Небо в кармане 5

Глава 1

Небо в кармане 5

— Александр Матвеевич, почему нет движения по моему рапорту? — сразу после утреннего развода на занятия вошёл в кабинет начальника Школы.

Сидящие в приёмной офицеры Школы пропустили вперёд без вопросов, только проводили сочувствующими взглядами. Адъютант, молоденький совсем прапорщик, назначенный сюда на замену прежнему подпоручику, вскинулся, но узнал и замер, смешно приоткрыв рот, оборвав на полуслове какую-то фразу.

Закрыл за собой тяжёлую дверь и в кабинете стало тихо.

Полковник посмотрел на меня поверх очков, вздохнул и отложил в сторону какие-то бумаги:

— Николай Дмитриевич, совести у вас нет. Только-только собрался поработать и тут вы. Другого времени не нашли? А кто занятия с курсантами проводить будет? — Кованько провёл пальцем по расписанию занятий. — У вас сейчас аэродинамика? Ну и ступайте в аудиторию, а то вас там слушатели заждались.

— Ничего с ними не случится, — возразил. Вежливо. А то с начальника станет, посчитает моё возражение за хамство и… Нет, наказывать-то не станет, но выставить прочь из кабинета, выставит. Ещё и слова подберёт при этом такие, что мне потом стыдно станет. Опыт, м-да. Но отказываться от своего намерения и отступать не стал. — Подождут. Офицеры всё же, не институтки. По моему рапорту вы так и не ответили, что с ним?

— А что с ним не так? — Кованько удивился и выдвинул верхний ящик стола. Достал папку, развязал тесёмки и показал мне мой же листок. — Вот он лежит, в целости и сохранности.

— Александр Матвеевич, почему? — рассердился.

— Почему? — полковник устало вздохнул и разложил на столе остальные документы из этой папки по кучкам. — Утро только началось, а я уже так устал, так устал. Вот это все ваши рапорта. Сколько вы уже написали?

— Этот четвёртый, — упрямо сжал губы. — Почему они у вас лежат без движения?

— Четвёртый, — согласился со мной полковник. — А вот ещё три рапорта от моего заместителя. И ещё по столько же от каждого, повторюсь, каждого, моего подчинённого. Я ещё пойму подобный порыв энтузиазма у моего адъютанта, он ещё слишком молод, чтобы взвешенно и ответственно подходить к подобному решению. Тоже мне вчера рапорт на стол положил. Но вы-то не адъютант, Николай Дмитриевич, не желторотый юнец, вы пороху понюхали, в сражениях побывали, крови насмотрелись. Не надоело? А кто будет имеющиеся у вас знания и опыт курсантам передавать? Адъютант? Было бы смешно, если бы не было так грустно. Поймите же вы наконец, я вас не выпроваживаю прочь из кабинета только по той причине, что не будь вас, не было бы ни самого кабинета, ни меня в нём, и даже нашей Школы не существовало бы. И отлично помню, что именно вы пропихнули в это кресло мою кандидатуру, за что я вам премного благодарен. Но это не значит, что вы вольны врываться сюда без доклада и разрешения и требовать от меня ответа в столь категорической форме!

Кованько встал, навис над столом, встопорщил усы, словно рассерженный кот, только что не зашипел и вперил в меня строгий взгляд:

— Вы понимаете, что будет со Школой, если я дам ход всем этим рапортам? Ничего не будет, ни Школы, ни нас с вами. Потому что без слушателей смысл нашего с вами нахождения здесь пропадёт!

Я поморщился — хитрый ход, знает полковник, на что давить, на сознательность и ответственность. Но решил не отступать просто так:

— Всем рапортам давать ход не прошу, а мой прошу завизировать и передать по команде. Инструкторский состав у вас имеется, отличные ребята, между прочим. Преподавать тоже есть кому, так что не вижу ни малейшего препятствия, чтобы не отпустить меня в действующие войска.

— В качестве кого, Николай Дмитриевич? — устало вздохнул Кованько и махнул рукой. — Присаживайтесь, что уж теперь. Всё равно день испорчен.

— Так в качестве кого вы видите себя на фронте? — дождался, пока я усядусь на предложенный мне стул для посетителей, и продолжил вопрошать Кованько.

— В качестве лётчика, конечно же, — ответил без промедления. — Боевого опыта у меня, в отличие от всех других много, и никто кроме меня, опять же, не сможет применить его в реальных условиях с наибольшей эффективностью.

— Вот об этом я и говорю! — мой начальник и что уж греха таить, старший товарищ, даже рукой по столу прихлопнул от переизбытка чувств. — Ни у кого нет опыта, а единственный имеющий этот опыт человек норовит сбежать, и значит что? А значит это, если вы не понимаете, что он отказывается передавать молодёжи свои знания, и собирается бросить их в кровавую мясорубку войны без должной подготовки. Как вы после такого спать будете, Николай Дмитриевич?

— Хорошо буду спать, — буркнул в ответ. — Вы сейчас передёргиваете, Александр Матвеевич. Знания и опыт в полном объёме я уже передал. Нынешним инструкторам. Вот они и пусть передают его дальше.

— Довольно! — рыкнул полковник и встал с кресла. — У вас на всё есть отговорки. К сожалению, я не стану давать ход вашему рапорту.

Я тут же подскочил, вытянулся.

— Можете идти, господин поручик, — приказал Кованько. — Потрудитесь вернуться к своим служебным обязанностям.

— Слушаюсь, ваше превосходительство! — молодцевато гаркнул, но уходить не спешил. Не закончен ещё разговор. — Так что с моим рапортом? Подпишете?

— Да вы! — снова встопорщил усищи полковник. — Да я вас под суд отдам! Под трибунал у меня пойдёте!

— Рапорт, — глазами указал на ящик с папкой.

Начальник ещё какое-то время попыхтел, старательно разгоняя ярость, но я-то знал, что это наносное, на самом деле никакой ярости нет. Явно в другом тут дело. В чём? Так и спросил. И ответу не удивился.

— Думаете, вы один такой, Николай Дмитриевич? — соизволил ответить Кованько. — Меня ведь тоже не отпускают. Да садитесь вы уже, что вскочили.

Он уже забыл, что только что с шумом и криками выпроваживал меня прочь из своего кабинета и вернулся к своему обычному поведению, более сдержанному.

— И вас никто никуда не отпустит, князь, — признался полковник. — Указание такое было. Оттуда, от самого.

И он чуть заметным поворотом головы указал на портрет государя за своей спиной.

— Вот теперь понятно, — задумался я. — А если в отставку?

— Что⁈ — вскинул голову полковник и побагровел. — Вы в своём уме, поручик⁈ Военное время, а вы в отставку? Мальчишка!

— Ну при чём тут мальчишка или не мальчишка, Александр Матвеевич? — поморщился. — Если так не отпускают, так хоть штатским туда поеду, своим ходом доберусь до Памира. А там точно без дела не останусь.

— Николай Дмитриевич, право, ну что вы заладили, поеду поеду. Я же говорю, указание от самого, личное, никуда вас не отпускать до окончания войны, ни на Памир, ни в отставку. Всё, разговор окончен, ступайте. У меня вы не один такой, в приёмной офицеров видели? Сидят, ждут. Ни у кого дел больше нет, как мне рапорта носить…

Вот где собака порылась. Я надеялся, что он, государь наш, наоборот, рад будет окончательно от меня избавиться. Всё-таки война, а на войне стреляют, и мало ли что может со мной там, в горах южного Памира, случиться. К его радости. Припомнил недавние события…

А ведь так хорошо всё начиналось…

За несколько лет после своего провала сюда, в какую-то другую, параллельную Россию, я сумел многого добиться. Нет, не рвался на приём к императору или военному министру, не бил себя в грудь тапком, выдавая чужие достижения, идеи и мысли из моей прошлой реальности за свои настоящие. Зачем? Мне и своего личного опыта достаточно. Так оно и вышло.

Попадание воспринял спокойно. Читал об этом много, поэтому не удивился, когда и со мной произошло такое же. Там, я это знал точно, погиб во время выполнения боевого вылета, здесь дали ещё один шанс. Почему, с какой целью, не знаю, да и не ломал особо над этими вопросами голову, принял, как есть. Случилось и случилось, дали и дали. Спасибо за жизнь.

Сидеть в отцовском имении на родительской шее последнее дело, поэтому осмотрелся, вник в окружающую реальность и взялся за дело. Сначала, как водится, подтянул свою физическую форму. Здесь когда-то прочитанные книги не соврали, бывший хозяин этого тела оказался хлюпиком. Со всеми полагающемуся ему по закону жанра, прелестями.

Ситуацию потихонечку начал исправлять. Когда окреп, принялся за работу, начал делать то, что хорошо знал и умел делать ещё в той жизни, строить самолёты. Ну и летать на них, само собой.

Повезло, что авиация, как таковая, только зарождалась, где-то за океаном братья Райт подняли в небо первый аэроплан, поэтому мне, с моими знаниями и навыками было где развернуться. Я и развернулся. Да так, что буквально за полтора года стал довольно-таки известной личностью в Империи. Появились собственные деньги, независимость. Удалось экстерном, на основании тех моих знаний, получить диплом об образовании.

Пришлось и погоны надеть. Насчёт этого не возражал, наоборот, считал, что в офицерском качестве быстрее сделаю карьеру. А, значит, и пробиваться по жизни будет проще, и свои знания передавать будет легче. Сначала так и было. А потом всё пошло наперекосяк…

Злые и завистливые языки сильно подкузьмили, очернили перед государем моё честное имя и он, славившийся выдержкой и рассудительностью, от души «махнул шашкой». В результате последовавшей опалы я лишился почти всего, что успел заработать в последнее время. Меня даже с Путиловского завода попёрли, где я успел хорошо развернуться и наладить кое-какое производство лёгких самолётов и моторов к ним. Что-то в казну ушло, что-то родителю передали. В общем, отобрали не только движимое, машины, например, но и недвижимое имущество в виде купленных на моё имя участков земли под расширение производства. Государь в гневе оказался страшен, но хорошо хоть титул оставил, и ордена не отобрал. А ведь мог и на это запросто пойти. Ещё бы! Ведь ему наушники нашептали, что я с одной из его любимых дочерей амуры крутил! Бред же!

Впадать в депрессию и предаваться унынию не стал, благо успел свести тесное знакомство с золотодобытчиком Второвым, активно осваивающем Москву и её пригороды, вкладывающим средства в новое производство. Он и предложил начать совместное дело, а я отказываться не стал. Но, наученный горьким опытом, решил до поры до времени никакие активы на себя не записывать. Официально. А между собой мы с ним заключили негласный договор, в котором прописали всё, и вкладываемые доли, и проценты от дохода. И ответственность, само собой.

Делать будем всё. Из крупного и основного — строить самолёты и автомобили, выпускать собственные моторы. Прикупили под это дело большой участок земли рядом с Московской международной Выставкой. Ну и два павильона кирпичных на территории самой выставки тоже выкупили, чтобы было где и откуда новое дело начинать.

В общем, жизнь продолжается, и в будущее я смотрю с оптимизмом. И смотрел бы ещё веселее, если бы не эта клятая опала. И, главное, вины за мной нет. Да, чины и награды из рук его величества получал, так за дело же, не просто так. Больше того, у меня и намерений-то приближаться к императорской семье не имелось, а всё-таки вляпался! На пустом месте.

Но когда я узнал, кто именно нашептал государю обо мне, многое стало ясно. Императрица наша постаралась, что-то ей где-то привиделось, что-то показалось, и она не нашла ничего лучше, чем ударить на опережение. Связь дочери с каким-то захудалым князем из глухой, ну, почти из глухой, провинции, семье Романовых, как она искренне считала, была абсолютно не нужна!

Этой дочерью оказалась Ольга, её высочество, весело прыгающая по жизни, что было немудрено за спиной таких-то родителей. Встретились мы тут случайно в Гатчине во время фейерверка, когда ей каким-то чудом удалось ускользнуть от охраны, вырваться на свободу, как она мне чуть позже с апломбом заявила, и отправиться в одиночку гулять по Школе, удовлетворять своё разгоревшееся любопытство. Хорошо, что у нас было спокойно, территория закрытая и охраняемая по периметру, и никаких приключений на свою очаровательную задн… мордочку она не нашла. Ну, если только не считать таковой неудачное столкновение со мной грудь в грудь на центральной аллее жилого городка.

Словно по закону подлости именно в этот момент высоко в небе прямо над нашими головами с грохотом и яркой разноцветной вспышкой расцвёл очередной цветок праздничного фейерверка. И надо же было такому случиться, что мы оба в одно и то же мгновение тут же отвлеклись на это великолепное зрелище и позадирали наши головы вверх, продолжая между тем по инерции шагать вперёд. И, конечно же, столкнулись…

Я-то устоял на ногах, а вот девушка отлетела назад и плюхнулась на утоптанный снег сломанной куклой. Так я вживую познакомился с той, с которой, по мнению всех тех кто и распускал про меня эти омерзительные слухи, я уже давно был отлично знаком.

Потом меня просто вынудили, и не было никакой возможности отказаться, провожать девушку до трибун, передавать в цепкие лапы охраны. Впрочем, разве они цепкие, если умудрились упустить подопечную? И провожал я не девушку. Упс, девушку, конечно же, но разве столь высокородное лицо из монаршей семьи может быть просто девушкой? Это же великая княжна. Ох, что-то я запутался…

Но и отказываться провожать не стал. Почему? А так рассудил — в конце-то концов хуже уже точно не будет, и терять мне вроде бы как больше и нечего. Всё, что у меня нынче осталось, записано не на меня. Если только титул отберут? Ну, его-то вряд ли посмеют лишить. Иначе вся имперская и не только имперская знать мигом вскинется. Подобный прецедент ей не нужен совершенно. А то сегодня меня титула лишат, а завтра кого? То-то…

Ну и, само собой, наше совместное появление у трибун не прошло незамеченным. А уж когда глаза её величества остановились на моей руке, которой я вежливо придерживал Ольгу под локоток, они полыхнули гневом не меньшим по силе вспышки, чем пока ещё продолжающийся салют.

А меня на смех разбирает. Комическая же ситуация, ну правда же. Терять всё равно нечего, теперь я везде устроюсь. Поэтому и не переживал особо. И мысли в голове интересные крутились. Например, а за чей счёт этот банкет с фейерверками? Это же огромные деньги в буквальном смысле на ветер выкинуты. Вон как густой дым в сторону относит. Или не дым, а как раз потраченные средства.

Понимаю, первый в истории России выпуск лётчиков, присутствие императора с семьёй, но лучше бы эти деньги на развитие той самой авиации потратили. Выбивал я тут деньги из ГАУ на свои самолёты, то ещё испытание.

Смотрю, а рядом с военным министром наш начальник Школы стоит, показывает ему на салют и что-то поясняет. Лучше бы денег попросил.

Как раз движение пошло. Государю супруга что-то тихонечко проговорила, и это что-то явно меня касается. Вон как оба косятся. Дыру прожгут, так смотрят. Куропаткин забеспокоился, тоже заметил, свитские на меня же волками с трибуны поглядывают. Александр Матвеевич обратил внимание, охнул и, судя по жестикуляции губ, выругался. Рукой мне незаметно, как ему кажется, показывает, чтобы я прочь убирался. А зачем мне убираться? Не хотел бы, не пошёл. А я хотел. Вот правда, очень хотел посмотреть на их лица, когда они меня под ручку с княжной увидят! Да мне даже на душе легче стало от такого замечательного вида, отомщённым себя почувствовал.

А Ольга не замечает родительского гнева, продолжает меня к трибуне тащить и всё про полёты выспрашивает, страшно ли мне, когда я на такой хрупкой этажерке в небо поднимаюсь? Отвечаю правду, мол, всяко бывает. Что тот не боец, кто страха не испытывал. Ну и прочее, что обычно говорят в подобных случаях девушкам. Единственное, так это не хвастался и нигде не перегибал. Но пару шуток в тему рассказал, не без этого. Особенно ей понравился анекдот про красный нос инструктора в кабине.

Потом страху нагнал, а то ещё подумает, что летать проще простого. И кто его знает, каким боком нам всем подобное мнение аукнется в будущем. Они же все между собой плотно общаются, и кто-нибудь соблазнится, точно в кабину полезет. А мне Ташкентских приключений с опальным великим князем хватило выше крыши. Опальный то он опальный, но Его величество всю кровушку после возвращения из меня по капле выцедил. Мол, кто позволил великого князя пилотированию обучать? М-да…

Ольга же не унимается, в лицо заглядывает, что-то спрашивает. Что?

— Князь, неужели на самом деле такое бывает? — и смотрит на меня своими огромными восторженными глазищами. Ротик буковкой «О» сделала, с нетерпением ответа ждёт, а глазищи так и сверкают. Или это звёзды в них отражаются?

— Чего только в небе не бывает, ваше высочество, — оправдываю девичьи ожидания и отворачиваюсь в сторону. — На земле-то пожар страшен, а уж в небе… Одно спасение, прыгать.

— А вы прыгали? — чуть ли не забегает вперёд, старается сбоку в глаза заглянуть. Чисто ребёнок маленький. И что она в моих глазах увидеть хочет? Не обманываю ли, наверное.

— С парашютом? — тут же уточняет. А в голосе столько восторга и ужаса одновременно, что невольно улыбаюсь. И поспешно стираю улыбку с лица, а ну как со стороны неправильно истолкуют?

— И не один раз, — киваю с самым серьёзным видом, а сам на трибуны кошусь. Вижу, как охрана засуетилась, вниз по лестнице побежала.

— Ах, как бы и я хотела хоть разочек прыгнуть, — мечтательным голосом тянет великая княжна. — Но мне папа́ и мама́ вообще запрещают к самолётам подходить.

Ого! Целая команда бежит княжну спасать! Стоим рядом с трибуной, я локоток девичий отпустил и отступил на шаг. Не вышло отстраниться, девица тут же сократила расстояние между нами до прежнего, на такой же шажок вперёд шагнула. И этот шажок не остался незамеченным её величеством, государыня меня взглядом прожечь старается. Да между нами воздух едва не заискрился, настолько рассердилась императрица!

— И вы меня уверяли, что его императорское величество будет благодарен мне за ваше спасение? — хмыкнул тогда на ушко Ольге, оценив глубину той пропасти, в которую мне предстояло падать.

Хотя, я и так уже находился, по моему мнению, на самом её дне. И ошибся, как оказалось. Император тоже изволил гневаться. И почему-то в качестве жертвы выбрал не свою взбалмошную доченьку, а меня. Вот и помогай после такого всяким симпатичным барышням. Да чтобы я ещё хоть раз! Да ни в жизнь!

А уж какие яростные стрелы летели в мою сторону из глаз Марии Фёдоровны, это я вам скажу, не каждый способен выдержать. Сразу стало понятно, что нужно было не поднимать под локоток принцессу, а бежать подальше от неё со всех ног. Пусть её кто-нибудь другой находит и поднимает. М-да, все мы сильны задним умом. Я ведь действовал из лучших побуждений, а оно вон как вышло…

Потом меня вежливо оттёрли от княжны, и даже не дали ей со мной попрощаться. Так и увели прочь в плотном окружении. Ну и я поспешил ретироваться, пока ещё что-нибудь более поганое не случилось. А то государь в порыве гнева, да науськанный супругой, сейчас запросто может шашкой махнуть. Да и Кованько за спиной Куропаткина мне затянутым в лайковую перчатку кулаком больно сурово погрозил.

Вздохнул, покосился на трибуны, оттуда в мою сторону никто показательно не смотрел, игнорировали напрочь, развернулся и направился в сторону дома. Нечего мне здесь делать, всё что можно испортить я уже испортил. С другой стороны ни о чём не жалел, честно говоря, по душе мне пришлась девичья непосредственность. А как отражались звёзды в её глазах… Так, стоп! Куда-то не туда мои мысли свернули.

Вот такая история со мной произошла. И ведь не собирался к власть имущим приближаться, а жизнь заставила. Наверняка те, кто меня сюда закинул, постарались. Смеются, небось, надо мной в своих небесных чертогах…

Вышел из кабинета, остановился, оглядел ожидающих приёма офицеров. Адъютант, мальчишка, глазами поедом ест, глаз с моих орденов не сводит. Понятно, детство в душе играет. Шагнул дальше, да один из новоиспечённых инструкторов остановил вопросом:

— Николай Дмитриевич, ну что, получилось? Принял Александр Матвеевич ваш рапорт?

— Отказал, — развернулся лицом к сидящим, вынуждая их тем самым вскочить на ноги. — И вам откажет. Шли бы вы, господа, делом заниматься, знания новому набору слушателей передавать.

Развернулся и направился к выходу из кабинета. За спиной ещё кто-то что-то возразил, но я уже не слушал, у меня своих дел по горло…

Глава 2

— Николай Дмитриевич, голубчик, ну как же так? — восклицает в который уже раз Второв, и по-бабьи всплёскивает руками в порыве отчаяния. — Мы же уговорились, по рукам ударили…

Примчался вчера, не усидел в своей Москве, как будто дел других у него нет больше. Здоровый мужик, познавший на своей собственной шкуре все прелести золотоискательства, немало времени проведший в тайге и превосходно умеющий в ней выживать, в данный момент никак не может с собой совладать. Сильно переживает за общее дело.

А я ворчу, потому что прекрасно понимаю, что дел сейчас там, на стройке, невпроворот. А я вынужден сидеть здесь. Не отпускают меня ни-ку-да. Ни в действующую авиацию, ни… Даже занятий с курсантами пока нет, организационные мероприятия идут и идти будут ещё неделю, как минимум. Пока из частей все слушатели сюда съедутся, пока то, сё. И всё равно мне запрещено покидать территорию Школы. Словно под арестом нахожусь. Распоряжение самого государя, етить его, лишь бы никто не услышал моего чертыхания в сторону венценосца. Донесут ведь, завистники.

Сейчас выслушиваю от компаньона разумные претензии и вяло оправдываюсь. Потому как понимаю, справедливо упрекает. В отличие от меня в наше совместное предприятие, будущее, конечно, только его средства вложены.

— А вот так, Николай Александрович, и никак иначе, — уже в который раз пытался успокоить разволновавшегося промышленника. — Если бы это от меня зависело, тогда… А так… Все претензии к его величеству.

— Ну какие претензии, Николай Дмитриевич, какое его величество? У меня работы стоят, а рабочим, которых, между прочим, вы наняли, каждую неделю платить нужно! Без вас инженер наш, чтобы его на том свете черти жарили, к новому этапу строительства приступать не хочет!

Второв наклонился над столом, придвинул голову как можно ближе ко мне и зашептал:

— И на бумаги с планом работ не смотрит, окаянный! Без его светлости, говорит, дальнейшие работы невозможны. Нет, вы слышите? Невозможны! Я ему говорю, вот график работ, он же мне в ответ на вас ссылается! Мол, его светлость обещался лично к началу второго этапа строительства прибыть. Вот и ждёт вас. Зато деньги каждую неделю берёт, паршивец этакий, без зазрения совести. Вот не стану выплачивать ему следующую зарплату, Николай Дмитриевич! Видит Бог, не стану.

— Успокойтесь, — в который уже раз пытаюсь усовестить компаньона. И всё зря, не успокаивается он никак, накопленное за время моего отсутствия раздражение требует выхода. И выплёскивает он его на меня.

— А если я ему приказ на бумаге составлю и с вами передам? А, Николай Александрович? — предлагаю хороший, как мне кажется, выход из положения.

Со слов компаньона о проделанной работе вроде бы как никаких сложностей не вижу. И думаю, если они и есть, эти сложности, то вряд ли большие. Скорее всего, инженер наш просто перестраховывается. Может быть станки в единую плоскость не встали, или ещё какая мелочь, вот он и волнуется, не хочет на себя ответственность брать. Тут я сам виноват, задачу ему такую поставил, чтобы всё в линеечку было.

А Второв снова кривится:

— Не пойдёт, сказываю же. Шельмец этот без вас отказывается работу продолжать. Говорит, что-то там этакое, что только он, то есть ты, Николай Дмитриевич, решить можешь. А ведь это ты, твоя светлость, настоял, чтобы мы именно его приняли. Рекомендации, отзывы, — передразнивает он меня, вспоминает мои же слова. — Вот и сидим теперь, ждём у моря погоды. А работа стоит.

— Интересно, и что же это, — пропускаю сарказм мимо ушей и задумываюсь. Инженера я и впрямь нанимал по рекомендации, проверил его, насколько это было возможно, и на тебе. А ну как и впрямь без моего личного присутствия дело не сдвинется? Не стал бы он упираться по пустякам, отзывы о его работах и правда были толковые. Похоже, зря я на инженера бочку покатил, видимо и впрямь что-то там не складывается с работой.

Резко встаю, компаньон от неожиданности слегка отшатывается. Хмыкаю:

— Хорошо, я всё понял. Пошли со мной к начальнику. Уговоришь Александра Матвеевича отпустить меня в Москву на несколько дней, значит, тебе повезло. Если же нет, то ждать придётся до окончания войны.

— Да как же так! — возмутился Второв. — Что значит «не повезло»? У меня же деньги какие в дело вложены! И теперь им без движения лежать? Нет, так дела не делаются.

Задумывается на секунду и вспыхивает неожиданным предложением:

— А если твоему начальнику занести? И побольше? Глядишь, и сладится дело. Только один пойду, без тебя. Так-то оно лучше будет. Коли уж не отпускают тебя на войну, так пусть со мной отпустят, всё равно ты пока без дела сидишь.

— Кому ты заносить собрался, Николай Александрович? Кованько? Полковнику? Не глупи, это тебе не московские чинуши. Нет, здесь лучше правду сказать. Глядишь, и войдёт в положение.

— У меня там деньги пропадают! — горячится Второв. — Прямо сквозь пальцы утекают. Рабочие простаивают, стройка замерла. Что же он, не человек, что ли? Ну да как скажешь, не стану заносить. Предлагаешь вместе пойти? А и пошли! Я не я буду, если не уговорю полковника…

— Поручик, вы в своём уме? — после высказанной просьбы Второва начальник школы молчит почти минуту и, наконец-то, прерывает затянувшееся молчание. Лучше бы и дальше молчал.

С упрёком кошусь на компаньона, а тому хоть бы хны. Он же, шельмец, на меня все стрелки перевёл. Как только в кабинет вошли, так весь свой гонор и растерял.

— Господин полковник, войдите в положение, — промышленник чуть ли не слезами умывается. Фигляр. Но дело чётко знает, не смотря на лёгкую опаску при виде золотых полковничьих погон свою линию гнёт. — Нам и нужно-то всего несколько дней. Туда и обратно, и там день, не больше. Благое дело сделаете. Ведь не для себя, для Державы стараемся.

— В смысле для Державы? — не пропустил заключительную фразу Второва Александр Матвеевич. — Объяснитесь.

— Так ведь мы тоже самолёты делать будем. Уже и с заводом Лесснера договорились, они нам готовы первую партию моторов отгрузить. Станки установили, мастеров подобрали, а электричество подвести не можем. Николаю Дмитриевичу самолично разбираться требуется, указания инженеру дать, — Второв сама искренность. И, главное, ни слова не соврал, всё правильно.

Про моторы я ему наводку дал, мол, через моего хорошего знакомого господина Луцкого этот вопрос запросто можно решить. Второв и решил, сумел договор заключить. И вовремя сумел, буквально за несколько дней до начала военных действий. Сейчас бы у него ничего не получилось, в частные руки подобную продукцию никто не отдаст. И ещё непонятно, в силе ли останется наш договор или в одностороннем порядке будет пересмотрен. Война, не хрен собачий.

Кованько откидывается в кресле, задумывается, легонько барабанит пальцами по столешнице, это у него вроде любимой привычки, как задумывается, так и принимается по какой-нибудь поверхности кончиками пальцев постукивать. Легонько, еле слышно.

Мы с Второвым замерли, почуяли, что полковник сейчас очень непростое решение принимает. С одной стороны делать мне в школе пока нечего, запас по времени около недели точно есть и отпустить меня вроде бы как и можно. Успею до начала занятий обернуться. Но с другой стороны приказ его величества — никого никуда из расположений не выпускать! А уж меня-то…

— Господин Второв, прошу вас, выйдите, — полковник прикрывает глаза, медленно и тяжело, как будто на плечах неподъёмный груз держит, поднимается с кресла. — Нам с его светлостью téte a téte переговорить нужно.

Николай Александрович замирает, неверящим взглядом смотрит на полковника, потом вскакивает и торопливо идёт к двери:

— Да-да, конечно, ваше превосходительство.

Аккуратно прикрывает дверь и в последний момент успевает бросить в мою сторону предостерегающий взгляд. Опасается, что лишнее брякну. Уже знает, что вся эта ситуация с запретами мне как красная тряпка для быка.

— Николай Дмитриевич, — тихо произносит полковник после того, как дверь плотно закрылась и смотрит прямо на меня. — Вы понимаете, что просите?

— Конечно, — не отвожу глаз в сторону.

— Нет, не понимаете, — качает он головой и поясняет. — Вы предлагаете мне нарушить приказ, данный мне его величеством и отпустить вас из расположения части в кратковременный отпуск. Вот что вы предлагаете. И это в тот момент, когда все отпуска вообще запрещены.

— Так я не в отпуск, — так же тихо отвечаю. — Я же для дела. И не предлагаю вам ничего нарушать. Просто вы не станете поднимать тревогу, если меня несколько дней на утреннем построении не окажется. Ведь и раньше подобное частенько случалось, не так ли?

— Раньше войны не было и прямого приказа тоже, — сердится полковник.

— Но вы же понимаете, что это несправедливо? — теперь уже я начинаю так же сердиться. — Почему всем офицерам можно покидать расположение Школы, а меня даже за ворота не выпускают? Словно я арестант какой или преступник. И вы, Александр Матвеевич, прекрасно знаете, где собака порылась.

— Это вы кого с собакой сравниваете? — полковник просто опешил. — Вы в своём уме?

— Да я-то в своём, — машу рукой. — Отставку не дают, за ворота не выпускают, а у меня дело стоит. И времени-то мне нужно всего ничего, за три дня обернусь. Всё равно у себя дома безвылазно сижу. Да никто и не заметит моего отсутствия.

— Не успеете за три, — отворачивается в сторону Кованько. Молчит секунд двадцать, потом выпрямляется и смотрит на меня строгим командирским взглядом.

Вытягиваюсь. Понимаю, что начальник принял решение. Какое? Вот сейчас и узнаю.

