Несвисть

Глава 1

Начиналось всё, как кошмар: я очнулся и понял, что у меня нет рта. Ни челюсти, которую можно разжать, ни языка, которым можно подвигать. Пропала часть лица, оставив вместо себя гладкую кожу.

Списал бы на сон или галлюцинацию, но инстинктивный страх взял верх. Он пробивался из солнечного сплетения, ломал грудную клетку, но не мог вырваться даже криком. Наверное, если б я заорал, выпустив часть ужаса наружу, первые минуты в том мире показались бы менее болезненными. Но с громкими звуками попрощался я надолго...

Не помню, сколько бился в немой истерике, пытался расцарапать то, что было у меня вместо подбородка. В какой-то момент силы кончились, и страх иссяк вместе с ними.

Устало провёл рукой по «лицу». Это не паралич челюсти: рта действительно не было. Вместо носа узкие дырочки, через которые я, похоже, дышал. Хоть глаза и уши остались прежними. Но только попробовал осмотреться, как пришлось гасить новый приступ паники.

Не сразу понял, что очнулся я не дома, а в незнакомом лесу. Но отсутствие рта казалось более важной проблемой.

Я попытался выдать хоть какой-то звук, хотя бы посвистеть через это подобие ноздрей. Ничего. Но «звать» на помощь – не самая лучшая идея. Какой-нибудь егерь мог с перепугу и пристрелить.

– Если это сон, скоро проснусь. Если у меня крыша поехала, проснусь не скоро. Если всё взаправду, найду уфологов и прикинусь инопланетянином, – подумал я. Из всех возможных мыслей мне в голову влетела самая нелепая. Но она окончательно прогнала страх.

Я с трудом встал, подвигал руками и ногами. С остальными частями тела всё было в порядке: ничего не изменилось и не пропало кроме половины лица.

А вокруг – лес. Совершенно обычный. С обычными деревьями, обычными кустами и без намёка на цивилизацию. Он не выглядел «экзотическим»: никаких пальм, бамбуков и что там ещё бывает. Но я бы не отличил осину от подосиновика. Как и пальму от «не пальмы».

– И что прикажете делать? – мысленно спросил я у Вселенной.

Ответ был неожиданным: из зарослей ко мне вышел... Вышло. Тело, как у человека, но лицо сплюснуто: безо рта и челюсти. Две щёлочки вместо носа и нормальные привычные глаза.

Не знаю, что тогда шокировало больше: сам вид этого существа или то, что я, возможно, выглядел, как он.

Паника, злость, осознание, принятие, снова паника – эмоции превратились в водоворот.

Существо... Странно, до сих пор не придумал, как их называть. Безликие? Грубо. Но всё равно пишу эти заметки для себя.

Они жили в лесу, вроде община, но не похожа на наши деревеньки и города. Больше напоминала свалку.

Вот решил чиновничек вырубить вековые деревья, арендовал технику, нанял рабочих, но на третьем пне деньги внезапно закончились, и всё зависло. В лесу остался мусор, который нельзя продать, а у чиновника появилось несколько новых машин. Потом на этой свалке провели рокерский фестиваль.

Странная ассоциация, но мне хотелось верить в то, что знакомо и понятно, даже если это не правда.

Видимо, одежду безликие собирали из этих же мусорных куч.

Я не особо осматривался, сидел в шалаше, в котором меня «поселили». Стены, потолок, даже дверь – почти, как у людей. Но в то же время не покидало чувство, что я всё ещё в лесу. «Пол» засыпан камнями, которые втоптали в землю, в углу настил из сухой травы, повсюду ветки, листья, насекомые.

– Что дальше-то?

Инстинкт самосохранения подсказывал: «Сначала определись, как тут выживать».

Еду мне приносили. Я и в том состоянии умудрился понять, что это именно еда. Зелёное пюре с непонятной «трубочкой». Но как это внутрь впихнуть? Через ноздри? Очевидно, через них.

Не то чтобы противно – выбор между голодной смертью и брезгливостью сделать легко. Ядовитого сюрприза тоже не боялся: хотели б прибить – прибили б сразу. Но я не понимал, как вообще есть. Может, пюре в кожу втирать надо, а «трубочка» – просто украшение?

И что, если я всё ещё человек? Хотя бы отчасти.

Они не реагировали на то, что я ничего не ел. Тихо уносили и приносили пюре с «трубочками».

Точнее, она. Ко мне чаще приходила девушка. Безликих я не различал, просто у неё был запоминающийся кулон в виде фиолетового цветка.

– Лилия. Пусть будет Лилия. Надо ж как-то называть.

Когда-то эти цветы росли у нас во дворе. Мама за ними ухаживала, потому и запомнил.

Общение у нас с Лилией не заладилось. Показывал на окно – смотрела на меня, а не на это окно. Изображал пантомиму с «трубочками», хаотично махал руками, прыгал, возмущённо дышал, рисовал веточкой на «полу» – никакой реакции. Привлечь внимание другими способами тоже не получилось. До более сложных вопросов так не добраться.

– Может, среди них есть переводчик? Или человек?

Мой маленький шалашик был немного в стороне от их свалки, а подойти ближе я не решался – вот и не видел.

А если меня оставили в изоляции специально, чтобы привык и успокоился? Вдруг они понимали, что произошло?

Закрыл глаза, вдохнул, открыл глаза. Сделал вид, что набрался смелости.

Если гора не идёт к Магомеду...

...ей плевать на Магомеда. Безликие на меня никак не отреагировали. Они вообще ни на что не реагировали. Ходили по свалке, что-то подбирали, иногда показывали друг другу. Напоминали не живых людей, а манекены. Никакой мимики – да и откуда ей взяться – жестов, прикосновений. Одни и те же позы, одна и та же походка на всех.

