Ваша дерзость переходит всякие границы. Вы нанесли публичное оскорбление мне и моей невесте. Мои секунданты найдут вас завтра на рассвете. Затем он повернулся на каблуках к побелевшему как полотно хозяину усадьбы, коротко и сухо поклонился ему:

— Милостивый государь. Прошу простить, но после произошедшего кощунства я вынужден вернуть вам ваше честное слово. Помолвка более существовать не может. Офицер резко развернулся и, не оборачиваясь, чеканя шаг, вышел вон из притихшей залы.

Коля плохо помнил, как Виктор и Мишель буквально под руки увели его из затихшего дома.

— Боже, Ники! Что на тебя нашло?! — в полном отчаянии восклицали они всю дорогу, пока экипаж бешено мчал Кольку обратно в его усадьбу. — С самим Константином Павловичем насмерть рассориться! А с поручиком Шиманским?! Ты хоть понимаешь, кто он такой?! Гвардеец, бретёр! Он же тебя насквозь прострелит и не поморщится!

— Мы постараемся всё устроить, Ники, слышишь? — уверенно сказал Мишель, когда коляска наконец затормозила у барского крыльца. — Завтра приедут его секунданты, мы с Виктором выступим с твоей стороны.

— Согласен, — торопливо закивал Виктор. — Ещё не поздно всё исправить и свести к мировой. Скажем Шиманскому, что вино в голову ударило, умопомрачение случилось, не осознавал в хмелю, что творишь. А сам поцелуй...

— Равновесие потерял! Споткнулся о паркет и случайно руки коснулся, губами задел гусарским манером, — лихорадочно подсказал Мишель. — Главное, Ники, завтра перед ними стой смирно и со всем соглашайся. Мы выторгуем извинения, Шиманский поворчит, но дело замять удастся.

На рассвете следующего дня в усадьбу прибыли секунданты поручика Шиманского. Колька весь разговор молчал, бледнея с каждым словом. За него, как и полагалось по правилам чести, говорили Виктор и Мишель. Дуэль в итоге была назначена через день. Тем же вечером Мишель и Виктор тайно отправились к поручику, отчаянно пытаясь уладить дело миром. К их удивлению, Шиманский принял уездных дворян со всем возможным светским радушием, велел лакеям накрыть стол и самолично разливал гостям дорогое вино.Но на все путаные попытки молодых людей свести конфликт к извинениям и замять историю, преображенец лишь печально вздыхал и качал головой:

— Господа, поверьте, мне и самому до крайности противна вся эта прискорбная история. Не будь здесь задет священный вопрос о чести дамы, я бы в ту же секунду предал случившееся забвению и с радостью обнялся с Николаем Петровичем как с добрым соседом. Но увы! Её честное имя мне дороже даже моей собственной жизни и офицерского мундира. А потому прошу вас, господа, отведайте лафиту и давайте более не будем о грустном. Это решено.

Весь день, предшествовавший дуэли, Колька отчаянно нервничал. В голове его лихорадочно крутилась трагическая история Пушкина и Лермонтова, которых он прекрасно помнил по школьным урокам литературы. Но бежать? В этот момент в Кольке внезапно проснулось упрямство. Не мог он просто взять и сбежать, тем более что друзья остались в его доме. Пусть он их и не знал совсем, но в этой реальности они были его друзьями. Бежать при них? Колька не знал, какие будут за это последствия, но подозрительно догадывался, что весьма неприятные. А ещё он припомнил, что хоть дуэли в России и шокировали всех своими суровыми правилами - барьеры ставились так близко, что промахнуться никакой возможности не было, но компенсировали это благородством, и многие из них кончались выстрелами в воздух. Иными словами — были символическими.

— Я не буду в него стрелять, — решительно сказал он за ужином. — Не хочу. Выстрелю в воздух.

Друзья понимающе переглянулись.

— Мы как раз обсуждали это с Мишелем. Откроемся тебе, Ники: мы ведь тайно ездили к Шиманскому, пытались всё замять. Поручик сам до крайности не рад всей этой прискорбной истории. Поверь, он человек чести, а не душегуб какой-нибудь. Мы пошептались и надеемся, что раз ты выкажешь благородство, то и он тоже отстрелит в воздух. И на том всё наше несчастное дело чести будет благополучно кончено к обоюдному согласию.

***

Стрелялись утром следующего дня. Барьеры были поставлены всего в десять шагов — на такой дистанции промахнуться было физически невозможно.

Колю вдруг охватило странное, звенящее спокойствие. Он помнил уличные драки в своём детстве. Помнил, как смотрят в глаза, когда собираются ударить исподтишка. Помнил, как свирепо смотрят друг на друга бойцы ММА на взвешивании перед боем.

Поручик Шиманский смотрел совершенно не так. В его ледяных глазах не было ни капли ненависти, злости или кабацкого азарта. Его лицо оставалось абсолютно, пугающе спокойным. Он просто выполнял свою работу по защите чести полка.

— Раз!

— Два!

— Три!

— Сходитесь!

Колька увидел, как поручик плавно начал двигаться в его сторону. Пистолет преображенца смотрел строго вверх. Колька послушно последовал его примеру, собираясь сделать положенные шаги и разрядить свой тяжелый Лепаж в хмурое уездное небо. А потом Шиманский, не меняясь в лице, одним коротким, заученным движением опустил ствол на уровень груди противника и нажал на спуск. Раздался оглушительный выстрел, и для Николая Петровича, а вместе с ним и Кольки, мгновенно наступила вечная, глухая темнота...

ЭПИЛОГ

Приговором гвардейского военного суда поручик Шиманский был приговорён к месяцу содержания на гауптвахте с последующей отправкой на Кавказ, в действующую армию, с сохранением воинского чина.

Судьбу его несчастной невесты, которую так нелепо и цинично опозорил Колька, решил старый князь Прозоровский. Узнав о случившемся и во всех подробностях разобравшись в этой дикой истории, влиятельный князь лично выступил главным арбитром в сословном споре. Его веское заступничество и авторитет перед лицом уездного дворянства полностью восстановили попранную репутацию девицы, вернули помолвку и окончательно примирили обе семьи.

Когда через год Шиманский, заслуживший в боях с горцами орден и вернувшийся с Кавказа армейским капитаном, счастливо женился, в его доме более никогда не вспоминали того ужасного приёма. Зато в их новой гостиной, на самом почётном месте, в дорогой позолоченной раме всегда висел величественный портрет князя Прозоровского.

История четвертая. О том, как археолог Клим пробовал Рязань спасти.

Уважаемые читатели!

Прежде чем вы перейдёте к чтению четвёртой истории, считаю необходимым дать некоторые важные пояснения.

В тексте используется не привычная литературная версия древнерусского языка, а именно фонетическая запись живого рязанского говора XIII века — так, как эту речь слышит и воспринимает наш современник.

Согласно современным научным лингвистическим представлениям, восточно-русские княжества в своей речи тяготели к «цыканью-цоканью» (заменяя, к примеру, «Ч» на «Ц»), а также к «сыканью» — когда шипящие звуки «Ш» и «Ж» то и дело сменялись на свистящие «С», «З» или «ЗЬ».

Архаика этой речи намеренно выкручена до подлинного, «неудобного» уровня. Я надеюсь, что, продираясь сквозь эти звуки вместе с героем, вы сможете полностью погрузиться в глухую и пугающую атмосферу декабря 1237 года.

Приятного чтения.

Солнце медленно садилось за горизонт. После долгого рабочего дня компания археологов устроилась прямо посреди шурфов и пила чай из термосов.

— Что, Клим, предлагаю завтра южнее взять — сказал один из археологов, обращаясь к руководителю группы. — В документах есть упоминание, что где-то там малая кузница была.

— Можно, Саш. Хотя до обеда надо здесь закончить. Скопление керамики тут подозрительное. Её здесь, конечно, везде много, но именно тут словно гончарное производство было. Часть черепков — будто заготовки, — Клим подул на чай и сделал глоток.

— Если действительно подтвердится — это открытие! — довольно сказал третий археолог.

Они продолжали обсуждать планы на завтра. Старая Рязань, павшая в XIII веке под ударами Батыя, хранила в своей земле ещё много неразгаданных тайн.

Спать легли поздно, разойдясь по своим палаткам.

Наутро Клим проснулся от холода. Окоченевшими пальцами он натянул на голову спальный мешок и застегнул его, но это не помогло. Мороз был крепкий, и летнее снаряжение от него почти не спасало.

Клим наконец понял: надо вставать. Он выбрался наружу, планируя пойти умыться, и только тут обнаружил, что находится вовсе не в палатке, а в каком-то бревенчатом сарае. И что спальник, из которого он только что вылез, лежит прямиком на сене.

— Мать твою… — пробормотал Клим, озираясь. — Что за чёрт?

Он выдохнул, и изо рта вырвалось густое облачко пара. Температура в сарае явно была в лучшем случае в районе нуля, а то и ниже. И это в августе!

Потирая голые руки, он осторожно выглянул из сарая и обомлел: его взору открылся натуральный зимний деревянный город. Бревенчатые срубы, искрящийся на солнце снег, гомон людей и лай собак — всё это создавало какую-то невероятную новую реальность.

Клим сглотнул. Опытный взгляд историка мигом определил архитектуру: двенадцатый — середина пятнадцатого века. Но какого беса всё это здесь взялось?

Он вернулся к спальному мешку и заглянул внутрь. К его огромному облегчению, там нашлись тактические кроссовки. Вчера, уставший, Клим сперва поленился их скидывать, но потом всё же стянул, уже будучи внутри спальника.

Несмотря на мороз, Клим всё же вышел наружу. Профессиональное любопытство пересилило все опасения.

Выбравшись из небольшого закутка, где стоял приютивший его сарай, Клим оказался на довольно оживлённой улице. Чуть вдалеке возвышалось, кажется, единственное каменное здание — церковь. Все прочие строения были исключительно деревянными.