— Господин поручик, приказываю вам на закреплённом за вами самолёте выполнить задание по рекогносцировке местности в районе Тосно и Великого Новгорода, — полковник внимательно смотрит на меня и добавляет. — Для поиска полигона, подходящего Школе для практических бомбометаний. С собой на вылет приказываю взять авиационного наблюдателя. Приказ понятен?

— Так точно! — как не стараюсь сдерживаться, но предательская улыбка всё-таки наползает на моё лицо.

— Вылететь приказываю немедленно! Срок выполнения два дня, — Александр Матвеевич отворачивается в сторону, кривится и ещё раз повторяет. — Чтоб через двое суток был здесь. Как штык.

— Слушаюсь, — стираю улыбку с лица. — Разрешите выполнять?

— Выполняйте, — Кованько внимательно провожает меня глазами и уже у самых дверей останавливает тихим предостережением. — Лишнего там не болтайте, Николай Дмитриевич.

Ничего не говорю, киваю только. Уже протягиваю руку к двери, но Кованько останавливает и как-то по-отечески, что ли, напутствует:

— Удачи вам. И самолёт берите тот, что на лыжах. У нас-то снег ещё не сошёл…

Второву прямо у себя дома предлагаю свой демисезонный комбинезон. Вдобавок выкладываю шерстяной свитер, шарф, маску и рукавицы. На ноги валенки. Ещё одних унтов у меня нет. Переодеваемся быстро, торопимся.

И выдвигаемся на пятачок. Оттуда нас подхватывает дежурный грузовичок и отвозит на аэродром, прямо к моему ангару. Механик уже ждёт, насколько я знаю, указание начальника школы ему должны были передать. Значит, и самолёт должны были выкатить на рулёжку и расчехлить. Ну и, само собой, мотор прогреть.

Кованько мог бы не напоминать про лыжи, они у нас все такие. Первый выпуск программу долётывал зимой, а по снегу на колёсах не покатаешься. Пусть даже и по укатанному.

Останавливаемся, не доезжая метров двадцати до самолёта. Грузовичок тормозит, несколько метров проходит юзом и наконец-то окончательно останавливается.

Кузов у грузовичка тентованный, поэтому выпрыгиваю через задний борт, и войлочные подошвы унтов практически бесшумно ударяются о снег. Помогаю приземлиться Второву. В отличие от меня прыгать он не рискует, к моей одежде не привык, да и размерами она несколько меньше, поэтому Николай Александрович тяжело переваливается через борт на животе и съезжает вниз, где я его и подхватываю.

Выглядываю из-за борта и машу рукой шофёру. Мол, свободен. Грузовичок рыкает, обдаёт нас снежным крошевом из-под колёс, окутывается облаком выхлопа и уезжает.

А я уже самолёт осматриваю. Вот так, издалека, чтобы окинуть его быстрым взглядом, составить предварительное впечатление о готовности к полёту. Увиденное радует.

Пока Второв отряхивается сам и сбивает снежную крошку с меня — ох, и задам я шофёру по возвращении, тьфу-тьфу три раза через левое плечо. Нельзя загадывать! В общем, пока стряхиваем с себя снег, я любуюсь своим аппаратом. Двукрылая учебная машина, за основу взята Поликарповская разработка, почему-то получилась удивительно похожей на У-2. Прямо один в один. Ещё бы, конструкцию этого аппарата я досконально изучил в своё время. И создать здесь нечто подобное почти никакого труда не составило при таких-то возможностях станочного парка Путиловского завода и неограниченного доступа к необходимым материалам. И с привлечением квалифицированных мастеров, что тоже немаловажно.

Даже движок удалось сделать. Бензиновый, автомобильный. Фиатовский, четырёх цилиндровый. Посчитал что он полностью подойдёт для всех моих самолётов с кое-какими доработками, ну и для будущих задумок в особенности. Каких? А не нравятся мне здешние автомобили. Ретро какое-то. Вот и задумал я что-то более современное создать, даже один разваленный заводик на окраине Петербурга под эту задумку приобрёл. А тут как раз Второв подвернулся, вот я и подумал, а почему бы не использовать его в этих целях? Тем более, он и сам рвался в бой, за славой и популярностью. Ну и за деньгами, само собой, тоже.

В общем, Густав Тринклер, светлая голова, сконструировал нам новый мотор. Под моим чутким руководством, само собой. Очень он удивлялся, откуда у меня в голове берётся столько оригинальных и прогрессивных решений? Ну и дальше пусть удивляется. Но за подсказки мои хватается мёртвой хваткой. То-то.

От оригинала новый мотор несильно отличается, если только материалами и немного навесным оборудованием, но мне полного соответствия и не нужно было. Лишь бы моя новая разработка летала и, по возможности, летала очень хорошо. Так и вышло, как планировал.

Правда, признаюсь честно, на первых моделях приходилось использовать немецкие моторы, которые нам с московского завода Лесснера исправно поставлял господин Луцкий.

Потом год непрерывного совершенствования и вот он, новый самолёт. Правда, уже не совсем новый, ведь курсантов первого выпуска под конец обучения натаскивали именно на этой машине…

— Филипп Иванович, готов самолёт? — подхожу к своему технику.

— Так точно, ваше благородие, — пытается тот выполнить что-то похожее на строевую стойку.

Только получается это у него с трудом. Зима на исходе, но ещё холодно, и одежда у всех на аэродроме соответствующая температуре. Это не то что мы, лётчики. Технический состав в классах не сидит, он большую часть рабочего времени на открытом воздухе проводит и с железками возится.

— Заправка? — уточнить не помешает.

— Под пробку, — тут же откликается Иваныч и машет кому-то рукой. Смотрю в сторону. От ангара бежит механик, помощник Иваныча с канистрами в обеих руках. — С собой возьмите, ваше благородие. Дозаправитесь там.

И поясняет:

— Не успели загрузить. Сейчас мы их в багажный отсек поставим.

Есть у нас таковой. Небольшой, как раз для подобной мелочёвки. Но пара канистр свободно помещается, и место ещё остаётся. Есть и инструмент — набор ключей, домкрат, большая жестяная воронка. Последняя как раз для заливки бензина в бак.

Помогаем вдвоём с Иванычем посадить Второва в пассажирскую кабину. На этот раз не в переднюю, замёрзнет он там в такой одёжке. Посадили в заднюю, там отбор от движка идёт, всё теплее на высоте будет. Ну а я в передней как раз и полечу.

Пристегнули пассажира, проконтролировали, закрылся ли замок. А то бывали уже прецеденты, когда замок вроде бы как защелкивался, а потом в полёте при выполнении фигур под нагрузкой открывался. Хорошо, что обошлось без последствий, но после того случая перед вылетом все замки положено проверять на закрытие.

Залез на своё место, осмотрел приборы, проверил тумблеры и начал готовиться к запуску и полёту. Карту в целлулоидном планшете с нанесённым наскоро маршрутом на колено пристегнул, карандаш простой на правую горизонтальную панель приспособил. Есть там подходящее местечко, откуда его никакими перегрузками не сдвинешь. Как в креплениях лежит.

Запустились. Мотор остыть не успел, схватился сразу, затарахтел ровно. Иваныч тянуть не стал, сразу колодки из-под колёс выдернул и в сторону их потащил. Ну и правильно сделал, нам лишнее время на земле терять не стоит, у нас топлива в обрез. Поднял руку, запросил руление. Техник отмашку дал, я и поддал газку.

Самолёт хвост приподнял, после тёплого ангара на воздухе лыжи успели примёрзнуть к снегу, но слегка газанул, и он рывком стронулся, пошуршал вперёд. Чем дальше, тем легче скользили лыжи, на ходу очищаясь от намёрзшей корки снега.

Радио нет, разрешения на взлёт спрашивать не у кого, поэтому докатился до взлётно-посадочной полосы, развернулся носом на юг и вывел обороты мотора на максимальный режим. Тормоза сразу отпустил, они тут лишь на рулении работают, на оборотах чуть больше малого газа лыжи всё равно будут скользить.

Взлетел. Воздух морозный, плотный, самолёт, словно зверь, вперёд рвётся. Сразу после взлёта взял курс на Новгород и приступил к набору высоты. Дальше тысячи метров не полез, смысла нет, так на этой высоте дальше и пойдём. Прибрал обороты, оттримеровал самолёт и только теперь оглянулся назад. Нужно же убедиться, что с пассажиром всё в порядке?

Второв руку в рукавице вверх поднял, большой палец в сторону оттопырил, чую, что улыбается. Доволен, что скоро в Москве будем. Ну, скоро не скоро, а почти пять часов терпеть придётся.

Над Гатчиной погода хорошая, небо чистое, ни облачка над нами. А уж видимость вообще отличная. Если бы не морозная дымка по горизонту, то после набора столичные дымы бы увидели, а так только пелена расплывается в той стороне. Николай Александрович уверял, что и в Москве погода стоит хорошая, которую неделю солнце светит, снега давно не падало. Ну и славно…

К исходу пятого часа даже я замёрз. Всё-таки сидеть почти без движения в такой мороз, а на высоте каждая тысяча метров даёт минус шесть с половиной градусов к температуре у земли, очень тяжко. Промерзаешь насквозь, и даже обдув тёплым воздухом практически не спасает. Выдувает встречным потоком напрочь всё тепло. Это во второй кабине более или менее терпимо, она там хоть как-то закрыта.

Чтобы не замёрзнуть, приходилось всю дорогу активно шевелить руками и ногами, и это хоть как-то помогало. Давил на педали, чтобы мышцы работали под нагрузкой, самолёт вилял хвостом, пассажир мой орал что-то неразборчивое, а я даже не оглядывался, пусть терпит.

Зато когда начали снижаться, потепление сразу почувствовали. Пусть на ерунду, но и несколько градусов в нашем положении уже хорошо. Нет, всё-таки подобные расстояния зимой, да без промежуточных посадок, без горячего чая и отдыха, серьёзное испытание для организма. Каким бы закалённым он не был. Да мы ещё и торопились поскорее до места добраться.

Ну а раз торопились, то и набегающий поток обдувал нас сильнее, и мороз, соответственно, был крепче. Ведь основная причина, из-за которой в основном и гнали — садиться абы куда в темноте никак нельзя было. Никто нас в Москве с распростёртыми объятиями не ждал, посадочную полосу не готовил и не подсвечивал…

Вопроса, куда именно сажать аппарат, у меня не было. Есть уже опробованное место, так им и воспользуюсь. Тем более, оно наше, мы эту землю выкупили. И идти недалеко нужно будет, купленные нами павильоны всего-то в нескольких десятках шагов окажутся.

На последних каплях горючего иду вниз, и мотор глохнет метрах в трёхстах от намеченной точки выравнивания. Слышу из-за спины сдавленное оханье. Значит, не околел ещё мой пассажир, живой. Из-за отсутствия тяги вынужден садиться чуть раньше, но поверхность под нами ровная, ям, а тем более, оврагов нет, поэтому сажусь смело.

Нет, опаска, само собой, присутствует, ведь под снежным покровом всё что угодно может таиться. Дерево там какое-нибудь, камень или кусок торчащей из земли арматурины. Впрочем, тут я загнул, откуда арматура здесь возьмётся? Если только рабочие неиспользованный кусок от нашей опалубки сюда забросили? Но это настолько маловероятно, что я даже не смеюсь. Но учитывать подобную вероятность всё равно обязан. Поэтому всё внимание посадке и поверхности перед самолётом.

Сели нормально. Несколько раз хорошо так подпрыгнули, не без этого. Но а как иначе? Место для посадки нам никто не готовил, снег не укатывал и не расчищал. А его, снега этого, со времени прошлого моего сюда прилёта ох как много нападало.

Но не козлили, а просто несколько раз на буграх подпрыгнули. Подъёмная сила-то никуда не делась, вот машина по привычке на воздух и опирается, пока скорость не потеряла.

Развернулся на одной лыжине, на какое-то мгновение даже на бок встали, законцовка крыла в опасной близости от снега прошла, чуть было не чиркнула по насту, и порулил к нашим павильонам. Чем ближе по инерции подрулю, тем нам со Второвым идти будет меньше. А из печной трубы-то дымок еле заметный поднимается! Значит, скоро в тепле окажемся.

Остановился практически под стеной, притормозил, электрику в кабине обесточил. Посидел, подождал пока отпустит и сердце перестанет в груди бухать, только тогда оглянулся:

— Всё, добрались! Можно вылезать, Николай Александрович.

И закряхтел, пытаясь на ноги подняться. Задубел сильно, и даже адреналин на посадке не помог согреться…

Глава 3

На земле очутился, даже не заметил как. Привычно не обратил внимания, просто покинул кабину на автомате, и всё. Должные навыки уже в подкорку въелись. Развернулся спиной к самолёту, выпрямился и огляделся — а ведь как вовремя сели. Стоило нам только докатиться до стоянки, как всё, наступила практически полная темнота. Ночь словно своё непроницаемое покрывало на землю накинула. Напрягай глаза, не напрягай, а всё равно дальше десятка шагов ничего не увидишь. И то лишь потому, что на фоне белого снега всё тёмное хорошо видно.

Из задней кабины кряхтение послышалось, ругань сдавленная донеслась:

— Леший их задери, эти ваши ремни, — еле слышно бурчит раздражённо Второв и чуть громче просит меня. — Да помогите же мне из них выпутаться!

Точно! Он хоть и не в первый раз со мной летит, но всю «прелесть» ночных полётов на своей шкуре ещё не испытывал. Немудрено, что не сумел разобраться с ремнями, освещения-то в кабине нет, поэтому без опыта никуда, приходится действовать на ощупь.

Пришлось карабкаться назад. Сначала левой на подножку, тут ногой об ногу похлопал, чтобы снег с обувки сбить, потом правой на центроплан и бочком, бочком, чтобы не соскользнуть, к пассажирской кабине. Войлочные подошвы унтов, как их не оббивай, а всё равно в снегу, и по плоскости крыла они скользят как намыленные. А не обобьёшь, так и на центроплане не устоишь, как бы за обрез проёма кабин не хватался. Ноги просто-напросто из-под тебя вылетают.

Наклонился, на пассажира ругнулся, но без злобы, только чтобы дёргаться перестал и успокоился, сел ровно. А то ведь и сам справиться не может, и мне не даёт к замку ремней подобраться, всё руками цапает. А сам замок простейший, без зазрения совести из той моей жизни сплагиаченный. Пружины, правда, хлипкие, оттого и заедает их порой. В основном, вот в таких подобных условиях, на морозце.

Ну да ничего, нажал посильнее на лепестки, замок и сработал. Защёлки тут же из пазов вылетели, ремни ослабли, Второв вперёд лицом и сунулся. Хорошо, что я не успел руку от замка убрать, так он на неё навалился, удержался, а то бы точно носом в окантовку проёма врубился. Ну и, соответственно, без последствий бы точно не обошлось, проходили уже подобное, кровищей бы мне тут из разбитого носа всё заляпал, отмывай потом.

Помог ему из кабины на крыло вылезти, потом и на землю спуститься. Пришлось даже его ноги в скобы подножки засовывать, сам-то он вряд ли справился бы, ногой по борту шарит, а нашарить ступень не может. Опыта нет. Или навыка, что одно и то же.

Пока помогал, за всей этой суетой немного согрелся. Поэтому сразу заставил компаньона прямо тут, у самолёта, размяться. Понимаю, что замёрз, так потому и заставляю. Попрыгать там, на месте побегать, руками помахать. Особенно круговые движения помогают, кровь от центра к периферийным сосудам центробежными силами разгоняется. Это опять же из опыта.

Огляделся. Пока пассажиром занимался, одноглазая луна из-за горизонта выплыла. Не вся, полдиска ровно посерёдке обрезано, но сразу же стало светло. Снег помогает, отражая лунный свет.

Картина получилась просто феерическая. Ночь, на небе ни облачка, звёзды высоко-высоко яркими бриллиантами сверкают, ломтик жёлто-оранжевого ночного светила сияет, да ярко так, что вся округа проявилась. Тени вытянулись, длинные, чёрные на белом снегу, фантастически причудливые.

А морозец к ночи прижимает, изо рта пар белыми облачками клубится, снег под ногами поскрипывает, тишина такая, что слышно, как где-то далеко возок проехал, полозья по снегу провизжали. Собака протявкала, ворона невдалеке спросонок каркнула и притихла. Остывающим металлом мотор потрескивает-пощёлкивает. Насторожился, что за шум подозрительный появился? С мотором нелады?

Подошёл к капоту, приник, прислушался. Нет, тихо, не от мотора шум. Отпрянул, покрутил головой, уши у шапки от головы убрал и прислушался. Компаньон мой тоже насторожился, мои манипуляции с головным убором повторяет.

Ага, понятно. Топот это. Чуть слышный. Где-то за павильоном на территории выставки. Приближается, всё громче и громче становится. Уже заполошный даже. Множество ног по снегу подошвами отбивают, скрипят в нашу сторону, это чётко слышно, торопятся. Однако, не нравится мне всё это.

Так что мы развернулись на источник звука и приготовились. К чему? А ко всему. Непонятно, что за толпа летит. Нет, что какая-то охрана с Выставки, это ясно. Больше просто некому ночами здесь шастать. И вроде бы радоваться нужно, что службу бдят, но сам факт, что так заполошно летят, не понравился. С испугу затормозить не успеют, крылья в темноте пробьют, поломают что-нибудь сдуру. Они же на деревянном наборе собраны. А времени ремонтироваться нет, нам улетать завтра-послезавтра.

Ну и как их остановить? Я даже пистолет из внутреннего кармана попытался достать, чтобы в воздух бахнуть, сигнал подать, предупредить. Лишь бы остановились, а потом разберёмся. Не вышло. Задёргался — на мне же куча одёжек, и чтобы до оружия добраться, столько всего расстегнуть нужно, что ужас. Плюнул от досады на свою неловкость, на темень, на луну эту бесполезную, на саму дурацкую ситуацию.

Так что переглянулись с Второвым, вышли вперёд, к крылу и сгруппировались, придвинулись друг к другу. Так, чтобы на себя первый удар принять. Ну и чтобы отбиваться нам, если что, удобно было.

А потом тусклые огоньки фонариков замелькали, и я с облегчением выдохнул — сумеют разглядеть, куда бегут. Тут же из-за угла павильона, нашего, между прочим, серая людская масса вывалилась и покатилась по снегу в нашу сторону.

Хорошо, что с фонариками. Осветили нас, остановились, замерли на секунду. Слышно хриплое дыхание, запыхались, видать. Вот что значит спортом не заниматься. Воздух морозный, плотный, не только каждый шорох отлично слышно, но и запахи тоже. По крайней мере, вонь дешёвого табака я задолго унюхал. И сейчас стараюсь дышать через шарф — похоже, господа полицейские в баню ходят редко, и запах застарелого мужского пота прямо с ног сшибает.

— Стой! — раздался из толпы хриплый крик. — Кто такие будете!

Переглянулись со Второвым, он решительно шагнул вперёд. И правильно, он-то уже успел охране примелькаться, его они точно знают.

— Кто старший? — напрягает голос Николай Александрович. А голос-то командный, спесь с прибежавших враз слетела. Это было заметно по тому, как они дружно переглянулись и присмирели, что ли. А промышленник рявкает. — Старший охраны ко мне!

Правда, голос на морозе сел, петуха дал на завершающем слоге, впечатление оттого и смазалось. Но это мне так показалось, а вот охрана даже вроде бы как меньше стала, ужалась плотнее, в росточке потеряла и притихла. И меньше пыхтеть стала, отдышалась, наверное. Из толпы после короткой паузы чёрный силуэт выдвинулся и в нашу сторону с опаской потопал. Хруп-хруп по снегу сапогами.

Остановился в нескольких шагах, фонариком лица осветил. Второв поморщился, но закрывать лицо не стал.

— Ваше благородие, — узнал промышленника околоточный и подтянулся.

Серебро погон в лунном свете так и сверкает, оттого и я тоже узнал подошедшего. Виделись в прошлый раз.

— Хорошо, что службу добросовестно бдите, — похвалил Второв служивого. — Мы с его светлостью господином поручиком самолёт под твою охрану оставим. Ты уж наряд сюда выставь и распорядись, чтобы ни одна душа к нему не приближалась, включая твоих орлов. А то помнишь же, какой скандал в прошлый раз случился?

— Отчего же не помнить, помню, конечно, — полицейский внимательно слушает и, когда надо, кивает.

— И своим, повторю ещё раз, строго-настрого накажи, чтобы в кабины не лезли. Узнаю, мало никому не покажется, — заканчивает короткую накачку околоточного Второв и поворачивается ко мне. — А мы с князем, пожалуй, ко мне домой поедем. Не откажете мне в такой малости, ваша светлость?

Причём вижу, что говорит он это на полном серьёзе, не хохмит и не шутит. Похоже, перед полицейскими мой статус показывает. Впрочем, какая мне разница? И до полицейских этих дела нет, пока они добросовестно свою службу нести будут. Иначе же…

А что иначе? Влияния у меня никакого теперь нет, я сам по себе отныне. Ну, Второв ещё есть, в какой-то мере можно на него и на его деньги рассчитывать. Но только лишь в какой-то мере, доверять полностью никому не нужно. Активы? Стройка? Заводик наш? Ничего на меня не записано? Так и не надо. Пока. Бумага о распределении долей есть, нотариус её завизировал, вот это главное.

— Не откажу, Николай Александрович, — соглашаюсь, принимаю приглашение…

После плотного обеда, который я по той ещё привычке называю ужином, мы с хозяином дома уединяемся в его кабинете. В полёте всё думал, что именно мы будем выпускать? И пришёл к выводу, что делать нужно что-то особенное, чего ещё не было. И пришла мне в голову идея заняться воздушными перевозками. Нет, я и раньше задумывался над этой темой, но как-то прочие дела затягивали и не позволяли на ней сосредоточиться, так как нужно было закладывать основы Военно-Воздушных сил Российской Империи, что я успешно и сделал. Истребительная авиация есть, бомбардировочная тоже. Даже свой Командующий в лице великого князя появился.

И бомбы в Петербурге выпускать начали. Процесс налажен, работа идёт, и моё непосредственное участие уже не требуется.

Так что я даже благодарен императору за свою опалу, появилась возможность реализовать новые задумки.

А перевозками можно не только в гражданских целях заниматься, но и в военных. В военных даже больше. По прошлому моему Памирскому вояжу отлично знаю, так сказать, убедился на собственном опыте, насколько сильно снабжение запаздывало. Сидеть в ожидании подвоза необходимого нам снаряжения приходилось очень долго.

Наличие какого-нибудь транспортного самолётика сильно облегчит выполнение любого задания командования. Это я не говорю о высадке или выброске десанта и техники. Ох, что-то меня понесло. Слона будем есть по кусочку.

А автомобили немного подождать могут. Запустим одно производство, приступим к другому, время и возможности есть. И я вроде бы как официально здесь вообще не при делах…

— Коньячку? — мимоходом бросает Второв и проходит мимо небольшого шкафчика с напитками.

— Благодарю, нет, — отказываюсь. И чего предлагал, если всё равно мимо прошёл?

Сажусь в то самое кресло, которое облюбовал во время моего прошлого посещения этого дома. Вытягиваю натруженные ноги, откидываюсь на спинку и на мгновение прикрываю глаза. Всё-таки устал. Столько времени провести в постоянном напряжении, управляя самолётом на морозе, да под обжигающим лицо ветром, это вам не хухры-мухры. Даже мой молодой тренированный организм выматывается и требует отдыха.

Николай Александрович тактично не мешает, не надоедает разговорами и даёт время немного отдохнуть. Приоткрываю глаза и наблюдаю, как он тихо шуршит обёрткой в коробке, как щёлкает гильотинкой, чиркает спичкой и раскуривает сигару. Как выпускает облако синего дыма, жмурится довольно, переводит взгляд на меня…

Я морщусь, и он тут же спохватывается, торопливо машет рукой, разгоняет дым и с явно читаемым на лице смущением отворачивается в сторону. Тянется к пепельнице, но не удерживается от ещё одной затяжки. Нужно отдать ему должное, на этот раз сразу выдыхает дым в сторону, тут же гасит сигару и встаёт, идёт к окну, отдёргивает в сторону штору и открывает форточку.

— Не удержался, — винится за доставленное неудобство.

— Ничего страшного, — улыбаюсь и полностью открываю глаза. — Главное, что вовремя спохватились и погасили сигару. А я не успел дыма наглотаться.

— Как же так, Николай Дмитриевич, случилось, что вы дым на дух не переносите? — возвращается на своё место Второв и смотри с любопытством, ждёт ответа.

— Аллергия, наверное, — продолжаю улыбаться. Слухи о моём отвращении к куреву и табачному дыму и сюда докатились. Поясняю. — У меня от дыма страшно болит голова. Язык словно мылом намыливают, и подташнивать начинает. Я потому-то и чую издалека запах табачного дыма.

— Никогда не слышал ничего подобного, — в удивлении качает головой Николай Александрович и в который уже раз переводит разговор на интересующую нас обоих тему с задержкой строительства. — Как думаете, в чём может быть дело?

— А я знаю? — теперь уже мне приходится удивляться. И тоже в который раз. — Это не я всё время здесь, в Москве, был, а вы. И, признаться, я удивлён, почему вы до сих пор не выяснили, в чём там проблема.

— Пытался. Выяснял я, — с досадой хмыкает в рыжие от табачного дыма усы Второв. — Да только ничего не понял. Слишком мудрёными словами инженер наш объяснял. А когда я ему на это указал, так он и посоветовал за вами съездить. Всё равно, мол, никто кроме вас этот вопрос решить не сможет.

— А почему вы всё это там, в Петербурге, не рассказали? — хмурюсь.

Я уже всё это не один раз слышал, но лучше о стройке говорить, чем наши будущие проекты обсуждать. Раньше времени не люблю подобным заниматься, сглазить можно. Уже один пример есть — только собрались автомобили строить и на тебе, опала приключилась. Так что тьфу-тьфу, но лучше о стройке.

— А вы бы тогда поехали? — вопросом на вопрос отвечает компаньон.

— Вряд ли, после короткой паузы признаюсь. — Скорее всего, по телеграфу бы постарался узнать, в чём дело.

— То-то и оно, — хмыкает Николай Александрович. Наклоняется вперёд, тянется рукой к сигаре, и, не успев дотронуться, тут же отдёргивает руку, смотрит на меня и с досадой цыкает. — Аллергия же.

— Благодарю, — киваю. — Устал я, Николай Александрович. Может, спать?

— Коньячку на сон грядущий точно не желаете? — с хитрецой во взгляде смотрит на меня Второв.

Отказываюсь и поднимаюсь на ноги. Какое-то время стою, чтобы в себя прийти. Второв же тем временем подходит к заветному шкафчику, достаёт оттуда бутылку хорошего коньяка, откупоривает пробку и аккуратно, тонюсенькой струйкой, нацеживает в хрустальный пузатый бокал граммов пятьдесят. Возвращает бутылку на место, осторожными круговыми движениями размывает напиток по стенкам бокала и с наслаждением принюхивается. И вроде бы как оправдывается передо мной:

— А я с вашего позволения да с устатку приму. В оздоровительных целях, как доктор прописал.

— На здоровье, — откланиваюсь и, наконец-то, отправляюсь в спальню. До чего же день нервный получился…

С утра пораньше едем на Выставку. А куда же ещё? Наше приобретение пока никакого официального названия не имеет. Называть его предприятием или заводиком рано, язык не поворачивается, так что пока так. От входа идём пешком, по пути отвечаем на приветствие полицейских. Первым делом проверяю, цел ли самолёт. Дежурившему там патрулю от щедрот даю серебряный рубль. Второв хмурится недовольно, не по душе ему подобное расточительство, но молчит. Зато городовые при виде его недовольной физиономии подтягиваются. Ничего, зато охранять будут лучше. Предупреждаю, что сегодня к самолёту, вот прямо с утра, должны будут подвезти банки с бензином. НЗ трогать пока не собираюсь, пусть лежит. И где-то через час я лично подойду и займусь переливанием бензина в бак самолёта.

— Городовой в чине урядника кивает и осторожно удивляется:

— Неужто сами, ваша светлость, переливать станете?

— А кто же ещё? — смотрю на него. И добавляю. — Помощников у меня здесь нет.

— Так вы скажите, что делать нужно, мы и сделаем, — предлагает городовой И торопливо добавляет. — А вы присмотрите, чтобы мы всё правильно сделали.

— Хорошо, — киваю. — Вот ещё рубль за инициативу.

— Лишнее это, — произносит полицейский, но рублишко тут же исчезает в его широкой ладони. — не беспокойтесь, лично всё сделаю.

Теперь можно и в павильон пройти. А там работа идёт ни шатко, ни валко, больше для видимости, чем для дела. Инженер наш, Виктор Аполлинарьевич, при виде меня в буквальном смысле расцветает:

— Ваше благородие, наконец-то! — бросается навстречу, заставляет меня притормозить и напрячься. А ну как налетит и с ног собьёт. Очень уж он экспрессивен в своём неудержимом порыве.

— Доброго утра, — приходится отступить на шаг, поскольку инженер тут же принялся объяснять, в чём причина задержки. Горячится, раскраснелся, пытается за руку меня схватить и потянуть за собой. Показать что-то хочет. Не стал обламывать Виктора Аполлинарьевича в его душевном порыве. За дело ведь горит, подобное рвение приветствовать надо, а не глушить на корню.

— Показывайте, в чём загвоздка? — мановением руки посылаю его вперёд.

— Извольте последовать за мной, — тут же переходит на деловой тон инженер и вся его горячность мигом улетучивается…

А всё дело в том, что после установки станков на размеченные места свободного пространства в павильоне оказалось гораздо меньше, чем прикидывали мы с Второвым.

— Видите? — показывает на пол инженер и тут же протягивает мне листок с чертежами проекта. — Если здесь поставить козловой кран, как вы хотите, то вот эти наружные стены не выдержат. Они же в один кирпич сложены. Придётся усиливать. А это время и дополнительные расходы. И для сборочного цеха места совсем мало останется.

— И что вы предлагаете? — спрашиваю, потому что вижу, готовое решение у него уже есть.

— Предлагаю полностью переделать проект и соединить ваши два павильона в один. Справа так и останется производственный цех, слева будет сборочный. И с прокладкой рельс для крана никаких проблем не будет. По центру со стороны поля большие ворота установим.

— А столярка и инструменталка? — предложение мне нравится, но кое-что уточнить не помешает. — Склад где планируете разместить? И кран тогда в производственном цеху такой грузоподъёмности не нужен, как вы вначале запланировали. Максимум, что от него требуется, готовый мотор поднять со стапеля и на тележку установить. Но тогда рельсы придётся тянуть до сборочного, это вы понимаете? Для разгрузки.

