Нетихая бухта

Глава 1

Шторм уходил на север не торопясь, перекатываясь валами, будто недовольный тем, что его лишили возможности ещё побуйствовать. Волны всё ещё глухо бились о каменный зубец мыса, ломались о розовый лёд припайных крошек и расползались по бухте нефритовыми тенями, но напор их спадал, так же как и стихал северный ветер. Небо распрямилось — тёмно-серое, матовое полотно без единой складки нависало над старшим лейтенантом госбезопасности Алексеем Ивановичем Громовым.

Он стоял у воды, глядя, как шторм сдаёт позиции, и чувствовал, как в нём самом оседает то напряжение, что принёс с собой шторм. Насмотревшись на море, он повернулся от берега и пошёл обратно в сторону базы. Под его сапогами скрипела настом мелкая галька, и казалось, будто весь остров тихо скрипит, привыкая к новой тяжести — к его шагам.

Он прибыл сюда пять дней назад, всего за пару дней до начала шторма, на последней в этом сезоне подлодке. «Эска» привезла их смену, разгрузила снаряжение и продовольствие и отчалила, увозя прежний гарнизон и научных сотрудников базы. Подлодка забрала не только письма и пустые ящики из-под консервов, но и последнее напоминание о мирном времени. Теперь база перестала быть исследовательским центром и превратилась в очередной рубеж на Баренцевом море — с единственной целью не пустить немцев на эти земли. Но как этого добиться с таким ограниченным контингентом и без возможности патрулировать весь архипелаг?

Их восьмерых оставили зимовать на бывшей научно-исследовательской базе, маленьким гарнизоном у края мира, на богом забытом острове Гукера в архипелаге Земли Франца-Иосифа. Ближайший транспорт ожидался лишь через год — не раньше второй половины июня. Если повезёт. Там, далеко на юге, решалась судьба страны, шли ожесточённые бои под Сталинградом и под Ржевом. А он находился здесь, так далеко от настоящих событий, оторванный от мира, не в силах помочь своим боевым товарищам.

Громов прошёл мимо сидящего в секрете краснофлотца Молчанова, обогнул небольшой холм и в низине, защищённой от ветра, увидел их базу.

С этого расстояния она казалась игрушечной: в самом центре стоял приземистый барак из потемневших досок, рядом, метрах в пяти, прижалась низкая радиорубка, а с восточной стороны, почти вплотную к бараку, вкопана была землянка-кухня с железной трубой. Между строениями тянулись натянутые тросы — ватер-штаги, они пересекали штабеля бочек с соляркой и керосином, крепко обвязанных друг с другом стальными канатами. А дальше, у подножия невысокой сопки, возвышалась смотровая вышка — по сути, просто длинная мачта с площадкой и гнездом для подзорной трубы.

Сам Громов был выходцем с юга, из Ташкента. Вырос в жарком климате, где солнце пекло почти круглый год, и потому плохо переносил здешние условия. Постоянная сырость, моросящий дождь, холодный ветер и вечные сумерки без настоящего дня и ночи оставались для него чуждыми и тяжёлыми.

Громов и сам не верил, что судьба занесёт его так далеко, ещё совсем пацаном он поступил в школу НКВД — отличника и спортсмена, призвали по комсомольскому призыву. Выпустился в июне сорок первого, получил назначение в Ленинград, но до города так и не добрался — война перехватила его по дороге. Потом были бои, ранение, госпиталь и перевод в Архангельск. Оттуда — на север, в пограничные войска. И теперь вот — начальник гарнизона на краю земли, среди снега и ветра.

Спустившись чуть ближе к базе, старший лейтенант почувствовал, как из землянки потянуло рыбой, копотью и ячневой крупой. Повар — или, как здесь его величали, «кок», краснофлотец Рябов — выскочил из землянки с дымящимся котелком и бегом забежал в барак, ногой отворяя дверь.

Когда Громов размеренно, как и подобает старшему по званию, вошёл в барак следом за Рябовым, он с удовлетворением отметил, что тот уже вовсю щёлкал половником о край котла, разливая по алюминиевым мискам густой суп из сушёных овощей и рыбы. На столе в таких же мисках лежали сухари, а в центре стоял чайник с чаем — главный пункт в меню флотской кулинарии, как любил шутить старшина 2-й статьи Левченко, их пулемётчик.

— Горячее — главная вещь для любого краснофлотца! А я сегодня вас кормлю прямо как в ресторане «Метрополь», по меню. Спасибо Николаю Ильичу — достал нам такую жирную треску, что пальчики оближешь. Видать, самой ей в кастрюлю невмоготу было, так и выкинулась на берег. Так что сегодня, товарищи, у нас чисто праздник, — гордо декламировал вслух Рябов, суетясь у стола.