Я будто смотрел третьесортный фильм ужасов, в котором началось восстание кукол. Опасности не чувствовал, да и «манекены» меня игнорировали. Но маленькая льдинка страха всё же кольнула где-то внутри.

У безликих висели разные безделушки на шее: не украшения – именно «безделушки». У кого-то шестерёнка, у кого-то брелок, у кого-то поломанный пульт от телевизора. Вещи явно человеческие, но старые, изношенные.

– Украли? Рядом есть люди?

Что-то странное было в этом их копошении. Что-то помимо очевидного: к их внешности уже привык.

Поискал взглядом Лилию – хоть кто-то знакомый – но не увидел. У самой внушительной хибары стоял безликий с часами на шее – не карманными, а наручными. Большими такими, армейскими, и вроде бы сломанными. Рядом сидела девочка и возилась с тряпкой, которая в прошлой жизни, наверное, была плюшевым кроликом. Чуть в стороне – низенький паренёк, в отличие от остальных его «безделушка» смотрелась хотя бы «логично». Свисток.

Если б тогда обратил на это внимание... Необычная – для них – вещь, необычное поведение: он не рыскал по свалке, да и остальные его явно сторонились. Жаль, я ничего не понимал.

Меня ударила другая мысль.

Свист.

Звук.

Чем бы ни занимались безликие, они делали это в полной тишине. Абсолютной. Разговаривать они не могли, но хоть... хоть что-то? Стук шагов, шорох одежды, лязг металлических обломков, которые валялись просто повсюду?

Ничего. Только листья шелестели в отдалении, да ветер прогуливался по деревьям.

Моя «льдинка страха» превратилась в айсберг.

– Не хотят привлекать внимание? Или у них чувствительный слух? – Я пытался успокоить себя, придумав рациональное объяснение. Если такое вообще возможно.

Из замороженного ступора меня вывел тот безликий с часами – я чуть не подпрыгнул от неожиданности – он сам подошёл и протянул потрескавшийся от времени ящичек.

Даже не ящичек – шкатулка, но старая и простенькая, как пенсионерка, по которой не понятно: собирается она помирать или замахивается, чтобы приложить сумкой по голове. Как можно испытывать недоверие к предмету? Но именно это я испытал.

Безликий-Час ушёл, пока я удивлённо рассматривал шкатулку. Зажмурился и открыл: надоело во всём сомневаться.

В ней лежали вещи, видимо, подобранные с той же свалки. Но главное – значок, на котором когда-то был нарисован тренер с мячиком, а теперь остался поцарапанный силуэт. Такой мне подарили в детстве. Странно.

Когда жил с родителями в деревне, почти ни с кем не общался, не играл. Удивительно, что у такого «скучного» ребёнка попросил помощи соседский паренёк. Он был младше меня на три года, и у него пропала собака. Никто не хотел бродить по лесу и искать старую дворняжку с плешивым хвостом. Говорили «Сама вернётся, как жрать захочет». Но мальчуган чувствовал: с псинкой беда. Пожалел я его: наверное, всю деревню обегал с просьбами о помощи, раз в итоге пришёл ко мне. Взяли фонарики, пошли в лес. Собаку вытащили из канавы: грязную, напуганную и голодную. Парень в благодарность подарил мне такой же значок – с тренером. Бесполезная вещь, но в ней было больше смысла, чем в любых словах.

Наверное, таких безделушек в мире полно, и в предпенсионной шкатулке лежала одна из многих. Но почему именно здесь, сейчас, и именно она?

Щелк. Озарение. Наверное, если б до меня не дошло, я бы на той свалке и не выжил.

Безликие общались, передавая друг другу вещи. Ожидал, чего угодно: телепатию, ультразвук, дымовые сигналы. Но нет: они действительно показывали мусор с какой-то целью.

Прицепил значок на воротник. Похоже, в обществе безликих у меня появилось «имя».

И это ничем не помогло. Если мне показывали сломанную доску, я понимал лишь, что «это – доска». А у них, похоже, изначально не было слов и названий. Деревяшка могла «означать», что угодно. Кроме, собственно, деревяшки.

У меня ушло много времени, много проб и ошибок, чтобы уловить суть.

– Лучше б телепатия...

Свалка-то наша, человеческая, все вещи на ней знакомые, но безликие воспринимали их совершенно по-другому. Не языковой барьер, а филологический тупик.

Лилию я нашёл – она раздавала еду по вечерам. Питание, как в студенческих столовых: подходишь к тётке с фартуком, которая греет бюст над кастрюлями, она накладывает тебе месиво. Можешь идти травиться в любом удобном закутке. Только Лилия не похожа на классическую Марьванну. И фартука у неё не было.

С бытовыми и примитивными вещами я справлялся. Кто б не справился: показываешь миску – просишь еды. А вот поддержать светскую беседу на тему «Хорошая погода, кстати, кто вы и что происходит?» – уже не в моих силах.

Пюре я всё-таки попробовал, зря боялся. Безвкусное и не интересное: да и нечем «ощущать» вкус.

Вопросов было много: откуда безликие знали, что я появлюсь в том месте? Почему привели в общину? Они сделали это за просто так?

У Вселенной интересное чувство юмора: на последний вопрос она ответила.

В тот день безликие спорили. Тихо и без эмоций, но не похоже на дружескую беседу: обменивались предметами слишком быстро. Кто-то рылся на свалке. Видимо, аргументы закончились – искал новые.

Я стоял поодаль, чтоб не заметили. Это хуже, чем оказаться в параллельной реальности, не зная языка и законов. Ведь у безликих не было языка и законов.