— Именно это я и собирался вам предложить, — словно ребёнок радуется Виктор Аполлинарьевич. — Тогда у нас остаются площади под другие вспомогательные помещения. Мало ли что ещё потребуется?

— Потребуется обязательно, — разглядываю предварительные наброски на протянутом мне листе бумаги. Вроде бы всё ясно, и предложение вполне себе толковое. Лучше моего точно. Но. — А почему вы раньше это решение не предложили? И почему этот вопрос с моим компаньоном не решили?

— Я пробовал, — он с беспомощным видом смотрит на Второва и разводит руками в стороны. — Но Николай Александрович не стал решать этот вопрос. Он объяснил так — любой финансовый вопрос пожалуйста, а всё, что касается технической части проекта должны вы решать. А не предлагал лишь потому, что в тот момент не знал, для чего всё это будет предназначено.

— А теперь, выходит, узнали? — оглядываюсь на компаньона, и Николай Александрович тут же отворачивается в сторону. Делает вид, что его что-то там очень сильно заинтересовало. Что интересного может быть в обыкновенной кирпичной стене?

Впрочем, понятно. Сердиться за то, что проболтался, нет никакого желания, в данный момент его болтовня даже на пользу пошла.

— Хорошо, я вас понял, — я действительно всё понял. Поворачиваюсь к Второву, окликаю его. — Николай Александрович, будем делать так, как нам предлагает господин инженер.

— Нужно будет ещё кирпич закупить, — осторожно вклинивается Виктор Аполлинарьевич. — И цемент с арматурой для заливки плиты во втором павильоне. Рельсов и шпал тоже не хватит.

— С этими вопросами обращайтесь напрямую к Николаю Александровичу, — отмахиваюсь. — У вас предварительные чертежи перепланировки готовы?

— Нет, кто же знал… — тушуется инженер. Но тут же спохватывается и даже вскидывается. — Но если вы согласны изменить проект, то я в течение двух дней всё подготовлю.

— Двух дней у меня нет, — тяну задумчиво. Времени у меня и правда нет, подводить полковника просто не имею права. — Постарайтесь за сегодня сделать основные наброски и вечером ждём вас у Николая Александровича дома. Проверим, обсудим. Заодно и поужинаете…

День прошёл в беготне и суете. До обеда. Нужно было провести послеполётную подготовку, заправить самолёт и подготовить его к завтрашнему перелёту. В Москву тоже потихонечку приходило тепло, и я с тревогой смотрел на полуденное по-весеннему жаркое солнце. А ну как растопит снег и что мне, по лужам, что ли, разбегаться?

Потом я отсыпался. Вечером после ужина тщательно просмотрел подготовленные чертежи, обговорил непонятные мне моменты на схемах и дал добро на переделку. После позднего и подзатянувшегося ужина снова завалился в кровать. Утром встал ни свет, ни заря, позавтракал плотно, с собой взял НЗ в виде нарезанных с ветчиной бутеров, и сразу же после завтрака уехал к самолёту.

То ли в Москве холоднее, чем в Петербурге, то ли отсутствие пассажира во второй кабине сыграло свою роль, но длина разбега оказалась чуть ли не в полтора раза короче позавчерашней. Плюс взлетал в предрассветных сумерках, чтобы только-только выдерживать направление разбега. И высоту набрал быстро, и скорость держал повыше, поэтому уже после полудня садился в Гатчине.

Заход на посадку и сама посадка никакой сложности не составили. Да и вообще, после столь длительного, как у меня, перерыва в полётах, навыков пилотирования не потерял и восстановился сразу. Это как на велосипед садиться после многолетнего перерыва. Если в детстве научился ездить, то кататься в любом возрасте будешь. Самолёт даже такой простой это, конечно, далеко не велосипед, их даже сравнивать нельзя, но основной принцип тот же.

И вообще тут всё попроще. Захотел лететь — лети, понадобилось приземлиться — только смотри, чтобы площадка нормальная попалась. Дли́ны разбега и пробега небольшие, скорости и веса́ смешные, даже попавший под колесо камень не всегда к поломке приводит. Но этот плюс так же даёт и минус. Невеликие скорости значительно увеличивают время полёта. Ползёшь этакой букахой по небу, а часики тикают. Это вокруг аэродрома летать хорошо, а между городами уже тяжко, долго и нудно. И в туалет не сходишь, и косточки не разомнёшь, терпеть приходится.

Ещё и с бензином проблема, не везде его можно приобрести, и это тоже учитывать приходится. Прощёлкаешь расход, не уследишь за остатком топлива в баке по какой-либо причине, и придётся садиться на вынужденную. И всё, взлететь уже не сможешь, придётся где-то бензин добывать. А это время и не всегда его будет вдоволь. Потому-то и сам вожу в багажном отсеке запас бензина и курсантам своим то же самое советую делать.

А ещё что хорошо, так это не нужно ни у кого запрашивать разрешение на взлёт, получать добро на посадку у аэродрома прилёта, не требуется диспетчерское сопровождение по маршруту. В общем, сам себе голова…

В Гатчине садился на раскисший снег. Полуденное солнце хоть и весеннее, но жаркое, оттого на посадочной полосе образовались лужи. И я в эти лужи плюхнулся!

Нет, притёр аппарат как положено, и лыжи даже заглиссировали. Но в первый момент. Дальше как водится, всё наперекосяк пошло. Самолёт юзом повело, боком разворачивать стало. Я педалями стараюсь момент компенсировать и аппарат по курсу выровнять, да куда там! Упёрся ногой в педаль, давлю что есть силы, а толку ноль, как шёл самолёт боком, так и идёт. Хорошо хоть не хвостом вперёд, вот бы смеху было. День же, народа на стоянке хватает, потом обязательно шуточки бы пошли, смешочки. А мне оно надо?.

Состояние полной беспомощности, когда от тебя ничего не зависит. Бесит. И ничего не сделать, остаётся набраться терпения и ждать. Мгновения, растянутые в минуты.

Потом скорость упала, лужи-то не везде оказались, самолёт просел, а поскольку так и шёл боком, то врубился в снежную слякоть со всей своей авиационной нетерпимостью к твёрдым земным поверхностям. Да так, что только ледяные брызги во все стороны веером полетели. Словно фонтан под фюзеляжем заработал, крылья от ударивших по ним брызг загудели. Я даже испугался, что полотно пробили. Не и мне, само собой, тоже досталось, надуло в кабину воды, словно ледяной душ принял.

Потом сцепление появилось, выровнял аппарат, отрулил к своему ангару. Из кабины вылез мокрый, вода с меня ручьём бежит. Первым делом к печке кинулся, нужно было в срочном порядке от промокшей одежды избавиться. Холодно, промёрз моментально, зуб на зуб не попадает. Разделся, закрутился вокруг буржуйки, поворачиваюсь то одним боком, то другим, сушиться пытаюсь.

Таким и нашёл меня в ангаре Кованько, в нательном мокром белье, продрогшего до синевы.

— Орёл! — хмыкнул, оглядел меня с ног до головы. — Докладывай, как слетал?

— Ваше превосходительство, — вытянулся и приступил к докладу. — Полёт в обе стороны прошёл нормально, техника отработала без замечаний.

Кованько покосился на мои босые ступни, я переступил с ноги на ногу, поёжился.

— Да грейся ты уже, — полковник махнул рукой и подтянул к себе серую промасленную скамейку. Прямо так, ничего не подложив под, г-м, шинель, плюхнулся на неё и мрачным голосом проговорил:

— Что нормально слетал, и техника отработала без замечаний, это хорошо. Плохо то, что там, — он с многозначительным видом покосился куда-то на крышу ангара. — Уже обо всём знают. Так что одевайся и поехали. Вызывают нас обоих.

— Мокрое же всё, — возопил.

— Ничего, потерпишь, — встал со скамейки полковник. Понаблюдал за моей несчастной физиономией, покряхтел, с какими потугами я пытаюсь в мокрый комбинезон влезть и смилостивился. — Хорошо, дома переоденешься.

— Кто хоть вызывает? — пользуясь тем, что начальник немного оттаял, задал самый главный для меня вопрос. — Сам?

— К великому князю поедем, — после короткой паузы всё-таки соизволил ответить Александр Матвеевич. — И мой тебе совет, Николай Дмитриевич, ты уж не перечь там, выслушай спокойно, что тебе скажут.

Я лишь кивнул головой в ответ. А что? Совет ведь дельный, я и сам не собирался что-то лишнее говорить. Но и достоинство своё тоже блюсти намерен, от принципов отступать не собираюсь. Тут же как? Спросят за дело — отвечу. А если выговаривать за что-то пустое вроде тех надуманных обвинений начнут, так по обстановке ориентироваться буду…

Глава 4

Мария Фёдоровна, императрица и по совместительству жена и мать, с утра была не в духе. Не в духе, это ещё слабо сказано, она просто кипела от возмущения после вчерашнего позднего разговора с Ольгой. Своенравная девица ни за что не хотела понимать, что своими необдуманными поступками дискредитирует императорскую семью в глазах общественности.

— Ну какой общественности, mamá? Это наше-то спесивое окружение общественность? Которое так и трётся вокруг тебя и papá, лебезит в жалких попытках заслужить хотя бы малую толику вашего благосклонного внимания и получить от этого хоть какие-то преференции, — возражала дочь. И легкомысленно добавляла. — И о каких поступках конкретно ты говоришь? Не понимаю. Что-то я ничего плохого в своих действиях не нахожу.

— А твои прогулки с младшим Шепелевым в Гатчине? Что ты на это скажешь?

— Я тогда немного заблудилась, и князь любезно согласился меня проводить, — не растерялась с ответом Ольга и победно улыбнулась.

Видимо, та прогулка оставила о себе приятные воспоминания, раз дочь так расцвела. Мария Фёдоровна недовольно поджала губы:

— Проводил? — взглянула строго. — Под ручку? На виду у всех?

Но дочь не обратила никакого внимания на строгий взгляд маменьки. И недовольно поджатые губы тоже проигнорировала, не до того ей было, чтобы замечать все эти мелочи. Она продолжала думать о чём-то своём и тихонечко улыбаться этим своим мыслям.

— Было скользко, я даже один раз упала, — вспомнила о столкновении и последующем своём падении на снег, и краска смущения залила щёки. — Николай Дмитриевич оказался настоящим рыцарем, самым галантным образом подал мне руку и помог встать. И потом просто вынужден был взять меня под руку.

— Господи, какой ещё рыцарь? Откуда ты это взяла? Опять начиталась этих своих бульварных романов! — рассердилась Мария Фёдоровна. — А эти твои выходки! Почему опять от охраны убежала? Ты же взрослая девушка, а иногда ведёшь себя, как ребёнок.

— Как кто? — упрямо вскинулась Ольга и нахмурила брови. И стала удивительным образом похожа на своего отца в гневе. — Я давно уже не ребёнок. С кем хочу, с тем и гуляю. И разве в Гатчине настолько опасно гулять, что обязательно нужна охрана?

— Не уводи разговор в сторону! Нельзя быть такой упрямой и своенравной. Ты должна служить примером своим подданным и, в отличие от них, от простых людей, не можешь поступать так, как тебе хочется. Положение обязывает, сколько раз можно повторять одно и то же? А ты что делаешь? Какой-то молодой человек позволяет себе с тобой всякие вольности. Не с кем-нибудь, а с великой княжной! Стыдно!

— Никакие вольности он не позволял. И вообще, ты сейчас о чём говоришь? О каких именно вольностях?

— М-м, — замялась Мария Фёдоровна. Пошедший не туда разговор перестал ей нравиться. Но она не была бы императрицей, если бы не умела находить выход из любого неловкого положения. — Ты что, не могла найти себе кого-то лучше, чем этот нищий поручик из захудалого провинциального рода?

— Вы же сами ездили смотреть на показательные выступления князя. И даже личной аудиенции удостоили тогда в ложе, не так ли? Что изменилось с тех пор? А в газетах пишут, что нищим он стал после того, как papá…

— Ольга! — мать строгим голосом оборвала дочь на полуфразе. — Верить всему тому, о чём пишут бульварные газетёнки, верх легкомыслия. И вообще, почему ты читаешь эту жёлтую прессу? Странный выбор. Газеты, романы…

— Я хочу быть в курсе того, чем живёт наша империя. И если эти, как ты говоришь «бульварные газетёнки» не закрывают, значит, они для чего-то нужны. Между прочим, в них пишут, что papá поступил несправедливо, когда отобрал у Николая Дмитриевича его же собственное имущество. И, кстати, чем тебе романы не нравятся? Какой вред они несут? Это же просто развлекательное чтиво.

— Если твой отец так поступил, значит, он вынужден был сделать именно это. Ты же не знаешь всех причин такого решения и уже делаешь скоропалительные выводы, — императрица, а сейчас она выступала именно в этой роли, встала и с осуждением посмотрела на дочь, сверху вниз. — Жаль, что я напрасно надеялась на твоё благоразумие. С этого дня я запрещаю тебе читать любую бульварную прессу. И встречаться с этим мальчишкой тоже запрещаю. Ты меня поняла?

— Но, mamá, — воскликнула Ольга и сжала кулачки. — Ты ещё запрети мне из своей спальни выходить!

— Если это пойдёт тебе на пользу, обязательно запрещу, — холодом в голосе императрицы можно было воду замораживать. — Пора подыскивать тебе подходящую для замужества пару. Это сразу заставит тебя повзрослеть.

— Но-о, — такого завершения разговора Ольга не ожидала и явно растерялась. Однако быстро взяла себя в руки, упрямо сжала губы и приподняла подбородок. Строгий взгляд матери встретила своим, упрямым, не отвела глаз в сторону.

Мария Фёдоровна, императрица в данную минуту, но никак не мать, вышла, плотно притворив за собой дверь. Ольга же продолжила какое-то время сидеть, потом медленно встала, подошла к окну и уставилась долгим, ничего не замечающим взглядом, куда-то вдаль. Через несколько минут шумно выдохнула и решительным голосом произнесла:

— Это мы ещё посмотрим!

А Мария Фёдоровна в этот момент раздумывала, каким образом разрубить этот Гордиев узел с поручиком. Поручиком? А служит он в Гатчинской школе, где начальником этот, как его? Кованько! Государыня удовлетворённо улыбнулась, довольная своей памятью — она её снова не подвела. А над Кованько кто стоит? Сандро! Значит, надо обязательно поговорить с Александром, кровь не водица, разбавлять её нельзя…

Почему-то думал, что поедем в Зимний, и оттого удивился, когда от Адмиралтейства повернули налево и поехали по Галерной. Не ожидал, что великий князь примет нас в своём дворце.

Проехали в арку, остановились у парадной.

— Николай Дмитриевич, не стоит заставлять ждать великого князя, — поторопил меня Кованько и не дал осмотреться. Но успел увидеть справа открытые ворота и стоящие внутри просторного помещения сверкающие лаком автомобили. Импортные, между прочим.

Внутри прислуга приняла на руки верхнюю одежду и предложила немного подождать, пока великому князю доложат о нашем появлении. Ожидание не затянулось. Совсем скоро нас проводили в кабинет.

Я немного нервничал. И совсем уж не ожидал, когда великий князь с выражением вселенской скуки на лице сквозь зубы поинтересовался, чему такому я все эти месяцы учил выпускников нашей Школы, если они летать не умеют? Дурака валял?

Прямо так и сказал. И нет, я не ошибся. Не спросил, а именно что сказал. Словно непреложный факт констатировал. Не поднимая головы, не отрывая взгляда от каких-то бумаг на столе. Без приветствия, без вежливого обращения, словно с последней кухаркой или дворником разговаривал, этак пренебрежительно, цедя слова сквозь зубы или через губу. Хозяева земли русской, что б их перевернуло! Не хозяева, а господа, а мы для них что-то вроде рабов, так получается?

Сказать, что я был ошарашен от подобного начала разговора, значит, ничего не сказать. И от начала разговора, и от тона, каким это было сказано, я был просто взбешен. Но это было холодное бешенство, расчётливое. Подобное пренебрежение нельзя терпеть, оно раньше к сатисфакции приводило. Стоп! А почему только раньше? Чем «сейчас» от «раньше» отличается? Он ведь точно такой же дворянин, как и я. Только чуть повыше в сословных записях стоит. И что из этого? Да ничего! Нет, довольно Романовым об меня ноги вытирать, больше я никакого хамства и притеснения терпеть не намерен. И терять мне нечего, я уже ТАМ всё потерял.

Белая сверкающая ярость полыхнула в мозгу, стирая условности и границы, и я шагнул вперёд, упрямо поднимая подбородок и не отводя взгляда от головы великого князя. Именно что от головы, лицо-то своё он так и не удосужился поднять и на меня посмотреть. Ничего, сейчас посмотришь!

— Милостивый государь! — я шагнул вперёд.

За моей спиной еле слышно охнул Кованько. Ещё бы ему не охать, ТАК обращаться к великому князю никто не смел, не было ещё такого. Но меня уже несло на волне яростного гнева и несправедливого облыжного обвинения:

— Потрудитесь встать, когда разговариваете с дворянином и офицером! Или вам в детстве основы воспитания не привили? Видимо, мне придётся исправить это упущение.

Похоже, великий князь впервые столкнулся с чем-то подобным, поскольку сильно растерялся от такого демарша. Он откинулся в кресле, ошарашенно на меня посмотрел, перевёл растерянный взгляд на сжавшегося за моей спиной полковника, медленно поднялся и с явным недоумением в голосе произнёс:

— Князь, вы в своём уме? Что вы себе позволяете?

— Я в своём! — отрезал. — А вот вы, видимо, нет! Кто вам дал право разговаривать со мной в подобном тоне? Или вы немедленно извинитесь, или я…

Сделал коротенькую, буквально секундную паузу, давая его высочеству шанс всё исправить. Но, нет, он этой секундой не воспользовался. Ну и ладно. Шагнул вперёд и швырнул на стол перчатки:

— … требую сатисфакции!

Охнул за спиной Александр Матвеевич, ухватил меня за локоть, потянул назад. Но меня сейчас и трактором с места не сдвинешь, поэтому и у Кованько ничего не получилось. Пальцы полковника бессильно соскользнули с сукна мундира, он отшатнулся, заторопился, захлебнулся словами:

— Простите его, Ваше высочество, поручик не в себе, вы же видите…

Александр Михайлович ошарашенно переводил взгляд с меня на перчатки, потом на полковника и снова на меня. Словно не верил глазам и вновь опускал глаза на стол, не веря увиденному. Но перчатки никуда не пропадали и, в конце концов, до его высочества стало что-то доходить. Он судорожно сглотнул, на горле дёрнулся вверх-вниз кадык, и князь сиплым голосом повторил:

— Вы в своём уме?

— Перчатки поднимите, — надавил голосом, бешенство в горле так и клокочет.

Великий князь протянул руку и отдёрнул её от лежащих на столе перчаток, словно обжёгся, поднял на меня глаза и… Отступил.

— Князь, вы неправильно меня поняли, — опомнился он и заговорил тем мягким голосом, которым разговаривают с душевнобольными. — Я ни в коей мере не хотел вас оскорбить. Дело в том, вы как офицер поймёте мои чувства, что мы на Памире к сегодняшнему дню уже потеряли несколько ваших выпускников. Причём потеряли вместе с самолётами. А ведь мы ещё не вели там никаких боевых действий. Подобные неоправданные потери кого угодно выведут из себя, даже меня. Ещё раз прошу понять, дело совершенно не в вас, вы для меня сейчас кем-то вроде громоотвода сработали, а в непонятном для меня факте гибели в горах нескольких выпускников, блестящих и перспективных офицеров. Именно по этой причине я и вызвал… Г-м, пригласил вас к себе, чтобы с вашей помощью попробовать разобраться во всех этих катастрофах. Что это, недоработка вашей Школы или вина самих лётчиков? Надеюсь, вы меня понимаете?

Кивнул, отвечать ничего не стал. Не настроен я пока отвечать. И идти навстречу тоже пока не готов, извинений-то его высочество не принёс. А всё выше сказанное всего лишь отговорки, пытается моё внимание таким образом переключить, заранее виноватым делает, оправдываться вынуждает. Не выйдет. Так и сказал:

— Ваше высочество, я прекрасно вас понял. Опустим пока всё то, что вы тут наговорили…

Кованько за моей спиной снова коротко вздохнул, как бы предостерегая меня от излишней горячности. Ишь, прямо миротворец. Давно в высоких кругах вертится, всем угодить желает.

— Но извинений я от вас так и не услышал, — договорил свою фразу.

— Вы так и не успокоитесь? — вздохнул великий князь и отрицательно покачал головой, глядя куда-то мне за спину. И уж точно не на полковника.

Обернулся. Охрана из двух казаков стоит, с меня злых глаз не спускает. Вооружены оба до ушей, но оружие почему-то к бою не приведено. Револьверы в кобурах, шашки в ножнах, даже нагайки за голенищами сапог. Посмотрели, глазами посверкали, но ослушаться не посмели, тут же за дверью скрылись. Интересно, мелькнула мысль, как узнали, что тут заварушка наметилась? Подслушали или князь сигнал подал? А и какая мне разница!

— Прошу понять и забыть это недоразумение, — всё-таки нашёл в себе силы извиниться Александр Михайлович.

Сделал вид, что удовлетворился услышанным. На извинение это, честно сказать, мало походило, но уже сам факт подобного много значил. Наклонил голову, прищёлкнул каблуками, но просто промолчать всё-таки не сумел, оставил за собой последнее слово:

— Ваши извинения приняты, инцидент исчерпан.

— Раз так, то давайте всё-таки вернёмся к основной теме, из-за которой я вас и пригласил, — теперь великий князь не бросался словами, а более тщательно выбирал формулировку. — И заберите уже свои перчатки со стола. А то выглядит всё это…

Великий князь поморщился, словно лягушку увидел. Или проглотил, больно выражение лица у него было этакое, соответствующее.

— Хорошо, — подхватил перчатки, отошёл от стола на шаг. — Что же касается катастроф, так и здесь предварительно уже можно сделать кое-какие предположения.

— Какие же? — не удержался от вопроса князь. И вернулся в своё кресло. Спохватился, предложил и нам присесть, указал на стоящие у стола стулья. — Прошу вас, господа.

— У них нет опыта полётов в высокогорье, — высказал своё предположение, присаживаясь вслед за полковником на стул.

Александр Матвеевич, молчит, отдал всю инициативу в разговоре мне, да и что он, по большому счёту, сказать может? Ничего. На самолётах летать, это не на воздушных шарах в небо подниматься и от направления ветра зависеть, здесь у него тоже опыта мизер. И он это прекрасно понимает, я точно знаю.

А я больше чем уверен, что причина всех катастроф именно в этом, в сложных условиях полёта. Ещё ошибка в управлении может быть, но это, опять же, из-за недостатка опыта в таких полётах.

— Объясните, — удивился Александр Михайлович. — Вы же их обучили, дипломы выдали, звания повысили. И что получается? Они летать не умеют? Так, по-вашему? Тогда чему вы их учили?

— Учили летать на равнине, взлетать и садиться, — принялся объяснять. — А высокогорье требует особых навыков, условия там более сложные, непростые. Длина разбега другая, скорости тоже отличаются от обычных в более высокую сторону…

— Это почему же? — внимательно слушает меня великий князь.

И Кованько на ус мотает. Пусть мотает, ему потом всё это придётся курсантам объяснять.

— Почему? — задумался. Нужно же простыми словами всё объяснить. — Высокогорье же, воздух разреженный.

Не уловил проблеска понимания в глазах князя и пояснил ещё проще:

— Плотность низкая, у крыла подъёмная сила меньше. Значит, чтобы добиться обычных результатов, как на равнине, нужно скорость увеличивать. Значит, растёт и расход топлива. Плюс разбег на взлёте и пробег на посадке тоже становится длиннее.

Ещё проще объяснить вряд ли сумею. По крайней мере, без подготовки.

— А почему вы курсантов этому не обучали? — внимательно смотрит на меня Александр Михайлович.

— Обучали, — возражаю. — Но это теория. Без практики она пуста. Что мы и увидели, когда до дела дошло. Больше катастроф не случается?

— Нет, — задумывается великий князь.

— Вот, — вздыхаю с явным облегчением в голосе. И поясняю взглянувшему на меня князю. — Лётчики набрались реального опыта, и дело пошло на лад. Есть и ещё одна загвоздка. Ориентирование в горах тоже сильно отличается от ориентирования на равнине. Возможно, кто-то заблудится и не долетит до аэродрома вылета, будет вынужден совершить аварийную посадку. В горах такая посадка редко заканчивается благополучно. И сразу, предупреждая ваш вопрос, отвечу, что и этому мы учили, но, опять же, без практики никуда.

— Так что же теперь, кровью платить за знания? — нахмурился великий князь.

— И кровью тоже, — вздохнул. — Опыт не просто так зарабатывается. Учиться нужно на чужих, а не на своих ошибках. Этому мы тоже учим наших слушателей.

— Хорошо, я вас понял, — Александр Михайлович перебирает на столе бумаги, потом, видимо, находит нужную и поднимает на меня глаза. — Это вы посоветовали господам Ефимову и Уточкину открыть в Одессе и Севастополе школы, подобные вашей?

— Да, я, — и не думаю отрицать.

— Зачем?

— Больше школ, больше выпускников, — пожимаю плечами. — Ведь самолётостроение не стоит на месте. Сколько уже выпускается самолётов на Путиловском заводе? А если такой завод будет не один? Уверен, что очень скоро появятся другие аппараты, многомоторные, с большей грузоподъёмностью и дальностью полёта. Более того, если самолёты поставить на поплавки, то можно использовать их с воды. Это значительно увеличивает возможности авиации и её боевого применения.

— До меня дошли слухи, что вы намереваетесь открыть ещё один завод в Москве? — его высочество внимательно наблюдает за моей реакцией.

За спиной раздался скрип, ножки стула чиркнули по паркету. Оглянулся через плечо, командир мой взглядом в сторону вильнул. Та-ак. А ведь никто не знал о моих планах, кроме Кованько! Ну, полковник…

Понятно теперь, откуда великий князь всё обо мне знает. Тогда так:

— Ваше высочество, прошу перевести меня на Памир, в действующие части. Буду передавать свой опыт молодым лётчикам, чтобы катастроф больше не было, — встал, вытянулся. Почему бы не воспользоваться ситуацией?

— Вы же только что уверяли, что их больше не случится. Опыта лётчики наберутся, и всё такое, — Александр Михайлович неопределённо пошевелил пальцами.

— Лучше перестраховаться, — привёл неоспоримый, как мне кажется, аргумент. — Чтобы шансов больше было. Есть ещё один фактор, не менее важный.

— Это какой же? — заинтересовался великий князь.

— Практическое бомбометание в высокогорье отличается от бомбометания на равнине…

— Да? — задумался его высочество. — А ведь верно, даже артиллерия в горах свою баллистику имеет. Но, увы, ни на какой Памир я вас не отпущу, у вас и здесь забот хватает.

— Инструкторов в школе сейчас и без меня много, — начал горячиться. — А там…

— А там и без вас справятся, — отрезал его высочество.

После нашего, скажем мягко, спора, он ко мне стал более лояльно относиться, что ли? По крайней мере, разговариваю я свободно, и никто не собирается меня останавливать. Полковник? Сидит тихо и молчит.

— Ладно, открою вам кое-что, — доверительным голосом продолжает рассказывать великий князь. — Афганистан мы пройдём без труда, Абдур Рахман нас полностью поддерживает.

— Почему? — не удержался от вопроса. Раз уж князь решил говорить, то почему бы и не воспользоваться такой откровенностью? — Они же нам покоя не давали?

— Вы же сами привезли доказательства того, что за всеми этими нападениями стояли англичане, — удивился Александр Михайлович. — Уже после вашего возвращения стало известно об ещё нескольких подобных случаях. Вдобавок в Кашгаре агенты соединённого Королевства здорово нам нагадили, подкупом и уговорами вынудили китайские власти напасть и вырезать таможенный пост, а затем перейти границу. Император просто вынужден был объявить англичанам войну.

— От англичан другого и ожидать не стоило, те ещё… — задумался. Как бы помягче сказать? — Нехорошие люди.

— Англичан из Афганистана мы уже вытеснили на индийские территории, там проще будет. Всё-таки равнина, не горы.

— Джунгли ещё хуже, — откликнулся. — Лучше бы мне там быть, ваше высочество.

— Лучше будет, если вы поскорее завод свой московский наладите, — взглядом великого князя можно было отверстия в кирпичной стене пробивать. — И начнёте выпускать новые самолёты.

— Это не мой завод, — сказал, как оно есть по документам.

— Николай Дмитриевич, а то никто не знает, кто там на самом деле заправлять будет, — покачал головой его высочество. — Или вы просто так в Москву летали?

И это уже знает!

— По бумагам он мне не принадлежит, — упрямо сжал губы. — Так что отобрать уже не получится!

— Да никто у вас ничего отбирать не собирается, — досадливо поморщился Александр Михайлович.

— Это вы кому-нибудь другому расскажите, — не поверил ему и упёрся я.

— Те статейки в газетах ваша работа? — неожиданно перевёл разговор совсем на другую тему великий князь.

— Нет! — отрезал.

— А ведь за подобную хулу на его величество можно под суд пойти, — попытался запугать меня князь.

— За какую хулу? — якобы удивился. — Какой суд?

— Значит, статейки те не ваша работа, — констатировал Александр Михайлович. И неожиданно для меня спросил. — У вас с её высочеством великой княгиней Ольгой что?

— Что? — растерялся. — С какой такой Ольгой? При чём тут это?

— С такой, — почему-то развеселился Александр Михайлович. — Только отказываться не надо, вас обоих в Гатчине весь двор видел.

Задумался и добавил:

— И не только двор.

— А-а, — протянул. — Вспомнил. Так я это, и не отказываюсь. Просто помог её высочеству на ноги подняться.

Поймал встречный удивлённый и недоумевающий взгляд князя, стушевался, сообразил, как это прозвучало и торопливо добавил:

— Поскользнулась она, упала. А я как раз рядом находился. Ну не проходить же мимо? Вот и помог. Потом её высочество сама попросила её до трибун проводить.

— И вы? — князь внимательно меня слушал. — Проводили?

— Проводил, — кивнул.

— И всё?

— А что ещё? — сделал самое наипростецкое выражение лица. — Не понимаю, к чему все эти расспросы.

Оглянулся на полковника, а тот вид делает, что его вообще в кабинете нет. Александр Михайлович проследил за направлением моего взгляда, скривился. Кованько вообще сжался.