Упомянутый главный старшина Пахомов, опытный североморец, мужчина под сорок лет, солидно поправляя рыжие усы, довольно кивал. Забота о сытости желудка бойцов была главной заботой любого старшины — что на флоте, что в пехоте. Громов за год войны немало повидал таких «дядек»-старшин. На них, да ещё на младших лейтенантах, держался боец на передке. Ну и, конечно, на политруках.

Пахомов, кстати, в их маленьком гарнизоне кроме своих основных обязанностей был ещё и за политрука.

Последним в барак влетел младший лейтенант флота Виктор Кондратьев, заместитель Громова. Он, как и сам Громов, окончил мореходку перед самым началом войны — буквально война застала его в последнем учебном походе на эсминце «Сметливый». Весь год он провёл в конвоях, потом получил ранение в ногу, и вот теперь ему доверили должность заместителя начальника гарнизона. Пусть гарнизон и был маленьким, но для двадцатидвухлетнего офицера это считалось неплохим повышением.

Он молча сел на свободное место рядом с Громовым, лишь коротко кивнув, мол, всё спокойно.

Рябов закончил приготовления, и все, кроме дежурного Молчанова, что находился в секрете, принялись есть. Ели молча, сосредоточенно, уткнувшись в миски, без шуток и матросских баек. Так действовало на краснофлотцев присутствие за столом начальства, особенно когда это начальство носило петлицы НКВД. Громов уже привык к напряжённому отношению личного состава к себе, знал по опыту — скоро эта скованность пройдёт, и всё вернётся к нормальным уставным отношениям.

Кроме Пахомова, Кондратьева и Рябова, за столом сидели радист Григорий Мехлидзе, краснофлотец Ахунбаев и старшина первой статьи Левченко. Каждый из них уже имел боевой опыт. На это дежурство собрали отличных ребят — выдержанных и стойких.

После супа, который на редкость удался, Рябов подал очередную вариацию приевшейся за пять дней ячневой каши — на этот раз густо политую рагу из трески. Как из одной рыбины он умудрился приготовить сразу два блюда, для Громова так и осталось загадкой.

Когда все поели и выпили чаю с кусочками сахара — из неприкосновенных запасов, которыми вдруг расщедрился кок, — бойцы разошлись по своим местам. Рябов, прихватив для компании главного старшину Пахомова, пошёл относить ужин Молчанову.

Громов же с Кондратьевым удалились в отдельную комнату, выделенную для офицерского состава. По уставу даже в бараке спать на одних нарах с рядовым составом не рекомендовалось.

Офицерская комната когда-то принадлежала старшему метеорологу станции. Теперь в ней жили Громов и Кондратьев. В углу стояла старая буржуйка, от которой по потолку тянулись разводы копоти. У стены — два узких ложа с матрацами, давно сплюснутыми и набитыми морской травой. Между ними — стол и пара некрашеных стульев, оставшиеся от прежних жильцов. Всё здесь выглядело так же бедно и тесно, как и в казарме, но хотя бы давало офицерам видимость отдельного жилья, и ту малую дистанцию, без которой дисциплина быстро размывалась.

— Ну что, скажешь хорошего, Вить? — спросил Громов, садясь на стул и доставая папиросу.

Младший лейтенант хмыкнул, плеснул в буржуйку кружку солярки и, не оборачиваясь, ответил:

— Уйму интересного я тебе, Лёша, не обещаю, — протянул Кондратьев. — Всё, как всегда. Ну хоть море стихло, шторм отвалил, да и морось эта проклятая кончилась.

— Верно, — коротко кивнул Громов. — Думаю так, если немец и сунется в эти воды, то только в ближайшие три-четыре недели. Потом «навигация встанет», как вы тут, на Севфлоте, выражаетесь, и останется нам только продовольственный склад от белых медведей стеречь.

— Согласен, — сказал Кондратьев, садясь напротив Громова и доставая пачку «Беломорканала». — С мишками хозяйство делить — то ещё развлечение. Пахомову я уже велел менять дозор каждые четыре часа, вести наблюдение, смотреть свет и перископы. Журнал сам заполнишь или мне?

Громова в который раз позабавил флотский жаргон. У них, в погранвойсках, скрытый пост всегда назывался секретом, а у моряков то же самое именовали дозором.

— Воспользуюсь правом старшего по званию — дашь заполненным, я подпишу, — ответил старший лейтенант, затягиваясь. — Что там по связи?