Но потихоньку, мелкими шажками, я всё же продвигался, пусть и не осознавал этого. Потому что каким-то совершенно непостижимым образом понял: спорили они обо мне. По контексту что ли... Хотя какой «контекст» мог быть у хаотичного набора ассоциаций.

Главный с Часами – казалось, что именно он главный – молча «слушал».

– Правильно, они меня кормят, а я ничего для них не сделал.

Это и не их вина, но стало обидно.

Чтобы не подсматривать чужой разговор, ушёл на край свалки. За ней – незнакомый лес. Что будет, если не оборачиваясь прошагаю дальше? Заблужусь? Пойдут искать? Столько раз порывался, хотел сбежать, но страх и неизвестность останавливали. Если и наткнусь на людей, что дальше-то? Либо прибьют, либо в ужасе разбегутся. Только у безликих я мог узнать, что происходит.

Сел на поваленное дерево, вслушался. Как же надоело жить в тишине... На свалке даже у ветра не было голоса, его выдрессировали: не шали, не шуми, не роняй ничего, ходи тихо, сдувай пылинки.

А здесь он вырывался на свободу: вначале робко трогал листья, на цыпочках ходил по веткам. Но чем дальше от мира безликих, тем увереннее он прыгал, играл, резвился. Если задержать дыхание, можно услышать, как он кружится и смеётся.

Рядом села девочка. Та самая – с плюшевым кроликом, который выглядел, как престарелый дядюшка, с трудом поспевающий за воспитанницей. У неё не было безделушки: не выдали, или её «имя» – игрушка?

У безликих не так много детей: видел только троих.

– Плюшевая... Значит, буду звать тебя Плюша. Всё равно ж не узнаешь.

Она поставила передо мной шахматную пешку.

Я вздохнул:

– Не понимаю, прости. Может, вы всё-таки мысли читать умеете?

Не в шахматы ж мне предлагали поиграть.

Но девочка, похоже, и не ждала ответа.

Я взял ветку и начертил на земле человечка в стиле «палка-палка-огуречек». Без какой-либо цели. Столько раз пробовал пообщаться с безликими хотя бы на уровне наскальной живописи, но для них мои каракули ничего не значили.

Плюша взяла другую ветку и пририсовала к человечку игрушечного кролика. Пока я соображал, как на это реагировать, она начертила рядом деревце без листьев. Раньше же не срабатывало, почему...?

– Не уверен, что понял...

Добавил листья. Подумал и «нарисовал» ещё белочку, которая в моём исполнении больше напоминала круг с загогулиной.

Игра в ассоциации. Добавь то, чего не хватает. Я таким часто занимался в своей человеческой жизни, не думал, что пригодится. Как и всё, что я делал.

Когда-то по глупости пошёл не в тот институт, не на тот факультет, связался не с той профессией и получил абсолютно бесполезный набор знаний и навыков. Как выжить, если ты никому не нужен? Научить этому других: пусть они думают, что с этим делать.

Читал лекции по психологии, выдумывал дурацкие игры и тесты, в которые сам не верил, притворялся, что понимаю людей и знаю, как надо жить.

В компании Плюши мне на мгновение показалось, что это было правдой. Банальная игра в ассоциации, а дала больше, чем... вообще всё.

Когда девочка оставила меня наедине с рисунками, пешкой и сумбурными мыслями, я заметил нечто необычное на той первой фигуре с кроликом. Странно, что не обратил внимания сразу. Он улыбался. Плюша пририсовала ему улыбку.

Безликие разошлись, но Час стоял на том же месте. Я целенаправленно пошёл к нему.

Мы можем общаться, просто не так, как я привык. Надо лишь нащупать связь.

Показал миску.

– Хочу отработать.

Надеялся, он поймёт. Лилия ещё не раздавала пюре: просить еду я не мог, значит, пришёл с другой целью. Хаотичный набор ассоциаций: убираешь ненужные, получаешь нужные.

И... Мне дали работу.

Если существует пюре, существует то, из чего делают пюре. Простая философская мысль, от которой мало толку.

Меня отправили в огород к непонятным зелёным овощам и инструментам. На свалке точно были лопаты, грабли и прочий садовый хлам, но безликие не использовали его по назначению – только для разговоров. Странно: взять готовое решение легче, чем выдумать своё. Я уже не пытался понять их логику.

Впервые увидел вещь, которую «изобрели» местные: похожа на детский совочек с длинной рукояткой. Вроде каменный. Работа не сложная – я повторял то, что делали другие «огородники», они не возражали.

Зелёный овощ ничем не пах, овальный, неприятный на ощупь, с несколькими отростками. Так выглядел бы гибрид картошки и моркови, если б по генетическому стечению обстоятельств родился у Ктулху.

Отвлёкся на фантазии о картофельно-морковном размножении – не заметил, что целюсь совком не в грядку, а в кусок металла.

Звук.

Такой непривычный после недель в тишине. Оглушительный, неестественный, неродной.

Безликие отреагировали так, будто я их этим совочком избил: съежились, кто-то даже упал, закрыв уши.

– Им больно?

У меня ведь такая же физиология – звуки я должен воспринимать, как безликие. Или нет?

Огородники быстро оправились. Один подал мне совок, который я от удивления уронил, и вернулся к грядкам. Я понял, что это означало: «Всё нормально, продолжай работать, но в следующий раз будь осторожнее».

Понял. И благожелательный настрой, и попытку подбодрить, и радость от того, что, наконец, влился в их коллектив. А мне просто отдали совок.

Но почему они так реагировали на шум? Это какой-то инстинктивный страх?

Я еле дождался вечера.