— Любопытство, князь, любопытство, — улыбнулся холодной улыбкой его высочество и переложил карандаш с одного угла стола на другой. — И забота. Сестра, знаете ли. Пусть и не родная, но кровь-то обязывает. Вы бы тоже на моём месте себя так же вели.

«Ага, знаю я эту кровь», — подумал. — 'Мария Фёдоровна её зовут. Понятно теперь, откуда ветер дует. Вызов этот непонятно с чего, наверняка в уши великому князю надула. Вон ему тоже не по себе от расспросов своих. Нервничает, пусть внешне и не показывает вида. А карандашик с места на место перекладывает без причины. А разговор о Школе и выучке пилотов? Вроде бы как и по делу, но видно, что не всерьёз. Для галочки. А на самом деле одно только интересует, и все эти вопросы лишь одну цель преследовали — выяснить, что у меня с Ольгой.

Вот что для них главное на самом-то деле, а не катастрофы и гибель лётчиков. Ольга, говорите? Слухи ходят? А слухов без причины не бывает. Выходит, нужно эти причины создать…'

Глава 5

Но вслух ничего из того, о чём только что подумал, говорить не стал. Не дурак же совсем. Ну и постарался, чтобы на лице ни малейшего оттенка моих догадок не промелькнуло. Кто их, этих царедворцев, знает, наверняка ведь малейшие сигналы этой самой мимики считывают. А мне подобного счастья не нужно. Не желаю быть для кого-то «открытой книгой».

Так что сделал я «морду ящиком», состроил выражение лица попроще и постарался убрать все эмоции из глаз долой. Попроще нужно быть, попроще, власть имущим это нравится. О чём мы там с его высочеством говорили? О катастрофах? Так, вот об этом сейчас точно не надо, князь подобного афронта не примет, а вот о будущем производстве Второва почему бы и не поговорить?

Именно так, о производстве Второва, я не оговорился. Ну, при чём здесь я? Я тут сбоку припёку, если и маячу где-то рядышком, так лишь из-за доброты своей душевной, не могу товарища в незнакомом ему деле бросить. И выступаю в качестве инженерного консультанта по его ба-альшой просьбе. Человек я такой, добрый и отзывчивый…

А все эти заверения о моей, якобы, будущей неприкосновенности…

Ага, ощутил уже эту неприкосновенность на своей шкуре, на всю оставшуюся жизнь хватит! Я прямо так и поверил в эти сказки. Но говорить с князем всё равно буду, нужно же реальные расклады узнать, и кто же это за меня там ручается?

— Ваше высокопревосходительство, — прервал затянувшееся молчание. — Если Империи так нужны новые самолёты, то почему бы вам не откомандировать меня на строящийся Московский завод военным представителем? От ГАУ, например?

— Откомандировать? Вас? — Александр Михайлович оторвался от бумаг и несколько мгновений вникал в смысл моего предложения. В тот, который за красивыми словами скрывается. Потом до него дошло, и он усмехнулся. — Представителем? На свой же завод? Ещё и денежное содержание за эту службу потребуете, не так ли?

— А почему бы и не потребовать? Коли положено? — сделал честное лицо. — И кто сказал, что это именно мой завод? В учредителях я не состою, если вы об этом.

— Довольно, Николай Дмитриевич, — ещё раз усмехнулся князь, явно восхищаясь моей наглостью. Потому что тут же заинтересованно попросил. — Уж меня-то за дурака не держите. Но, хорошо, оставим в стороне тот факт, кому на самом деле принадлежит завод, и кто там будет играть основную, ведущую, роль. Ведь вы всё-таки правы, в документах ваших имени и фамилии нет. Позже проверим, так ли это будет на самом деле. А пока вернёмся к более актуальным вопросам. Представителем желаете в Москву поехать? Интересно, с подобным я ещё не сталкивался.

Они уже и бумаги успели посмотреть! Вот же ушлый народ, ничего не упустят, что способно хоть какую-то прибыль приносить. Только и я уже не так прост. Империя Империей, а и о собственных интересах больше забывать не намерен.

А князь как бы между прочим следующий вопрос задаёт. С таким явным удивлением в голосе, что сразу становится понятным — играет:

— И вы сможете объективно оценивать продукцию своего же предприятия?

Ну никак не успокоится, всё неймётся ему меня на чистую воду вывести. Не выйдет!

— А что тут сложного? — сделал большие глаза. Теперь уже пришла очередь как бы удивляться мне.

Князь тут же сделал стойку на мою оговорку, довольно сверкнул глазами — мол, наконец-то подловил. И уже рот открыл, собираясь что-то сказать, да я его опередил, закончил свою мысль:

— Поскольку я к новому заводу не буду иметь никакого отношения, то и контролировать производственный процесс мне будет несложно. Непредвзятое отношение я вам гарантирую, — разочарование мелькает на лице князя, и мне так нравится его наблюдать, что просто слов нет.

Всё-таки молодец я. Один только этот вызов «на ковёр» к его высочеству дал мне столько опыта, что я готов каждый месяц на подобную аудиенцию ходить.

— К тому же я не собираюсь воровать из казны. Тем более, продукция будущего предприятия, как вы понимаете, не может быть некачественной.

— Это что-то новое, — нарочито удивился великий князь. — Поясните.

— Всё просто, — пожал плечами. Да, некультурно в приличном обществе плечами пожимать, но так убедительнее будет выглядеть моё пояснение. — Если Московское предприятие, заводом его ещё очень рано называть…

Александр Михайлович вскинул голову, но я его опередил:

— Вот когда будет налажено производство, когда начнётся выпуск, тогда и посмотрим, будет ли он соответствовать определению завода. А пока же это просто некое будущее предприятие с неизвестным статусом на этапе закладки фундамента. Так что времени впереди, чтобы определиться с формулировками, много.

— Мы не можем столько ждать, Империи нужны новые самолёты, — немного перебрал с пафосом его высочество, и сам понял это, потому что тут же вернулся к обычному своему тону. И напомнил мне то, о чём можно было не напоминать. — Слишком много потерь. Подобного никто не ожидал. Путиловский завод в одиночку не может компенсировать эти потери.

А то я этого не знаю. А вот вы с императором, так получается, не до конца это понимали. Иначе бы меня от Путиловского завода не отодвинули. И насчёт потерь тоже всё понятно. Не ожидали они. Как будто не на войну новые самолёты с экипажами без боевого опыта отправили, а на какую-нибудь выставку. Где они постоят-постоят, да домой в первозданном виде вернутся. Без поломок, без потерь, без выбитого ресурса.

— Значит, возвращаемся к моему первоначальному вопросу, — не стал рассусоливать. — Нужны самолёты? Направляйте меня в Москву, и я сделаю всё, чтобы господин Второв приступил к выпуску новых машин как можно раньше.

— И как подобное назначение воспримут в обществе? — с этаким снисходительным видом посмотрел на меня князь.

— Какое общество? — удивился. — У нас, на минуточку, война, а вы оглядываетесь на мнение непонятно кого? Что за глупости.

— Господин поручик, — попытался одёрнуть меня Александр Михайлович.

Да не на того напал. Я, конечно, лишнего и крамольного говорить не собираюсь, но и терпеть подобные глупости тоже не намерен. Натерпелся уже, хватит.

— Я в чём-то неправ? — улыбнулся. — Хотел бы я послушать это общество, когда война будет не где-то там, на далёком от столицы Памире, а придёт сюда, к ним на порог. На Балтику.

— Я бы тоже не отказался посмотреть на все эти напыщенные рожи, — внезапно вырвалось у князя.

Можно сказать, что я удивился. Но, не особо. И сам факт услышать от официального лица подобное признание дорогого стоит. Доверяет или пытается доверием этим подкупить? Вот же жизнь пошла, везде подвох ищешь.

— Ну что вы на меня оба так смотрите? — устало вздохнул Александр Михайлович. — Думаете, я всего этого не понимаю? Ещё как понимаю. Больше того, сталкиваюсь с этим каждый день. И мало что могу сделать.

Я совсем забыл, что у меня за спиной полковник находится. Притих он там, молчит, даже дышит через раз. Ну и пусть молчит, мне проще, отвлекаться не нужно.

— Тогда тем более не надо ни на кого оглядываться, а идти своей дорогой и делать то, что нужно стране, — ещё раз пожал плечами. Что-то у меня этот жест уже в привычку стал входить.

— Да, да, — откликнулся князь и задумался.

Подхватил и покрутил в руках карандаш, перестарался и переломил его пополам. Удивился половинкам и с досадой на лице отбросил их прочь. Хорошо ещё, что не на пол, а на стол. Половинки раскатились в разные стороны, и мы оба, насчёт полковника не видел, поэтому не уверен, так ли это, понаблюдали за тем, как они катятся.

— Значит, в Москву хотите? — явно пришёл к какому-то решению Александр Михайлович и прожёг меня прямым пристальным взглядом.

— Хочу, — ответил таким же прямым. — На Памир не отпускаете. В Школе, по большому счёту, теперь и без меня смогут прекрасно обойтись. Так что да, тогда лучше в Москву. Дело быстрее пойдёт.

— А как же Ольга? — взгляд князя стал на мгновение острым, буквально пронизывающим.

Вот провокатор, никак успокоиться не может. Что ж меня всё в эту сторону подталкивают? Ну, а коли так… А почему бы и нет? Девица она симпатичная, характер тоже замечательный, как я успел понять, да и вообще… Не по Сеньке шапка? Хм, что ж, мы ещё посмотрим, кто эту шапку носить будет.

— Ольга? — не отвёл глаз в сторону. — Война у нас, на первом месте дело должно быть.

— Хорошо. Я подумаю, где лучше всего будет использовать ваши замечательные навыки и светлую голову, — Александр Михайлович встал, кивнул, прощаясь. — Вы можете идти, господин поручик, я вас больше не задерживаю. Решение вы сможете чуть позже узнать у начальника Школы. А вас, господин полковник, попрошу задержаться.

И великий князь потянулся рукой к телефонной трубке…

С решением его высочество затягивать не стал. Задержавшийся в кабинете буквально на несколько минут полковник вышел и на мой вопросительный взгляд утвердительно кивнул головой.

Откладывать дело в долгий ящик не стали, сразу же поехали на Дворцовую выписывать нужные для командировки бумаги. Только здесь и узнал, что в сроках великий князь решил меня не ограничивать. Сколько нужно, столько и можно в Москве находиться. Ну и хорошо.

— Ты, Николай Дмитриевич, на меня зла не держи, — остановил меня у парадного входа полковник. Развернулся лицом, глаз в сторону не прячет. — Сам понять должен, не мог я по-другому поступить, обязан был доложить.

— Понимаю, война. Потому и зла не держу, — честно ответил. — Всё правильно.

И не покривил душой, сам бы на его месте утаивать подобное не стал. В военное время, не в мирное. А то мало ли, тревога какая, или, что ещё хуже, а подчинённого на месте нет. Да не простого подчинённого, вот ещё в чём дело-то. Так что я и правда понимаю полковника. В первый момент закусило, не без этого, а потом остыл и сообразил — всё он правильно сделал. Доложил и с себя сейчас ответственность за это снимать не стал, вот что главное.

Что удивило, так это быстрота оформления документов. Оказывается, его высочество решение принял сразу и к телефонной трубке потянулся, чтобы необходимые распоряжения отдать. А меня прочь отправил, чтобы я не подумал — мол, самого великого князя переспорил. Глупости какие.

Шуршали в ГАУ, как мыши на сеновале. Вот что звонок животворящий от его высочества делает. Ну и присутствие полковника, само собой. И хорошо, что он присутствовал, и вдвойне хорошо, что с портфелем. А в портфеле случайно печать оказалась. Потому что потребовались его подписи и печать Школы.

Вспомнился рассказ однокашника, удивительным образом пришедшийся к месту. Часть расформировали, тогда много кого сокращали, личный состав в отпуска отправили. Кого с последующим увольнением, кого с дальнейшим назначением, с переводом к новому месту службы. Товарищ схитрить решил, личную инициативу проявил и отпуск прервал, поехал раньше времени в штаб округа. Рассчитывал — поможет, оценят рвение, ближе к родительскому дому местечко найдут. Вот только никто с ним разговаривать не стал, даже внимания не обратили. Само собой, возмутился товарищ подобным небрежением, голосом командным воспользовался и добился-таки своего, заставил себя выслушать. И ответ от начальника кадрового отдела получил, но не в кабинете, в коридоре, почему с таким рвением никому не нужен оказался:

— Такими как ты, майор, — объяснил ему кадровик. — У меня вся Дворцовая площадь забита. И всем надо. Полковники в очереди как все стоят, ждут, тоже дома дослуживать хотят, а мест нет.

И поехал майор дослуживать в Забайкалье…

Вот и со мной так же вышло. Только не в Забайкалье меня из столицы отправляли, а в Москву. Но по нынешнему времени и это за ссылку сойдёт.

Собрался быстро. Да и собирать мне по большому счёту нечего было. Форма, комбинезоны, обувь и пара штатских костюмов. Всё на одном автомобиле увёз и багажом отправил. Дверь на замок закрыл и ключи в штаб занёс. С Александром Матвеевичем ещё попрощался, расстались по-доброму. Долго не засиживались, мне ведь и на вокзал к определённому часу прибыть нужно, но чаю отведали. Было у нас обоих ощущение, что на этом наша совместная служба заканчивается.

Хорошо бы было на самолёте перелететь, но даже подходить с подобной просьбой к полковнику не стал. Всё равно не разрешит, учебный самолёт и здесь нужен. Опять же, кто его назад отгонит? Вот и я сам себе говорю, что никто, поэтому и сижу сейчас на вокзале, жду посадки в вагон…

Остановился в той же, знакомой мне ещё по прошлому разу, гостинице, что у Выставки стоит. Подъехали, я ещё из возка выскочить не успел, а мой багаж ушлые служащие под командой осанистого швейцара уже разгрузили и в двери потянули. Сервис. Молодцы, но лишь бы дальше, чем можно, не утянули.

Снял номер, не дорогой, но и не дешёвый, скорее, средний по комфорту и стоимости. Много мне не нужно, но и аскетствовать не хочу. Первым делом договорился насчёт бани на заднем дворе, чем сильно удивил администратора за стойкой. Не принято здесь благородным господам в бане париться. Вот ванна, это да, это можно. А мне не ванна, мне парилка нужна, соскучился сильно по горячему пару. Есть непреодолимое желание смыть с себя столичную грязь.

— Что-то не так? — высокомерно поднял бровь.

— Нет, что вы, всё так, — тут же залебезил администратор за стойкой. — Через час будет готова.

— Так быстро? — удивился. — Что же это за баня такая?

— Так мы её для постояльцев подтапливаем всё время, — с готовностью объяснил он же, на две стороны быстро и привычно приглаживая щёткой свои напомаженные волосы. Да ещё с пробором посередине. — Мало ли кому понадобиться может? Вот как вам, к примеру.

И тут же начал распоряжаться насчёт ужина в номер, согласно моему желанию и даже меню на словах предоставил. Я и заказал, почему бы и нет? Ну и наверх по лестнице пошёл, вслед за двумя носильщиками с моими вещами. И в номере за меня, но под моим чутким руководством фигуристая девица из горничных ловко и аккуратно всю мою одежду по шкафам распределила.

— Погладить? — в руках костюм повседневный держит, на плечиках. Я же их так и загрузил в один из чемоданов.

— Кого? — обернулся, удивился вопросу. Неожиданно он прозвучал.

Девица покраснеть не покраснела, но заметно было, что легонечко так смутилась. И взгляда не отвела, так в глаза и глянула, с вызовом:

— Если желаете, то и вас поглажу, — и с улыбкой успокоила. — Нас доктор каждую неделю проверяет. Так что не бойтесь, чистая я.

Какая гостиница интересная. И удобная во всех отношениях, вот что главное. Оглядел её, прежде чем что-то сказать, оценил и принял решение. А почему бы и нет? Давно у меня ничего подобного не было. И я согласился:

— Спинку мне в бане погладишь.

Все дела решил на завтра отложить. Тут более интересное занятие намечается. Попарился, то есть попарили меня от души и отмыли тоже. Потом уже в номере поужинал, но в одиночестве, не стал до такой степени продлевать услуги.

В общем, хорошо отдохнул. И компания получилась такая… Приятная во всех отношениях.

Но и окончательно отбросить все дела в сторону не смог, свербело в душе. Поэтому сразу после ужина позвонил Второву. В двух словах объяснил, что приехал, что завтра с раннего утра буду на нашей стройке смотреть выполненные работы. Отказался от приглашения на ужин, сослался на усталость. И про гостиницу сразу сказал, а то уже почуял, что он вот-вот меня к себе зазывать начнёт. А я устал…

Выспался на славу. И сны никакие не тревожили.

Опасность была устранена, от младшего Шепелева избавились, осталось сделать так, чтобы Ольга побыстрее забыла о своём мимолётном увлечении. Мария Фёдоровна отлично знала импульсивный характер своей дочери и хорошо представляла, чем её можно отвлечь от мимолётного, как она надеялась, романа. И увлечь. Чем? Охотой, лошадьми, в общем, любой активной суетой, лишь бы подальше от этих самолётов. Чтобы не напоминали. И больше никакой Гатчины!

Дела заводские закрутили, завертели, только и успевал отчитываться перед его высочеством о продвижении работ на нашем с Второвым совместном предприятии. Да, Александр Михайлович всё-таки не утерпел и приехал из столицы, решил взять над нами негласное шефство, оградить полностью, как он сказал, от чиновничьей волокиты. Ну и основная цель — для ускорения дел всемерно способствовать снабжению производства необходимыми ресурсами.

И, к великому моему сожалению, как бы он не способствовал на словах, но на практике категорически воспротивился моему желанию переманить в Москву из Петербурга Густава Тринклера. Что бы я ни говорил, какие бы аргументы не приводил, ответ был один — «нет». В Империи сейчас есть лишь одно предприятие, на котором уже выпускают самолёты для нужд российской армии, и это Путиловский завод. Никто не станет оголять производство, оставляя его без ценных специалистов и без моторов. Доработки идут, движки совершенствуются, Густав Васильевич нужен в столице.

Пришлось идти другим путём, заново разговаривать с Луцким. Вспоминать наши прежние с ним договорённости и подтверждать их в полном объёме. И идти на уступки, с самого начала выделять инженеру ту же долю в виде небольшого пакета акций.

Ну и подтвердил данное когда-то Борису Григорьевичу обещание обязательно научить его пилотированию. Вот так.

Ещё одним почётным акционером стал сам великий князь. Отказать в такой небольшой просьбе Александру Михайловичу Второв не смог. Я же, по понятным причинам, в тот момент ничего официально сказать не смог. А потом, по мере размышления над предложением, и не стал. Зато по моей подсказке Второв под этот пакет выторговал, именно что выторговал, изрядно удивив при этом князя, твёрдое обещание разрешить мне лично участвовать в боевых действиях.

Александр Михайлович, как только услышал такое условие, перевёл взгляд с Николая Александровича на меня, отчётливо хмыкнул, открыл было рот, явно собираясь сказать мне что-то ехидное. Видимо, намеревался напомнить о недавнем разговоре в его кабинете, когда я с жаром доказывал ему, что не имею никакого отношения к Московскому производству. И передумал, не стал ничего говорить, лишь задержал на мне свой пристальный многозначительный взгляд. Мол, он всё понимает…

Ну и ещё один плюс от такого сиятельного акционера — все работы ускорились многократно, и уже через четыре месяца мы выкатили на подсохшее весеннее поле первый двухмоторный аэроплан! Но это я несколько забегаю вперёд, лучше расскажу об этом чуть позже.

А первоначально моторы нам начал поставлять московский завод Лесснера. Но я знал, что эти поставки недолго продлятся, и особо на такого партнёра не рассчитывал. Англичане заставят Даймлера не то, что запретить отпускать моторы в Россию, но и вообще прикроют тут все производства. Так вскоре и вышло.

Как уже говорил, Луцкой в конце концов подписал контракт с Второвым и приступил к работе над совершенно новым мотором. Для этого мне пришлось основательно растрясти свою память и кое-что из неё выцарапать. В общем, дело быстро пошло, и к середине этой же весны у нас начал выклёвываться новый рядный мотор, запуск которого осуществлялся при помощи подачи сжатого воздуха из баллонов. Отличный от мотора Тринклера — более мощный, но при этом не менее компактный. Все комплектующие у себя сделать не выходило, поэтому пришлось воспользоваться столичным опытом и размещать некоторые заказы на московских соответствующих заводах.

Были и накладки, не без этого. Но в результате всё нормализовалось, процесс наладился и встал на поток. До настоящего конвейера ещё далеко, столько места под крышей у нас пока нет, но два самолёта за раз уже пытаемся собирать.

По крайней мере, именно два скелета фюзеляжа сейчас находятся на стапелях и желтеют свежеобработанными шпангоутами и стрингерами.

Да и те пришлось устанавливать по диагонали, чтобы оба влезли. Ещё и ворота переделали на более широкие, иначе при таком размахе крыльев не выкатили бы готовый самолёт из сборочного цеха.

Но великий князь доволен.

Напрягает немного будущая реализация…

Это проблема…

ГАУ по своей привычке не чешется, их и столичный самолёт пока устраивает, поэтому нашу машину пришлось делать проще и по возможности дешевле. Зато и получается она более лёгкой, с хорошей тяговооружённостью, дальностью полёта и грузоподъёмностью. Будет брать на борт или наружные подвески больше груза.

Но контракты даже с протекцией великого князя пока получить не удаётся. Было бы мирное время, было бы проще. А тут и продавать самолёт штатским нельзя, вроде бы как его должна армия забрать, но и она пока не торопится это делать. В общем, хорошо, что у Второва деньги есть, пока держимся. Но траты большие. Не огромные, нет, но по карману ощутимо бьют. Ну и мы без денег сидим, не с чего нам платить.

А тут ещё сработали мои пророчества, которые я зимой в кабинете великого князя высказывал. Война пришла и на Балтику. Инициативу у нас, как это и всегда поначалу было, полностью перехватили англичане и заперли наши корабли в Ревеле. Германия посмотрела на такое дело и вступила в войну. Гадать, на чьей именно стороне, не требуется, всё и так понятно. И, как это было когда-то в моём мире, они первым делом обстреляли Либаву.

Там и французы подтянулись, за ним и остальная Европа в дело вступила. И никакого Тройственного Союза уже не было, Российская Империя, как всегда, осталась в гордом одиночестве.

Александр Михайлович после того, как мы сумели в кратчайшие сроки наладить производство и приступили к постройке своего самолёта, чуть ли не прописался у нас на заводе. Ну, да, на Путиловском-то уже всё устоялось, ему там всё известно и потому не интересно, а тут новизна. Вот он и не вылезает от нас, дальше Москвы и ему запрещено уезжать. Первое время, как водится, одним своим появлением внушал трепет, у рабочих буквально всё валилось из рук, а потом перестали обращать на него внимание. Почти. Косились, конечно, не без этого, но уже шапки не ломали и работу не бросали.

Пресса, в первые дни буквально сошедшая с ума от визита в первопрестольную его высочества, не дающая ему прохода и преследующая великого князя по пятам, довольно скоро успокоилась и приняла нахождение Александра Михайловича в своём городе как должное. Ажиотаж постепенно сошёл на нет. Ещё наличие большого количества полицейских на территории выставки наряду с личной охраной великого князя очень сильно способствовало наведению порядка вокруг нашего предприятия.

А потом и народец попривык, да и князь сообразил, прекратил появляться у нас во всём параде и стал предпочитать скромную незаметную одежду. В общем, постарался по возможности хоть как-то слиться с окружением. Очень уж ему интересен был процесс постройки нового аппарата, вот он и пошёл на такие жертвы. Хотя, если начистоту, не заметил я, чтобы его подобный аскетизм хоть сколько-то напрягал. Опять же, больше чем уверен, что ему сверху такое указание спустили — взять здесь всё производство под личный контроль и сделать для этого всё возможное. Чьё указание? Так у нас в Империи только один человек волен великим князьям указывать, и это его величество.

Потому-то князь и старается вникнуть в каждую мелочь, лезет всюду, куда только можно сунуть свой нос и буквально не даёт мне покоя. Обо всём расспрашивает, всем интересуется, и приходится тратить драгоценное время на многочисленные пояснения.

Пользу от такого общения я и раньше предвидел, поэтому не жалею. И обрадовался, когда всё пошло по-моему. Нет, я не говорю, что я прямо такой самый умный и хитрый, я тоже ещё тот подарок. Да и великий князь очень серьёзный человек с огромной властью, приличным багажом знаний и хорошим таким жизненным опытом за плечами и всё это тоже прекрасно понимает. Но то, что знаю я и что предлагаю, этого никто другой не может предложить не только самому князю, но и всей Империи в целом.

Благодаря своему неуёмному любопытству и плотному нашему общению мы не то чтобы сдружились с великим князем, где я и где он, но отношения перешли на другой уровень, стали более доверительными, что ли. Человеческими…

И ещё одно. Именно охрана из казаков и заметила явный интерес к нашему предприятию со стороны некой посторонней группы лиц и сообщила об этом князю. Ну а он нам со Второвым, мало ли мы в курсе, что это могут быть за лица? Заказы-то мы размещаем, и подобный интерес вполне объясним, промышленный шпионаж и здесь существует. Вот тут-то и пробило меня на холодную дрожь, сразу вспомнились мои польские похождения под дырявым жандармским крылышком.

Помяни нечистого, и он тут как тут. Великий князь решил не оставлять этот непонятный интерес без должного присмотра и вызвал жандармов. И почему-то не обратился в местное Отделение, а позвонил прямо в столицу. И кто же приехал? Правильно, Изотов, глаза бы мои его не видели. Но, пришлось улыбаться и вести себя как ни в чём не бывало.

Стоит отдать полковнику должное, службу он быстро наладил. По дополнительной охране. Плохо, что вся эта наша суета со стороны неизвестных тоже не осталась незамеченной, и они попритихли. Думаю, до поры до времени.

Гадать, кто бы это мог быть, не стал. И так понятно, что наши заклятые друзья обо мне вспомнили. Очередной Виктор Иванович, земля ему стекловатой, скоро объявится. Или Катанаева, к моему великому счастью, в страну вернётся. Принятое той зимней ночью решение поквитаться с ней и с её подругой, предательски попортившей мне шкуру стилетом и не добившей по воле случая, просто требовало исполнения.

Пришлось распотрошить саквояж и вытащить на свет свой любимый пистолет. Забыл я о нём в последнее время, закрутился в рутине дел. Нацепил и поправил кобуру подмышечную, привыкать к ношению оружия под кителем теперь заново придётся.

Ну не требовалось оно мне, а ходить с ним постоянно было очень неудобно, и сильно делу мешало. Опять же выглядывало оно в самый неподходящий момент из-за отворота кителя и вызывало не только недоумённые взгляды, но и вопросы.

Поэтому сначала приходил на заводик и выкладывал его в ящик стола, а потом и вообще перестал пистолет с собой носить. Потому что полицейских на территории Выставки находилось очень много, а с приездом князя штат околотка ещё увеличили. Это кроме его собственной личной охраны.

Опять же, зачем мне оружие в таких условиях, если дальше гостиницы, а до неё рукой подать, в пределах прямой видимости от центрального входа на Выставку она находится, я всё равно не хожу, нет времени.

В общем, признаю — расслабился я, если по-честному, забыл, в каком окружении живу. А подобное упущение никогда до добра не доводит…

Глава 6

Вспоминать все трудности, с которыми мы столкнулись по ходу перестройки наших двух кирпичных павильонов в один, не стану, слишком их оказалось много. Плюсом пришлось надстраивать крышу, делать её ломаной, иначе смысла в установке козлового крана не было, не помещался он. Использовать вместо него лебёдку? Можно, но только для небольших тяжестей, и лучше всего передвижную, что-то вроде тележки со стрелой. С большими же имеющиеся у нас в наличии потолочные балки не выдержат. Потолочные и они же стропильные, такая получилась конструкция для увеличения объёма внутреннего пространства.

Так-то они вроде бы как крепкие, снеговую нагрузку держат, но лишь когда все вместе работают и потому распределяют её по всей площади крыши. А вот так, когда в одиночку, то хлипковаты. И ещё. Подвесишь на стропилину что-нибудь, пускай тот же мотор, и будет висеть он на одном месте. А нам же его с места на место передвигать требуется, и, более того, из одного конца нашего огромного помещения, в другой.

Можно, конечно, сэкономить и особо с механизацией производства не замудряться, а что-то попроще использовать, тележку какую-никакую придумать или ещё проще, взять тачку обыкновенную. Или вовсе тяжёлые детали на руках переносить, уж на такое действие у нас рабочей силы точно будет хватать. Но нельзя. Предприятие мы задумываем солидное и даже престижное не только по производимому товару, но и по условиям работы. Вентиляцию тоже поэтому делаем. Так что гоняться за дешевизной и использовать вместо техники дешёвую рабочую силу точно не наш метод.

И остаётся нам только кран. Мы его первым делом и установили. Пусть он пока и перемещается, дай Бог, на четверть помещения, дальше пока ни рельс нет, да и стройматериалов с хламом на полу слишком много, но уже стало легче и проще переносить поддоны с кирпичом и мешки с цементом.

Зато насколько просто после его сборки было устанавливать станочное оборудование на предназначенные для них места, это понятно.

Про ворота я уже упоминал, они тоже немало весят. А ещё рельсы для того самого крана на вторую половину павильона, и, конечно же, короба для вентиляции с электромоторами. На руках умучились бы всё перетаскивать.

В сборочном цеху пришлось делать мощную вытяжку. Неудобно, скелеты самолётов всё место заняли, приходится осторожно работать. Хорошо ещё, что пока нижнюю часть обшивки фюзеляжей на место поставили и приступили к прокладке тросов управления. Но эти работы быстро сделаем, а потом зашьём боковины, обтянем плоскости и можно красить. И вот тут без вытяжки никуда. Красить и покрывать лаком обшивку придётся там же, на месте, другого помещения у нас нет. И что тогда? Всему персоналу мужественно терпеть едкие запахи? Нет, что-то не хочется, нет никакого желания. А чихать и кашлять в течении нескольких дней, пока поверхности просохнут, не хочется. Да и лёгкие поберечь нужно.

А ведь ещё и глаза слезятся в такой атмосфере, а это куда как хуже. Одно неверное движение, и можно запросто пропороть сверлом обшивку. Или молотком не туда заклёпку вбить. А это время и, конечно же, расходы. Нет, понимаю, что расходы те или иные у нас всё равно будут, они неизбежны, и определённый процент нужно на это заранее закладывать, но как бы лучше было бы сразу подобные происшествия свести к минимуму, а расходов избежать по максимуму.