Кондратьев, выбрав, по его мнению, самую сухую папиросу, ответил:

— Шум и помехи. Шторм ушёл вроде, а эта гадость осталась. Даже Совинформбюро не ловит.

Приказ по базе был однозначный, им следовало держать молчание. Противник не должен был знать, что они здесь. Раз в две недели, строго в определённое время, «большая земля» сама выходила на связь, и только тогда им позволялось ответить коротко и по существу. Самим выходить в эфир разрешалось лишь в экстренных случаях — например, при высадке немецкого десанта.

Но эфир слушать надо было всегда. Поэтому Мехлидзе буквально жил в своей рубке, день и ночь дежуря у старого приёмника «Север», доставшегося ему по наследству от предыдущих хозяев, и у привезённой уже их сменой радиостанции 12-РП.

— Ясно, — сказал Громов, снимая ремень. — Тогда я спать. Ты за старшего, разбуди меня через шесть часов — сменимся.

Они остались вдвоём, поэтому Кондратьев лишь кивнул и, так и не закурив, вышел из комнаты.

Разбудил Громова не Кондратьев, а Пахомов.

— Товарищ старший лейтенант, у нас огни и в эфире голоса, — сообщил он, энергично дёргая Громова за плечо.

Тот вскочил сразу. Дома он любил поваляться, а здесь, на фронте, сон исчезал как по мановению руки.

Схватив ремень и портупею, он выскочил из комнаты:

— Где Кондратьев? — спросил он на ходу, надевая ремни.

— В дозоре. Как только получили сообщение от Ахунбаева об огнях в бухте, он сразу отправился туда. А потом Гриша перехватил радиосообщение.

Громов первым делом рванул в радиорубку.

— Доклад, — коротко бросил он, врываясь в тесное помещение связи.

Мехлидзе, не отрываясь от наушников, обернулся на секунду:

— Неизвестный объект дважды выходил в эфир по общей волне. Позывной «РФА-941». Сообщил: «Попал в шторм, сильно повреждён, прошу помощи». Потом тишина. Передавал на русском языке.

— Держать ухо востро, — кивнул Громов, потом повернувшись к старшине приказал. — Связным в рубке оставить Молчанова. Остальных — в дозор.

Не дожидаясь ответа, Громов накинул бушлат и на полной скорости направился к секрету. Там, у скал, уже сидели Ахунбаев, Кондратьев и пулемётчик Левченко, укрывшийся за ящиками с патронами.

Младший лейтенант рукой указал направление, и Громов разглядел, как вдали, по тёмной воде, тянулись огни, медленно приближаясь к берегу.

Сквозь сумрак полярной ночи начала угадываться рубка подлодки, вытянутая тёмным силуэтом над водой. Для Громова, не моряка, все подлодки были на одно лицо. Но бывалые севфлотовцы рядом с ним уже энергично спорили, пытаясь по силуэту определить её тип и принадлежность.

— Смотрите: корпус длинный, а рубка низкая. Надстройка непривычных пропорций… Никогда про такую не слышал. Точно не наша, — прищурился Кондратьев.

— Есть такое. Для «семёрки» слишком велика, для «девятки» коротковата, — покачал головой Левченко.

— Все равно не наша, скорее всего немецкая работа, тут гадать нечего, — вынес вердикт Кондратьев и вопросительно посмотрел на Громова.

— Пулемётчики — полная боевая готовность. Держать на прицеле, — приказал Громов. — Стрельба только по моему приказу. Пахомов, возьми двух бойцов и зайди за косу, примете их там.

Рубка медленно поднималась из воды, вырастая очертанием нижней части корпуса. Подлодка, вытянутая торпедоподобной формой, начала притормаживать, видимо опасаясь сесть на мель.

— Видать, что-то стряслось у них… Похоже, аварийное всплытие, — решил Левченко, Кондратьев лишь молча кивнул, соглашаясь.

Вдруг судно дёрнулось и у левого бока взметнулся столб воды.

— Торпедное попадание! — удивлённо вскрикнул Кондратьев.

— Там, — указал Ахунбаев, показывая немного левее.

В той точке, куда он указывал, в темноте вырисовывались очертания другой подводной лодки.

— А вот это уж точно немцы. «Семёрка»… По своим, что ли, бьют? — изумился Кондратьев.

Громову обе рубки казались одинаковыми, и тут он всецело доверился морякам. В следующий миг из первой подлодки хлестнул тонкий светящийся луч, ударивший в сторону второй. Вода вокруг неё взбурлила, и почти сразу силуэт «семерки» скрылся в паре от кипящей морской пены.

— Что это было? — спросил Громов.