Нашёл на свалке сломанные наушники – хотя у безликих всё либо старое, либо сломанное – пошёл к Часу. Как я и ожидал, он понял мой вопрос. Получается, знал, для чего эта вещь, хотя на свалке вряд ли кто-то слушал музыку.

– Почему вы без звуков?

Безликий поискал ответ в шалаше. Его хибара была самой большой и самой захламлённой – видимо, часто вёл переговоры. Он дал мне большую иголку, которая могла бы пройти кастинг на роль холодного оружия, и помятую хлопушку.

«Звук – взрыв в голове, пронзает, и не можешь пошевелиться».

Перевод оказался простым. Слишком.

Час разговаривал со мной, как с ребёнком. Будто учил читать по слогам: вот это буква «Х», она похожа на крестик, какие слова начинаются на «Х»? Даже обидно.

Щёлк. Дошло.

В шалаше Часа видел шахматы с треснувшей доской. Украдкой взял ферзя, не спросив разрешения. Не хотел мяться, как неуверенный мальчишка: «А мо-о-ожно мне конфетку?». Хватило и того, что меня учили «разговаривать» по слогам.

Я уже неплохо ориентировался: быстро нашёл девочку с кроликом. Тогда на краю свалки она сказала «Меня тоже считают маленькой и слабой». Видимо, наблюдала за их спором. Почему бы не ответить? Поставил перед ней пешку и ферзя.

– Но ты вырастешь и станешь сильнее.

Плюша внимательно посмотрела на фигуры, взяла ферзя. Кажется, мы друг друга поняли.

Важно не то, что ты сам вкладываешь в вещь, важно, что вкладывает в неё твой собеседник. Чем лучше вы друг друга знаете, тем легче вам общаться – не нужно перебирать кучу хлама, чтобы что-то сказать.

То же самое у людей.

Мне не понравилось, когда со мной разговаривали, как с ребёнком. Почему же я с ними общался, как с неразумными?

Попробовал эксперимент: нацарапал на досках «формальные изображения» – так называл мои каракули один знакомый – местных совочков, псевдограблей и кольев. Водрузил эти художества на палки и расставил в огороде. С табличками можно разобраться, кто, что и где должен делать, без инструктажей.

Безликие «понимали» рисунки – узнал от Плюши – но для них это были просто рисунки, без смысла, не-ин-фор-ма-тив-ные. Я попробовал этот смысл добавить. Просто он был не в картинке, а в том, кто смотрел на картинку.

И... Сработало.

Вне огорода таблички по-прежнему ничего не значили. Но когда они появлялись на грядках – ими пользовались.

– Поздравляю, вы перешли в эру письменности.

Радость была недолгой. Следующий «ответ» Вселенной показал, что счастливая жизнь невозможна.

Безликий со свистком. Звук. Я уже ориентировался в местных реалиях: шумная вещь – держись подальше. Она отталкивала просто фактом своего существования. Сломанных флейт, пожёванных наушников и прочих неработающих трещоток это не касалось – они инвалиды по громкости. Но у Звука на шее болталось то, что способно свистеть.

Понятно, почему его избегали.

Да и он практически не появлялся на свалке, бродил где-то за территорией. Я увидел его на дереве, когда в очередной раз пришёл к границе послушать ветер. Звук тоже заметил меня и слез.

Безликие не «здоровались», обходились без ритуальных рукопожатий. А разговор-то как начать?

Я осмотрелся: на краю свалки было не так много мусора, ничего подходящего. Но они вроде знакомились по-другому.

Потрогал его свисток. Это значило:

– Кто ты? Почему «шумный»?

Вот так просто подойти и в наглую... В человеческом мире это бы восприняли как хамство.

Теперь уже Звук осматривался: он практически ничего не носил с собой, неразговорчивый, из-за этого не мог подобрать «слова». Просто поймал лист – ветер сорвал с дерева – и протянул мне.

Красный. Осень. Долго я там жил. Но всё равно использовал знакомые понятия: слово, разговор. «Переводил» их предметы на человек язык, хотя простой брелок для ключей мог заменить целый набор ассоциаций, эмоций и реакций. Для него невозможно было подобрать конкретное определение.

Что означал красный лист?

Увядающее растение. Сентябрь. Цвет крови. Да что угодно.

А для меня?

Светофор. Знак «Стоп». Сигнал тревоги. Опасность.

Он предупреждал об опасности. Звук – дозорный.

Мы с ним плохо друг друга знали – я не представлял, какой смысл он вкладывал в вещи, поговорить по душам не получилось.

Зато я понял, как спросить Часа: принёс ему уже опробованные наушники и красный листик, изрядно помятый.

Он «ответил» примерно то же самое. Тревога. Опасность. Нельзя идти.

– Почему «опасность»? Чего вы боитесь?

– Взрыв в голове.

– Это я уже слышал.

Паническая атака что ли? Они боялись громких звуков, как люди – темноты. Но не самой темноты – того, что скрывалось в ней. Хищников, которые утащат во мглу, оставив твой предсмертный крик в кэше Вселенной. Исчезла опасность – исчез страх. Иногда выплывал из глубин генетической памяти и первобытных инстинктов, но прятался, как только зажигали свет.

Хищники скрываются, чтобы не спугнуть добычу. Нельзя охотиться и орать – всё мясо убежит. Почему же у безликих не так?

– Шум – хищник, монстр, стихия? – спросил я.

Надеялся, что сработает «обратно-предметная» связь: Час знал, какой смысл я мог вложить в вещь. Опять получался разговор взрослого с ребёнком...

– Шум – опасность, – ответил он.

Не сработало. Попробовал спросить другое:

– Когда, где?

Час дал мне... Часы. Песочные. Я повертел их в руках.