Его появление осталось почти незамеченным. Прохожие косились на странного чужака, но не окликали. По покрою одежды и обуви прохожих Клим сделал вывод, что первоначальная оценка близка к истине, но скорректировал её до двенадцатого — четырнадцатого веков, отметя пятнадцатый.

«Интересно, как я тут оказался? — думал он, оглядываясь по сторонам. — И что это за город? Коломна? Владимир? Нет, точно не он — Золотых ворот не видно. Рязань?»

Последнее предположение, с учётом места, где он вчера лёг спать, показалось самым правдоподобным. Удивительно, но страха Клим не испытывал. Ещё ребёнком он представлял себе, как было бы здорово своими глазами увидеть величайшие события прошлого. Прогуляться по древним улицам, послушать русские средневековые говоры, услышать истинное звучание египетского… Так что сейчас он испытывал лишь острое любопытство и даже позабыл о холоде, от которого лёгкое термобельё, в котором он лёг спать августовским вечером, совсем не защищало.

Внезапно раздался зычный окрик:

— А ну, стой! Стой, глаголю!

Клим завертел головой. В его сторону, по-медвежьи переваливаясь, размашисто шагал крепкий мужик в стёганом тегиляе, с пристёгнутым к поясу боевым топором. Дружинник.

— Ты цый еси? — грозно спросил он, остановившись в двух шагах и окинув Клима подозрительным взглядом. — Поцему убо в единой срацице ходисе? Разбоенъ бысть, ли?

Клим чуть не задохнулся от восторга. Это «цыканье» — все научные труды, которые он штудировал, в один голос твердили, что именно так звучал этот восточно-русский говор! Но одно дело читать об этом сухие монографии, и совсем другое — вот так, посреди заснеженной улицы, услышать вживую.

Видимо, выражение его лица слишком явно выдало бурю эмоций. Дружинник нахмурился ещё сильнее, поудобнее перехватывая заиндевевший палец на поясе: — Уразумеесь ли мя? Слысись, али ниемией еси?

Клим часто закивал, возвращаясь к реальности:

— Да, да, слышу. Извините… То есть — да, уразумел. Меня в лесу ограбили. Тати. Всё сняли.

Дружинник подозрительно прищурился, разглядывая обтягивающее чёрное термобельё и диковинные тактические кроссовки чужака. Современная, чистая и быстрая речь Клима резала воину слух:

— Странно убо весиесь. Цудно лаесь, а вьсие по-насиему. Откуду присиел еси?

Мысли в голове Клима закрутились с бешеной скоростью. Изменять язык он не умел, да и глупо пытаться. Проще назваться жителем далёкой окраины — пускай дружинник думает, что за тридевять земель именно так и разговаривают.

— Из Новгорода Великого я. С купеческим обозом шёл, на продажу. Налетели тати, всех перебили, а меня вот — до исподнего обобрали и бросили. Едва до города добежал – ответил он.

Дружинник враз стал серьёзным, его лицо посуровело:

— Гряди за мною. Десятнику вьсие повиедаесь, той убо реситъ, камо тя прицинити. Да и зациниел еси совсимъ. Руци бо твои — биелы узие.

Клим двинулся за воином. В этом странном говоре он понимал далеко не всё, но в целом, благодаря огромному опыту чтения древних текстов в уютных архивных фондах, улавливать суть удавалось. Хотя, конечно, разбирать сухие манускрипты в тишине кабинета и слышать живую речь вот так, стоя посреди средневековой Рязани, — это были две абсолютно разные вещи. Теперь он уже ни капли не сомневался, что попал именно в Рязань. В той же Коломне, как прекрасно помнил историк, говор заметно отличался, а здесь цоканье лилось изо всех щелей.

Здание, куда дружинник привёл Клима, мало чем отличалось от остальных. По-видимому, это была обыкновенная сторожка при воротах. Пока шли, у Клима появилось время детальнее продумать легенду. Конечно, шита она была белыми нитками, но всё же лучше, чем ничего.

Внутри бревенчатой избы топилась печь, а у стола сидели трое воинов. — Нидалеце от торга его стиетих, Осипе, — обратился дружинник к старшему. — Глаголеть, яко от Новагорода Вятшего съ гостьми идясе, а татье их побиса подли насъ.

Десятник Осип слушал внимательно. Клим тоже ловил каждое слово, чтобы не упустить детали. — Како тя рекуть? — спросил десятник.

— Клим, Александров сын, — ответил археолог, стараясь говорить размеренно.

— Повиедай, цто ся уцинило, — велел Осип.

Клим начал было говорить, но почти сразу десятник предостерегающе поднял руку: — Постой, постой! Ись како борзо поцинаесь. Лаесь убо со вторыхъ на третьи, едва уразумиею. Поудержися помалу, да тисие глаголи.

Тогда Клим выдал ему легенду, которую успел состряпать по дороге. Мол, нанялся он в Новгороде к купцам в охрану. Что именно везли в санях — не знает, нанимали его, когда товар уже увязали. Шли по замёрзшим рекам, но неподалёку от Рязани на караван налетели тати. Его, Клима, в первой же свалке оглушили. А когда пришёл в себя — вокруг ни живой души, обоз угнан, а сам он лежит на снегу в одном исподнем.

Воины слушали не перебивая, напряжённо вслушиваясь в диковинную современную речь. Когда Клим замолчал, десятник подозрительно прищурился, медленно встал из-за стола и обошёл чужака кругом: — А язвы на тибие нигде не зриети. Ни от сеци сабелнии, ни от стриелы. Како убо засибли тя, Климко? — Так меня вот сюда, под дых, кованым сапогом приложили, — не растерялся Клим кое как разобрав больше по поведению, чем по словам, чего от него хотят и ткнул пальцем в район солнечного сплетения. — Дух вон, я и упал без памяти. В сугроб лицом.

Удар в грудь объяснял отсутствие крови на голове. Подозрение в глазах Осипа чуть поубавилось, но не исчезло полностью. Он опустил взгляд ниже:

— А цто се за царыци на тибие цуднии? Да и срацица ткани дивнии, не поганская бо быти мнится.

— А это… — Клим на секунду запнулся, но тут же выкрутился: — Так купцы иноземные за море привезли. Сказывали, из самой Шпании.

— Изъ Сьпании? — удивился десятник. Остальные воины тоже явно заинтересовались.

— Откуду убо ти куны на таковое богатьство? Сего бо и у князя насего ниесть, а ты еси гридень простый.

Клим мысленно выругался, пытаясь придумать оправдание своей одежде. Тянуть было нельзя. Простая истина гласила: чем дольше думаешь - тем меньше верят.И Клим выдал:

— От вятичей мы защитили иноземных торговцев. Напали на них, да мой десяток недалеко проходил. Вовремя подоспели. За жизнь свою меня и наградил иноземный купец.

— Ишь ты, милостникъ! — Осипъ сплюнулъ подли лавки. — Отъ вятицей, рецесь, зацитилъ? Ниудобно бо глаголесь, Климко. Купець-отъ за животъ свой таково ние даруеть — то бо колымога циелая кунъ! Цто убо гость то бысть? Жидовинъ, ли? Али нимецъ какой заморскый? – нахмурился десятник, глядя Климу прямо в глаза.

— Что? — искренне не понял вопроса Клим, ибо такой поток живой рязанской речи разобрать и впрямь было трудно.

Десятник Осип, видя замешательство чужака, повторил медленнее, чеканя каждое слово: — Цто убо гость то бысть, вьпросаю?

Клим лихорадочно соображал: «Так, «гость» — это купец, иногородний или заграничный. Надо отвечать".

— Не наш. Дивно говорил, но с ним толмач был — он по-новгородски говорил хорошо, — быстро ответил Клим и попытался перевести разговор в другую плоскость, пока его окончательно не завалили вопросами о «Шпании». — Как нас тати окружили, говорили: «Зачем вам в Рязань, татары идут — всё пограбят». Добром отдать товары требовали. Мол, в Рязани всё едино пропадёт.

При упоминании татар в сторожке мгновенно повисла тяжелая, липкая тишина. Дружинники переглянулись.

— Како? — Осипъ подался впередъ, и очи его недобро блеснули в полумраке избы. — Татарове, рецесь? О Рязани тако глаголаса? Повиедай вьсие, Климко! Цие имъ то вьдиети, и колика сила ихъ бысть?

Клим попал в небольшое затруднение. Если начать говорить Осипу о Батые, о корпусах, о Сабутае-баатуре, о Кулькане и прочих на количество назвать - могут и за шпиона счесть, ибо больно много он знает для простого гридня.

Но с другой - можно же сделать вид что тати ждут монголов, чтоб на пепелище поживиться, и вот они-то, пытаясь без драки товары забрать, и поделились немного слухами. Клим откашлялся и начал: — Сколько их — не знаю. Да только тати те, когда нас увещевали, чтобы мы добром им сдались, говорили, что огромная сила с самим их королем во главе идёт. И явно ждут они татар, чтобы потом, как падальщики, мертвечиной поживиться.

Осип и остальные стражники замерли. Лицо десятника в свете лучины стало похоже на вырезанную из дуба маску. Он медленно осенил себя двоеперстием.

— Царь бо ихъ… — просипел один из воинов, тот, что помоложе. — Самимъ царемъ поцинають…

Осипъ резко обернулся к нему, осадив взглядом, и снова вперился в Клима: — Коли вьиестие таково отъ татей приял еси, Климко, то поцито ране ние реклъ? — голос десятника стал тихим, как хруст наста под сапогом. — Король ихъ, рецесь, Батый-пёсъ? О сие бо и у насъ на торгу вциерась баяли, да мнили — лзя вьсие то, приказные страхи. А ныние ты,новагородець… тузе пиесню поешь. Цто убо тати еще глаголаса? Идие ныние сила татарская зриети? Далеце ли отъ Оки-риеки?