Кондратьев ошеломлённо взглянул ему в глаза и прошептал:

— Понятия не имею… но «семёрке» каюк. К дну пошла, гадина.

Но немцы, похоже, не собирались сдаваться. Неизвестная подлодка дёрнулась ещё раз, и у её левого борта взметнулся характерный столб воды.

— С «семерки» ещё одну торпеду пустить успели… — с нескрываемым уважением прошептал пулемётчик.

Через мгновение и вторую лодку окутало облако пара.

— Смотрите! Спасательная шлюпка! — воскликнул Кондратьев.

Из белого тумана, что ещё недавно скрывал неизвестную субмарину, отделилась небольшая спасательная шлюпка ярко-оранжевого цвета. В её нутре смутно угадывались фигурки — трое, а может, четверо человек. Она успела отплыть всего метров десять от идущей ко дну лодки, как та вспыхнула яркой вспышкой. До наблюдательного пункта докатился глухой грохот разрыва.

И подлодку, и шлюпку накрыло тёмным дымом. Когда он рассеялся, на волнах, переваливаясь через гребни, качалась лишь одна маленькая резиновая лодка — пустая. Её швыряло из стороны в сторону, пока, налетев на скалы, она чудом не разорвалась и, ударяясь о камни, не была выброшена на берег

— Левченко, Ахунбаев за мной, — приказал Громов, выбираясь из секрета.

Они короткими перебежками приблизились к берегу. Волны бились им навстречу, гоня туман прямо в лицо. Добравшись до кромки воды, Громов увидел: лодке пришёл конец. Она лежала на боку, из царапин по борту пузырился воздух, а леерные верёвки свисали порванными и вялыми плетьми.

— Переворачиваем. Беречь руки, — глухо приказал старший лейтенант. Левченко с Ахунбаевым налегли и опрокинули лодку.

Это оказалась резиновая шлюпка, из материала, неизвестного Громову по качеству. Её ярко-оранжевый цвет резко контрастировал с серым северным пейзажем вокруг. Она была пуста, ни следов крови, только солёная вода в складках да песок.

Присмотревшись, Громов разглядел на борту трафаретные буквы, выведенные чёрной краской, по-русски:

«Собственность ВМС Российской Федерации. ПЛ Б-427. Год спуска на воду: 12 октября 2061».

Левченко тоже заинтересовался надписью и наклонился ближе, чтобы рассмотреть её получше, но Громов оказался быстрее. Оттолкнув старшину первой статьи в сторону, он коротко приказал:

— Всем — на базу. Немедленно. Я останусь.

Левченко удивлённо посмотрел на старшего лейтенанта, ожидая пояснений, но тот лишь гаркнул:

— Выполнять!

Ахунбаев и Левченко покорно двинулись прочь. Левченко дважды оглянулся — и оба раза видел Громова, стоявшего неподвижно и следившего, как они удаляются. Когда шаги их стихли и остались только удары волн о камни. Только тогда Громов позволил себе, наконец, повернуться лицом к лодке.

— Провокация, — сказал Громов в пустоту. — Должна быть провокацией. Немцы. Свинство… Какая ещё Российская Федерация? Даже написать правильно не могут — РСФСР.

Он вынул кортик. Холодная сталь привычно легла в ладонь. Одним движением он проткнул лодку, и лезвие вошло в резину с влажным хлюпаньем. Полоса — ещё. Поперёк — ещё. Он резал яркий материал, как режут флаг противника, злой и сосредоточенный, дыша в такт. Лоскуты падали на камни тёмными обрывками. Громов работал, пока лодка не превратилась в кучу тряпья, ни на что не годного.

Наклонился, выбрал кусок с надписью и датой, сложил вчетверо и сунул за пазуху. Остатки сгреб в яму у скалы, ковырнул мерзлоту кортиком, как ложкой. Земля уступала неохотно, шипела. Он закинул туда лоскуты и засыпал камнями.

С минуту постоял, любуясь своей работой, потом поднял голову к морскому ветру. И, не оглядываясь, зашагал в сторону базы. Вокруг медленно начинался очередной день. И казалось: если прислушаться как следует, можно уловить, как у края мира, в Бухте Тихой, шевелится время, будто у него, как у моря, тоже есть прилив и отлив.

«Интересно, какой юморист назвал эту бухту Тихой», — подумал Громов.

До конца смены ему ещё оставалось продержаться десять месяцев. Дежурить, кормить, чинить, греться, слушать эфир, смотреть в трубу. И ждать. Если смена придёт — будет кому отдать лоскут. Если будет кому передавать.

«Будет, будет. Мы точно победим», — и от этой мысли ему стало легче.