Стройка и оснащение цехов ладно, с ними всё понятно. Настораживало другое. Командировка моя сильно затянулась, но, к моему искреннему удивлению, никто, ни великий князь, ни ГАУ ни в малейшей степени не упоминали о моём возвращении в столицу, в Гатчинскую школу. Как будто тот период жизни для меня уже закончился.

И я не напоминал. Сначала не до того было, заработался, а потом уже и сам не желал возвращаться, молчал. Дел очень много, и все они важные. А чуть позже, когда к постройке первого нового самолёта приступили, куда-то уезжать вообще никакого желания не было.

Если только чуть позже, когда работа наладится, с поставщиками договоры заключим, съездить в столицу на несколько дней? Не в ущерб производству, само собой. Потому что есть у меня там незаконченные дела. Например, повидаться бы мне в столице кое с кем, прояснить кое-что для себя. Потому что не забыл я ни намёков Александра Михайловича, ни опалы, ни того, с чего всё началось. Или с кого. Вот и встретиться бы мне с этим кем-то. Где? Так это не проблема, не будет Ольга всё время взаперти сидеть. Насколько я её успел понять, не тот у неё характер. Да и времени уже много прошло с нашей Гатчинской встречи, позабылось всё

Для чего мне это нужно? Да уж не для карьеры! Делать карьеру через постель уж точно не мой путь. Поеду, чтобы самому понять при личной встрече, как отреагирую, как относиться стану. Блажь это у меня или нечто серьёзное? А то как-то настораживает меня собственная неуверенность в этом вопросе. Нет-нет, а встаёт перед глазами девичье лицо, её белоснежная улыбка и такие милые ямочки на щеках. Интересно-то как, когда я там, у меня других дел по горло, чтобы ещё и за барышнями ухлёстывать. Но когда здесь… Нет, здесь я тоже не лентяйничаю, но почему-то все мысли о… В общем, поеду и проверю. И проясню для себя этот вопрос окончательно и бесповоротно.

Да, в самом начале перестройки наших павильонов очень знаменательный разговор произошёл. Сидим как-то мы все вместе в огороженной паллетами с кирпичами кондейке и предстоящие на день работы планируем. Все вместе, это мы с Второвым, инженер наш, ну и Александр Михайлович, само собой, в качестве надзирающей и контролирующей стороны. Тогда великий князь только-только в Москву приехал.

В общем, сидим, инженера нашего слушаем. Смотрю, а Николай Александрович где-то в облаках витает, в свои мысли погружён и в разговоре совсем не участвует. Гложет его какая-то проблема.

Тревожить и теребить расспросами не стал — появится у него желание, и он сам мне всё расскажет. Ну а нет, так и нет, мне легче будет.

Не выдержал Николай Александрович, через десяток минут так тяжело вздохнул, что кое-какие листки на столе колыхнулись. А инженер наш даже словом поперхнулся, раскладку с чертежом в сторону отложил, озадачился сильно. Наверняка решил, что главный работодатель чем-то недоволен, доклад ему не по сердцу пришёлся.

После совещания великий князь с инженером вышли, что-то Александру Михайловичу в объяснениях непонятно было, и он решил своими собственными глазами на проблемное место глянуть. Ну а мы остались.

Зачем мне идти, если неясный для князя вопрос мы ещё вчера с Виктором Аполлинарьевичем (ох и отчество, пока выговоришь, язык сломаешь), обговорили, поэтому и остался в кондейке. Чувствовал, что Второв о чём-то поговорить хочет. И не ошибся, появилось у него такое желание. Но мнётся, всё решиться никак не может. А я ждать не захотел, поэтому пересел на стул напротив него и задал прямой вопрос:

— Что-то случилось, Николай Александрович? — поинтересовался участливо. Нужно же как-то подтолкнуть компаньона к разговору? Мало ли что произошло, и ему моя помощь требуется? — Чем-то могу помочь?

— Да чем вы поможете, Николай Дмитриевич, — произнёс промышленник с явным надрывом в голосе и обречённо махнул рукой. Мол, всё пропало.

— Рассказывайте, — произнёс решительно. И подбодрил кивком головы нерешительно взглянувшего на меня Второва. — Я вас слушаю.

— Да завод этот, — нерешительно проговорил компаньон и замолчал. На меня поглядывает, явно опасается дальше говорить.

— Что завод? — прервал я подзатянувшееся молчание. И догадку свою высказал, с давно задуманным предложением. — Денег много тянет? Так давайте попробуем капиталы великого князя к делу привлечь. Он же к нам зачем приехал? Из любопытства, думаете? Как бы не так! Чтобы приглядеться и понять, будет ли из этого толк. А сидит здесь, потому что уже принял положительное решение, поверил в нас с вами. Значит, что? Долю в акциях запросит. Отказать ему можно, но тогда нас с вами задавят, не дадут работать. Придётся уступать, идти навстречу. Но тоже не просто так, а с уговором. Пусть полноценно начинает участвовать в нашем деле и выкупает эту долю. Только надо хорошо подумать, в какую сумму будущие акции оценить.

— Да что там оценивать, — махнул рукой Николай Александрович. — Какую сумму не назовём, всё равно мало будет.

— Это ещё почему? — опешил от такого вывода.

— Так дело новое, для всех незнакомое, — вроде бы как на несмышлёныша посмотрел на меня Второв. — Ваш бывший столичный завод не в счёт, там другое. Вы же там только начинали, развернуться не успели. Да и не получилось бы у вас развернуться, не позволили бы, как только прибыль почуяли. Не верите? Зря. Наверняка так было — выделили вам готовый цех с оборудованием, его даже переделывать не пришлось, мастеров поставили заводских и пошла работа. Правильно? Так что он больше к Путилову относился, чем к вам. Удивляюсь, как вы ещё так долго там продержались?

— Почему к Путилову? — возразил. — У меня там всё в собственность выкуплено было.

— Рассмешили. А вот если бы не на заводе, а где-нибудь отдельно дело своё организовали, то никто не решился бы его отбирать, общество бы не позволило, — ещё раз вздохнул Второв. И только потом принялся мне объяснять. — Понимаете, Николай Дмитриевич, пусть вы его и выкупили, но якобы ваши цеха всё равно оставались на территории завода. И в любой момент могли бы вернуться к господину Путилову. Мог продать, а мог и выкупить. Само собой, без разрешения государя дело бы не решилось, но кто важнее для императора, вы или Путилов с его заводами? А ему ведь государственный заказ на рельсы выполнять нужно. Ну и ваше дело никуда не делось, как работало, так и продолжает работать, только уже не на вас. Там весь вопрос в деньги упирался.

— Но Путилов же не при чём, предприятие так и осталось в нашей семье, — возразил. — Его отцу передали.

— Сначала отцу, чтобы шум среди заводчиков не поднимать, а потом кому? — махнул рукой компаньон.

— Ну, если таким образом рассуждать, то и наше нынешнее предприятие отобрать могут, — согласился. — Мы же тоже эти два павильона у учредителей Выставки выкупали? С землёй, между прочим.

— Так, да не совсем. Выставка какая? Международная! — подтвердил Николай Александрович и для усиления впечатления поднял указательный палец вверх. — Побоятся международный скандал раздувать. Но возможность та или иная всегда есть. Так что могут и отобрать, вы правы. В особом случае. Например, как сейчас, когда война идёт. Объявят государственным интересом, вам заплатят, хорошо заплатят и отодвинут от производства в сторону. Нужного человечка к делу приставят. И будут ждать, пока вы ещё какое-нибудь новое дело не начнёте.

— М-да, — покачал я головой. И сам к тому же мнению пришёл. Потому и наводил мосты с великим князем, чтобы имелось кому за меня словечко замолвить. Батюшка мой, как я вижу, здесь совсем веса не имеет, несмотря на княжеский титул. — И каков тогда выход? Ведь в подобном случае не только я пострадаю, но и вы много потеряете? Как нам с вами быть?

— На самом деле ничего мы не потеряем, если только время и силы, — Николай Александрович откинулся назад и чуть было не упал, стулья здесь были без спинок. Скорее не стулья, а табуретки. Извернулся, упёрся ладонью в пол, удержался и выпрямился. Чертыхнулся, перекрестился, одёрнул полы пиджака. — Как быть, спрашиваете? Просто всё. Я почему не возражаю, чтобы часть акций в руки великого князя передать? Чтобы у нас с вами была хоть какая-то защита. А деньги свои мы в любом случае не потеряем, не стоит опасаться. Ваш горький столичный опыт здесь не повторится. Но я с вами о другом хотел поговорить.

— Слушаю, — насторожился. Ещё какая-нибудь пакость грядёт?

— Помните наш разговор в столице? — хмуро глянул на меня Второв.

— Какой именно? — осторожно спросил. — Мы с вами там много о чём говорили.

— Чтобы быть первым, — напомнил мне Николай Александрович и выпрямил спину, глянул остро и твёрдо. Словно давал понять, что шутки закончились и разговор пошёл серьёзный.

И я вспомнил. И понял. Вон оно что. Самолёты дело хорошее, но Николаю Александровичу от этого дела ни жарко, ни холодно. Для него они дело уже понятное, да и не только для него, а для всех, для всего мира. Деньги? Как он говорит, деньги пшик. А вот известность, популярность, слава первопроходца, это да. Неужели он собирается предложить мне к прежней задумке вернуться? Достроить разрушенное предприятие Яковлева, царствие ему небесное, и приступить к производству автомобилей? Но мне в Петербурге не дадут развернуться, и он это прекрасно знает. И не сможет ничего гарантировать со всей своей командой юристов. Тогда что он намеревается предложить? На себя всё столичное производство взять?

— Слушаю вас, Николай Александрович, — чуть заметным наклоном головы ответил на его кивок. Дал тем самым понять, что вспомнил и готов к разговору.

— Что вы скажете, если нам с вами здесь, — Второв обвёл рукой кондейку, — Выделить часть павильона под строительство ваших автомобилей?

Удивил. Сильно удивил. Настолько, что я на какое-то время замолчал, обдумывая только что озвученное предложение.

Пока раздумывал и подбирал слова, чтобы вежливо отказаться от подобного предложения и постараться при этом не обидеть компаньона — места здесь на первоначальную задумку мало, не то что на новую, Николай Александрович заторопился. Похоже, отлично понял мои затруднения:

— Всё равно вы сразу не сможете по нескольку этих самолётов строить. Сами же видите, тесно как, рабочие чуть ли не локтями друг друга пихают. Предлагаю вот эти два закончить и уже вторым потоком по одному вашему аэроплану делать. А на освободившихся площадях не сделать что-то из прежней задумки? Места под автомобили немного понадобится. Станки у нас есть, можно их и использовать. Если дело пойдёт, то можно и о расширении подумать. Я уже поговорил с Виктором Аполлинарьевичем и приказал ему составить предварительный план работ с прицелом на будущее производство. И он составил. Вот, смотрите, — Второв откуда-то из-под стола вытащил на белый свет сложенный вчетверо листок бумаги и протянул мне. — Берите, берите.

Взял, развернул, вгляделся. Вроде бы как и впрямь всё на нынешних площадях умещается. Это если по единице каждой отдельной техники за раз строить. А если дело пойдёт, то у них тут даже примерные контуры будущих строений намечены. Интере-есно. Выходит, автомобилям тут не тесно, а самолётам места не хватает? Ну я сейчас…

Николай Александрович пристально наблюдал за сменой эмоций на моём лице, поэтому сразу подсказал:

— Если дело пойдёт, то вот здесь, — ткнул пальцем в листок, в один угол, потом чуть дальше, в другой. — И здесь, пристроим ещё несколько помещений. Вы же и сами предлагали это сделать, чтобы самим производить новые моторы? Тогда автомобили можно будет в новые помещения перенести, а здесь всё под аэропланы оставить. Тогда всем места хватит.

— Предлагал, но не сейчас, — внимательно рассматриваю схемку, а сам усиленно размышляю — потянем ли всё одновременно строить? С одной стороны всё просто, технологии примерно одинаковые, и материалы ничем не отличаются. Дело интересное и заманчивое, так и подмывает сразу согласиться. И что самое главное, с меня денег никаких сразу точно не потребуют. А выхлоп ожидается хороший. Да и следующую партию самолётов всё равно нельзя будет сразу на стапеля закладывать, пока первую в полном объёме не испытаешь. Место и впрямь простаивать будет.

— А зачем ждать? — вскинулся Второв. — Пока стены с крышей переделываем, почему бы заодно не возвести и вот эти два строения? Инженер уверяет, что так оно быстрее и проще получится, чем потом пристраивать и снова всё переделывать. Двойные расходы.

— Вроде бы всё правильно, — киваю и возвращаю листок Николаю Александровичу. Ничего пока не отвечаю.

— Так вы согласны? — почему-то Второв отказывается брать у меня схемку, даже руки прячет за спину. — Я могу приказать начинать работы? Моторы у нас есть, коробки и электрика тоже уже закуплена. Сварим рамы, кузова соберём, дел-то немного.

— А деньги? — решаю сразу главный вопрос. Ишь, какой шустрый, дел немного. Это с моим опытом немного, а попробуй с ноля начать. — И сразу нужно определиться по долям, кому какой пакет акций в новом производстве будет принадлежать.

— Деньги я изыщу, — твёрдо отвечает компаньон. — Доли оставим прежние, как в Петербурге уговаривались.

— Тогда начинайте работу, я не возражаю, — даю согласие. — На первых порах нам и впрямь уже имеющегося оборудования хватит, и места на сборку потребуется немного. Сделаем одну машину, испытаем, тогда и станем думать о переносе производства в новые помещения.

— А почему сразу не хотите всё производство начинать? — не удержал любопытства Николай Александрович. — Почему только одну машину?

— Мало ли как дело пойдёт. А если не получится ничего? И места не хватит для нескольких, одну бы вместить.

— А куда оно денется? — искренне удивился Николай Александрович. — У вас-то и не получится? А места хватит, я уже всё шагами обмерил.

Ишь, шагами он обмерил. То локтями пихаются, то ещё одну сборочную площадку втискивает. И всё ради славы первооткрывателя.

— А вдруг что ещё придумаю, — уклоняюсь от ответа.

И пока Второв подбирает слова, чтобы осторожно выведать у меня планы на будущее, я огорошиваю его новым предложением, может быть хоть так сумею время потянуть и обойтись без этих автомобилей. Ну не время сейчас ещё и этот груз себе на шею вешать.

— Кстати, Николай Александрович, я тут подумал, а не начать ли нам с вами производить консервы? — получилось или нет сбить его с мысли настолько неожиданным вопросом?

Вижу, что кое-каких успехов я добился. Компаньон на какое-то время зависает, очень уж неожиданным для него оказался переход с самолётов и машин на обыкновенную еду. Ну, пусть на необыкновенную, но всё же высокие технологии и еда, это практически две противоположные вещи, пусть простят меня почитатели высокой кухни. Наконец, Второв отмирает и осторожно спрашивает:

— Какие консервы? Зачем?

— Война, — пожимаю плечами. Вижу, что до моего товарища пока не доходит и нужно ускорить или упростить восприятие информации. Эту тему я немного знаю и даже просчитывал первое время, а не заняться ли мне самому этим делом? Но самолёты победили. — Армии всегда требуется много консервов, а сейчас особенно. Петербургский же завод Азибера все потребности удовлетворить явно не сможет. Просто не справится с объёмами поставок. И он находится где? В столице. Мы же с вами вполне сможем воспользоваться ситуацией и развернуть подобное производство здесь, в Москве.

— Я как-то не очень представляю себе, что это такое, — тянет Второв сомневающимся голосом.

— Кроме того, — не обращаю внимания на его сомнения. — Армия продолжает продвигаться по индийским территориям, где население что?

В конце предложения задаю вопрос и Второв, который завороженно следит за каждым словом, послушно повторяет:

— Что?

— Голодает население, вот что, — отвечаю. — Представляете, сколько того населения в Индии? И сколько может понадобиться, например, консервированной курятины, чтобы всех тамошних жителей хоть немного накормить? А если законсервировать овощи? Причём простые овощи, вроде капусты или каких-нибудь бобовых в томате?

— Вы уверены, что это стоящее дело? — не верит мне Второв. — А если никто не станет покупать эти ваши консервы?

— А куда они денутся? — уверенным голосом отвечаю. — Голод же. Если цену сделать доступной для простого населения, то пусть по одной банке, но купят. Кстати, можно ещё проще сделать, через нашего великого князя действовать.

— Да, через великого князя проще будет, — всё таким же неуверенным голосом соглашается со мной Николай Александрович, испуганно оглядываясь на запертую дверь кондейки. Задумывается и немного оживляется. — Нужно для начала всё хорошо обдумать, всё-таки ваше предложение оказалось для меня несколько неожиданным. Дело для меня новое, и… Тогда для начала всё же лучше будет армии предложить?

— Да, правильно, — подбадриваю компаньона. Пошёл мыслительный процесс. Продолжаю заинтересовывать его дальше. — А ведь кроме армии много кто ещё согласится покупать подобные консервы. Например, в Сибирских губерниях и областях, в Среднеазиатских немало найдётся таких желающих. Эти же консервы почти не портятся. Да вы это и сами должны прекрасно знать. Признайтесь, ведь и вам в своих походах приходилось консервы использовать?

— Конечно, — соглашается Николай Александрович.

— Кстати, можно банки делать с двойным дном, саморазогревающиеся. Получится дороже, но себя полностью окупит удобством использования. Особенно зимой, — выдаю ещё одно предложение.

Похоже, кое-что мой компаньон всё-таки о саморазогревающихся консервах знает, поскольку не удивляется моим словам, лишь задумывается и буквально через десяток секунд произносит:

— Нужно будет закупить и поставить соответствующее оборудование, получить лицензии на производство и сертификаты на готовую продукцию. И заключить договоры на поставку продукции, — смотрит на меня. — И кто всем этим будет заниматься, если у нас с вами и без этого хлопот полон рот?

— Было бы желание, а подходящего человечка найти можно, — задумываюсь в свою очередь

— Одного желания мало, ещё и средства нужны, — с интересом смотрит на меня Второв.

Мол, что я на это скажу. А что тут скажешь?

— Средства изыскать можно…

Но Второв меня перебивает:

— Никаких банковских кредитов под дикие проценты я взять не позволю, — и сильно краснеет лбом.

Почему лбом, а не щеками? Интересно. Надо бы его успокоить, а то хряпнет его давление, и что я потом без моего компаньона делать буду? Точнее, без его денег…

К счастью, Николай Александрович быстро успокаивается и самым деловым и даже важным тоном резюмирует:

— Подобный заводишко где-нибудь на окраине ставить нужно. Здесь у нас и так места мало, да и не позволит никто этого сделать. Есть такое у меня на примете. Я там недавно новое производство затеял ставить. Там же, кстати, можно и жестянобаночный цех открыть…

И смотрит на меня снисходительно, начну ли возражать или вопросами донимать. А я молчу, что тут говорить, если и так ясно. И с заводом всё понятно, слышал я что-то такое. Ишь, как всё в тему складывается, словно ворожит кто-то. Даже страшно становится.

Что ещё? Это же своя бойня нужна, а там ароматы такие, что… В общем, отнюдь не фиалками на всю округу пахнуть будет. Особенно когда ветер на город подует. Так что прав Второв, ой, как прав, такое производство лучше вообще подальше от города размещать. Ну и не так чтобы и совсем далеко, рабочих-то возить придётся. И сырьё. Здесь придётся очень хорошо поработать, чтобы цех по переработке не простаивал.

Вот и Николай Александрович о том же говорит, только более широко. Он уже и о специях подумал, и о собственной жестяной фабричке. Так оно дешевле будет. И даже уже примерно прикинул, в какую сумму можно уложиться. Начерно. И сумма получается огромная, не потянуть нам пока такую.

А если кого-нибудь в качестве дополнительного спонсора к делу привлечь? Великого князя? Но, как говаривала известный управдом из моего времени, «Откуда у него ТАКИЕ деньги?» Он же свой броненосец только лишь из-за отсутствия средств не смог доделать. И вся его венценосная родня ничем не смогла помочь. Или не захотела, что одно и то же. Так что придётся рассчитывать только на себя. То есть, на господина Второва. А это значит, что пока это дело нужно придержать. Ненадолго. Потом поздно будет…

Что-то ещё изобретать и патентовать также нет желания, всё равно не смогу плодами своего изобретения воспользоваться, просто пока не дадут. И папенькин стряпчий, Паньшин Александр Карлович, в этом тоже был уверен, потому и отказался представлять мои интересы. Пока, по крайней мере. А потом он мне и не нужен будет, ренегат. В общем, и здесь я никакой выгоды не получу. Если только малыми партиями что-то делать и самим же продавать? Но выхлоп получится копеечный, буквально сразу же после выпуска новой продукции её начнут копировать и всё, больше денег я не увижу. Более того, обязательно найдётся ушлый человечек и запатентует моё новшество. И, в отличие от меня, будет на нём всю жизнь жировать.

Нет, не хочется мне выступать в роли подобного благодетеля для совершенно чужих мне людей. Я и своим-то, кроме Второва на нынешнем этапе, ничего отдавать не хочу…

Что ещё? Дела на Памире потихонечку шли, армия так же осторожно и абсолютно не спеша продвигалась вперёд. И правильно делала, иначе бы совсем оторвалась от снабжения. Ведь интенданты продолжали жить по старинке, им всё равно было, что там на дворе, война или не война. Обозы так и ползли со скоростью черепахи где-то в хвосте колонн, а половина содержимого разворовывалась или просто не доходила до места назначения. В общем, всё как всегда. Кому война, а кому мать родная.

Стотысячная колониальная группировка англичан в прямые боестолкновения также не вступала и потому медленно откатывалась и откатывалась назад, постоянно огрызаясь и нанося нашим войскам точечные болезненные уколы.

Так понимаю, у них имелась надежда на поддержку выходцев из Непала, гуркхов, но она провалилась, себя в конечном итоге не оправдала, как и на все индийские войска. Не хотели они воевать с Российской Империей, ведь она несла долгожданное избавление от голода простому населению.

А ведь так и было. Первым делом в тех районах, куда приходили наши части, кормили местных, и в ущерб себе даже выдавали всем желающим некую гуманитарную помощь в виде продуктов. Понятно, что таких желающих было очень много. И потому среди местного населения наша армия встречала повсеместную настоящую поддержку.

Индия страна не просто богатая, она очень богатая. Несмотря на то, что абсолютное большинство местного населения существует за чертой бедности, там есть что брать. И Соединённое Королевство это прекрасно знает, и тянет из страны всё, что гвоздями не приколочено. Впрочем, вместе с гвоздями тоже тянет, даже такой ресурс бросать не желает.

В общем, англичане не хотели просто так терять такой куш, поэтому хоть и отступали, но покидать страну не стремились. Понятно было, что ждали начала военных действий на Балтике, как манны небесной. И дождались.

Неразбериха в Соединённом Королевстве закончилась. Викторианская эпоха прекратила своё существование со смертью королевы Виктории, на престол взошёл её сын. Но и то короновался не сразу, а с задержкой из-за болезни чуть ли не на год. История сделала ещё один поворот. Эдуард полностью постарался оправдать надежды своей воинственной матушки и сразу же издал Указ о начале боевых действий против России в Северном и Балтийском морях. В отличие от моего мира здесь король не желал быть миротворцем и не принял столь же деятельного участия в создании Антанты. Зато приложил все силы для скорейшего окончания другой войны, с бурами в Южной Африке. Чтобы не распылять силы и бросить их все на защиту интересов Королевства.

Тут-то Русской армии и стало тяжко воевать на два фронта…

Глава 7

Работа шла днём и ночью. Великий князь один раз попросил ускорить работы по постройке самолётов, но и этого всем нам хватило, чтобы вкалывать, не покладая рук в самом прямом смысле. А как иначе, если он каждый день стоит над душой и визуально контролирует процесс. И смотрит при этом такими добрыми глазами, что просто хочется самому взять молоток и идти забивать гвозди в деревянные части фюзеляжа. Неважно какие, лишь бы забивать. Делать хоть что-то, что поможет избавиться от высокопоставленного надсмотрщика.

Ну и с гвоздями я больше для красного словца сказал, на самом-то деле история не соответствует истине, гвозди мы не используем. Без железного крепежа, понятно, дело всё же не может обойтись, поэтому используем шурупы. И клеим, само собой. Для усиления центроплана в качестве лонжеронов использовали тонкостенный стальной профиль, его тоже пришлось на болты и шурупы сажать, через накладки, конечно. Сварку применяли там, где без неё было не обойтись. А так постарались сделать всё возможное, чтобы составные элементы конструкции фюзеляжа и крыла были максимально взаимозаменяемые. Пожалуй, это было самое сложное, выдержать одинаковый размер деталей. Даже пришлось лекала использовать.

Ну и, как уже говорил, весной, когда поле за нашими павильонами хорошо просохло, мы выкатили первый сверкающий на солнце лаком и краской самолёт из сборочного цеха. Второй тоже был на подходе, на радость великому князю.

Основные проверки оборудования и управления мы ещё в цеху провели, поэтому на улице первым делом запустили мотор.

Правда, не сразу, сначала пришлось толпу любопытных граждан прочь от самолёта отгонять и оцепление выставлять из рабочих нашего предприятия. Какое там, сразу скандал, шум поднялся, даже возмущённые крики послышались. И полиции нет, чтобы поспособствовала наведению порядка, она вся там осталась, за забором. А нам своими силами полноценную охрану не обеспечить, персонала у нас маловато для таких масштабных мероприятий. Ну и журналистов к тому же набежало жуть сколько.

И откуда только узнали про первые испытания? Секрета из этого факта мы не делали, но и не болтали где ни попадя, поэтому подобная информационная утечка вызвала очень неприятные чувства. Рано пока фотоаппаратами щёлкать, примета плохая. И нервов улетает тьма, за всем лично приглядывать надо. Они же, журналисты эти, как дети малые. Лезут руками в каждую щель, пальцами ковыряют, только что на язык не пробуют. И всё вспышками полыхают, а вспышки-то у всех магниевые, высокотемпературные. Не дай бог, какая искорка на крыло попадёт и дыру прожжёт. А если полыхнёт?

Вот как только увидел подобное безобразие, так сразу же и подошёл к великому князю, объяснил ситуацию и попросил приказать личной охране отогнать подальше всех этих зевак с блокнотами. И лично всех журналистов предупредил — не фотографировать пока ничего. Как же, послушаются они, словно в пустоту брякнул. Им же материал давать надо, сенсацию ловить. А мои суеверия и предупреждения никому не интересны.

Подождал, пока недовольную публику отодвинут подальше в сторону, да и полез на рабочее место. С Богом!

Запустил мотор, причём сделал это впервые без помощника. Никто под винтом не стоит, за лопасть не дёргает, наконец-то безопасность на первое место вышла. Красота! И даже самому не пришлось для этого дела из кабины вылезать, как когда-то было. Приятно, чёрт побери, прогресс вперёд двигать.

Обкатывать мотор не понадобилось, мы его перед установкой и на холодную покрутили, и на горячую обкатали, и на разных режимах достаточно погоняли.

Так что подождал немного, пока движок прогреется, да и дал отмашку механику. Нечего затягивать. Посмотрел из бокового окошка на вытаскиваемые из-под колёс красные стояночные колодки и, получив от техника добро на выруливание, отпустил тормоза. Газовать не стал, люди же за оцеплением находятся и пылить на них посчитал ненужным. Может быть и зря, может и стоило проучить, чтобы ума набрались.

Ещё раз глянул в сторону замершего позади техника Второва, улыбнулся великому князю, чтобы успокоились хоть немного. А то даже из кабины вижу, как волнуются.

Подождал буквально несколько секунд, и самолёт сам мягко вздрогнул, шевельнулся, словно ожил, да и покатил, покатил вперёд по взлётному полю потихонечку, плавно набирая и набирая скорость. Даже пришлось слегка подтормаживать, чтобы он не очень-то разгонялся.

В конце полосы развернулся на сто восемьдесят, придавил тормоза и остановился. Вот тут слегка газанул, добавил оборотов мотору. Несильно добавил, немного вперёд передвинул рукоять управления оборотами по сектору и посмотрел, засёк время, за которое обороты на заданный режим вышли. Ну, приёмистость, короче, проверил. И послушал уверенный рокот, убедился в его устойчивой работе. Рулями ещё пошевелил, для дополнительного контроля. А то мало ли, всякое бывает.

Отзывчивость движка понравилась, обороты буквально за РУДом следуют, чутко на малейшие изменения положения рукояти реагируют. Это хорошо, это правильно. Значит, мы пока всё правильно сделали. Именно, что пока, чтобы раньше времени не хвастать и не сглазить. В общем, те же самые суеверия, основанные на многолетнем накопленном опыте авиаторов моей эпохи.

Наверняка за хвостом пылюга столбом стоит. Ну да ничего, ветерок сейчас строго боковой, не страшно. Да и уже вижу, как пылевое облако в сторону относит. Добавил оборотов, немного, только чтобы ещё мотор послушать. Выждал, удовлетворился его уверенной работой и отпустил тормоза.

Не скажу, что аппарат буквально прыгнул вперёд, но рванул он довольно-таки бодро. И это я ещё обороты на максимальные режимы не выводил. Правда, и загрузки сейчас никакой нет, и заправка неполная, но по тяге уже можно сделать предварительный вывод, что всё задуманное у меня получилось.

Дальше ещё покатаемся — по грунту погоняем на различных режимах и скоростях, хвост позадираем для полноты ощущений. Потом загоним обратно в цех и тщательно осмотрим. Завтра ещё покатаемся, подлётик попробуем сделать, а дня через два-три попробуем по-настоящему в небо подняться.

Качусь к стоящей на стоянке толпе, обороты прибираю. Со стороны репортёров яркие магниевые вспышки засверкали, торопятся, фотографируют. И куда вы так спешите, далеко же, не разобрать будет. Ну, это их дело, профессионалы же, наверное, пусть запечатлеют для истории, теперь уже можно. Но близко к самолёту всё равно подходить не позволю, со стороны пусть снимают, а мы с ребятами попозируем. Все заслужили. Поймал себя на этом фактике, поудивлялся. Неужели захотелось гордость свою потешить?

Тут же сам себе возразил — нет, не в этом дело. А в том, чтобы показать всем в Петербурге, что на Путиловском заводе свет клином не сошёлся. И зря они со мной так поступили. Я не сдался, ничего не забыл, и забывать не собираюсь. Отольются кошке мышкины слёзки, ой как отольются…

Тьфу ты, а что это, если не гордость? Ну и ладно, мне от этого точно хуже не станет.