Клим задумался. Весь поток ответной речи он не понял, но последний вопрос был очевиден.

— О том не ведают. Но сказали, что идут уже. Да разве это не брехня? Хотели они без боя нас грабить, — попытался он сыграть недоверие.

— Ни едини бо они о томъ бають, — мрачно ответил Осип. — Князь нась гонця в Черниговъ послалъ. Вскоре убо вьспятитися долзинъ. Подмоги проситъ у брата своего.

Десятник замолчал, обдумывая услышанное, и распорядился: — Се убо: Клима накормите, да диело какое прицыните. Дадите ему свиту, ни гозе бо ему вь срацице ходити, аки татю какому. Показие съ нами побудиеть. Язъ же сотнику повиедаю. Ниегли онъ восхощеть послушати да вьспросити его.

Осип встал и, набросив тяжёлую свиту, вышел в морозные сумерки.

Пока десятника не было, Климу выдали поношенную, но в целом добротную одежду: подбитую побитой молью овчиной свиту и грубые суконные порты. Сапоги-царыци Осип забирать не стал, так что тактическая обувь осталась при нём. Также Климу плеснули в глиняную миску какого-то горячего варева. На вкус оно было так себе — пресная, разваренная просяная каша, отдававшая дымом и старым салом.

Впрочем, Клим уплетала её за обе щёки. Во-первых, он дико проголодался на морозе, а во-вторых — это же реальная, подлинная еда тринадцатого века! Сказать коллегам на кафедре — ни одна сука не поверит.

Один из ратников, молодой, с редкой рыжеватой бородкой, присел на край лавки и подкинул полено в печь: — Карась мя рекуть, — представился он, с любопытством разглядывая чужака. — Повиедай, Климко, цто ныние в Новигороде? Мирно ли зивиете, али ратью куды ходили?

Клим проглотил комковатую кашу и ответил на чистом русском: — Стоит Новгород, как и всегда. Летом вот послы ливонские к князю нашему приезжали.

Карась нахмурился, силясь разобрать быстрые, непривычно гладкие слова, и удивлённо цокнул: — Ливоньстии, рецесь? — парень почесал затылок. — Сие за зиелезием-то пришли, ли? Цто убо латины о татарахъ лають? Ведомо ли имъ, како сия пагуба на Русь грядеть, али за моремъ своимъ нициего ние зрять?

— Да кто же мне скажет? Они с князем в палатах говорили, — ответил Клим — Я только и видел, как они по улицам шли. Не нравятся мне они. Смотрят на нас, а глаза — как у собак злые, — и для пущей наглядности он слегка стукнул кулаком по дубовому столу.

Карась, переварив сказанное путём долгого вычленения смысла из потока не вполне понятных ему гладких слов, согласно кивнул:

— Латыни убо… Ниехристи они суть, пьсьи глави у нихъ вциерась за мориемъ быса, а ныние суда лиезуть.

Тут в разговор вмешался второй ратник, сидевший до этого в углу у печи — поопытнее и постарше Карася. Он окинул широкие плечи Клима оценивающим солдатским взглядом:

— А цто, Климко, сиеди съ нами. Музь ты крепокъ, аще орузие дерзати умеесь — намъ ныние всякъ вои прилуцителенъ, и великый, и малый. Осенесь бо поганцы далнии рубези наси поглумиса, пожгоса села, да товда ихъ рать князева отиегна в лесы. И ныние бог за нась поборетъ.

Клим промолчал, медленно пережёвывая пресную просяную кашу. Больше всего на свете ему сейчас не хотелось говорить этим мужикам правду. Он как историк прекрасно её знал, и эта наивная попытка ратников ввести чужака в заблуждение или просто подбодрить самих себя на нём не сработала. В начале декабря — то есть, судя по всему, совсем недавно, раз Батый уже идёт на Рязань, — на реке Воронеж в тяжелейшем бою были наголову разбиты объединённые рязанские, пронские и муромские полки. Пали там и несколько князей, включая Юрия Давыдовича и Олега Юрьевича Муромских. Профессиональная армия княжества была практически уничтожена, и защищать столицу теперь было попросту некому. Город остался один на один с лавиной кочевников, прикрытый лишь кучкой выживших ратников да наскоро собранным ремесленным ополчением.

От этих мыслей его оторвал Карась, подавшись ближе к Климу:

— На торгу убо бають, яко грядутъ узие поганцы. Да и князь нась гонцевъ безъ престанислется сьлеть. Се бо триеми дьньми перезие осмьдесятъ воевъ съ заставы присиелъ…

— А ну, цыць, Караська! — осёк его тот что постарше. — Полно тибие языкомъ циесати!

— Да язъ цто, Нездане? Простие во калякаю, — развёл руками Карась.

Осипъ вернулся через пару часов, и скинув верхнюю одежду сел поближе к печи:

— Сотникъ вьсие ведаеть. Глаголати съ тобою ние восхощеть. Повиесть твоя убо истенна бысть: сотникъ реклъ, яко стрази наши зриели нидалеце отъ града растоциено добро купецьское и следы, въ боръ уводящии. Но по следамъ тиемъ ние идоша, понезе рать стразниковъ мала бысть. О тибие убо уцинено се: изъ града тибие изыти ни лзя, донелизе поганцовъ отъ стенъ ние отъбиемъ. Понезе разбоенъ бысть — мозиесь съ нами пребывати, подъ моею рукою. Не восхощеть око твое — вотъ Богъ, вотъ порогъ. Воленъ еси самъ мислити, како зивотъ свой кормити.

Говорил десятник медленно, но понять всё до единого слова было сложно. Но основную мысль Клим уловил чётко: ему предлагается вступить в отряд Осипа. А ещё археолог мысленно перекрестился, осознав, какое дикое, фантастическое совпадение только что спасло его шкуру и подтвердило липовую легенду.

— Мне бы день отдохнуть. В себя прийти после пережитого. А после я с тобой останусь — один я до Новгорода зимой всё равно не дойду. А здесь и вам помощь, и мне занятие, — кивнул Клим.

Осипъ улыбнулся и довольным голосом сказал:

— Добрие убо. Караська тибие вьсие показиеть. Будиесь съ нимъ подли, одинъ зие нигдезе ние ходи. И се тибие реку: виести о татарахъ съ людьми на торгу ние плоди. То бо ние ихъ мисль, но диело князево. Вьспросять тя — глаголи, яко нициего ние виедаесь.

Клим молча кивнул — понял, мол, не дурак.

Конечно, опытный историк моментально считал изнанку этой заботы: Караська ему приставлен не столько как напарник и проводник, сколько как самый настоящий конвой. Молодой ратник будет неотступно следить за каждым его шагом — смотреть, чтобы диковинный «новгородец» не попробовал сбежать из города, не начал мутить воду среди обывателей или как-то иначе не навредил близкой обороне.

Следующие несколько дней прошли в относительном спокойствии. Карась хвостиком везде ходил за Климом, ни на минуту не оставляя его одного.

Было и одно важное испытание, пройти которое Климу помогли его профессиональные знания. На следующий же день ополченцам нужно было идти к обедне в собор. Молитвословов Клим наизусть не знал, но внешние атрибуты веры и обрядовый код понимал отлично.

С большим интересом археолог разглядывал суровое домонгольское устройство храма, вглядывался в лики на фресках и слушал строгое, глубокое унисонное мужское пение. Но служба затягивалась. Прошёл час, второй, третий… Постоянно приходилось отвешивать то поясные, то тяжёлые земные поклоны, без умолку осеняя себя крестным знамением. А священник на амвоне всё не думал заканчивать. Что самое поразительное — никого из местных прихожан столь длительное стояние на ногах вообще не напрягало. Люди вокруг молились истово, привычно и монолитно. Клим оказался единственным в соборе, кто вымотался и устал так, словно отпахал тяжелейшую смену в раскопе.

***

Тем утром они с Карасем стояли на деревянной стене и глядели вдаль. Мороз стоял крепкий, но подле них на широких стойках курилась жаровня с углями, хоть как-то помогавшая не замёрзнуть окончательно.

— А что, какой день сегодня? — спросил Клим, кутаясь в грубую суконную свиту.

Карась поёжился, пряча нос в заиндевевший воротник:

— Шестьнадесять убо денъ диекабря, — ответил он, стуча сапогом о сапог. — Давнии сие таковыхъ стужъ ние бывало. Сьли за помню: биехъ язъ товда еще отроциемъ малымъ, тако сниегъ вциерась вьсь сиелъ, зима бо нициего ние зациниела. А ныние лютуеть сурово.

Вдруг Клим заметил движение вдалеке. У самой опушки леса, там, где заснеженное поле встречалось с серой стеной бора.

— Смотри! — он резко указал рукой вперед.

Из лесной чащи медленно, один за другим, выступали всадники. Они ехали плотными, молчаливыми группами на лохматых, низкорослых степных лошадях. Их было много. Очень много. Из-за деревьев выползала сплошная, нескончаемая чёрная змея, которая начала полукругом резать девственно чистый рязанский снег.

Карась судорожно вздохнул, и лицо его вмиг побелело.

— Пресвятая Богородице, спаси и уцисти ны! — он истово перекрестился двоеперстием на каменный собор в детинце. — Здие убо буди! Ни камо зие ние двизися!

И парень бегом бросился по настилу к ближайшей башне, где караульные отдыхали и грелись у очага.

Клим во все глаза смотрел, как монголы не спеша, с профессиональной немецкой четкостью берут город в полукольцо. Из леса всё выходили и выходили новые сотни. Вскоре деревянные стены огласил надрывный, пугающий набат вечевого колокола, и на валы начали лавиной высыпать заспанные, полуодетые воины и ополченцы, на ходу затягивая пояса и проверяя тетивы луков.