Что они значили? Скоро? Быстро? Часто? Мало времени? Много времени? Надо торопиться на работу?

А что они значили для меня? Слишком много ассоциаций. Важно, какой смысл вкладывал «собеседник», да. Но я не мог выбрать что-то одно. Хотя... Надо ли?

Я перевернул часы, стекло пронзала трещина, но песок через неё не высыпался. Время закончилось – можно начать заново. И так бесконечно.

Часы значили всё.

Скоро. Часто. Постоянно.

Постоянная опасность.

Страх висел в воздухе. Дымка надвигающейся беды.

– Это психологическое, – убеждал себя я.

Вряд ли «гнетущая атмосфера» появилась после разговора с Часом. Возможно, она была всегда, незримо ходила по свалке, обнимала всех при встрече.

Моя «наскальная живопись» пошла в народ, а я даже не смог обрадоваться. Безликие обменивались маленькими дощечками с рисунками. Как они раньше до этого не дошли? Это ж очевидно.

Но я опять думал «по-человечески».

Фотографией салата не накормить голодного, рисунком ключа не открыть дверь. Из-за того фильма про пиратов мне показалась смешной фраза «рисунок ключа».

В картинках не было смысла, который безликие вкладывали в вещи. Дощечка могла заменить самое простое и примитивное понятие или информацию вроде «Улица Ленина – там». Рисунком не показать эмоцию, не передать настроение, потому что смысл не в рисунке.

Странно, что безликие выбрали такой необычный способ общения, хотя есть жесты, символы, «подмигивания», в конце концов. Но я ж не знал, как они к этому пришли.

Дымка сгущалась. Медленно сыпался песок в стеклянных часах.

Ощущение, будто всё двигалось по заранее написанному сценарию: пока я не закрою гештальты, не перейду к следующему эпизоду. Надоело ждать – пора дорисовать недостающие элементы картины.

Например, завершить рисунок ключа.

На свалке ничего подходящего не нашёл – попробовал посмотреть в шалаше Часов. На этот раз «спросил»:

– Можно взять этот ключ?

Это было не нужно: мусор на свалке и в шалашах – общественное достояние. «Личные вещи» безликие хранили при себе, не выставляли напоказ, как в музее. Люди тоже берегли особенные слова и эмоции для особенных случаев.

Но меня мучала совесть: взял шахматного ферзя без спроса. Стыдно не за сам факт – я мог его взять – а за мотивы. Из-за глупой обиды хотел сделать что-то «принципиально взрослое», а получилось наоборот по-детски.

Так что вопрос был ещё и извинением за то, о чём Час, наверное, не знал.

Он посмотрел на ключ, порылся в мусоре, нашёл другой – покрасивее. Подойдёт.

Я надеялся, что Час не понял, зачем мне это нужно. Хотя ничего постыдного – никаких романтических чувств.

Я показал ключ Лилии:

– Зайдёшь ко мне?

Безликие плохо знали меня, а я практически ничего не знал о них. С Часом проще, но с ним не научиться – он сводил всё до примитивного уровня, на котором мог бы общаться даже умственно отсталый. Мне нужен был безликий, который бы меня не жалел, но в то же время понимал.

Лилия взяла ключ и показала брелок в виде кривого пупса. В другой жизни он бы меня позабавил.

– Улыбка? Это улыбка?

Она меня понимала. Надо научиться понимать её.

Лилии росли в саду моей мамы. Никакой романтики.

Да и не знал, как безликие показывали, что кто-то им нравится. Жесты, взгляды, прикосновения – всё мимо. Искали вещи, которые значат «Я тебя обнимаю»?

Думал, что Лилия придёт с чемоданом, но она вообще ничего не взяла. Разговаривать только с тем, что лежало у меня в шалаше? Я, конечно, ждал сложной задачи, но не такой...

Свист. Оглушительный.

Я резко сел, думал, послышалось на грани сна и яви.

Повторился. Ближе.

Вот и дождался.

После месяцев в тишине резало слух. Я выбежал, закрывая уши. Свист оглушал с разных сторон: это не один дозорный-Звук.

– Надо его найти. Надо всех найти.

Безликие падали, кто-то затыкал уши, кто-то обхватывал голову руками. Я норовил к ним присоединиться: от нестерпимого свиста мозг выворачивался наизнанку.

Ни наушники, ни самодельные «беруши» изо мха не спасали. Шум бил по голове, проникал внутрь, игнорируя любые преграды.

Увидел Плюшу, бросился к ней. Она съёжилась, зажмурилась, лежала на земле, как беззащитный зверёк.

Мне преградил дорогу безликий. Совсем другой безликий.

Больше напоминал монстра из детских страшилок, нежели человека: тонкий, бледный, ноздри разрезаны, на них висели остатки отмершей кожи.

Через эти щёлочки он и свистел. Громко, больно, прямо мне в лицо.

– Не на того напал.

Я выдержал волновую атаку, хотя барабанные перепонки чуть не лопнули, и врезал Свисту. Пафосно и тупо, но сработало. Хлипкий он.

А вокруг – полно таких же. Если б напали массой, да ещё и со свистом, вряд ли одной грубой силы хватило бы. Кто-то раскидывал мусор на свалке, забирал более-менее целые вещи, кто-то разорял грядки, вырывал ктулху-овощи, кто-то за ногу тащил несопротивляющегося безликого.

Это уже перебор.

– Никто не смеет топтать мои грядки!

Я положил Плюшу в ближайший шалаш и побежал спасать... Хоть кого-то.

Меня опередил Звук: шёл с трудом, затыкал уши, уже падая, оттолкнул Свистуна. Я завершил дело пинком в живот.