Главное здесь — новая машина получилась лучше и больше. И характеристики у неё другие, значительно выше, чем у предыдущей модели. Этот аппарат по всем своим параметрам превышает старый самолёт, а я его теперь с полным правом могу так называть, чуть ли не в несколько раз.

Придержал свои мысли — что-то я разошёлся. Рановато, могу сглазить.

Вот и стоянка. Плавно прижимаю тормозные педали и останавливаюсь. Обороты на малый газ по сектору установил, пусть мотор остынет. Подождал немного, да и выключил движок. Техники с механиками выбега дождались, с колодками к шасси полезли. Ну и я сижу, жду, на всякий случай тормоза зажатыми держу, пока они эти колодки под колёса поставят. Привычка. Всё, справились, это я по донёсшемуся снизу характерному стуку понял. Кто-то из маслопузых по обшивке ладонью пару раз хлопнул. Теперь можно и педали отпускать, и ремни расстёгивать, аппаратуру отключать и самолёт обесточивать…

Последующие два дня просидели в ангаре — небесные хляби разверзлись, и почти всё время без перерыва шёл дождь. Весенний и нудный, так похожий на осенний. А ведь не зря я осторожничал, вот и сработали суеверия! У-у, фотографы…

Даже настроение испортилось. Пришлось его поднимать, с недостроенным автомобилем Второва возиться, до ума кузов доводить.

Николай Александрович всё-таки продавил свою идею о дополнительном производстве, и мы таки приступили к работе. Мы, это я, всё равно больше никто с подобным не справился бы. Делать ещё одну самобеглую коляску ни у Второва, ни тем более у меня никакого желания не было. Пришлось придумывать что-то такое, что точно сможет переплюнуть произведения господина Даймлера и прочих. Ну и чтобы не слишком уж выделялось своим футуристическим видом, было хоть немного сообразно времени, но с поправками на нынешнее развитие производственных мощностей. Это я о собственном станочном парке говорю, и о доступных мне для производства материалах.

В общем, чертежи подготовил, Второву показал, и дело завертелось. Но, чертежи чертежами, а всё равно приходилось то и дело отвечать на вопросы, показывать нашим мастерам, как производить те или иные работы, и что должно получиться в итоге. Благо, опыт соответствующий у меня имелся, и где какая гайка с болтом должна стоять, я отлично помнил.

Тот же копеечный мотор я в своё время в одиночку за три дня капиталил. Был у меня отличный токарь в знакомцах, он мне по дружбе коленвал без очереди растачивал. Самое долгое было клапана притереть, тут приходилось нудно и долго руками работать. Можно было механизировать и этот процесс, но тогда, как уверяли абсолютно все знакомые мне механики, могло пострадать качество.

Правда, первый раз тоже не обошёлся без конфуза. Недотянул головку блока, не воспользовался динамометром, вот прокладку и пробило. И, что хуже всего, пробило не где-то в городе, и даже не в гаражах, а прямо посреди леса. Причём на обкатанном, вот же не повезло, моторе. Наверное, нагрузки оказались слишком большие. Короче, пришлось шлифовать голову, промывать систему охлаждения, радиатор, и всё собирать заново. Больше подобных проколов у меня не было…

Так что опыт какой-никакой есть, поэтому довольно скоро автомобиль у нас тоже вступил в стадию завершения работ. То есть, уже собрали раму с ходовой, установили мотор и рулевое с электрикой. Наконец-то нашли отличного жестянщика, который нам по пуансонам выколотил крылья, крышу, капот с крышкой багажника и боковины. В общем, все гнутые элементы. Подогнали их по месту, закрепили на раме. Осталось по большому счёту кузовину до ума довести, покрасить и отлакировать. Ну и отполировать, само собой. Потом уплотнительные резинки, ковры, сиденья, оптика и… Всё…

На третий день вынужденного безделья выглянуло долгожданное солнышко, мы выскочили на поле и увязли чуть ли не по щиколотку в грязи. Пришлось ждать, пока земля просохнет и только тогда выкатывать самолёт на открытый воздух из цеха.

И пошло дело. Сначала просто пробежка, потом пробежка с приподнятым хвостом. Кстати, со стороны смотреть — вроде всё просто. А на деле один из самых сложных элементов, приходится штурвалом очень аккуратно работать. Недотянешь, так и будешь хвостовым колесом по грунту шлёпать. Дошлёпаешься, оно и отвалиться может. Или перетянешь и вместо пробежки в воздух поднимешься, скорость-то уже позволяет. А ещё нужно всё время руку на РУДе держать, обороты подбирать. В общем, когда завершил цикл со всеми этими испытаниями, вздохнул с явным облегчением.

Следующий этап — взлёт и короткий проход над полосой на небольшой высоте. Раз, другой. Потом подержал машину в воздухе чуть дольше, потом ещё дольше. В конечном итоге пролетел на высоте метра над всей полосой. Всё нормально. И только потом выполнил первый полёт по кругу. Даже не по классическому кругу, а скорее проход с двумя разворотами на сто восемьдесят и посадкой сходу.

Техника не подвела, мотор и планер вели себя выше всех похвал. Но ещё один полноценный полёт по кругу в этот день выполнить не удалось, подкрались сумерки. Увлёкся я, потерял счёт времени. И технический состав мне не напомнил, посчитал, что так и должно быть. А ведь мы и обед пропустили. Пришлось заканчивать полёты и закатывать самолёт в ангар, это я так наш сборочный цех называть стал. После чего проводить послеполётную и сразу же предполётную подготовки. И только после этого ужинать и отдыхать.

Завалился в кровать без задних ног, устал, но усталость приятная, и настроение отличное. Загадывать опасаюсь, но есть у меня уверенность, что в самом скором времени приступим к завершению работ на втором самолёте. А там, после дополнительных испытаний, можно будет и на серию замахнуться. Ну а что? Для чего тогда великий князь столько времени с нами проводил? Ему-то тоже деньги нужны, пусть способствует появлению заказов.

Опять же, пока то, сё, место в сборочном освободится, и можно будет все строительные работы по быстрому доделать.

Заснул я с улыбкой на лице и спал без сновидений…

А ночью меня поднял с постели Второв.

Проснулся от громкого стука в дверь. Так тарабанили по филёнке, что мне спросонок показалось — сейчас двери вынесут. Пришлось вскакивать, бубнить что-то успокаивающее мятым со сна голосом, попутно лихорадочно доставать из кобуры пистолет и скакать открывать на одной левой ноге, второй тапок уже успел куда-то запропаститься, пока я с кобурой и одеждой возился. Штаны успел натянуть, а вот на всё остальное просто рукой махнул, в двери не переставали барабанить. А на одной ноге, потому что полы в номере холодные, и не просто холодные, а ледяные, не хотелось мёрзнуть.

— Кто? — встал сбоку от двери, плечом к стене привалился, приготовился.

Понимаю уже, вряд ли по мою душу пришли, слишком много шума, наверняка всю гостиницу разбудили. Это точно другое что-то. Успокоился, отдышался, но расслабляться не стал. Мало ли?

Постарался тихонько курок взвести, не щёлкнуть. Не получилось. В коридоре хоть и шумно было, но, выходит, ко мне прислушивались. Потому что там сразу притихли. И в сторону от двери отошли, я тоже шаги расслышал. Только не понять было, один там человек или нет. Это меня ещё больше насторожило, никакой логики в действиях нежданых гостей не вижу. На занавешенное окно оглянулся, мало ли, и оттуда гости полезут? Но, нет, тихо там. А за дверью молчат. Ну и я помолчу, а что ещё делать, не открывать же.

— Николай Дмитриевич, не стреляйте, — наконец-то донеслось из-за двери после короткой паузы. — Это я. И я один.

Второв? Что случилось? Распахнул дверь, но пистолет не убрал, так в руке и держу. Опустил только стволом вниз.

— Проходите, — так и стою сбоку, в проём не высовываюсь. Единственное, что позволил себе сделать, опустил правую ногу, постарался на тот же левый тапочек примостить. На одной всё-таки тяжело столько времени стоять.

Ещё и рукой махнул, с зажатым в ней пистолетом.

Дверь за ночным гостем сразу же захлопываю и быстро щёлкаю замком. Осматривать коридор даже не думаю, высовывать наружу и подставлять под удар голову дураков нет! Очень настораживает подобное поведение гостя, не свойственно оно ему. Я уже и сам затревожился, занервничал малость.

Возвращаюсь к кровати, отыскиваю забившийся под неё тапочек и надеваю на успевшую застыть ногу. Накидываю на плечи китель, иду к столу и вижу взгляд Второва, направленный на мою руку. Ну, да, пистолет. А что он там хотел увидеть? Пирожное какое-нибудь, которым я его в три часа ночи встречать буду? Так все добрые люди по ночам дома сидят, а плохих без пистолета встречать никак нельзя.

— Николай Дмитриевич, я уж и не знаю, к кому ещё могу обратиться, — решив не обращать внимания на столь горячую встречу с оружием в руке хриплым голосом произносит Второв. — Только вы способны меня выручить!

— Успокойтесь, Николай Александрович, — наливаю из кувшина в стакан воды, на два глотка, больше не надо, и протягиваю неожиданному гостю.

Компаньон выхватывает у меня из рук стакан и одним большим глотком осушает его. С сожалением заглядывает внутрь, не осталось ли там ещё, и я оправдываю его надежды, подливаю ещё немного. Таким образом пытаюсь отвлечь его внимание от какой-то проблемы и хоть немного успокоиться.

— Благодарю, мне уже лучше, — Николай Александрович отставляет стакан и плюхается на стул. Спохватывается и машет мне рукой. — Вы тоже присаживайтесь, Николай Дмитриевич. А то, боюсь, от моей просьбы на ногах не устоите.

— В чём дело, — чуть резче, чем положено, спрашиваю.

Личных привязанностей у меня нет, зацепить меня нечем. Если только новое предприятие? Что с ним?

— Мне срочно нужно оказаться в Красноярске, — рубит Второв и смотрит на меня настороженно. А не пошлю ли я его сразу далеко и надолго с таким требованием?

— Каким образом? — не могу сдержать удивления. Но зато на душе становится легко, ничего с самолётами и цехом не случилось.

— С помощью вашего самолёта, — и решительность вдруг улетучивается из его голоса.

— Вы с ума сошли? — сегодня день, точнее, ночь неожиданностей. — На сыром самолёте за тридевять земель? Куда? В неизвестность? Почему вы не поедете на поезде? Скорый вас за семь дней до места доставит. Без хлопот.

— Нет у меня этих семи дней, — рубит Второв и тянется к кувшину с водой. Игнорирует стакан и отхлёбывает прямо из горлышка. Часть воды проливается мимо рта на сюртук, на рубаху, но Николай Александрович не обращает на это никакого внимания. — Мне нужно оказаться в Красноярске в самое ближайшее время, иначе я буду разорён!

— Рассказывайте, — посылать сразу столько сделавшего для меня компаньона я не собираюсь ни в коей мере. Но и эмоции мне тут не нужны, поэтому сразу перехожу к делу. Пусть выскажется, а я подумаю. Пока только подумаю…

Первый, и он же начальный, этап нашего перелёта не задался сразу. Хотя отличное поведение машины на взлёте и в наборе высоты порадовало. А уж горизонтальный полёт заставил похвалить самого себя — отличный аппарат я соорудил.

Ну а что? Тот факт, что она практически полностью похожа на знаменитый в моём мире Ан-2, не значит, что это она и есть. Мир-то другой, сравнивать не с чем и претензий никто не предъявит. Даже внешне, если внимательно глянуть, то почти ничем не отличается. Например, здесь тоже два крыла, и нижнее чуть позади верхнего. Та же трёхстоечная схема шасси.

Моторный отсек другой, а вот пилотская кабина почти такая же, с вынесенными за борт боковыми стёклами. Ну и грузовой или пассажирский отсек чуть меньше размерами. Ненамного, раза этак в полтора. И его никак не увеличить, если только поставить второй мотор? Но это пока лишнее, меня вполне устраивает и этот вариант. Меня, потому что всех других он устраивает ещё больше. Тем более, что они ничего другого и не видели, для них вот это уже есть чудо.

В общем, что-то я отвлёкся. Но мне уже можно, я сейчас на земле нахожусь, как раз в грузовом отсеке отдыхаю, пока мой дармое… Стоп. Пока мой компаньон, и уже можно сказать, что напарник, по Казани рыщет в поисках бензина и пропитания. Нет, запас того и другого у нас на борту имеется, вон целых две бочки-сотки к правому борту пришвартованы, но это именно что запас, на непредвиденный случай. И потому неприкосновенен. Так что лучше дозаправиться, пока есть такая возможность. Аптек и ресторанов в городе хватает, в средствах Второв не стеснён, поэтому банок двадцать выкупить сможет. Надеюсь. Ну а коли нет, то придётся голову ломать, как дальше быть.

Опять отвлёкся. Расслабился, отдыхаю после тяжёлого перелёта, мысли пустяшные в голову лезут, после стресса на сон пробивает, даже зеваю то и дело. Вот сейчас ещё раз прогоню всё то, что в небе происходило, выводы для себя на будущее сделаю, в бортовом журнале их зафиксирую, тогда и подремлю. До прихода Николая Александрыча. Потом-то снова за дело браться придётся. Без меня ему никуда…

В общем, не долетели мы до Нижнего вёрст сто- сто двадцать, как на горизонте слева-впереди чёрная облачная гряда появилась. Страшная, сплошная, от одного края неба до другого. И расширяется она очень быстро, прямо так на нас и несётся, полнеба успела закрыть, пока я стихией этой любовался, да решение принимал. В общем, сам виноват, прощёлкал.

Солнце скрылось, вокруг начало быстро темнеть. Разгар дня, время только-только за полдень перевалило, а вот такая неприятность образовалась. Здесь-то на высоте ещё нормально, а вот земля под нами словно в сумерках тонет.

Глянул, вроде бы спокойно впереди, ничего не полыхает, просто темно. Но лезть в эту темень нет никакого желания, да и не нужно этого делать. Тогда что? Вариантов два — уходить на юг или возвращаться.

Глянул на компаньона и понял, что возвращаться никак нельзя. Но и вперёд пробиваться опасно. Что же, придётся на юг уходить и лететь к чёрту на кулички прочь от гряды.

Штурвал вправо, оборотов чуть добавил, скорость повыше установил. Расход, само собой, выше будет, но нам бы сейчас от гряды уйти. Пока светло, карту рассматриваю, маршрут прикидываю и на всякий случай подходящие для посадки места определяю.

Уйдём или нет? Эх, жаль, что у нас аппарат такой тихоходный. А был бы движок помощнее, я бы и не переживал так.

Не ушли. Сначала легонько потряхивать стало, потом всё сильнее и сильнее, пришлось двумя руками в штурвал вцепиться. Карта с коленки съехала, на пол слетела. Второв сообразил, сумел дотянуться и подхватить её. На колени мне суёт. Зачем? Кричу, чтобы сам в руках держал. Успокоился вроде, карту одной рукой в гармошку мнёт, второй суетливо крестится.

Так, мы сейчас немного до Нижнего не долетели и ушли направо. Значит, где-то под нами должна проходить железка на Арзамас, вот её бы не прозевать. Снизился до трёхсот метров по альтиметру, вперёд-вниз вглядываюсь, а что в такой темени увидишь? Эх, а в Казани нас вроде бы как ждут, обещали Второву полосу нужных нам размеров расчистить и для посадки подготовить, огнями обозначить. А мы идём Бог знает куда…

Так-то уже не видно ничего внизу, ни одного огонёчка не светится. День же, вроде бы как. Так и иду прямо, протянул руку за картой, чтобы ещё раз удостовериться в своих знаниях. Точно, не ошибся я, есть железка. Бросил карту Второву, толку сейчас с этой карты нет, не с чем сверяться. И штурвал одной рукой уже не удержать, приходится второй помогать.

Но иду пока по взятому курсу, в сторону не сворачиваю. Слева гряда уже не гряда, а сплошной фронт в нашу сторону идёт, несётся навстречу с курьерской скоростью. Понимаю умом, что кажется мне это, но глаза боятся — очень уж картинка перед нами вырисовывается страшная. Клубится чёрная мгла, так и завихряется, даже сполохи то и дело просверкивают. Чуть заметные, в силу ещё не вступившие, но от того не менее страшные. Жуть.

И садиться в такой темноте абы куда страшно. Если бы внизу хоть какие-то огни горели, хоть какой-никакой захудалый городишко обозначился, тогда я бы с превеликим удовольствием на главную площадь плюхнулся. А вот так… Нет, пока летим.

Ух, как колбасит, словно кто-то нас на зубок попробовал и мы ему понравились, по вкусу пришлись. Решил этот кто-то нами основательно подзакусить, принялся пережёвывать более активно. Затрясло, как будто по стиральной доске катишься. То вверх подбрасывает, то вниз с замиранием сердца кидает. А высота-то, высота! Высотомер словно с ума сошёл, стрелка то вниз крутится с бешеной скоростью, то точно так же круги вверх наматывает. Что такое триста метров при такой турбуленции? Ничего…

Ух, как подбрасывает! Да ещё и поддаёт снизу дополнительно. Да так сильно, что того и гляди позвоночник в трусы осыпется. И тут же вниз швыряет, да так, что сердце к горлу подкатывает. Я ладно, лишь бы аппарат выдержал, вон как скрипит планер, через грохот громовых раскатов слышно, как корёжит конструкцию.

Только что и смог себя похвалить за изобретённые парашюты и за то, что перед компаньоном бахвалиться бесшабашностью и удалью не стал, сразу на него и на себя подвесную нацепил. Так что если и развалится аппарат, то у нас есть приличный шанс в этом армагеддоне уцелеть.

Рога штурвала чуть ли не в обратную сторону приходится выкручивать, колонка рулевая по коленям бьёт, то в сидушку упирается, то в приборную доску, а толку чуть, самолёт во власти стихии находится. Но каким-то образом умудряюсь положение в пространстве сохранять и даже направление полёта выдерживаю. Приблизительное. А тут в довесок полыхать начало, молнии зазмеились вокруг самолёта. Сверкают так, что зажмуриваться приходится, чтобы не ослепнуть. И через зажмуренные веки видно, как чёрная мгла вокруг самолёта клубится. Грохот стоит такой, что сидушка подо мной от страха дрожит.

В очередной раз вниз бросило, каким-то чудом в свете ударившей далеко впереди молнии удалось в темноте засечь сверкнувшие полоски рельсов. Словно кто должный путь указал…

Как бы стихия не бесновалась, но удалось в ту сторону пойти. А там и купола церковные расплавленным золотом полыхнули, и как раз площадь, о которой совсем недавно мечтал, в центре какого-то поселения углядел. Садиться нужно сразу, второго шанса никто не даст. Опять же при таком ветре вряд ли получится между этими куполами покрутиться, кишки на кресты точно намотаем…

Посветлело, это разряды электрические чаще заполыхали, словно специально для нас тучи и землю подсвечивать стали. И радоваться бы, да только ещё страшнее стало, когда в полной красе буйство стихии увидели.

Успеваю быстрый взгляд в сторону пассажира бросить, проконтролировать на предмет отсутствия паники и запечатлеть подробности. Второв сидит ни жив ни мёртв, глаза плотно зажмурил, креститься перестал, лишь белыми губами шевелит. Наверное, молиться пытается. А какая тут может быть молитва, если рот раскрывать страшно, можно от тряски язык прикусить.

Порывом к земле прижало, этим моментом я и воспользовался, скользнул за одну из церквей, от шквального ветра прикрылся и на землю плюхнулся. Обороты тут же убрал, да какой там! Подскочил аппарат, скозлил, на крыло заваливаться стал, ветром его подхватило и поволокло прямо на серую каменную стену…

Хорошо, что площадь резко расширилась, и нам было куда уходить.

Выровнял машину, бороться со стихией не стал, наоборот под неё подстроился. Крен убрал, педаль противоположную вперёд сунул, дёрнул что есть силы штурвал на себя перед самым касанием…

Сели, покатились, с крыла на крыло переваливаемся, ещё немного и цепанём законцовкой землю. Тормоза прижал, но так, чтобы хвост не задрать — ветер-то попутный. Скорость упала. Штурвал в приборную доску втиснул, удержал самолет от опрокидывания. Остановились прямо перед арочными церковными воротами. Слева и справа деревья к земле клонятся, ветвями чуть ли не по кабине хлещут. И дождь льёт. А я и не заметил. Понятно теперь, почему стена серой, а не белой оказалась…

— Выходим! — расстёгиваю ремни и кричу Второву. — Самолёт привязать нужно!

Бесполезно, он меня даже не слышит. Ну и бог с ним. В салоне прихватываю пук страховочных канатов, сгребаю в охапку несколько железных штырей с кувалдой и выскакиваю наружу, под дождь.

Первым делом цепляю верёвки за стойку заднего колеса, растягиваю на две стороны и вбиваю штыри в твёрдый грунт. Есть фиксация. Результат сразу заметен, хвост перестаёт приподниматься, хоть и подрагивает под ударами ветра, но оказывается надёжно прижатым к земле.

На законцовках страховочные петли, тут проще. Мудрить не приходится, кувалдой махать тоже. Привязываю крылья прямо к стволам деревьев. Выглядят они надёжно, хоть и гнутся. Надеюсь, с корнем их, если что, не вывернет…

Сунулся в храм, двери оказались запертыми. Пришлось пережидать непогоду в самолёте. Пока возился с крепежом, Второв немного пришёл в себя, встретил меня словами:

— Да чтобы я ещё хоть раз на подобное решился! Да ни в жизнь…

Ну-ну…

Непогода быстро закончилась, шквальный ветер как-то сразу утих, чёрные тучи пролетели над городом и снова воссияло солнце. Открылись церковные двери, настоятель появился. Обошёл вокруг самолёта, аккуратно переступая через натянутые верёвки, смешно приподнимая при этом полы рясы. Ругать нас не стал. Наоборот, перекрестил и наказал славить Его за спасение и благодарить.

Пожертвовал на нужды от чистого сердца. Сколько в кармане нашёл, столько и отдал, не стал ни пересчитывать, ни отсчитывать. А бумажек ворох приличный такой был. Батюшка чиниться не стал, подношение принял с благодарностью, ещё раз перекрестил, на этот раз одного меня, и прочитал молитву о здравии и о путешествующих. Ну и слава Богу. Перекрестился и я.

Батюшка даже помог развернуть самолёт и выкатить его от церкви на широкую улицу. Попрощались с ним, попросили благословить на дальнюю дорогу и взлетели по пустой улице. После страшной грозы жители сидели по домам и на улицу никто не высовывался. Полагаю, что и наша феерическая посадка за грохотом грома осталась для них незамеченной. Ну и ладно, нам же проще.

Вечером были в Казани. Второв дожидаться меня не стал, попытался первым выскочить из самолёта. Как же! Пришлось просветить его о лётных традициях. Правило — командир экипажа всегда выходит первым, никто не отменял. Что? Нет такого правила? Значит, теперь будет!

Глава 8

Четыре с небольшим часа лёту до Казани промелькнули… Сказал бы что незаметно, но это не так. В первый час мы оба только и делали, что прислушивались и присматривались к аппарату. Было не по себе после такой встряски. Всё-таки налёта на новой технике всего ничего, лётные испытания, можно сказать, на бегу проводим, и как она отреагирует, никто не скажет. А уж как после этих приключений себя поведёт, загадка ещё большая. Так что пусть я и уверен в прототипе, но полной уверенности в технике, перед собой-то я хитрить не стану, у меня не было. А у компаньона и подавно. Мало ли где что не так?

Казань на подходе. Гляжу на неё сверху и понимаю, где-то я очень сильно накосячил. А всё из-за цейтнота времени — пришлось торопиться с вылетом. А уточнить у того, кто договаривался с местными, где конкретное место приземления будет, не сообразил. Думал, Второв знает и подскажет, но смотрю на него в эту минуту, ловлю встречный вопросительный взгляд и понимаю, что все мои надежды только что пошли прахом. Не подскажет.

Сделал кружок над окраинами, за землёй внимательно понаблюдал — вдруг что-то похожее на расчищенное поле увижу? Или собравшихся людей на хоть каком-то участке без леса, и никого не увидел. Не желали местные жители нашего прилёта, или желали, но уже не ждали. Времени-то сколько прошло, мы же прилететь сюда должны были часика этак два с половиной-три с хвостиком назад, но из-за долбаной грозы пришлось задержаться. И что делать?

Что, что, снова полагаться на здравый смысл, на опыт, ну и на удачу, конечно. Повторять Арзамасский опыт и моститься на какую-нибудь улочку не хочу, вижу же, что тесные они и узкие, это не та Казань моего времени, с её широкими проспектами. Главными, само собой. А тут, на окраинах, что? Повсеместно скошенные луга перемежаются с полянами, обильно заросшими кустарником и низкорослыми деревцами. И ещё копны серыми лысинами небо подпирают. Вот между ними и буду садиться. Если траву косили, значит и земля более или менее ровная, и всяческих неожиданностей при приземлении и пробеге, вроде камней, будет меньше. Посмотреть собственными глазами, конечно, посмотрю сверху, но всего не разглядишь, а удача, помноженная на трезвый подход, приводит к успеху. Закономерному.

В общем, долго раздумывать не стал, увидел первое ровное поле, прошёл над ним пару раз низко-низко, постарался при этом копёшки не зацепить, посмотрел — буду садиться. Далеко отлетать не стал, высота у меня, можно сказать, маленькая, я же снизился для осмотра до десяти метров, так что развернулся на сто восемьдесят, да и пошёл на посадку. Закрылки выпустил, обороты убрал, скорость сразу же уменьшаться стала. На полутора метрах от травы легонечко на себя потянул, выровнял, придержал на полуметре и притёр самолёт к остриям торчащей щетины стеблей.

Уголок посадочный постарался поменьше сделать, чтобы травой этой обшивку крыльев не проткнуло. Ну а раз угол меньше, то скорость больше пришлось держать. Так передние колёса в траве не завязнут, колею себе проломят. Ну и не кувыркнусь, пока рули работают.

Трава сухая, жёсткая, словно проволока. По нижней плоскости крыла словно скребком провели, настолько громко зашуршала, заскрежетала. Даже за целостность обшивки испугался, а ну как сдерёт?

Поэтому первым делом под плоскости заглянул, сразу после остановки. Ох как хорошо, всё уцелело, но полосы на свежей краске всё равно остались. Получается, по осени траву косили, если успела так вырасти. И сено на копнах такого же серого цвета, выцветшее. Или выгоревшее на солнце.

— Что-то случилось? — забеспокоился Николай Александрович, заметив мои манёвры.

Выпрямился, оглянулся на компаньона, а он головой по сторонам крутит, ответа моего и не ждёт, для проформы спросил. Тогда и отвечать не стану, незачем.

— Где это мы? — Второв головой по сторонам крутит, вопросы глупые задаёт.

— Здесь, — пожимаю плечами.

— Где, здесь! — недоумение явственно проступает на лице компаньона. Он подозрительно щурится, догадывается, что я над ним сейчас немного издеваюсь, и оттого злится. Вон как покраснел и усы встопорщил.

Поэтому отступаю:

— Да я же откуда знаю, где именно мы сели, Николай Александрович? Точно, что в Казани, где-то на западной окраине. Большего я вам, к сожалению, не скажу, — многословием сбиваю с настроя Второва, и он тут же переключается на деловой тон:

— Так нужно пойти к тем домам, — показывает рукой в направлении приземистых домишек. — Расспросить кого-нибудь. Схожу, пожалуй…

— Да уже не надо никуда идти, — останавливаю развернувшегося к окраине компаньона. А то ещё на самом деле рванёт к тем домам и пропадёт. Ищи его потом. — Вон уже пацанята к нам бегут. Сейчас у них всё и узнаем…

Уже через пятнадцать минут я остался в гордом одиночестве. Правда, одиночество моё продлилось недолго, и проводившие Второва пацанята очень скоро вернулись назад, любопытство своё тешить. И меня донимать.

Я же, только-только закончивший послеполётную подготовку, провозившийся с тяжёлыми колодками, прилегший на боковые скамейки в грузовом отсеке в вожделении долгожданного отдыха вынужден был выползать наружу и отбиваться от назойливых нападок местных гаврошей.

Это мне ещё повезло, что робели они сильно и к самолёту близко не подходили. Боялись невиданной чудо-птицы. Но, тем не менее, то один, то другой героически тянули то и дело свои цепкие лапчонки к плоскости. Всё норовили дотронуться и проверить на крепость чудное оперение её крыльев. Приходилось смотреть в оба и одёргивать молодёжь. Дырок мне только не хватало. Они же из одного только любопытства пальцем проковыряют обшивку. Или прогрызут. Вот уже один такой любопытный языком законцовку лижет, на вкус пробует.

Хорошо, что нервотрёпка эта недолго продолжалась. Приехал на извозчике надзиратель, городничий чуть позже пожаловал. Представились, представился и я. Господа полицейские вдохновились событием века и принялись блюсти положенный порядок. В особенности поспособствовало этому денежное вознаграждение, собственноручно переданное каждому из них лично в руки. Давал, потому что нужно дать. Принимали, потому что положено принимать. С почтением и благодарностью. Зато порядок навели сразу. А потом и ещё служивых нагнали, охранение в виде парного поста возле самолёта выставили.

Простой люд в стороне стоит, молчит, на диковинную птицу глазами хлопает. Лучше бы поесть чего принесли, а не стояли бы здесь соляными столбами. Есть-то уже хочется, а от самолёта всё равно не отойти. Охрана охраной, но я уж лучше сам за сохранностью и целостностью своего имущества присмотрю…

Компаньон вернулся через час. Хорошо, что с хорошими вестями, и ещё лучше, что не один пришёл. Не с кузнецом, нет, нам кузнец не нужен, а вот девица… Девица нужна. С лукошком. Точнее, с его содержимым. Запах которого я издалека учуял. Ветер в мою сторону дул, вот я загодя и унюхал, что сбылось моё самое сокровенное сегодняшнее желание — калории восполнить. По-простому — брюхо набить.

Николай Александрович, святая душа, первым делом рассказывать принялся, мол, всё разузнал. Да быстро сообразил, что меня сейчас его рассказ меньше всего интересует. Проследил за направлением моего голодного взгляда, хмыкнул понимающе и этак с ленцой произнёс:

— Никак оголодали, Николай Дмитриевич? — и улыбается. И смотрит снисходительным таким взглядом. — Да вы не стесняйтесь, ешьте. Это я для вас из трактира прикупил. Корзинку, правда, вернуть придётся.