Рядом с Климом у жаровни встали ратники из их сторожки.

— Юрий Ингварице — воевода зьнатный, боляринъ сильный! — твёрдо сказал Первуша, один из гридней десятка Осипа, сжимая в кулаке древко тяжёлой совни. — Отиегнемъ поганцевъ! Отиебиемся, бог за нась!

— Тако-то оно тако, Первусо… — угрюмо ответил ему из-под заиндевевшего шелома пожилой ратник, не отрывая взгляда от горизонта. — Да толико зьри, колико сила ихъ бысть. Сьли нисьцислимо…

После полудня к наглухо запертым городским воротам подскакали три всадника — парламентёры. Два монгольских тяжёлых нукера в наборных стальных хуягах, чьи пластины хищно поблёскивали на морозном солнце, и с ними один, судя по покрою кафтана и овчиной шапке, явно русский. Наш, перемётчик.

Осадив коней у самого рва, они остановились. Русский толмач задрал голову к забралам башен и зычно закричал, складывая ладони рупором:

— Братие! Царь Батый — милостивъ и правиведенъ есть! По коцевому закону, всякъ градъ, иже добром ся покорить — пощазиенъ убо будиеть. Всякъ зие, иже ратью противитися восхощеть — разрыемъ до основанья, а вои побиемъ до единого! Ниесть убо цисла рати царя Батыя. Сложите орузие, и обещеваеть вамъ царь животъ и милость!

Тишина на стенах длилась недолго — ровно столько, сколько нужно было, чтобы люди переварили услышанное еретическое непотребство. Вскоре к самому краю забрала над воротами размашисто подошёл богато одетый, статный муж в позолоченном черниговском шеломе и багряном корзне. Клим вытаращил глаза, стараясь не пропустить ни слова, ни малейшего жеста.

Князь окинул взглядом стоявшую под стенами тройку и заговорил — медленно, весомо, так, что его звенящий голос разнёсся далеко над заснеженным полем:

— Къ тибие глаголю, резанский князь Юрий Ингварице есмь язъ! Рцы Батыю-псу: Резанская земля — ние его отцина быти мнится. Здие убо онъ ние царь, и поуциенья даяти ние мозиеть. Коли насъ вьсиехъ ние будиеть, товда убо вьсие его будиеть. А донелизе убо мы зиви есмы, ние быти нозие его в Резани!

Когда князь закончил, один из гвардейцев-нукеров медленно повернул глухой шлем к толмачу и, не разжимая губ, бросил короткую фразу на жёстком, лающем степном наречии. Перебезчик явно занервничал, судорожно сглотнул, но ослушаться господина побоялся. Он вновь сложил руки рупором и закричал, сорвав голос на хрип:

— Братие, правовиернии христиане! Узиели погибелью съгинути хощете? Князь вашъ вы на смертную цасу обрекаеть, а царь Батый животъ обиещаеть! Въ его зие царьствии всякъ своимъ обыцаемъ зивиеть. Виеры христианьстии татарове ни вь цто зие ние попирають, церкви ние русать! Отиеверзите врата, и пощазиеть вы царь!

Ему ответила звенящая, морозная тишина. По суровым лицам стоявших рядом ратников Клим ясно видел: ни у кого из этих мужиков даже близко не было мысли толкнуть засовы.

Князь Юрий Ингваревич выждал долгую, тяжёлую долю минуты, давая ополчению напитаться этой непреклонной тишиной и показать врагу всю монолитность детинца. Наконец он шагнул к самому краю бревенчатого забрала и выдохнул вниз, прямо в лицо перемётчику:

— Поцито лаесь, аки пёсъ селудивый? Продался еси Батыю-псу за шелягъ поганскый, а ныние убо люди правовиерныя сьмущати умыслилъ? Аще убо еще слово единое богомьерзкое изърыгнесь — ние имамы тя за посла имети, но стрелою оцистимъ!

Весь оставшийся день монголы обустраивали осадный лагерь, превращая опушку леса в огромный, дымящий сотнями костров палаточный город.

В самой Рязани в это время безостановочно шли службы. Весь народ, что не был приставлен к оборонному делу на валах, молился в соборах и церквях, вымаливая у Господа чудо. Уже на закате, когда багряное солнце коснулось верхушек елей, произошла первая стычка. Несколько сотен монгольских конников лавиной пронеслись вдоль стен, на скаку осыпая забрала тучами стрел. Это был ещё не штурм — скорее проба сил и психологический нажим, попытка запугать ополчение и проверить, как быстро лучники ответят с башен.

Ночью со стороны татарского стана доносился непрерывный, зловещий стук сотен топоров, ржание коней и чужие, гортанные окрики. Город не спал, чутко вслушиваясь в темноту ледяного бора.

А наутро защитники, поднявшись на стены, обомлели. Против крепостных укреплений выросли диковинные, уродливые сооружения, которые кочевники успели собрать за одну ночь, — китайские камнемётные пороки.

С самого утра камнемёты начали непрерывный обстрел. Стены ходили ходуном от ударов тяжёлых камней, брёвен и глиняных горшков с горючей смесью. Грохот орудий перемежался яростными штурмами.

Клим воочию видел, как впереди Батыева войска, неся на плечах тяжёлые осадные лестницы и связки соломы для засыпки рва, бежали несчастные русские люди — крестьяне и ремесленники, угнанные татарами из пожжённых пограничных волостей. Хашар. Страшный живой щит кочевников. Защитники на валах, захлёбываясь от крика и мата, были вынуждены пускать в них стрелы и лить кипящую смолу, поскольку иного выхода просто не существовало: за спинами пленных, прячась за щитами, монолитной стеной набегали монгольские латники.

Раз за разом рязанцы отчаянно отражали эти накаты. Но стоило штурмующим захлебнуться кровью и откатиться назад к опушке бора, как пороки вновь возобновляли свою каторжную работу, засыпая город камнями.

Клим стоял в рядах ополчения. Тот цивилизованный, внутренний тормоз, что свойственен каждому человеку двадцать первого века, рухнул в первую же минуту, подчиняясь древнему, пещерному человеческому инстинкту — выжить вместе со своей стаей. Археолог бешено рубил топором, намертво забыв про жалость и даже не вглядываясь в лица тех, кого бил. Всё вокруг превратилось в чудовищную, кровавую и монотонную рутину.

К полудню то тут, то там в посаде начали вспыхивать первые пожары — татары пустили в ход зажигательные кувшины с нефтью. Мужчин для борьбы с огнём не хватало, ведь всех, кто мог держать оружие, князь Юрий до последнего человека вывел на валы. Пожары тушили женщины и подростки. Они судорожно засыпали полыхающие срубы снегом, таскали вёдра с водой из ледяных колодцев, увязая в сугробах. А в соборах по всему городу без устали, надрывно гремели колокола, своим звенящим набатом поддерживая угасающие силы защитников.

Когда выдалось немного времени на отдых — а десятники всё же пытались давать ратникам краткую передышку, когда это позволяла обстановка, — Клим обошёл валы детинца. Картина везде была одинаковой: за кольцом деревянных стен, докуда хватал глаз, стояли татары. В голове человека двадцать первого века, досконально знавшего хронологию, билось абсолютное, леденящее понимание — ни этот город, ни этих людей спасти нельзя. С самого момента его появления здесь стоило бы ему лишь заикнуться о том, что Рязань падёт и будет стёрта с лица земли, как его тут же казнили бы без суда и следствия — как смутьяна, сеющего панику, или вражеского лазутчика. Все его уникальные знания будущего, весь багаж прочитанных монографий и диссертаций были здесь абсолютно бесполезны. И сейчас, стоя на валу и укрывшись за пробитым камнями бруствером, Клим отчётливо осознавал: бежать некуда. Вокруг простирались морозные, глухие мещёрские леса и скованные льдом реки. А в открытом заснеженном поле монгольская конница настигнет и перебьёт любого беглеца в мгновение ока.

Глубоким вечером, когда татары наконец прекратили дневные приступы и каторжный обстрел валов, муромский воевода Михаил, собрав пять десятков отчаянных, готовых на всё ратников, предпринял дерзкую попытку вылазки, дабы пожечь вражьи пороки. Защитники на стенах до боли в глазах вглядывались в глухой вечерний сумрак Мещёрского бора, судорожно сжимая оружие и стараясь разглядеть, что же там происходит, за чертой рва. Вскоре до них донёсся глухой, приглушённый настом шум яростной сечи и гортанные крики монгольской стражи. А затем в темноте одна за другой расцвели три яркие, спасительные вспышки. Ополченцы на валах глухо выдохнули: наши подожгли ненасытные, проклятые камнемёты кочевников! Но радость была недолгой. Очень быстро шум далёкой битвы стал затихать, поглощаемый ледяным лесом. Чуть позже из кромешной тьмы к закрытым воротам приползли уцелевшие — их было не больше десятка, израненных, оставляющих на снегу чёрные полосы крови. Остальные сорок ратников, включая самого воеводу Михаила, навсегда остались лежать в сугробах подле тяжёлых монгольских осадных машин.

***

Уже пять дней шла непрерывная осада города. В полыхающем посаде некому стало тушить пожары — едкий, чёрный дым застилал небо, въедаясь в глаза и лёгкие. Во многих местах бревенчатые стены были пробиты пороками в щепки, и в эти зияющие проломы, прямо на окровавленный наст, монолитной стеной вставали израненные люди, живым щитом удерживая рвущуюся внутрь лавину. Уже погиб князь Юрий Ингваревич, сражённый стрелой в грудь в одной из таких яростных рукопашных схваток на валу. Клим сидел, тяжело привалившись спиной к обгорелым брёвнам бруствера и крепче сжимая липкое от чужой крови топорище. Рядом с ним, тяжело дыша, сидели Осип и Неждан — всё, что уцелело от их десятка. Молодого Караську Клим потерял из виду ещё вчера во время приступа у надвратной башни. Удивительно, но сам археолог умудрился пережить эти страшные дни, не получив до сих пор ни единой царапины. Неждан сплюнул под ноги кровавую слюну и тихо, надрывно выдохнул в морозные сумерки:

— Ние придутъ убо владимирци… Ние поспеютъ, братие. Сказываху вциерась, яко вьспламениса рать ихъ отъ Клязьмы-риеки, да ние дозидиеться Резань подмоги тои.