Звук посмотрел на меня и пополз дальше: бессмысленно, бессильно, отчаянно, но полз. Его глаза налились красным – сосуды полопались.

– Серьёзно?! Он один сопротивляется?!

Да. Один. Следил, ждал и готовился, при этом став изгоем. Щуплый паренёк, намного ниже меня ростом.

Я сам еле на ногах держался. Но лежать, пока тебя топчут?

Шел за Звуком, откидывая от него шумных гадов. Точнее, помогая ему раскидывать шумных гадов. Они явно не ожидали, что кто-то будет отбиваться, но быстро поняли, кого виноват: один выскочил спереди, отвлекая, другой прыгнул мне на спину. Но не удержался, засвистел истошно – будто не атаковал, а мизинец прищемил – и сполз.

Я обернулся: в него вцепилась Плюша. Съежилась, будто её били, но большую спицу держала крепко – и как сил-то хватило? Свист верещал, пытался сбросить смелую девочку с холодным оружием, но она всё глубже вдавливала спицу.

Я оттолкнул шумного, ещё и наступил ему на рану, подхватил Плюшу.

Краем глаза заметил Лилию. Она это увидела. Она медленно вдохнула. Поднялась, чуть снова не упала, но с каждым движением, с каждым шагом, её будто наполняли воздухом. Вырастала на глазах. Когда Лилия бросилась на пробегавшего мимо Свиста, она уже не была хрупкой девушкой, хотя внешне ничего не изменилось.

Храбрость и сила распространялись, как вирус. Правильный вирус. Свисты потихоньку отступали. С одной стороны их теснила группа во главе со Звуком, с другой «армию сопротивления» возглавил Час.

– Где он был? Почему всех спасает подросток, а не лидер?

Я злился, злился сильно, но это помогало. Иначе пронзающий свист расколол бы мне голову. Зачем быть «тихим хищником», если твой крик парализует жертву?

Безликие с кроваво-красными глазами выглядели болезненно, а разрушенная свалка сильно отличалась от обычной. С трудом нашёл нужные вещи. С ещё большим трудом нашёл Звука.

– Они вернутся? Они могут вернуться?

Это не хищники, не монстры, это другие безликие: банальные разбойники, которые отбирали еду у слабых. Ничего страшного и мистического, небось, сами себе и порезали ноздри.

Звук долго не отвечал.

– Наверное, не ожидал, что обращусь к нему, – подумал я. Не к Часу же с этим идти.

Оказалось, я сильно ошибся.

Паренёк показал мне стартовый пистолет – сломанный, естественно, – видел такие, когда увлекался спортом. «Увлекался» по телевизору.

Новая игра в непонятные ассоциации.

Бег. Фальстарт. Рано.

Рано!

Кто-то побежал за Свистами, хотел вернуть украденные вещи и еду. Осмелели, почувствовали, на что способны. С непривычки это опьяняет.

Я быстро порылся в мусоре.

– Куда? – спросил. – Где шум?

Прекрасно, замечательно, молодцы, что увидели тропинку. Но они ещё не готовы. Это большая полоса мысленных и реальных препятствий: не преодолев её, не научишься давать отпор. Нельзя бросаться в бой, перепрыгнув первое бревно. Дальше – сложнее. Они выбрали путь, но пока не готовы.

– Ладно, пойду я к Часу.

Он не объяснял, почему отсиживался в стороне, а я не спрашивал. Не важно, трус он или политик, меня волновало только одно: этот импровизированный отряд самоубийц возглавила Лилия. А я видел, что с ней стало, когда она впервые напала на Свиста.

Это правильно: ты должен чувствовать, что можешь отбиться, когда тебя пинают. На лекциях часто отвечал на вопрос, как выбраться из зависимых отношений. Просто. Взять и выбраться. Почувствовать, что можешь.

Это не весь путь, лишь первая ступенька, одна из самых сложных. Но преодолевшие её люди не чувствовали страха, не видели опасности, думали, что у их силы нет границ. Ведь они смогли перебороть себя.

– Надо их вернуть.

Час не спорил. Он выглядел неважно: красные глаза, синяки, ссадины, поза, как у горбатой, трёхногой утки – видимо, по его спине прошёлся дождь из ударов. Местами град. Даже совестно, что посчитал его трусом.

Команду спасателей из безликих не собрать – разве что отряд быстрого балласта. Из меня тоже боец не вышел бы, но хоть сознание не терял.

– Пойду один. Вдруг найду их до того, как...

Кто-то порывался со мной – не взял. В любом случае бы не взял: свист их и в нормальном состоянии выводил из строя. Что мне потом делать с кучей тел?

– Придут в себя – тогда и попробуют. Может, и не надо будет рисковать.

Я надеялся, что Лилия ушла не далеко, испугалась.

Но также надеялся, что не испугалась.

На свалке не было оружия. По крайней мере, такого, каким бы я мог пользоваться. Ножи, вилки, да что там – настоящие мечи, пусть и ржавые, луки, арбалеты, похороненные под мусором и ветками.

И хоть бы один работающий пистолет – нет же, всё шумное сломано. Я собрал бесполезное для себя оружие, но Свисты тоже не умели драться, какое-никакое, а преимущество. Главное, самому не порезаться, размахивая ножом.

– Как вернусь – будете учиться стрелять из лука.

А сам-то хорош. Было время на подготовку – пальцем не пошевелил. Думал, безликие сами понимали, что делать.

Но кто ж знал, что их «опасность» – такая обычная.

И кто знал, что они не будут защищаться, если их не вдохновить.

Запоминал ориентиры, делал пометки, выцарапывал стрелочки на деревьях. Вернуться назад – не проблема, хотя уже стемнело. Но как двигаться вперёд? Инструкции-то мне давали безликие. Даже «пояснения для тупых» от Часа показались сложными. Направление одно: «в сторону тех скал». Но сторона тех скал – огромная.