А в лукошке еда, пироги горячие, в холстинку укутанные, чтобы не остыли. И молока бутыль литровая.

Девица хоть и смущается, глазками быстрыми на меня и на птицу диковинную постреливает, но дело своё туго знает, — на той же холстине всё содержимое лукошка выложила и с поклоном предложила откушать барину.

Я и откушал, отказываться не стал. И мне хватило. Даже молоко, от которого в обыкновенное время меня просто воротит, всё до капли выпил. А Николай Александрович отказался, мол, перекусил уже. Вот же ж! Я тут охраняю и голодаю, а он там вместо того, чтобы делом заниматься, брюхо в трактире набивает!

Покосился на компаньона, хмыкнул и эдак с издёвочкой, долг же платежом красен, поддеваю Второва:

— Говорите, корзинку вернуть придётся? А девицу, выходит, оставляем?

У девчонки после этих моих слов холстинка с корзинкой из рук вывалились. И сама на ногах не удержалась, на попу шмякнулась. Хорошо, что стернь уже утоптали, а то бы непоправимое случилось. Николай Александрович на меня смотрит, понять ничего не может:

— Какую девицу?

— Так эту, — киваю на сидящую девчонку.

— Зачем? — недоумевает Второв. Похоже, воспринимает мои слова на полном серьёзе. М-да, нужно как-то полегче с шутками, не понимают они тут моего юмора.

— С нами будет, — вздыхаю. Простые вещи объяснять приходится. Ну а что? Шутить, так шутить до конца. Иначе неловко может выйти. — Кто в полёте нам кофий подавать станет?

— Кто? — Николай Александрович переспрашивает. Соображает и переводит взгляд на ошалевшую девицу. Улыбается. Похоже, моё предложение ему нравится. Тогда закрепляем успех:

— Так она, девица ваша, — указываю на несчастную. — На земле горничные имеются, а в самолёте будет…

— Самолётничная? — вклинивается с догадками Второв.

Ух, ты! Шутит или на самом деле так думает? Теперь уже я сомневаюсь. Но линию свою гну. Но на девчонку поглядываю, как бы слезу не пустила, истерику не закатила. Впрочем, народ здесь крепкий, ко всему привычный, и мои слова, похоже, сильного неприятия в девице не вызывают. Как бы и вправду не пришлось её с собой брать. А господа полицейские-то как взволновались, прислушиваются, про охрану самолёта забыли, поближе к нам подошли, чтобы ни одного словечка мимо ушей не пропустить. Как бы проблем не нажить. Что-то я зашутился, нужно как-то в обратную отрабатывать:

— Стюардесса будет, — впервые запускаю в оборот новое слово. — Наймём, платить за работу станем.

Вижу, заинтересовалась девчонка. Испуг в глазах медленно, но верно сменяется расчётом и интересом. Головой крутит, смотрит то на меня, то на Второва. Похоже, ему больше, чем мне доверяет и хорошо заметно, что удивляется. Как это так? Такой молодой я и так запросто со старшим мужчиной разговариваю. Он же и одет богато, и усы у него ого-го какие. Не то что я, молодой и…

Ну, да, из трактира же он её выдернул. Ещё и за обед заплатил, за содержимое лукошка. Богатый господин, не иначе. Наверняка и кошелёк пухлый засветил, когда рассчитывался, и цепочку с часами золотую. А я так, кто-то вроде извозчика.

— А что, я и не против, — неожиданно соглашается с моим предложением Второв.

Кто-то из полицейских крякает, а Николай Александрович увлечённо вещает. — В походе без девки никуда. Она и постирать может, и приготовить.

Окидывает её оценивающим взглядом и добавляет:

— И вообще пригодиться может.

Девчонка вспикивает, крутит головой, переводит взгляд со Второва на меня, с меня на полицейских и неожиданно тонким голоском пищит:

— Пожалейте, дяденьки! Нешто можно простому человеку подобно птице в небе кувыркаться? — оглядывается на самолёт, встаёт с самым что ни на есть деловым видом, отряхивает сарафан, останавливает взгляд на открытой двери, какое-то мгновение молчит и вдруг выдаёт. — Да меня мамка не отпустит!

— Ну-у, — тяну. Не ожидал такого ответа. Это что, она как бы и согласна с нами уйти? Только лишь мамка препятствием является? Ну и времена, ну и нравы.

А сам ещё разок девицу осматриваю. А ведь красивая девка, кровь с молоком, всё при ней. Годков маловато, как на мой взгляд, но сейчас это норма. Рано они во взрослую жизнь входят, очень рано.

А шутка моя далеко зашла. Начали со смешков, с шуточек и уже раз — судьбу чью-то решаем. Во время-то странное!

И ладно бы всё, да только что я с ней потом делать буду? Когда в Москву вернусь? В качестве прислуги, да и вообще пользовать? Там таких пруд пруди, если замудриться, так ещё и получше найти можно…

Нет у меня никакого желания уподобляться нынешней аристократии и вообще нынешним богатеям, для которых подобное считается нормой. Поматросили, попользовали для утех и бросили. Вон и Второв молчит, вроде бы как и всё равно ему, но в сторону отвернулся, как бы мне право принятия решения отдал. О чём думает, непонятно.

Нет, не до девицы мне сейчас. А так бы хорошо сейчас было… Нет!

Лихорадочно соображаю, как бы из всей этой шутки выкрутиться. Куда-то не туда она зашла.

— Ну-у, — ещё раз произношу то же самое, изо всех сил тяну время и, кажется, нахожу выход:

— Если мамка не отпустит, то и мы тебя с собой брать не будем!

Полицейские расслабляются, даже улыбаются довольно. А девица неожиданно удивляет. На лице возникает выражение настолько явного разочарования, даже обиды, что чувствую себя сильно виноватым. Смотрю на эти огромные глазищи, наполненные горькой влагой, и не по себе мне становится. Доигрался. Понимать же нужно, в каком именно обществе живёшь.

— Как же так, дяденьки? Я ведь… Вы ведь… Господин хороший, возьмите меня с собой, я всё-всё делать умею. И готовить, и стирать, и за детьми ходить…

Последнее явно лишним было. Пока я ищу слова, в разговор вступает Второв, достаёт из жилетного кармана визитку и протягивает девице:

— Подрастёшь, найдёшь меня в Петербурге. Будет тебе работа. А пока лукошко своё забери да назад ступай, — поворачивается ко мне, смотрит с укоризной. — Сейчас бензин привезут. Какие у вас дальнейшие планы?

— Заправляем самолёт и отдыхаем. Погода хорошая, наверняка и завтра такая же будет. И солнышко вон какое яркое, — глянул вслед успевшей отойти на десяток шагов понурой девчонке, смутился. Доигрался, дурень! И тут же постарался выкинуть всё лишнее из головы, о деле думать пора. Подставил лицо ласковым лучам, зажмурил глаза. И добавил, наслаждаясь прохладным ветерком на губах. — Надо бы разузнать, во сколько тут светает.

— Зачем?

— Вылететь по темноте, самым ранним утром, с таким расчётом, чтобы уже к полудню быть в Екатеринбурге. Там обедаем и летим дальше, в Омск. Если, конечно, в Омске нас не как здесь встречать будут.

— Встречать будут, — кривится Второв. Какое-то время тоже смотрит вслед уходящей девчонке, вновь вызывая у меня чувство неловкого стыда, и разворачивается ко мне. — Здесь нас уже никто не ждал, время прибытия давно прошло. Вот они и свернулись.

— Прибытия, — морщусь. — Мы же не на поезде с вами едем, Николай Александрович, а на самолёте. Это там прибывают, а мы прилетаем.

— Да какая разница, — машет рукой компаньон. — Что прибытие, что прилёт. Смысл-то один.

Спорить пока не стал, не хочу при собравшейся толпе народа что-то доказывать. Потом всё выскажу. Выбрасываю из головы всё, никак не относящееся к делу — большегрудых стройных девиц с понуро опущенными головами, компаньона с его пофигизмом. Дело делать нужно.

— Тогда телеграфируйте в Екатеринбург своим друзьям, передайте, чтобы ждали до последнего. Да и пусть сразу точное место приземления укажут. Чтобы в случае чего не искать, как сейчас.

— Сегодняшний случай это просто досадное недоразумение, — попытался тут же оправдать своих местных знакомых Второв.

— Вот чтобы подобных недоразумений больше не было, сделайте так, как я прошу, — нет у меня желания вступать в спор.

Прохожу чуть вперёд, толпа передо мной молча расступается, оставляет пространство для манёвра. Опасаются, что ли? Осматриваю поле передо мной. А ведь не получится прямо взлетать, не успеем скорость набрать. Вроде бы как овражек впереди? Очень уж характерная складочка там просматривается. Сам не иду, оглядываюсь на сопровождающую меня толпу, выдёргиваю из неё первого попавшегося на глаза парнишку и посылаю на разведку.

Я в сапогах, но и то колючую стернь под подошвами чувствую, а они почти все с голыми ногами, без какой-либо обувки. И не боятся же проколоть ступни. Помню, как-то в раннем детстве повезла матушка нас с братишкой к себе на родину, в село, показать, как она когда-то жила. А там уборочная страда в разгаре, комбайны в полях пылят, грузовики с зерном туда-сюда шмыгают. Нам же любопытно, мы и сунулись поближе к технике, собственными глазами увидеть то, о чём раньше только на экране телевизора наблюдали. Там-то на поле я и увидел первый раз в той моей жизни, как местная ребятня в отличие от нас, городских, по колючей стерне голыми ногами бегает. Ради интереса попробовал, ну а если честно меня тогда просто на слабо взяли, скинул сандалии и после первого же шага скривился от боли — ногу до крови уколол, пальцы ободрал. На радость пацанам, и себе на горе. Было дело. Воспоминание о давно ушедших днях навалились горечью утраты и сразу же схлынули, оставив в душе лёгкую грусть. Было и прошло. Надо жить настоящим…

Парнишка сайгаком ускакал, только пыль за ним заклубилась, и ещё топот долго слышался. Здесь весна поздняя, земля не до конца оттаяла. Снег совсем недавно сошёл, ледохода все ждут, а сегодня, как мне Второв признался, ночью заморозок ударил, и всё проморозил. Потому и топот слышно. Голыми пятками, да по твёрдой земле. И не мёрзнут. Бр-р

Насторожился, какие-то знакомые звуки гомон толпы перебили. Прислушался, задрал подбородок, покрутил головой, навёлся на источник звука. В стороне увидел среди редких по эту пору облаков огромную стаю перелётных птиц. Гуси. Густо на север идут. Летели бы над нами, полнеба бы серой тучей точно закрыли…

Взлетели по темноте. Для выдерживания направления на разбеге запалил далеко впереди небольшую охапку сена. Да не сам запалил, я в этот момент в кабине сидел, к взлёту готовился. Пришлось озадачить за вознаграждение малое вчерашних мальчишек. Под такое дело их даже из дома выпустили в эту пору.

Они и разложили под моим чутким руководством кострище шагах в пятидесяти от самолёта. Одно. Больше не нужно, для выдерживания направления и этого хватит. Да и сено чужое, не своё, брать без спроса и разорять какого-то хозяина нет желания. Копна у него не резиновая, до первой травы домашнюю скотину чем кормить будет? То-то.

Ну и постарался так сделать, чтобы тлеющие искры после моего взлёта дальше на сено не улетели. Потоком воздуха от винта на максимальном режиме не то, что костёр, саму копну запросто сдует.

Немного попрыгали по полю, оторвались от земли метрах в десяти от костра и резко пошли в набор высоты. Воздух холодный, плотный, мотор тянет ого-го как, самолёт словно на дрожжах пухнет, ввысь лезет, прямо в черноту ночи, только успевай его придерживать да за углом атаки и скоростью приглядывать. Чтобы первый не рос, а вторая не падала.

Ну и вдвойне хорошо, что авиагоризонт имеется, да приборная доска слегка подсвечивается, а то в такой темноте можно запросто пространственную ориентировку потерять.

В кабине холодно, заслонку подачи горячего воздуха из моторного отсека пока не открывал, не хочу расслабляться. А так морозец бодрит, голова лучше работает. Всё-таки ещё ночь, можно сказать, и спать хочется сильно.

А ещё в кабине царит тот своеобразный запах, который присущ любой новой технике — смешались в один непередаваемый аромат запахи свежей древесины, масла и бензина, железа и кожи, краски и лака. И неба…

После взлёта больше всего опасался наткнуться на какую-нибудь перелётную стаю. Всю ночь эти проклятые гуси гоготали в небе над нами, тревожили и не давали спать, потому что во всех цветах и красках ясно представлял себе последствия подобного столкновения с крупной дичью. Но нам повезло, мы удачно взлетели, набрали высоту и взяли курс на Екатеринбург.

— Николай Александрович! — наклонился к пассажиру и окликнул его. Спит, зараза. Счастливый. Ну и зачем ему в кресле мучиться, если есть возможность на лежаке поваляться? — Идите на лежак, не стесняйтесь!

— Что? — встрепенулся компаньон.

— На лежак, говорю, идите, — кивком головы указал направление, в котором ему надлежало направиться. — Ни к чему мучиться.

— А вы как? — смотрит на меня. И хочется ему пойти и завалиться, добрать то, что за ночь не успел добрать, да совесть не позволяет товарища бросить.

— А я самолётом управляю, — улыбнулся. И придал ему решимости словами. — Идите, идите…

Храп Второва пробился даже через рокот мотора. Пусть отдыхает. Вчера весь день на нервах находился, себя переживаниями изводил и меня вопросами доставал — за сколько дней мы до Красноярска доберёмся. И ведь отлично ответ знал, а вот что нервы с человеком делают.

И правильно, ему есть о чем волноваться. У него же где-то под Красноярском работают золотопромышленные артели, даже прииски свои имеются. И вот кому-то из высокого чиновничьего начальства приглянулись эти предприятия, кто-то решил лапу на них наложить. Подозреваю, кто именно, но молчу, не хочу догадки свои высказывать, раньше времени настроение компаньону портить. Оно у него и так в минусе, зачем нагнетать? Потому и согласился на новом самолёте лететь, потому что вину свою чувствую. Хоть так какую-то её часть искуплю. Хотя смысла особого уже не вижу, вряд ли что-то Второву получится сделать…

Идём на набранном эшелоне, ползём по небосводу, словно муха по оконному стеклу — такие же маленькие и так же медленно. Головой по сторонам верчу, чтобы не прозевать очередную птичью стаю или не угодить во вчерашнюю грозовую канитель. Правда, стаи если и попадаются на пути, то летят они ниже нас. А ещё вниз поглядываю, там более интересные картинки проплывают. С картой сверяюсь и ничего совпадающего не нахожу. Ну, если только реки и поселения на своих местах находятся, но и тут не всё ладно. Русла рек могут по своей форме сильно отличаться от нарисованных, а города и сёла находиться немного не там, где они на карте указаны.

Так что занятие у меня есть. Даже два. За воздушной обстановкой наблюдать и наносить на карту свои пометки. Пригодится на будущее.

Шесть часов лёту… Много или мало? Когда как. Помню, после полуторамесячной командировки на крайнем севере нужно было возвращаться домой. А время тогда было суровое, нигде ничего не было. Или нет, немного не так, было кое-что, но приходилось исхитряться и всё это самим добывать. И топливо в том числе.

В общем, заправка оперативная, до промежуточного аэродрома нам керосина как раз хватит, вот и сидим, ждём добро на вылет. День ждём, другой, третий. Никому мы не упали, никто из авиационных начальников такой пылесос принимать не хочет. Если наш самолёт сядет на армейском аэродроме, мы же там всё топливо выкачаем, истребителям потом месяц летать не на чем будет. Такое тогда было снабжение армии.

В конечном итоге ждали-ждали, да и запросились домой. Дозвонились через промежуточные станции по военной связи, а это отдельный подвиг, кто в курсе, тот поймёт, попросили выдать нам встречное «добро». И через полчаса получили его.

Благодаря наведённым за эту командировку знакомствам и природной наглости правого лётчика удалось тут же дозаправиться по максимуму и взлететь. И летели мы до дома около девяти часов, рекорд, можно сказать, установили. В общем, вылетели в 15 и сели во столько же того же дня. Ну, плюсом немного получилось. За счёт разницы в часовых поясах. Летели-то на запад…

Так что нынешние шесть часов полёта до Екатеринбурга мне ни о чём. Это Второву непривычно, пришлось после вчерашнего перелёта даже ведро пустое с собой в кабину брать. Ну, понятно для чего. А мне-то вообще хорошо, словно назад, домой, вернулся…

Потом уральский хребет впереди показался, и я вздохнул, стало легче на душе. По плану иду, штурманский расчёт правильно составил. Ещё немного и будем садиться. Оглянулся, Второв дрыхнет без задних ног. Носом посвистывает, усами смешно шевелит, словно таракан рыжий. Пусть спит…

Прошёл на малой высоте над городом, полюбовался видами. Эх, а как было бы хорошо в центре сесть. И себя показал бы, и за авиастроение сагитировал бы. Как там раньше было? Все в Осоавиахим? Во-во, все к Второву за аэропланами! Мне в первую очередь о сбыте собственных самолётов думать надо, раз уже великий князь со своим ГАУ не чешется. А раз не чешется, то и… В общем, кто первый встал, того и тапки. Или деньги заместо тапок. Да, так оно для меня гораздо лучше звучит.

Осмотрел покрытое льдом озерцо в центре. Подходящее оно, позволяет в виде посадочной полосы использовать, но и на него садиться бы не стал. Весна всё же, снег пусть и лежит, но я же не знаю, какие здесь температуры стоят? А ну как плюс? Сяду на лёд, проломлю его и булькну. Так что нет.

И вообще, какой-то неподготовленный для авиации город. Везде телеграфные столбы, разновеликие заборы и ограды, деревья. И снега ещё полно, видно, как ребятня с горки катается. Есть огромная площадь в центре перед красивым Собором, но и там вокруг столбы и деревья. И сужается она к Собору чуть ли не вдвое. В общем, красиво внизу, но придётся лететь туда, где нас ждать должны. Там, где позже аэропорт местный построят…

Потом были Омск и Ново-Николаевский. И там, и там пришлось устраиваться на ночёвку в самолёте. Оставлять такую технику на попечение местной охраны я не рискнул. И, вообще, чем дальше от центра забираюсь, тем нравы становятся проще, а население… Короче, про население лучше промолчать.

В Красноярск прилетели на утро четвёртого дня, побив все нынешние рекорды. Нет, не так. Не побили, а установили мировой рекорд по дальности и продолжительности полёта. И подъёма на высоту тоже.

Эх, если бы ещё кто-то фиксировал все эти рекорды…

Зато после таких испытаний, подтверждённых практикой, можно с полной уверенностью начинать разговор с представителем фирмы Сименса. Александр Михайлович и здесь мне должен помочь. Почему? Так кто же, как не он, и помог мне с этим перелётом! И вот там я уж точно без рекордов не обойдусь…

Пока я послеполётной подготовкой занимался, Второв по своим делам ускакал. И строго-настрого попросил меня никуда с самолёта не отлучаться. Сейчас он всё выяснит в первом приближении, вернётся ко мне, и обсудим с ним наши дальнейшие действия…

Глава 9

Как бы не так! Ждать мне пришлось не день и даже не два, а чуть больше. Ненамного, на полдня, но это уже можно и за третьи сутки зачесть. Вроде бы ничего, малость, но если представить, что ночевать в свободное от бодрствований время приходилось на жёстких фанерных сиденьях в грузовой кабине, а ничего подобного матрасам у меня с собой не было, то можно представить мои мучения. Да у меня даже чехлов никаких не было, не придумал я ещё их.

А как хорошо было бы подстелить под себя кусок брезента и им же накрыться сверху. Тепло и хорошо. М-да. Не додумал.

Причём окружающая природа не собиралась баловать тёплой погодой. Днём светило равнодушное к моим бедам холодное солнце, без перерыва задувал плотный и такой же промораживающий насквозь ледяной ветер с реки. И как завершающий мазок в этой картине — безжизненная степь на все четыре стороны. Днём ещё ничего, но вот ночью этот негромкий, похожий на трение жестянок друг о друга, шорох жёсткой сухой травы не давал отдохнуть.

Насчёт еды лучше промолчу. Если бы не сухпай, прихваченный мной из Москвы перед вылетом, то вообще был бы аут, а так ещё терпимо. Успел набить живот сразу же после того, как проводил компаньона. А дальше стало не только не до еды, но и в туалет сходить некогда и некуда было!

Почему не сходил в ближайший трактир? Честно скажу, побоялся. И за самолёт, и за себя. Нет, это было не ощущение сильного страха за своё собственное здоровье или благополучие, тут другое. И бодрствовать по ночам приходилось по той же причине.

А дело всё в том, что наше здесь появление тоже произвело понятный фурор. И сели вроде бы не так близко от окраины, но массовое паломничество местных жителей к аэроплану началось практически сразу после посадки и продолжилось весь день, прекратилось же оно лишь с наступлением темноты. Да и то ненадолго. То и дело какой-нибудь особо любопытный житель или только что приехавший в город из губернии гость, прослышавший о свалившемся с небес летающем чуде, не желали ждать утра и приезжали к месту стоянки в любое время ночи.

Как будто не в двадцатом веке живём…

Интересно получилось, как в кино. Сели в центре долины, рядом с покрытой льдом рекой. Что слева, что справа пологие холмистые гряды вдаль уходят, густо заросшие щетиной пока не желающего просыпаться леса. Если встать лицом к городу, то слева эти холмы дальше окажутся. И они круче и выше, чем правая гряда.

Но это ладно, природа и в самом деле красивая даже в эту пору, а вот когда придёт настоящая весна и вскроется река, тогда можно легко представить, как всё вокруг оживёт и зазеленеет, какие захватывающие красоты откроются взору, каким живописным станет выглядеть окружающий нас ландшафт.

Стоило Второву вместе со встретившими его друзьями уехать в сторону укутанного в печные дымы города, как почти сразу, словно из ниоткуда, вокруг самолёта выросли человеческие силуэты. Появились чуть в отдалении и замерли. Стоят, рассматривают. А потом все вдруг, одновременно, словно по какому-то неслышному для меня сигналу покатились валом в мою сторону. Даже страшно стало. Сомнут ведь, черти.

Это я всё через остекление кабины умудрился увидеть. Разглядел чудом, не иначе, вовремя с боку на бок решил перевернуться и глаза приоткрыть.

Наивный, проводил компаньона и решил отдохнуть, прикрыл глаза и уже начал уплывать в царство Морфея, а тут это. Пришлось вскидываться и выскакивать наружу.

Налетели со всех сторон, загалдели, на меня никакого внимания не обращают, к самолёту лезут, дотронуться норовят. Пришлось для острастки пару раз в воздух выстрелить. Лишь тогда примолкли и отступили. Правда, тут же в ответ пригрозили, что и они стрелять умеют, тут почти все промысловики.

Худо ли бедно, но понятие частной собственности здесь уважают свято, поэтому хоть и с трудом, но получилось отстоять свои позиции. Но это днём, ночью всё обстояло гораздо хуже. Почему? Темень вокруг, освещение отсутствует, как их отгонять?

Хорошо, что в первую же ночь задёрганный организм просто отказался засыпать, вот и повезло услышать фырканье лошадей и вовремя затеплить фонарь. Ну и сообразил рвануться навстречу ночным гостям, перехватить и остановить их буквально в нескольких шагах от крыла. Иначе разнесло бы мне гужевым транспортом аппарат, и сидел бы я в этой Сибири до лета. Пока не починился бы.

Вот так и начался мой постоянный страх и за себя, и за целостность самолёта. С первым понятно, а за себя почему? Так если бы с самолётом хоть что-то случилось, то даже не желаю представлять, чтобы я сделал потом с виновником этого. Точно бы не стерпел. Ну и понятно, что потом разозлённые местные сделали бы со мной…

Так что всё, сон мой на этом закончился. Чтобы не допустить второго, пришлось всеми силами избегать первого условия. Вначале ещё смог вернуться в кабину, когда проводил гостей, но тут же услышал шум и новые голоса неподалёку, и снова пришлось вылезать наружу.

Это только что уехавшие гости не успели удалиться. Ну и по темноте, фонарь-то я с собой в самолёт унёс, тут же столкнулись с ещё одними нетерпеливыми гражданами, и теперь во весь голос разбирались между собой, кто прав, а кто виноват. Это же надо, не разъехаться в степи двум повозкам? Вокруг ни деревца, строения далеко, долина пустая, а тут дорожное происшествие самое настоящее.

На всю округу слышно было, как сцепившиеся оглобли растаскивали. А уж какие интересные выражения в местном исполнении я при этом услышал, это вообще песня. В общем, про сон пришлось забыть. А уж что днём творилось…

И что самое поганое, господа полицейские отказались выставлять пост у самолёта. Далеко им, видите ли, от городской окраины до места добираться. Да и вообще, не их это обязанности. И даже за вознаграждение не вышло с ними договориться. Сослались на тот факт, что мало их, на весь город всего-то два с небольшим десятка. А охраняемых подворий на каждого в городе ого-го сколько, больше семи сотен. Приехавший чуть позже полицмейстер подтвердил этот факт и, сочувственно покивав на мою проблему, с сожалением развёл руками — помочь ничем не может. Если только господин губернатор соизволит солдатиков у господ армеутов испросить…

Губернатор с комендантом приезжали, но подходить ближе не стали. Издалека посмотрели, как я от самолёта толпу зевак отгоняю, между собой о чём-то переговорили, да и убрались восвояси. Наверное, предвидели мою просьбу и, чтобы не отказывать и не брать на себя хоть какие-то обязательства, тут же уехали. Не получилось у меня солдатиков выпросить, пришлось самому отдуваться.

Представляете, какой вид я имел к моменту приезда Второва? Глаза красные, лицо небритое, одёжка мятая. Да я толком не умывался всё это время! По маленькому в жестяное ведро, в самолёт ходил, умудрялся выбирать время. О бане вообще промолчу.

А сегодня с раннего утра природа словно бы решила доконать меня окончательно. Мало мне было местных жителей с их наглым, неуёмным любопытством, так ещё и она устроила мне испытание и трёпку нервов. Ночью поднялся сильный ветер, нагнал дождевых облаков, и мне пришлось в полной темноте под мелким холодным дождём крепить самолёт верёвками к земле, чтобы его не перевернуло и не поломало.

Промок, замёрз, но впервые за эти два дня вздохнул спокойно. Непогода разогнала всех. Жаль, что прекратилось всё это буйство стихии так же быстро, как и началось, с восходом солнца. Лишь ветер продолжал всё ещё задувать, но уже без резких рваных порывов. И потому к приезду Второва земля успела немного просохнуть.

— Прошу прощения, никак не мог к вам вырваться, дела просто завалили, — чистый и благоухающий одеколоном компаньон с удивлением и проблесками зарождающегося сочувствия осмотрел мою помятую фигуру и заросшую колючей щетиной хмурую физиономию. — Как вы тут?

— Неплохо, — и не соврал ни разу. Как-то за эти два с лишним дня уже попривык к любопытным зрителям и даже почти перестал обращать внимание на это постоянное столпотворение зевак у самолёта. В общем, на самом деле всё хорошо — самолёт цел, я здоров и почти сыт, хотя сухомятка насыщению никак не способствует. Если бы ещё хоть немного поспать можно было. — Николай Александрович, как ваши дела? Удалось их решить? Вы же совсем приехали?

— Дела… — протянул Второв. И повторил. — Дела… Идут не совсем хорошо. Прииски не удалось сохранить и их у меня всё-таки отобрали.

— Это вы называете не совсем хорошо? — удивился, и тут же рявкнул на очередного горожанина, решившего воспользоваться моим якобы невниманием и посмевшего распустить свои любопытные ручонки. — Куда руками лезешь! Осади назад!

Ишь, почти каждый из любопытствующих так и норовит собственноручно дотянуться до аппарата и обязательно потрогать. Приличная публика более сдержанна, предпочитает глазами смотреть, да с лёгким отстранённым видом вопросы задавать. И ведь приходится отвечать, никуда не денешься. Ещё и приглашение в дворянское собрание получил, но постарался так же вежливо отказаться. Пообещал в следующий раз обязательно принять, вот сразу же и как только.

Что ещё хорошо, вся эта так называемая чистая публика приезжала довольно-таки поздно, в основном, далеко во второй половине дня. За редким, правда, исключением были и ранние посетители, но именно что за редким. От колясок и возков вечерами вокруг самолёта было не протолкнуться.

Держались они чуть в стороне, но зато выступали этаким своеобразным барьером, за который простая чёрная публика опасалась заходить и для меня наступали короткие мгновения мнимой передышки. Общаться всё равно приходилось.

Снег перемесили в первый же день, и теперь вокруг самолёта образовался большой круг грязной слякотной земли. Меня просто-напросто дрожь пробирала, когда дамочки местного высшего света подолы своих роскошных платьев в этой грязи пачкали…

— Да вы же не даёте мне договорить, — улыбнулся Второв. — Отобрали, но не просто так. За мои прииски я получил хорошую компенсацию. Можно даже сказать, что у меня их выкупили таким странным образом.

— Понятно, — обрадовался за компаньона. Всё-таки он у меня во всех моих делах единственный спонсор, от его благополучия напрямую зависит и моё собственное.

— Тем более удивительно было узнать, от кого именно я её получил, кто выкупил.

— И от кого же? — сделал вид, что насторожился. Нужно же поддержать игру.

— От… — Второв поднял глаза к небу.

— Да ладно, — сыграл удивление. Надеюсь, это у меня натурально получилось. Теперь нужно добавить в голос немного скепсиса. — Там, где государь начинает проявлять свои интересы, там ничего хорошо не заканчивается. И что, вот прямо сам государь и выкупил?

— Не в этот раз. Через посредников, как водится. Собственно, я хотел вот о чём вас попросить, — замялся Николай Александрович и с затаённой надеждой искоса посмотрел мне в глаза. Мол, не воспротивлюсь ли я его будущей просьбе?

Уже только это меня сильно насторожило. Что ещё за заходы? Зная промышленника, такое поведение для него совершенно нетипично. Значит, просить будет о чём-то действительно серьёзном. Неужели наступает тот самый момент, о котором меня предупреждал великий князь перед вылетом? Что же, выслушаю.

— Мне каким-то образом срочно нужно вывезти добытый металл, — бухнул Второв с отчаянным видом. Словно в пропасть сиганул. — На вас одна надежда, Николай Дмитриевич.