Он тяжело, со свистом вздохнул и уткнулся лбом в колени. Десятник Осип хмуро обернулся к нему, утирая заиндевевшим рукавом разбитое лицо:

— Ние плоди тугу, Нездане. Зиви есмы убо. А донелизе мы зиви есмы — есть надеза на милость Божию.

Клим предпочёл промолчать, отрешённо глядя на догорающий собор в детинце. Врать этим обречённым мужикам не хотелось. Говорить страшную правду будущего — тоже.

***

На седьмой день осады, двадцать первого декабря, монголы окончательно прорвали оборону и хлынули на заснеженные улицы. Бой в одно мгновение превратился в яростный, неуправляемый хаос. Следуя безжалостным законам Великой Степи, тумены Батыя не щадили никого. Некоторым ратникам и остаткам княжеской дружины удалось с боем отойти под защиту валов детинца, но большинство защитников оказались намертво отрезаны в пылающем посаде. Единая воеводская воля прекратила существование. Строи и десятки распались. Теперь каждый выживал и сражался сам за себя. Клим отчаянно пытался пробиться сквозь пепелища к воротам детинца, но его скромного опыта, пусть и подкреплённого диким страхом за собственную шкуру и этими несколькими днями на стенах, было ничтожно мало для встречной уличной сечи. До сих пор археологу фантастически везло: в царившей вокруг неразберихе, среди дыма и рушащихся горящих срубов, ему удавалось уклоняться от затяжных схваток с монгольскими нукерами. Клим бил со спины, уходил дворами, петлял. Но всякая удача рано или поздно заканчивается.

Клим оказался намертво зажат с двух сторон в узком, заваленном обгоревшими брёвнами переулке. Монголы что-то гортанно и яростно кричали на своём наречии, но ни единого слова из этого жёсткого степного лая Клим не знал, кроме разве что общих исторических терминов, которые сейчас ничем не могли ему помочь. Понимая, что это конец, археолог рванулся вперёд в отчаянной попытке прорваться. Ударил со всего размаху, вложив в замах весь свой страх и ярость. Однако нукер ловко уклонился от лезвия, качнувшись всем корпусом в сторону, и встречным движением полоснул саблей по его правой руке. Конечность пронзила вспышка дикой боли. Тяжёлый топор тут же выпал из онемевших пальцев Клима, глухо звякнув о заледенелую землю. В ту же секунду второй степняк с ходу обрушил гранёную железную булаву прямо на его голову, и мир вокруг мгновенно поглотила глухая, непроглядная тьма.

***

Клим резко открыл глаза. Он лежал в своей палатке. Сквозь неплотно застёгнутую щель тента было видно мирное, серое предрассветное небо августовского утра. Сердце бешено колотилось в груди, готовое выпрыгнуть наружу.

— Приснится же такое… — с трудом выдохнул Клим, судорожно осматриваясь по сторонам.

Вокруг были привычные, надёжные стены современной палатки, а рядом лежал его тёплый спальный мешок. Только тут он почувствовал, как тупой, пульсирующей болью ноет правое предплечье.

— Отлежал, видимо, — решил Клим и попытался размять пальцы, но от малейшего движения боль в руке только усилилась.

Он потянулся к изголовью, нащупал сенсор экрана и зажёг фонарик на телефоне. Яркий луч выхватил из темноты его руку. На коже, пересекая предплечье, багровел длинный, ровный и совершенно свежий шрам. Он алел как раз в том самом месте, где мгновение назад сабля монгольского нукера рассекла плоть.

***

Мог ли он, человек из двадцать первого века, спасти этот несчастный город? Предупредить рязанского князя, заставить воевод усилить оборону валов или перестроить тактику? Нет. В этой страшной, перемалывающей людские судьбы реальности он был абсолютным никем. Простым гриднем. Человеком без имени и связей, с которым посреди военной катастрофы не стал бы тратить время на разговоры даже сотник. Начни Клим кричать на улице о скором и неизбежном падении стен, или чего доброго попробуй прорваться к Князю - его без лишних расспросов казнили бы в первые же сутки за разжигание смуты и пособничество поганым. Всё, что ему позволил сделать капризный зазор времени, — это просто стать немым свидетелем. Рядовым участником чужой великой трагедии, который оказался абсолютно не в силах изменить то, что уже давно случилось.

История пятая: О том, как ОМОНовец Паша в Древний Рим попал.

Уважаемые читатели!

В приведённом ниже рассказе использована фонетическая запись так называемой вульгарной, или уличной, латыни. Я постарался минимизировать диалоги, но намеренно оставляю их без перевода и пояснений, предлагая вам самим прочувствовать ситуацию и проверить, насколько в условиях жесточайшего стресса вообще реально сориентироваться и разобрать чужую речь.

Все персонажи и образы, разумеется, выдуманы. Автор не претендует на истину в последней инстанции, но, основываясь на тех исторических и лингвистических знаниях, которыми располагает современная наука, можно с уверенностью предположить: предложенный вариант развития событий имеет крайне высокую долю вероятности.

Желаю вам приятного чтения.

Паша бешено озирался по сторонам, до хруста в шее крутя головой и совершенно не понимая, что произошло. Последнее, что он отчётливо помнил — обшарпанный столичный переулок, звенящий гул митинга и хлипкая бабка с плакатом, которую он ловко и привычно отоварил дубинкой-«демократизатором» по хребту. Старуха, падая в грязь, умудрилась злобно плюнуть Паше прямо в забрало шлема и хрипло выдохнуть: «Будь ты, супостат, проклят на веки вечные!» — и в то же мгновение мир вокруг лопнул.

Теперь с неба нещадно, по-южному палило солнце. Оно моментально нагрело чёрный пластиковый шлем-сферу, бронежилет и плотную камуфляжную форму. Кругом воняло гнилой рыбой, застарелой мочой и жжёным маслом.

Вокруг ошарашенного ОМОНовца быстро, со зловещим гулом начала собираться плотная уличная толпа, высыпавшая из тёмных щелей инсул. Копошащиеся люди были одеты в какие-то серые, грязные покрывала, хламиды и холщовые рубахи до колен. Почему-то абсолютно все мужики вокруг были без штанов, сверкая голыми, волосатыми ногами в кожаных ремешках.

Толпа с явным, наглым любопытством разглядывал Пашу. Ещё бы: здоровенный, широкоплечий детина, упакованный в серый городской камуфляж, с ног до головы прикрытый пластиковыми щитками тактической защиты, да ещё и в глухой чёрной каске-сфере с зеркальным забралом.

Грязные оборванцы вокруг вовсю тыкали в него заскорузлыми пальцами, гомоня и переругиваясь на лающем, усечённом наречии: — Унде вэнит исте? — выкрикнул плебей со шрамом на щеке, утирая нос рукавом. — Квидо вэстимэнт хабэт? — Эй, ту! — загоготал кривой зевака в засаленном переднике мясника, шагнув ближе. — Квис эс? Унде вэнис?

Особый интерес у толпы вызвал тяжёлый стальной щит на левой руке ОМОНовца — плоский, серый, с узкой прорезью смотрового окна. Мужик в дырявой серой тунике возбуждённо замахал руками, указывая на него соседям: — Экце! Скутум хабэт, квомодо легионари ностри! Сэд фэррэум эст! — Стулте! — злобно огрызнулся стоявший рядом ветеран-инвалид, презрительно сплюнув под ноги Паше. — Нон тали скутум! Тантум павлум сымылыс! Квампрюм тэнуэ фэррум эст — ниль дэфэндэт!

Паша дико озирался по сторонам. Вокруг не было ни одного знакомого строения, ни одного понятного слова. Не было рядом и его товарищей по оперативному полку. Но самое ужасное было другое — эта оборванная толпа его совершенно не боялась. К такому Паша за годы службы в ОМОНе категорически не привык.

Он покрепче ухватил рукоять своей тяжёлой резиновой дубинки — единственного оставшегося оружия — и начал медленно пятиться, стараясь прижаться спиной к глухой кирпичной стене ближайшей инсулы. — А ну назад! Разойтись! — привычно, во всю мощь лёгких рявкнул он, выставив вперёд серый стальной щит.

Толпа на его крик даже не отшатнулась, лишь зашумела ещё пуще, улюлюкая и переругиваясь:

— Кваэ лингва эст?! — удивлённо вскинул брови торговец в грязном фартуке.

— Барбарус! — сплюнул под ноги ветеран.

— Унде вэнит исте?

— Германус эст? — крикнул кто-то из глубины подворотни.

— Нон, галлус эссе видэтур!

— Кви галлус?! Перса эст! — закричал сухопарый старик, тыча пальцем в Пашу.

— Аспыце квам фускус эст!

— Персаэ нон ита локунтур! — злобно оборвал его сосед, отпихивая локтем.

Паша грозно и гулко вытянутой рукой ударил резиновой дубинкой по серой стали щита. Грохот заставил толпу немного подобраться и замолкнуть — это диковинное чёрное древо в руках пришельца выглядело странно и подозрительно. Не благородный кованый меч, конечно, но по виду вещь тяжёлая, гибкая и вполне опасная. Вперёд, расталкивая грязных оборванцев, вышел немолодой мужчина, одетый весьма прилично и опрятно — в чистую белую тунику с широкой пурпурной полосой.