Если б не следил за ориентирами, не заметил бы: лес менялся. Не внешне – всё те же однообразные деревья – но что-то не так. Я поёжился: моя «внутренняя льдинка» проснулась и напомнила о себе, организовав марш холодных мурашек.

Ветер был другим. У безликих он – маленький ребёнок. Вёл себя хорошо, слушался родителей, но всё равно прыгал по деревьям, когда никто не видел, говорил «Смотри, как я могу!». Здесь же...

Обошёл меня, осмотрел, по-женски холодно дотронулся до лица, а потом развернулся и сел рядом, сложив тонкие бледные кисти в замочек. Выжидал.

С чего я вообще взял, что научился общаться с безликими? Вдруг они давали мне бессмысленные вещи, а я сам себя накручивал? Каждый предмет – это большая цепочка семантических связей. Мои «ассоциации» – одни из многих. Если я всё выдумал? Если это галлюцинация?

– Не поддамся, – сквозь мысленные зубы процедил я.

Сомнения – в голове. Никакой мистики. Никакой...

– [Вырезано цензурой]!

Свистам была не чужда любовь к искусству. Огромная статуя возвышалась в темноте, хотя до Шума я ещё не дошёл. Она размером с гору что ли?

Нечто на четырёх лапах, бесформенное, злое, опасное. Но разглядывать подробности не хотел: от вида этой статуи что-то переворачивалось внутри.

– Сектанты хреновы.

Закрыл глаза, прислушался. Местный ветер мне не помогал, но звуки он не мог спрятать. Свисты рядом, я почти на месте.

Лилия тоже оставляла зарубки: на деревьях встречались «узоры», похожие на её цветок. По ним и шёл. Всё-таки они поняли, в чём смысл рисунков.

У Свистов тоже были свалки, но другие: вещи более современные, новые и явно ворованные. Спасибо безликим – научился бегать так тихо, что тараканы бы позавидовали. А в темноте не понятно, разрезаны у меня ноздри или нет. Порылся в мусоре: конечно, не рассчитывал, что найду склянку «Снотворное для мутантов-фанатиков». Это было бы слишком просто.

...оказалось, в жизни бывает что-то простое. Вселенная сжалилась и подкинула мне рояль.

Среди фонариков, щёток и секс-игрушек мелькнул шокер. Из дешёвого пластика, почти игрушка, но это лучше, чем нож, которым пришлось бы убивать.

– Заряженный? Пожалуйста, друг, будь заряженным.

Хотел отойти подальше, чтоб проверить – уж больно громкие эти штуковины. Но опробовал чуть раньше. В отличие об безликих Свисты использовали человеческие вещи по назначению. По крайней мере, фонарики.

Другой рояль мне не подкинули: зарубки «закончились», пришлось изрядно побегать, чтобы найти Лилию. Ночь попрощалась и оставила меня наедине с проблемами. Прятаться было всё сложнее. Безликих, похоже, взяли в плен, но «охранял» их один Свист. Точнее, двое – второй спал.

– Почему сами не сбежали? Обратно разучились драться?

Шокер – не оружие судного дня, да и заряд в нём – смертен. Если напасть на охранника, его «друг» проснётся. Полноценный сигнал тревоги – уже опробовал.

День внёс свои коррективы. Свисты не боялись шума и с восходом солнца превратились в беспокойных петухов. Немного подождать – и мой перфоманс никто не услышит за этой какофонией.

– Но при свете я их не выведу.

Сделать хоть что-то – лучше, чем сидеть и ждать, что всё «случится» само. Шанс был.

Эти хлюпики ничего не могли противопоставить мужику с шокером. Один, правда, просвистел мне в ухо, но на его «сигнал» никто не отреагировал – вокруг было слишком много шума. Как же от них болела голова...

Хотя у безликих не было безделушек – отобрали – Лилию я узнал.

– Почему не убегаете? Вы же научились!

Они могли побороть страх. Но Лилию будто опустошили, она трогала шею, явно искала цветок, от которого остались лишь воспоминания. Фантомные боли из-за предмета.

Я понял.

Это безликие не понимали.

Вот есть у тебя шарик, обозначает он «радость». Заберут его – и не будет радости. Не сможешь ей поделиться, не сможешь показать, что улыбаешься, смеёшься.

Для них это важно. Это их способ существования. Вещи им нужны не только для разговора.

Но шарик можно заменить, найти что-то другое. Не сразу, с трудом, но что-то рано или поздно обретёт тот же смысл. Это можно заменить. А тебя – нельзя. Суть не самой в вещи, а в том, кто смотрит на эту вещь.

Я мог бы показать Лилии, что угодно. Хоть ветку – она бы поняла, что это значит.

– Иди со мной.

Но протянул руку. Потому что живое существо важнее вещи. «Радость» можно вложить в любой шарик, а тебя шариком не заменить.

– Пожалуйста, пожалуйста, пойми.

Она смотрела на меня. Бесконечно долго, пусто, нерешительно. И протянула руку, в которой всё ещё сжимала призрак цветка.

– Давайте-давайте, врубайте ваш стадный инстинкт, и все за мной ать-два...

Услышал Свиста совсем рядом.

– ...только тихо.

Пригнулся. Безликие последовали моему примеру.

Прятались мы с переменным успехом, несколько раз чуть не попались. Я вышел на свои зарубки, но искать их было сложно: всё Свисты повылазили из... Где они там жили.

Лилия дрожала, шаталась, но шла. Остальные – тоже.