— Тацэтэ! — зычно гаркнул он, властно подняв руку в кольцах, и толпа тут же покорно сделала шаг назад. — Фортассэ ин еос импэтус фактус эст, эт ыстэ а каравано суо сэ бэфэндэт!

— Тацэтэ! — мгновенно покатился по переулку испуганный, шипящий шёпот плебеев. — Магистратус вэнит!

Магистрат благожелательно, успокаивающе улыбнулся Паше и веско ткнул себя холёным пальцем в грудь: — Эго сум магистратус Гаиус Минуциус Кальвус, — членораздельно произнёс он. А затем повернул ладонь и выжидающе показал на ОМОНовца: — Эт ту? Квис эс?

— Чего? — угрюмо буркнул Паша, не сдвигая щита и не понимая ни слова из этой плавной тарабарщины.

Гай Минуций Кальвус терпеливо повторил свой жест, снова показав сначала на себя, а затем на незнакомца в чёрной сфере: — Гаиус Минуциус Кальвус. Эт ту? Кваэ номэн тыбы эст?

— Сержант Рогов, Росгвардия, — отчеканил Паша, наконец сообразив, что от него требуют назвать имя и звание. Он рефлекторно попытался придать лицу официальное выражение, словно докладывал командиру роты на разводе.

— Сэрзант... Рогову... Ро... — Гай Минуций смешно сморщил лоб, попытался перекатить на языке непривычные, жёсткие звуки варварского имени, но повторить его до конца так и не сумел.

Чиновник недовольно качнул головой, расправил плечи и с монументальной гордостью прижал ладонь к груди: — Эго романус сум! Романус! — Его голос прозвучал властно и твёрдо. А затем он снова указал пальцем на Пашу, подкрепив свои слова жестами настолько, насколько это вообще было возможно: — Эт ту? Квис эс? Куиус попюли?

Паша переступил с ноги на ногу. Тяжёлые берцы глухо шлёпнули по вонючей жиже переулка. До его сознания наконец начало доходить страшное, ломающее всю картину мира слово «Романус» — римлянин.

— Романус? Империум Романум? — на всякий случай переспросил Паша, чувствуя, как внутри него стремительно нарастает очень липкое, неприятное и холодное ощущение.

Это латинское выражение — Imperium Romanum — Паша знал досконально, поскольку в редкие выходные между дежурствами до одурения любил рубиться на компьютере в культовую стратегию Rome: Total War. Вторым и последним его знанием латыни было словосочетание Mare Nostrum — «Наше море», просто потому, что он часами просиживал на форумах, обсуждая одноимённую фанатскую модификацию для этой игры.

Гай Минуций Кальв, услышав из уст странного варвара до боли знакомые, священные слова, победно расплылся в улыбке и гордо задрал подбородок:

— Ита! — зычно гаркнул магистрат, раскинув руки в стороны и обводя ладонями обшарпанные стены трущоб. — Ымпэрюм Романум! Истэ локус Рума эст, кабаллэ! Нум сынэ мэнтэ эс?

Толпа плебеев вокруг согласно загудела, скаля жёлтые зубы и нагло придвигаясь ближе к ОМОНовцу. Паша перевёл взгляд с холёного лица чиновника на голые ноги грязных пролетариев Субуры, и до него наконец окончательно дошло: он застрял в настоящем Древнем Риме. Без рации, без пацанов, без оперативного полка за спиной.

В памяти ОМОНовца моментально, яркой вспышкой всплыла та самая хлипкая бабка в заношенном пальто на московском митинге, её безумный взгляд и ядовитый плевок. — Сука! Как?! Как, б***ь?! Такого же не бывает! — дико, сорвавшись на ультразвук, заорал Паша на весь переулок, крепче сжимая бесполезную резиновую палку.

Гай Минуций Кальв брезгливо поморщился, видя, что вразумительного ответа от диковинного пришельца добиться не удастся. В чётком, сословном понимании римского чиновника человек, не владеющий ни благородной латынью, ни изысканным греческим, по умолчанию являлся неразумным варваром.

Магистрат хмуро обернулся к застывшей толпе и властно махнул рукой: — Вокатэ милитыс! Квампрюм!

В уличной логике Гая Минуция всё мгновенно встало на свои места. Чужак был совершенно один. Никакого восточного или северного торгового каравана в Вечный город сегодня не прибывало — во всяком случае, он, как городской чиновник, об этом не слышал. А появись на Форуме караван с охраной в столь колоритной серой броне, вся Субура гудела бы об этом ещё с рассвета. Следовательно, перед ним стоял обыкновенный беглый раб. Вероятно, какой-нибудь сильный, безумный гладиатор-германец или фракиец, который придушил хозяина, ограбил богатый дом и нацепил на себя эту удивительную, плотную одежду и стальной плоский щит. А за поимку беглых рабов казна и ланисты платили очень щедро.

Пока ждали солдат, магистрат ещё несколько раз пытался достучаться до Паши, но, к великому сожалению, успеха эти потуги не имели. ОМОНовец банально не понимал, чего от него хотят эти люди. Гай Минуций уже вовсю, до седьмого пота, размахивал руками, крутил пальцами у носа и уморительно изображал на месте строевой шаг, отчаянно пытаясь выяснить, из каких таких дальних земель притопал этот странно упакованный варвар.

— Ундэ абулас? — тяжело дыша, в десятый раз вопрошал чиновник, чертя ладонью в воздухе условную линию горизонта. — Эк ква лингва локуэрис, фригидэ?

Паша, находящийся в ступоре от хлынувшего на него безумия, все эти ужимки, знаки и балаганные жесты не воспринимал совершенно. Его мозг просто отказывался обрабатывать картинку. Сержант стоял, намертво влипнув спиной в шершавую, обшарпанную кирпичную стену инсулы. Узкий переулок до упора забила любопытствующая, но в целом пока не агрессивная толпа — и это последнее обстоятельство Пашу хоть немного успокаивало. Раз не бьют сразу, значит, есть шанс договориться.

С ним даже пробовали поговорить на других наречиях. Из глубин Субуры растолкал локтями чернь одноногий старый ветеран-триарий с тяжёлым шрамом через весь лоб. Он поочерёдно попытался ввернуть несколько корявых фраз на галльском, а затем на жёстком фракийском языке, который когда-то наслушался в балканских лагерях: — Брэ! Зибэлмиурдос?.. — прохрипел инвалид, заглядывая Паше под забрало.

К сожалению, это тоже не дало ровным счётом никаких результатов. Диковинный фракийский говор, хотя и показался Паше смутно, до боли похожим на какие-то отдалённые славянские или балканские мотивы, всё же нормальному пониманию категорически не поддался. ОМОНовец лишь хмуро молчал, сильнее стискивая рукоять резиновой палки.

Наконец, бесцеремонно распихивая толпу и награждая зазевавшихся плебеев хлёсткими ударами древков, к месту событий прибыл патруль городских когорт — боевое отделение из восьми солдат. Это были полноценные, калёные легионеры: в тяжёлых железных кольчугах, надетых поверх грубых шерстяных туник, в окованных гвоздями сандалиях-калигах и начищенных медных шлемах. В левых руках они держали огромные, выпуклые деревянные щиты-скутумы, обтянутые кожей, а в правых — тяжёлые копья.

Солдаты чётко, по-штурмовому развернулись и перекрыли переулок полукругом, отрезая чужаку пути к отступлению. Паша рефлекторно, кожей почувствовал: время мирных ужимок закончилось, запахло настоящей кровью.

Старший патруля, хмурый декурион с глубокими морщинами на загорелом лице, коротко переговорил о чём-то с магистратом Гаем Минуцием. Наконец, согласно кивнув, военный развернулся к Паше. — Понэ тэла эт скутум ин тэррам! — хрипло, как на плацу, приказал он, указав остриём копья на землю под ногами ОМОНовца.

Паша вместо ответа лишь плотнее ухватился за рукояти своего «Витража», подался корпусом вперёд и чуть наклонил голову. Теперь сквозь узкие, прикрытые решёткой отверстия смотрового окна стального щита он угрюмо наблюдал за полукругом римлян.

Старший легионер, видя, что варвар переходит в глухую оборону, медленно опустил копьё на уровень Пашиной груди. Шагнувшие встык солдаты за его спиной дружно выставили вперёд свои тяжёлые скутумы. — Понэ скутум, аут тэ когэмус! — ледяным тоном повторил командир, и металл на шлемах легионеров зловеще блеснул в просвете между инсулами.

— Не понимаю… — попытался начать переговоры Паша, но солдаты на дипломатию настроены не были. В их уставе для бесправных варваров переговорных процедур не предусматривалось.

Декурион хмуро кивнул. Двое легионеров слаженно шагнули к Паше с левого фланга. Один из них с ходу, коротко и жёстко нанёс таранный удар щитом в щит. Тяжёлый, окованный бронзой скутум весил под десять килограммов — от этого внезапного толчка Паша потерял равновесие и едва не полетел навзничь. В ту же секунду второй солдат технично просунул копьё снизу и с размаху вогнал тяжёлый железный подток — пятку древка — Паше точно под колено.

Нога сержанта подогнулась, и он с глухим грохотом повалился на грязную мостовую. Едва ОМОНовец упал, легионеры навалились на него всем скопом, намертво придавив к камням своими щитами. Очень быстро, выкрутив суставы, у него отобрали и стальной «Витраж», и резиновую дубинку. Тяжёлую каску-сферу с головы стянуть так и не смогли — ремешок крепко держал пластиковую защиту, а как расстёгивать хитрый современный замок-фастекс, римские солдаты не поняли.

Впрочем, это не помешало им привычно и профессионально связать Паше руки за спиной жёсткой кожаной верёвкой. Подняв его диковинное стальное снаряжение и палку, патрульные бесцеремонно поволокли за собой хрипящего сержанта куда-то вниз по переулку.

Декурион развернулся к глазеющей уличной черни и грозно прикрикнул, выставив вперёд копьё:

— Дысцэдытэ, цывэс! Ныль амплюс ик спэктандум эст!

***

Место, куда притащили связанного Пашу, оказалось удушающе мрачным, сырым и зловонным. В этой полуподвальной караулке ОМОНовца без лишних церемоний и жалости раздели догола. С хитрым замком каски солдаты возиться не стали — один из легионеров просто достал острый кавалерийский нож и грубо полоснул по ремешку под подбородком, сдёрнув чёрную сферу с головы сержанта.

Особое, детское удивление у конвойных вызвало крепление его защитных щитков. Римляне, привыкшие к кожаным ремням, шнурам и железным пряжкам, никогда в жизни не видели липучек текстильной застёжки. Они с диким интересом отдирали и снова лепили друг на друга липкие тканевые полосы, заворожённо слушая диковинный сухой треск.

Но настоящий, хищный интерес у солдат вызвала тяжёлая золотая цепочка с православным крестиком, обнаруженная на шее Паши. Во-первых, сам этот символ как знак веры был им абсолютно не знаком. Разумеется, распятие как самую страшную казнь легионеры знали прекрасно — они сами регулярно прибивали к деревянным балкам взбунтовавшихся рабов и преступников. Но вот то, что варвар носит орудие позорной рабской казни в качестве священного оберега каких-то своих тёмных богов, привело их в полное замешательство.

Во-вторых, сам факт наличия массивного жёлтого золота на шее ничейного бродяги немедленно накалил обстановку в караулке. Солдаты возбуждённо заспорили, деля добычу, но жирную точку в их ругани поставил декурион. Командир справедливо рассудил, что этот странный распятый знак — возможно, какой-то тайный символ или метка восточных заговорщиков. А золото на беглом рабе — вещь запредельно подозрительная.

— Аурум кви дем сыне домино латрониум эст! — рявкнул декурион, вырывая цепочку из пальцев подчинённого. — Хэк омниа ад трибунум фэрэмус. Кауза магна эст!

Паша, сглатывая липкую слюну, отчаянно пытался что-то говорить, судорожно листая в голове остатки памяти. За неимением других вариантов он неожиданно припомнил полузабытые школьные уроки немецкого и попробовал коряво спросить на нём, мешая зазубренные фразы с родным матом: — Э-э... Шпрэхэн зи дойч? Помогите, б**дь!.. Ихь бин... Рогов! Ферштейн?!

Услышав эти резкие, лающие и хриплые звуки, легионеры в караулке заметно оживились, переглянувшись между собой. Значения слов они, разумеется, не поняли ни на грош, но само тяжёлое, взрывное звучание речи варвара показалось им до боли, до зубовного скрежета знакомым.

— Ауди! — ухмыльнулся один из солдат, грубо ткнув Пашу кулаком в плечо. — Истэ локуэтур квомодо германыци куос ин Рхэно цэцыдымус! Германи ита латрант! — Ита, — согласно кивнул декурион, убирая золотой крестик в кожаный кошель. — Вокс фригида эт дура эст.

Так и не добившись от Паши ничего внятного, легионеры бесцеремонно запихнули его в небольшую нишу в каменной стене, отделённую толстой железной решёткой. Вернуть ему одежду никто из конвойных даже не удосужился, хотя Паша отчаянно пытался знаками и матерными криками объяснить, чтобы ему отдали хотя бы форменные штаны. Прикрывать наготу посреди Субуры было решительно нечем.

Несколько часов на него вообще не обращали внимания. ОМОНовец был полностью предоставлен сам себе, наедине с сыростью и вонью карцера. В его голове до сих пор категорически не укладывалось, как хлипкая старая ведьма из московского переулка смогла одним ядовитым плевком отправить его в прошлое, да ещё такое глухое и далёкое.

Привалившись головой к холодному камню, сержант судорожно пытался припомнить всё, что он вообще знал о Древнем Риме. Познания оказались пугающе куцыми. Кое-что Паша помнил из компьютерной стратегии, но те куски касались исключительно военной стороны дела: например, он точно знал, что преторианская гвардия по характеристикам круче обычных легионеров.

Затем он принялся судорожно вспоминать редкие художественные книжки, которые читал в юности. Память услужливо вытащила со дна подсознания воспоминания об одном фантастическом романе, прочитанном ещё в девятом классе. Назывался он как-то вроде «Генерал Цезаря» и повествовал о бравом полковнике ГРУ, который точно так же провалился в античность во времена Юлия Цезаря. Там этот спецназовец с ходу спас Гая Юлия от кровожадных пиратов, затем раскрыл десяток покушений, которые устраивал коварный Помпей, и в итоге великий диктатор сделал его своим личным генералом.

Главная беда заключалась в том, что в той книжке полковник ГРУ как-то сразу, с первой же страницы без малейшего труда понимал всё, что лопочут римляне, и сам изъяснялся на латыни как коренной патриций и сразу же был принят римлянами за своего. Паша тяжело вздохнул, до боли сжав кулаки и пытаясь вспомнить: как же именно тот книжный герой умудрился преодолеть этот проклятый языковой барьер?

Но ответа не было. То ли Паша за давностью лет напрочь забыл эту важную деталь, то ли сам автор романа попросту забыл рассказать об этом своим читателям.

Наконец Паше принесли поесть. Это было, пожалуй, первое хорошее событие, которое с ним приключилось за последнее время. Правда, вслед за мимолётной радостью быстро наступило глубокое разочарование.

В треснутой глиняной миске лежало нечто непонятное — грязно-серого цвета, густое и липкое, напоминающее клейстер. Довершал картину этого античного гастрономического шедевра резкий кислый запах, исходивший от варева. В качестве питья стражники выделили ему глиняную плошку с мутной водой. Понюхав её, Паша уловил отчётливый, затхлый душок болотной тины, но выбирать нагому узнику не приходилось.

На вкус тюремная каша-пульс оказалась точно такой же, как и на вид — чудовищной. Но Паша, превозмогая тошноту, мужественно проглотил всё до последнего сгустка, прекрасно понимая, что ресторанного меню ему здесь никто не предложит.

Биологическая расплата наступила примерно через час. Она пришла внезапно, подобно сокрушительному цунами. Современный, изнеженный стерильной пищей желудок ОМОНовца, начисто лишённый иммунитета к древним бактериям и речному песку, выдал тотальную катастрофу.

Живот Паши скрутило таким адским режущим узлом, что у него едва не вылезли глаза из орбит. Сержант рухнул на солому, катаясь от невыносимой спазматической боли, способный лишь хрипло стонать и проклинать весь этот проклятый Вечный Город. Организм сопротивлялся недолго и уже через пятнадцать минут после начала штурма позорно капитулировал. Наступили самые жуткие и унизительные последствия, которые только случаются с человеком при тяжелейшей форме отравления и дизентерии.

Почуяв, в буквальном смысле слова неладное и услышав со стороны ниши подозрительные звуки, пара дежурных легионеров брезгливо побросала игральные кости и подошла к решётке посмотреть, что случилось.

— Пэр деос! Бестиа ыстэ! — брезгливо сплюнул первый, зажимая нос засаленным рукавом туники. — Ин локум суум какат!

— Манэ... — покачал головой второй стражник, ветеран рейнских лагерей, разглядывая бьющегося в судорогах голого здоровяка. — Фортассэ эгротэтур. Аспыце, малэ хабэт... Эй, ту! Сы мори волуис, фац цэлерыус! Нолы нос хок фэторэ нэцарэ! — Сы нон морытур, ыпсэ омныа пургабыт, ракалия, — злобно бросил первый.

Никаких лекарей Паше, разумеется, никто вызывать не стал. Жизнь бесправного пришельца в карцере Субуры не стоила и ломаного асса. Зато на следующий день в сырую полуподвальную сторожку заглянул какой-то важный, холёный человек в дорогой белоснежной тоге — во всяком случае, легионеры вытянулись перед ним во фрунт и проявляли предельную, рабскую вежливость.

Брезгливо морщась, важный господин издалека осмотрел бледного, измученного Пашу, затем переворошил кончиком трости его сваленные в углу вещи. Он долго вертел в руках диковинную резиновую дубинку, зачем-то приказал забрать Пашины гражданские трусы с весёлым рисунком и золотую цепочку с крестиком. Напоследок чиновник хмуро бросил декуриону короткую команду и, не оборачиваясь, удалился.

Ещё через полчаса Паша во второй раз в жизни пережил сокрушительный, неописуемый позор. Его, абсолютно голого, грязного и шатающегося от слабости после вчерашней болезни, конвойные вывели наружу и поволокли по раскалённым, зловонным улицам Вечного Города. Самое страшное было в том, что шумная уличная толпа — торговцы, рабы, матросы, приличные граждане в тогах — даже не обращала на голого здоровяка ни малейшего внимания. В Риме нагота раба, ведомого под конвоем, была настолько привычным элементом пейзажа, что на Пашу никто даже не взглянул.

Его привели в монументальное каменное здание канцелярии и бесцеремонно передали местной страже. Легионеры из патруля, сдав арестанта, коротко пояснили тюремщикам, что этот дикарь ни слова не понимает по-нашему. Коллеги намёк поняли мгновенно. Приняв Пашу под уздцы, тюремные стражники каждую свою команду принялись сопровождать увесистым пинком кованой калиг или болезненным ударом древка под рёбра. Суровые римские конвойные искренне считали, что хорошая зуботычина — это самое универсальное, доступное любому варвару средство для перевода.