Из сердца Шума за нами наблюдала статуя непонятного зверя. Огромная, опасная, неживая. До этого её скрывали деревья, но мы подходили ближе к большому пустырю, с которого я впервые её и увидел.

Смотреть на застывшего монстра при свете дня не хотелось.

– Вы ж не Свистов боялись, да?

И я его боялся. Если уж из-за одной статуи просыпался первобытный страх... Чем был этот зверь?

Я приобнял Лилию и рукой закрыл ей глаза. Обернулся: остальные поняли, молодцы. Кто в сторону смотрел, кто себе под ноги.

Безликие выдержали, слабаком оказался я. Чего же они боялись? Не хотел уходить, так и не узнав правду. Посмотрел украдкой, лишь на секунду, но шумный ветер этим воспользовался: рванулся вперёд, прошёл сквозь статую.

Свист.

Боль.

Похоже, в каменном изваянии были дырки, которые превращали его в адский музыкальный инструмент. Закрывал уши – не помогало. Я бы слышал этот свист, даже если б у меня вообще не было ушей. Он прорывался сквозь кожу и мышцы прямо в кости, внутри всё вибрировало и болело.

– Это в голове! Это просто статуя! Зверь не проснётся!

Внутри всё сжалось и замёрзло, я сам стал «льдинкой страха».

Довольный ветер прошелестел мимо, легонько задев мою одежду, мило и с улыбкой сказал «Это моя земля, не возвращайся».

И всё затихло.

Я с трудом отдышался.

– Кто не должен проснуться?

Странный вопрос. Я пытался вспомнить, о каком звере думал несколько секунд назад. Вокруг собирались Свисты, а меня интересовало только одно: откуда я узнал, что под статуей лежит самый страшный кошмар этого мира?

Шумные чего-то ждали. Боялись шокера что ли? Так их много. На то и рассчитывали? Что я пойму: мы в меньшинстве?

Выпрямился. Понял. Признал. Пленники им не нужны – да и зачем – даже «охрану» нормальную не приставили, отнеслись, как к мусору. Настоящему мусору. Свисты приходили за едой и вещами, ничего другого им не надо. А я отдал: вернул шокер, оставил оружие и «тренерский» значок.

– Одежду снимать, или обойдёмся без крайних мер? – мои тупые комментарии всё равно никто не слышал.

Шумные забрали пожитки и ушли. Так себе «опасность». Банальные гопники. Вообще не похожи на того, кого хотели скопировать.

Свалка. Дом.

Ветер обнимал нас, разглядывал, сдувал «чужие» листья и травинки. Волновался, похоже.

Лилия отпустила мою руку и медленно осела на землю. В человеческом мире это могло бы означать облегчение, отчаяние, горе – что угодно. Но она просто устала. Всё ещё искала невидимый цветок на шее.

К Лилии подошла Плюша и, не задумываясь, отдала ей кролика. Это смотрелось по-детски наивно и по-взрослому правильно. Безделушки – не просто имена, это их суть. Лилия обняла игрушку, казалось, даже выдохнула с облегчением. А Плюша вытащила ферзя, словно демонстрируя «Теперь это – моё», и точно так же обняла.

Её примеру последовали другие. И не осталось «безликих» безликих.

Сидел в шалаше Часа, измотанный, непонятно почему злой. На себя что ли злился? «Главный» перекладывал мусор, что-то доставал из-под завалов. Я туго соображал, не сразу заметил: там валялись и мои вещи. Старые, забытые, сломанные – безликие собирали всё ненужное.

– И меня?

Чем я хуже старого кролика?

– Вы следили за мной?

Откуда у него всё это? Как назло: ничего подходящего – нечем «спросить». Час и не ждал вопросов. Он протянул мне стопку пожелтевших листов – наверное, самая «новая» вещь в его доме.

– Вы же не умеете читать...

Читать – нет. Считывать – да. Безликие собирали старьё – в нём больше разных «смыслов».

Это распечатки моих лекций, конспекты, тесты – пустые и бесполезные. Но Час мог видеть, что значила вещь для других людей. Она бы не оказалась на свалке, если б в ней ничего такого не было. Неужели мои слова кому-то помогли?

– Поэтому я?...

Если безликие вытянули меня в свой мир, наверное, во мне тоже был смысл...

Не помнил, чем всё закончилось, но проснулся у себя дома. В настоящем доме: небольшой квартире на третьем этаже с видом на ничего.

Записал всё произошедшее, чтобы не забыть. Это был не сон, даже самая буйная фантазия не смогла бы выдать такое.

Я не хотел оставаться на свалке: наверное, поэтому и вернулся, как только сделал то, что от меня «требовалось». Какой бы бесполезной не казалась моя человеческая жизнь, она именно что моя. Другой не надо.

В реальном мире прошло не так много времени: судя по всему, «пропал» я на неделю. И меня даже не уволили.

В прежнее русло вклинился быстро. А вот разговаривать с людьми было сложно: зачем полчаса что-то объяснять, доказывать, если можно показать ластик?

Плюсы «предметного» общения: вещь заменяла кучу слов, эмоций и мыслей.

Минусы проявлялись, когда такой вещи не было.

Безликие не воровали чужое, они забирали то, что мы сами потеряли. А шумные не хотели искать и выбирать, они хватали всё. Но это пустышки, в них мало смысла. Свисты заменили качество количеством.

Я опять услышал шум. Вздохнул, почесал ухо, взял шокер – купил хороший, дорогой. На кухне стоял Свист, тянул руки к моей кофемолке.

– Ты вот стопроцентно уверен, что я тебя не вижу?

Шумный обернулся, не заинтересовался, снова посмотрел на кофемолку и получил удар током.

Полежал некоторое время и исчез.

– Никакой мистики. Это всё в голове.