Таким манером, подгоняя пинками, хрипящего Пашу отвели в другую, более глубокую камеру. Здесь хотя бы имелось узкое вентиляционное окошко под самым потолком, откуда падал слабый луч света. Но стоило ОМОНовцу переступить порог, как у него внутри всё похолодело от дурного предчувствия. В полутьме каземата, куда его швырнули, уже находились двое мужчин. И они, к вящему ужасу сержанта, тоже были абсолютно голыми.

Товарищи по несчастью поначалу попытались было заговорить с новичком, но, быстро сообразив, что странный здоровяк не понимает ни единого слова из их речи, мгновенно потеряли к нему всякий интерес и отстали.

Для Паши потянулись однообразные, серые и душные дни жизни в роли бесправного узника на самом дне Римской империи. Примерно через три недели его истерзанный организм наконец кое-как притерпелся к местной скудной пище, перестав извергать её обратно. Правда, к этому моменту Паша уже успел несколько раз побывать хорошенько избитым своими сокамерниками, которые с чего-то решили что антисанитарию Паша разводит на зло стражникам. Впрочем, справедливости ради, ОМОНовские кулаки противникам спуску не давали, и голым рабам от Паши досталось не меньше. Тюремная охрана в эти звериные подвальные потасовки принципиально не вмешивалась, лениво следя лишь за тем, чтобы колодники не придушили друг друга до смерти. Сами же драки легионеры смотрели у решётки с огромным удовольствием, весело гогоча и азартными криками подбадривая дерущихся.

Поначалу Паша ещё пытался как-то царапать ногтем по штукатурке, ведя учёт уходящим дням, но через месяц окончательно плюнул на это бессмысленное занятие. Зато, как только утихли бесконечные мучения с желудком, сержанту удалось на пальцах и мычании наладить хоть какое-то подобие общения со своими соседями по камере.

А тем временем в отношении диковинного пришельца на полную мощность закрутилась безжалостная и неповоротливая римская бюрократическая машина. Городские глашатаи по приказу эдилов до хрипоты кричали на торговых площадях и невольничьих рынках Субуры, что пойман беглый раб в странном сером одеянии, и заученно выкрикивали описание его внешности.

Уже на исходе второй недели Паша заметил странную вещь: к их решётке минимум раз в день, а то и по нескольку раз, подходили совершенно незнакомые люди в сопровождении вооружённого солдата. Они задумчиво, как на прилавке, разглядывали Пашины плечи, зубы и мускулы, о чём-то шёпотом спорили с конвоем, после чего разочарованно качали головами и уходили прочь. Что это были за люди и зачем они на него пялятся, Паша решительно не знал.

Зато через месяц этого подвального ада он, подгоняемый голодом и ударами древка, научился вполне сносно хрипеть на латыни свои первые простенькие фразы: «Эго Паша!», «Эго волуис ессэ!» и еще парочку столь же примитивных выражений.

Среди досужих зевак, приходивших поглазеть на диковинного варвара сквозь прутья решётки, изредка мелькали и женщины. Прошло уже около двух месяцев, а может, чуть меньше, может чуть больше, когда к его одинокой нише наконец пришла она — весьма дородная, богато одетая дама в пурпурной палле, окружённая четырьмя вооружёнными слугами-телохранителями.

Она остановилась у клетки, брезгливо прижимая к носу надушенный платок, и окинула Пашу оценивающим, холодным взглядом заправского мясника. А затем резко, как собаке, скомандовала: — Сургэ!

Солдат, сопровождавший матрону, что-то подобострастно зашептал ей на ухо, и дама нетерпеливо повторила приказ, сделав повелительный жест пухлой, унизанной перстнями рукой. Сидевший на соломе раб испуганно подтолкнул Пашу в бок, и сержант нехотя поднялся во весь свой огромный рост.

— Конвэртэ тэ! — велела толстуха, крутанув ладонью в воздухе. Паша, послушно, словно дурак на плацу, повернулся демонстрируя широкую спину.

Затем римлянка подманила его пальцами ближе к решётке и характерным движением челюсти приказала открыть рот. «Лекарь, что ли? Медкомиссия?» — уныло подумал Паша, припомнив, что примерно так проводят рутинный осмотр врачи в следственных изоляторах.

Увидев его ровные, крепкие и на удивление целые зубы человека из XXI века, «лекарь» расплылась в довольной, улыбке и что-то очень быстро, победно затараторила конвойному солдату. Легионер поначалу испуганно махал руками, качал головой и явно отнекивался, опасаясь начальства. Но знатная дама была напористо и непреклонна. По её короткому кивку один из телохранителей шагнул вперёд и, ловко прикрывая жест широким плечом, незаметно сунул приставленному к камере солдату увесистый, глухо звякнувший кожаный кошель с монетами.

На следующий день за Пашей наконец пришли. Сержанту снова предстояло голым, подгоняемым тычками конвоиров, позорно топать по запруженным улицам Вечного Города. Шли достаточно долго, поднимаясь куда-то в сторону престижного холма Палатин. Наконец его завели в закрытый, тихий внутренний двор-перистиль какого-то явно богатого, роскошного дома, украшенного мраморными колоннами и брызгами фонтана.

Там новоприбывшего раба хмуро осмотрел жилистый, начисто бритый мужик средних лет — судя по властным повадкам - управляющий господским домом. Он о чём-то брезгливо распорядился, и Пашу увели в крошечную каморку без окон в рабской половине особняка. Там ему швырнули в лицо его первую законную «форму» — грубую, колючую шерстяную тунику мышиного цвета.

Управляющий зашёл следом и, дождавшись, пока дикарь натянет холстину, брезгливо ткнул сухим пальцем Паше прямо в грудь: — Ту нунк Пюмылио эс!

Паша непонимающе заморгал, а затем, упрямо мотнув головой, ткнул себя в грудь: — Эго — Паша! Паша эго эст! — твёрдо произнёс он на ломаной уличной латыни.

Бритый управляющий скривился, словно съел лимон. Ему явно не понравилось, что купленное мясо пытается качать права и называть себя человеческим именем. Он с силой, до синяка, снова яростно впечатал палец в Пашину ключицу: — Ту — Пюмылио эс!

— Да какого хрена?! — вскипел Паша, но озвучить своё возмущение на понятном для римлянина языке уже не смог. Впрочем, управляющий легко уловил по интонации и злобному взгляду, что это был протест.

— Домина тыбы новум номэн дэдыт, — холодно, со зловещим спокойствием пояснил лысый, похлопывая ладонью по привешенной к поясу кожаной плети — Ту нунк Пюмылио эс. Номэн туум вэтус ин клоака Субураэ мортуум эст, барбарэ. Ассуэфац тэ.

С этого дня у Паши началась совершенно новая жизнь. Его законная владелица — дородная матрона Лициния Магна, приходившаяся супругой влиятельному сенатору Луцию Кальпурнию Пизону, поначалу использовала своё экзотическое двухметровое приобретение исключительно в качестве живого аксессуара, с которым было не стыдно выйти в свет. Вся нехитрая работа «Карлика» сводилась к тому, чтобы молча вышагивать в серой тунике позади госпожи и как можно более злобно зыркать по сторонам на уличных оборванцев.

Примерно через полгода, когда Паша уже немного понаторел в латыни, освоил минимальный базовый набор слов и привык безропотно выполнять приказы вилика (управляющего*), его статус слегка повысился. Огромному рабу выдали длинный железный нож в кожаных ножнах, который ему надлежало носить на поясе на случай, если потребуется защитить Лицинию от нападения.

Постепенно обязанности Паши расширялись, пока наконец не подобрались к своей логической и самой страшной вершине.

В один из душных летних вечеров Лициния Магна устроила в особняке шумный, закрытый девичник для скучающих знатных подруг и не преминула позвать туда своего диковинного «Пюмылио». Во время этой хмельной оргии, залитой приторным фалернским вином, сержанту пришлось выполнять совершенно новые, интимные обязанности, последствия которых не заставили себя долго ждать. Просвещённый и развратный Вечный Город наградил Пашу по полной программе: он был щедро отмечен самой богиней Венерой, и первые зудящие, гнойные симптомы этой античной метки в паху проявились во всей красе ровно через неделю.

К великому сожалению, античная медицина ещё не знала эффективных способов борьбы с подобной заразой, а изнеженный организм Паши, хотя и сумел за прошедшие месяцы немного притереться к местной микрофлоре, к столь мощной и агрессивной биологической атаке готов не был. Несмотря на усилия нанятого Лицинией врача-грека, Сержант тихо умер в рабской каморке от тяжёлых гнойных осложнений примерно через четыре месяца после обнаружения первых симптомов.

Лициния Магна искренне и глубоко грустила по своей потере — во всём огромном Вечном Городе больше не было столь крупного, сильного и экзотически белокожего раба, как её безвременно ушедший любимец. По её скорбному приказу один из домашних рабов-живописцев прямо на шершавой стене каморки, которую Паша занимал последние дни, охрой и углём изобразил его портрет.

Спустя почти две тысячи лет эту комнату в полуразрушенной палатинской вилле раскопала группа археологов. Погребённый под толщей вековой земли портрет сохранился на удивление хорошо для своего времени. Но, к сожалению, опознать на потемневшей штукатурке бесследно исчезнувшего из нашего времени сержанта учёным так и не удалось, да и откуда им было о нём знать? Античное портретное сходство полностью отсутствовало — с фрески грубо смотрело типичное, каноничное лицо германского варвара, а выцарапанная внизу короткая латинская надпись «Pumilio amatus» никак не ассоциировалась у историков с пропавшим в далёкой Москве сержантом Павлом Роговым, даже если бы они о нем знали.

— Типичное изображение любимчика, — произнесла Франческа Сервантес, закончив аккуратную расчистку рисунка и отложив скальпель с кисточкой. — Судя по прозвищу, рост маленький, зато хозяйство вон какое вывели. Понятно, чем именно он там приглянулся хозяевам.

Кто-то из коллег в полумраке раскопа громко засмеялся пошлой шутке.