Промышленник оглянулся по сторонам — не услышал ли кто из посторонних? И замер в ожидании ответа.

— Это золото, что ли? — якобы догадался. Выходит, не ошибся я, сработало предупреждение Александра Михайловича.

— Золото, золото, — подтвердил еле слышно компаньон и для усиления эффекта от сказанных слов ещё и головой кивнул.

— Так вы же уже продали прииски? — прикинулся ничего не понимающим.

— Прииски, но никак не добытый металл. Поэтому и нужно мне срочно вывезти уже добытое золото до того, как туда приедет назначенный новым хозяином управляющий, — Второв ещё раз поднял глаза к небу, явно напоминая мне о личности истинного покупателя. Он что, от волнения забыл о своих недавних словах? Это Второв-то? Воистину, потрясение должно быть велико, если мой компаньон совершает подобные ошибки. — После его приезда даже то, что было добыто ранее даты подписания документов о продаже, будет невозможно вернуть. Ну да кому я это говорю, вы же на собственном опыте успели убедиться в подобном исходе.

— Что-то я сомневаюсь, что новому собственнику, — повторять жест Второва и смотреть куда-то в небо я не стал, просто усмехнулся всё понимающей улыбкой. — Понравится ваша экспроприация, когда он про неё узнает. А узнает он обязательно.

— Какая ещё экспроприация? Я просто хочу забрать своё. В договоре купли-продажи, кстати, о добытом ранее золоте ничего не сказано. И я просто обязан этим воспользоваться. Между прочим, к нашей общей пользе, Николай Дмитриевич.

— Признайтесь, схитрили, Николай Александрович? — вот только не нужно мне на совесть давить.

— Ну и схитрил, что тут такого? — неожиданно признался золотодобытчик. — Так вы мне поможете или нет? Это, кстати, и в ваших интересах тоже. Денег нам потребуется очень много.

И смотрит на меня с хитринкой в глазах. По его мнению выходит, что деваться мне, как ему кажется, некуда. Деньги нам и впрямь нужны, их постоянно не хватает. Сколько уже вложено в строительство и производство, волосы дыбом встают, а отдачи пока никакой.

Понимает Второв, что опасное дело затеял, но от своего решения отказываться не хочет. И хорошо заметно, что нервничает и опасается при этом очень сильно. Вот только не знает ничего Николай Александрович о состоявшемся разговоре между мной и великим князем Александром Михайловичем поздним вечером перед самым нашим вылетом, иначе не подходил бы ко мне со столь далёкими заходами. И не в курсе он, что особых причин взять и отказаться, у меня нет. Вообще нет. И помог бы я ему во всех случаях.

Наступила пауза в разговоре, и я воспользовался ею, припомнил во всех подробностях тот разговор с великим князем…

Пришлось мне ради этого в Петровский дворец на Тверской тракт ехать, только не знал я тогда, что пригласил меня великий князь именно на разговор. А ужин это так, больше чтобы приличия соблюсти.

Супруга князя, великая княгиня Ксения Александровна, отсутствовала. Где уж она находилась, не моё дело, да и неинтересно. Нет её, и хорошо, не нужно строго этикету следовать и следить за собой каждое мгновение. Не ужин бы получился, а светский раут, право слово. В сугубо мужской компании куда как проще находиться. Всё-таки за прошедшее время совместной работы мы успели друг друга неплохо узнать.

— Вы думаете, всё произошедшее не так давно с вами это результат чьих-то интриг? — с этого непростого вопроса великий князь начал наш знаменательный разговор.

И что мне ему ответить? Правду? Почему нет?

— И мы с вами оба хорошо знаем, чьих именно интриг, — взял салфетку, встряхнул её аккуратно и положил на колени.

— Да, тут вы правы, — на удивление, князь спокойно отреагировал на мои слова и даже согласился с ними. Посмотрел на меня, наслаждаясь моим удивлённым видом. — Но, в отличие от вас, Николай Дмитриевич, я прекрасно осведомлён об истинных причинах подобного решения.

А ведь за этими словами явно что-то кроется. Не стал бы Александр Михайлович просто так об этом говорить. Выходит, этим признанием как бы приглашает меня к доверительному разговору? Заманчиво. И опасно. Подобные разговоры по душам со столь значимыми персонами иногда очень плохо для их собеседников заканчиваются. Но я просто обязан рискнуть, потому что именно сейчас у меня появилась отличная возможность узнать об истинных мотивах государевых указов. И я уже ничего не могу потерять. Если только жизнь? Но здесь, я это отлично вижу, мне пока ничего не угрожает. Опять же, оружие у меня никто, удивительная беспечность охраны, не отбирал, поэтому и жизнь я сумею сохранить. И уйти, если события пойдут совсем уж по плохому сценарию.

— И каковы же они, эти решения? — нахмурился. И сразу же постарался сгладить свою резкость, замаскировать под обычное любопытство. Ни к чему сейчас свои истинные чувства выказывать. Поэтому постарался, чтобы в моём вопросе прозвучало лишь вежливое любопытство. — Если мне позволено будет об этом узнать, конечно?

Ну а что, маленькая хитрость ещё никому не помешала. Если и голову в этот момент склонить в верноподданническом поклоне, вообще эффект получился бы потрясающий. Но, увы, не смогу. Настолько себя пересилить даже я не смогу.

— Я думаю, что именно сейчас наступил тот критический момент, когда вы просто обязаны об этом узнать, — серьёзный взгляд великого князя не отрывается от моего лица. — Чтобы не наделать каких-нибудь непоправимых ошибок. Это я сейчас ваше новое производство имею в виду.

— Оно не моё, — машинально открестился от последнего утверждения. Бумаг, подтверждающих этот факт, ни у кого быть не может. Или может? То, что они за мной самым внимательным образом присматривают, это понятно. Одно только появление рядом со мной великого князя о многом говорит. Нет, тут явно что-то другое. Что? Вот сейчас и узнаю. — О каких именно ошибках идёт речь?

— Насколько я знаю, Николай Александрович очень скоро будет предлагать вам доставить его в Красноярск, — словно о чём-то обычном поведал мне Александр Михайлович. — Рекомендую вам принять это предложение. И ещё одно. Там, на месте, прошу вас, постарайтесь сделать всё возможное для благополучного завершения этой, гм, авантюры.

Но это ладно, будущая, как её великий князь называет, авантюра на то она и будущая, чтобы именно сейчас её можно было не обсуждать. Потом и поговорю об этом с Второвым. Сейчас же важно главную тему не упустить. Что там за решения и ошибки такие, о которых его высочество предупреждает? Так и спросил, отбросив в сторону всяческие пиететы. И замер в ожидании ответа. И первая же фраза великого князя буквально огорошила меня. Да было бы у меня чуть меньше выдержки, у меня бы от услышанного нижняя челюсть отпала!

— Его величество подобным образом действовал только в ваших интересах, Николай Дмитриевич, — Александр Михайлович с невозмутимым видом медленно пилит столовым ножиком свежеприготовленный стейк.

Отрезает кусочек, аккуратным движением кладёт его в рот и медленно пережёвывает, чуть прищурив глаза от удовольствия. Прожевав и проглотив, вытирает губы салфеткой и выговаривает мне, кивая на мою тарелку:

— Вы просто обязаны это попробовать, князь. Уверяю, вам понравится.

— Всенепременно, — улыбаюсь в ответ и беру в руки нож с вилкой. Удивительная наглость. Интересно, как я после такого заявления выгляжу? Я же губ не чувствую, они у меня сейчас от затопившей сознание ярости как будто чужие, резиновые. И лицо словно застыло на морозе. Маска, а не лицо. И это хорошо, не нужно, чтобы сейчас на нём хоть какое-то подобие моих истинных эмоций проскользнуло. А то, боюсь, великому князю сразу же захочется сюда охрану вызвать.

Александр Михайлович внимательно наблюдает за мной, следит за исчезающим кусочком стейка и с неприкрытым любопытством в голосе интересуется:

— Ну и как вам?

— А вы знаете, великолепно! — у меня получается задавить эмоции. Больше того, накатившая на меня злость помогает остыть и успокоиться. Я даже не скрываю удовольствия от происходящего и полностью принимаю условия игры. Ничего другого мне всё равно не остаётся. А мясо и впрямь отличное. И приготовлено, м-м, просто замечательно.

— Так вот, почему именно в ваших интересах? — словно и не было оценки стейка, непринуждённо возвращается к своим прежним словам великий князь. На то он и великий, чтобы не обращать внимания на подобные мелочи. — Всё просто. Война.

И, отложив вилку с ножом, внимательно смотрит на меня. Пойму ли?

— Вы хотите сказать, что в преддверии войны его величество принял решение национализировать все более или менее значимые проекты? — не собираюсь следовать примеру великого князя и, наоборот, принимаюсь отрезать себе следующий кусочек. Так мне проще себя контролировать. А ещё скрывать свои истинные чувства.

— Именно так! — восклицает Александр Михайлович.

— Но ведь войны тогда ещё не было, — поднимаю вилку с наколотым кусочком и любуюсь им. Доверительным голосом произношу. — А ведь вы правы, такое блюдо грех оставлять на тарелке несъеденным.

— Замечательно, Николай Дмитриевич! Просто замечательно! — радуется великий князь. — Отличная выдержка и хладнокровие. Его величество в вас не ошибся.

— В чём именно не ошибся? В том, что я спокойно приму опалу и буду молчать? — злость всё-таки прорывается наружу. Надеюсь, не сильно.

— Это такие мелочи… — великий князь лениво поднимает бровь.

Слова князя вызывают во мне понятный протест и возмущение. Вот только возмущение моё быстро пропадает, как только Александр Михайлович продолжает, а я понимаю, какой именно смысл скрывается за его словами.

— На вашем примере необходимо было подать понятный сигнал обществу, заставить его задуматься и принять последующие решения о национализации, как вы только что говорили, наиболее значимых для Империи объектов. Иначе поступить просто нельзя было. Объявление войны послужило для этого отличным поводом. Государь весьма рассчитывал на ваше благоразумие и не ошибся. Также мы полагали, что вы не сломаетесь на такой мелочи, не успокоитесь и обязательно создадите ещё что-то, что также послужит на пользу империи…

— И что вы у меня также отберёте, — всё-таки не выдержал и перебил разглагольствования великого князя. Нужно его срочно раздёргивать в эмоциональном плане, чтобы начал горячиться и меньше контролировал свою речь. Не уверен, что это у меня получится, но почему бы не попробовать?

— Почему же? — поморщился Александр Михайлович. — Прецедент создан, пример показан и больше никто ничего у вас отбирать не будет. Можете работать спокойно. Кстати, именно по этой причине вас никуда не отпустили потом.

— Вы имеете в виду боевые действия на Памире?

— Да, на Памире, — подтвердил Александр Михайлович.

— А как же моя зимняя поездка «на воды»? — не поверил ему. Опять же очень хотелось воспользоваться возможностью услышать его объяснения произошедшему тогда. — За границу-то мне разрешили выехать?

— А вы туда разве выехали? — князь внимательно посмотрел мне в глаза.

— Вы имеете в виду, что никто и не позволил бы мне…

— Правильно! — с довольным видом улыбнулся великий князь. — Ваша умная голова слишком ценный для Империи актив, чтобы её свободно выпускать из страны. На границе бы вас обязательно высадили.

— Не находите, что дискриминацией попахивает? Ограничением свободы? Разве я в тюрьме?

— Ну что вы, князь. Вас послушать, так мы прямо держиморды какие-то, — якобы обиделся Александр Михайлович.— Вы же сами знаете, какую охоту ведут правительства недружественных нам стран за вами и вашими изобретениями? И наша задача повсеместно вас охранять. Тем более, что за вами там всё время присматривали.

И тут же быстро добавил, чтобы я не успел возразить:

— От неудач никто не гарантирован. Кто же знал, что в дело вступят такие силы? И, поверьте, все виновные лица уже понесли заслуженное наказание за небрежение служебными обязанностями.

— Хорошо, здесь всё понятно. Но давайте вернёмся к моей ситуации. Положим, я могу понять, когда моё предприятие национализируется в пользу государства. Но где же в таком случае хоть какая-то компенсация? Вы оставили меня буквально без копейки в кармане, отобрали всё движимое и недвижимое имущество, счета закрыли. И после всего этого хотите, чтобы я ещё что-то сделал? — нет, не получается у меня вывести его из себя. Опыта у меня маловато. Но и сдаваться я не собираюсь, буду вытаскивать из этого разговора всё возможное.

— Прецедент, — Александр Михайлович спокойно выслушал. — Вы забыли о прецеденте. Благодаря вам вся последующая кампания по возвращению в лоно Империи её национальных богатств прошла более спокойно, чем изначально ожидалось. Его величество об этом с вами ещё будет разговаривать и будьте уверены, что он в должной мере оценит оказанную ему услугу и ваши при этом издержки. Кстати, могу с полной ответственностью заявить, что государь вас правильно просчитал. Вы же не сдались? И придумали что-то новое? При этом постарались обезопасить себя на будущее, не так ли? Ну и что вам не нравится? Работаете спокойно, часть территории Выставки выкупили, при этом согласовали все документы на удивление очень быстро, оборудование поставили, с комплектующими никаких задержек и проблем не возникло. Потому, кстати, и производство запустили быстро. А про меня, про моё постоянное присутствие забыли? Думаете, без моей помощи у вас с компаньоном всё так просто получилось бы?

Великий князь сделал короткую передышку и продолжил:

— Денег вам не хватает? С чего вы взяли? Назовите хоть один случай, когда вам на самом деле не хватило денег? Что, хотите в пример нынешнее производство привести? Так я здесь лично гарантом выступаю, а ваш Второв денежным мешком.

— И всё же, и это производство у нас отберут?

— Никто ничего у вас не отберёт, — поморщился великий князь. — Скажем так, доля государственного участия определённо будет. Какая? Конечно же, моя. Та, которая в акциях. Или вы думаете, я от нечего делать с вами который месяц в Москве сижу? Работайте спокойно, Империи нужны ваши самолёты…

— Которые она почему-то не торопится заказывать, — пробурчал. М-да, а разговор-то действительно важный для меня. На многое глаза открывает. Если всё это не чья-то очередная игра, если мне снова не дурят голову.

— А разве уже есть что заказывать? — князь якобы в превеликом удивлении воззрился на меня. — Вы сначала испытания должным образом проведите и докажите, что ваш новый самолёт будет отвечать требованиям ГАУ.

— Это каким таким требованиям? — теперь уже я нарочито удивлённо посмотрел на великого князя. — Разве есть какие-то требования? Откуда?

— Да, есть, — князь вздохнул. — Со вчерашнего дня. Как только ваш новый самолёт выкатился из ангара.

— И каковы же эти требования?

— Вам не стоит беспокоиться, новый самолёт полностью им соответствует.

— Тогда смею предположить, что эти требования просто отмечают возможности нового самолёта, не так ли?

— Вы удивительно догадливы, князь, — улыбнулся с довольным видом Александр Михайлович. — Повторюсь ещё раз. Его величество ничего не забыл и разговор с вами обязательно состоится. В самом скором времени. А пока работайте на себя и во благо Империи так, как вы умеете.

Великий князь на секунду задумался и после короткой паузы договорил:

— Итак. Завтра к вам подойдёт господин Второв. Так вы, заостряю ваше внимание, не отказывайте ему, Николай Дмитриевич, пойдите навстречу. Об одном только прошу. Не стоит господину Второву ПОКА знать о нашем с вами разговоре. Потом ему расскажете то, что сочтёте нужным. После того, как выполните его просьбу, конечно. Договорились? Его величество даёт вашему компаньону и, соответственно, вам, возможность остаться в выигрыше, — Александр Михайлович внимательно посмотрел на меня. — Надеюсь, он правильно распорядится этими деньгами.

— Я-то тут причём? — постарался откреститься от подобной ответственности.

— А вы ему обязательно посоветуйте, как именно нужно будет поступить с вырученными средствами, — пояснил мне великий князь.

М-да, не получилось откреститься…

Так что придётся поспособствовать всеми силами компаньону.

Пора от воспоминаний и к разговору вернуться. А то Николай Александрович уже вроде бы как и нервничать начинает, напрягает его моё затянувшееся молчание…

— Помогу, — согласился, достал из планшета карту этих мест и разложил на земле. Ветер тут же обрадовался бесплатному развлечению и попытался вырвать её у меня из рук. Пришлось прижимать её камнями. — Показывайте, где ваши бывшие прииски находятся?

— Вот тут, — компаньон безошибочно тыкает пальцем в точку на карте, вызывая этим жестом моё неудовольствие:

— Аккуратнее, а то вы мне так дырку в бумаге проткнёте, — бурчу и убираю его руку в сторону. — Посмотрим, что тут у нас…

Внимательно разглядываю картографически прорисованную на плотной бумаге местность и понимаю — легко не будет. Впрочем, рисунок этот приблизительный, за точность изображения сейчас никто ручаться не будет. Если только попробовать наложить изображение на рассказ Второва и, исходя из этого, сделать предварительные пометки? Должен же он об этом месте всё знать? Пожалуй, так и сделаю, других вариантов у меня всё равно нет.

— Николай Александрович, — оборачиваюсь к замершему в ожидании моего решения компаньону. — Там хоть где-то приземлиться можно?

— Конечно, — компаньон буквально подпрыгивает от радости. Как же, я не отказался сразу, начал расспрашивать, а, значит, уже согласился ему помочь. И, просияв ослепительной улыбкой, которую немного подпортили торчащие большой щёткой рыжие усы, принялся быстро объяснять и одновременно показывать на карте такие места.

— Остальное будем на месте смотреть, — складываю карту. — Сколько времени вам необходимо на сборы?

— Нисколько, — отвечает не задумываясь Второв. И торопливо объясняет, видя моё явное недоумение от подобного решения. — Номер в гостинице оплачен, вещи никуда не денутся, на обратном пути всё заберём. Или вообще бросим. Так что смело можем вылетать прямо сейчас.

— Тогда помогайте, — принял решение. — Отцепляйте страховочные ремни.

Николай Александрович замялся, с нерешительным видом осмотрел свой костюм и начищенные штиблеты, махнул рукой и принялся за работу.

Усилившийся ветер чуть было не перевернул самолёт на развороте, пришлось компенсировать опрокидывающий момент рулями. Думал уже всё, не получится ничего, отлетались мы — налетевший порыв приподнял левые плоскости, самолёт замер в шатком равновесии, прокатился на одной стойке.

Тут-то я и придавил его элеронами, вдобавок ещё и педаль вправо толкнул до упора. В общем, справился, опустил аппарат на обе стойки, развернулся носом на ветер и сразу же толкнул вперёд до упора рычаг управления оборотами двигателя.

Короткий разбег и отрыв. Сильный ветер словно на скоростном лифте буквально вскидывает самолёт ввысь. Закрылки долой, разгон, триммер, отбор горячего воздуха в кабину, набор высоты и, наконец-то, горизонтальный полёт. Снова триммирую аппарат, добиваюсь устойчивого прямолинейного полёта, прибираю обороты и перекладываю карту с правой панели на колени. Лететь нам чуть больше часа, местность внизу незнакомая, поэтому счисление и ориентирование лучше не откладывать на потом. А то отложишь, спохватишься, и это «потом» запросто может никогда не наступить…

На нужную нам речку вышли через час с четвертью. Довернул влево, снизился до пятисот метров и пошёл на север, всматриваясь вперёд и внимательнейшим образом вслушиваясь в объяснения Второва. Минут через шесть компаньон вскинулся, возбуждённо прокричал:

— Вон он, мой прииск!

И заёрзал на сиденье, затопал ногами, наклоняясь вперёд, натягивая привязные ремни и указывая мне рукой на несколько маленьких приземистых домишек впереди.

М-да, и это убожество называется прииском? Из-за которого столько шума? Я-то грешным делом надеялся увидеть что-то знакомое мне по той жизни. А что в реальности? Практически нетронутая речка, без раскопов и развалов намытого грунта, несколько ямок на берегу не в счёт, два домика, больше похожих на охотничьи избушки, это всё? Никогда бы не подумал, что вот из-за этого столько шума и возни. Слов нет…

Снизился до полсотни, прошёл над речкой, собственными глазами посмотрел на то место, которое мне для приземления Второв показал. Галечная коса, камень вроде бы как некрупный, без отдельных валунов. И даже плавника нет. Словно кто-то специально для меня тут всё расчистил.

Тут Второв словно бы почувствовал моё удивление, потому что громко прокричал, перекрикивая рокот мотора:

— Отсюда весь плавник на дрова собрали. Он же сухой!

И всё бы хорошо, вот только ветер практически поперёк реки задувает. Это хорошо видно по деревьям и по волнам. Был бы дым, и по нему бы убедился. Но дыма нет, поэтому только так. Ну и по углу сноса определил, это для меня основной показатель.

Ещё чуток снизился, развернулся над речкой, пошёл в обратную сторону. Снос на противоположный поменялся. Но хоть удостоверился, откуда и с какой силой ветер задувает. Вот же чёрт! Придётся так и садиться с боковым.

Разворот, в процессе выпускаю закрылки в посадочное положение, потом выполняю плавное снижение до пяти метров, и далее крадусь к чёрной полоске. Иду боком, на галечную косу в своё боковое стекло смотрю. Сильный какой ветер. А ведь придётся так боком и садиться.

Ещё ниже. Ещё. Скорость сто сорок, чуть выше положенной. Для устойчивости. Но это воздушная, а путевая из-за боковой составляющей совсем небольшая получается. И хорошо.

— Кем положенной? — приходит в голову мысль.

Совсем не к месту приходит. Боже, о чём я думаю? Какая чушь лезет в голову. Тут же всё просто — скорость подбираю в зависимости от поведения самолёта. Мне нужно, чтобы он устойчиво держался в воздухе, только и всего. Меньше плохо и больше тоже плохо. В первом случае потеря скорости чревата сваливанием или плюханьем на шасси, а, значит, вероятной поломкой самолёта. Во втором же я эту галечную полоску просто перелечу, и придётся на второй круг уходить. Нужна золотая середина, определить которую как раз и позволяет накопленный опыт и мастерство лётчика.

Приходится одновременно работать газом, педалями и штурвалом. Чем ниже, тем сильнее аппарат мотыляет ветром — сказывается близость земли, тем резче становятся мои движения. И быстрее, без отличной реакции тут никуда.

Слегка прибираю РУД, штурвал на себя, скорость падает, и самолёт начинает тут же медленно, но неукротимо сползать боком в реку. Держу его педалью, снос становится ещё больше, градусов шестьдесят от линии приземления.

Ниже. Ещё ниже. Есть касание!

РУД на малый газ, штурвал вправо до упора, педаль влево.

Так боком и приземляемся. Колёса чиркают по галечнику, самолёт вздрагивает от бокового удара, трясётся приборная доска, а я держу, держу аппарат от опрокидывания. Прокатываемся совсем немного, скорость быстро падает, и колёса зарываются в галечник. В конце пробега разворачиваюсь на сто восемьдесят и прокатываюсь совсем немного, чтобы из образовавшейся колеи выскочить. Доворачиваю на угол сноса и встаю носом к ветру. Тормозить не нужно, сопротивление качению большое, самолёт сам останавливается. Выключаю двигатель и выскакиваю из самолёта, прихватив с собой ремни. Что-то объяснять Второву нет времени, сам должен сообразить. А мне нужно самолёт к земле пришвартовать, чтобы ветром не опрокинуло и не утащило в речку…

Глава 10

Ветер настолько жёсткий и сильный, что самолёт заметно приподнимается на стойках под его порывами. Поэтому приходится рвать жилы и изо всех сил ускоряться. Тороплюсь вбить первую арматурину в галечник, при этом из-за спешки и ветра несколько раз ощутимо промахиваюсь мимо толстого стального уголка. Боёк кувалды с пронзительным звоном срывается с расплющенной кромки, в сторону отлетают блёклые крошечные искры и уносятся мне за спину.

Сзади глухо скрипит галечник. Оглядываюсь через плечо — Второв наконец-то из самолёта выпрыгнул. А вот помогать мне не торопится, как бы наоборот, сразу в сторону домишек попрыгал. Ветер в спину ему поддувает, чуть ли с ног не сбивает, полушубок плотно спину облепил. Шапку одной рукой придерживает, вторую в сторону отставил, равновесие удерживает. Корпус назад отклонил, идёт и упирается на каждом шаге, чтобы не побежать, вгоняет каблуки сапог в щебень, смешно выкидывает перед собой прямые колени.

В первый момент рассердился, собрался окрикнуть, да какая-то неправильность на берегу как раз в той стороне внимание привлекла.

Смахнул выбитые ветром слёзы, проморгался и решил не окликать напарника. Высыпавшие на берег реки вооружённые люди числом где-то в полтора десятка заставили вести себя более сдержанно. Не прерывая своего занятия по креплению к земле самолёта, локтем проверил пистолет в нагрудной кобуре. Пусть и понимаю, что если что не так пойдёт, то в таком случае шансов уцелеть у меня немного, но ощущение оружия под рукой внушает хоть какое-то спокойствие.

Закрепил ещё один ремень, перешёл на другую сторону, на ходу внимательно оглядывая собравшихся на берегу. Ох и не нравится мне их возбуждённое состояние, крики даже до меня против ветра долетают. И оружия там много и направлено оно почему-то, вот странно, в мою сторону. Несмотря на всю опасность ситуации, не удержался от улыбки — страх придал бодрости и прогнал сонливость.

И почему Николай Александрович так медленно ковыляет? Так и хотелось поторопить его, крикнуть, предложить не упираться, расслабиться, чтобы ветер его в два счёта до места донёс.

В этот раз практически все ремни, за исключением двух, вперёд кинул. Пришвартовал к вбитым штырям крылья, потом и нос самолёта на обе стороны под углом градусов в сорок пять. Примерно — где-то больше, где-то меньше, не важно. Главное, самолёт плотно прижался к галечнику и перестал подпрыгивать в попытках подняться в воздух при особо сильных порывах ветра.

Он же с каждым таким подпрыгиванием очень медленно, но упорно сдвигался назад, к кромке воды. Поэтому и приходилось так торопиться, чтобы не допустить подобного исхода.

Всё время, пока работал, за спиной неразборчивые крики слышал. Правда, затихли они быстро. Ну а когда побежал хвост швартовать, вновь оценил обстановку. Всё нормально, никто из аборигенов больше в мою сторону не целится. Поглядывать поглядывают, но больше с любопытством.

Второв уже среди столпившихся находится, по жестам понятно, втолковывает им что-то. Долго они там не проговорили. Пока я в несколько прыжков до хвоста добрался, да с ремнями провозился, разговор и закончился. Собравшиеся назад к своим домикам двинулись, а Николай Александрович в мою сторону побрёл. Медленно идёт, напор ветра с трудом преодолевает, пришлось ему даже вперёд наклониться.

— Николай Дмитриевич, когда мы отсюда взлететь сможем? — дошёл и прокричал мне на ухо, придвинувшись вплотную к моему лицу.

Стою, тяжеленную кувалду на землю бойком опустил, пытаюсь отдышаться. Ветер холодный, а с меня ручьём пот течёт. Мне даже приятно под его порывы лицо подставлять, чтобы остыло. Осталось ещё один штырь вбить, ремень зафиксировать, и на этом всё. Больше ничего сделать всё равно не смогу.

Кстати, пока возился, всплыло интересное воспоминание из той жизни. Друг мой ушёл на гражданку, занялся предпринимательством и достиг в нём неплохих успехов. А так как любовь к небу никуда не делась, приобрёл небольшой самолётик в Харькове. Загрузил его в полуразобранном виде на прицеп, пристегнул к микроавтобусу и покатил через границу. Просидел два дня на таможне в Белгороде, порешал проблемы с оформлением и благополучно доехал до дома. После чего арендовал стоянку в аэропорту, собрал, договорился с вояками и гражданами, это я управление воздушным движением в своих зонах ответственности имею в виду, и начал периодически подниматься в воздух.

Предприниматель есть предприниматель, самолётик сдал питерцам и собирался купить другой, лучший. Но, изменился мир, и ничего у него не получилось…

К чему это вспомнил? Так разбили тот аппарат. Вот как раз при подобных условиях и размотало его в хлам на стоянке. Налетел сильный ветер, якобы сорвал с креплений и… В общем, дальше понятно. Был он пришвартован на самом деле или нет, кто его знает. Никто брать на себя ответственность за такое головотяпство не захотел, чтобы не платить, списали на форсмажор. Так-то.

Поэтому лучше кувалдой сейчас помахать, чем потом о своей лени сожалеть…

Ещё раз оглядел опустевший взгорок, избушки, гнущиеся под напором ветра деревья. Дома приземистые, срублены из толстенных стволов, двери узкие, порог высокий. И окошки маленькие, на полбревна, больше не на окошки, а на бойницы похожие. Труб печных нет. По-чёрному, что ли, топят? Или дым через отверстие в крыше выходит — разглядел у конька кусок закопчённой дранки.

— При таком ветре точно не взлетим, — теперь уже я кричу в подставленное ухо напарника. — Придётся ждать, пока стихнет.

— Почему? — манит меня кистью руки Второв, и когда я наклоняюсь, интересуется. Добавляет тут же. — Мы же хорошо сели?

Хорошо сели благодаря моему опыту. Но скольких нервов мне эта посадка стоила, объяснять нет ни желания, ни времени. Швартовать самолёт я ещё не закончил, поэтому отвечаю пожатием плеч и заканчиваю эту важную работу. Николай Александрович топчется рядышком, но под руку не лезет, соображает.

Потом мы вместе идём к домикам и уже там, в закутке, где хоть какое-то затишье и не так сильно буйствует стихия, Николай Александрович поясняет:

— Мои работники. Охрана, — показывает рукой в сторону домиков, в которых сейчас как раз и скрылся последний из выскочивших на берег.

— Переночевать здесь сможем? — киваю и задаю самый насущный для меня вопрос. Всё-таки устал я сильно, держусь на силе воли. И ещё одну бессонную ночь я, конечно, выдержу, но толку от меня на следующий день будет мало. Лететь в таком состоянии я просто не смогу, засну на ходу.

Отвечает Николай Александрович не сразу. Мнётся, то и дело взглядывает на меня и быстро отворачивается в сторону. И чего мнётся? Нельзя так нельзя.

— Или не сможем? — поторапливаю его с ответом. Нужно определиться с местом ночлега поскорее и идти отдыхать.

— Смочь-то сможем, — наконец-то решается Второв и начинает спутано объяснять. — Но… Видите ли, Николай Дмитриевич, это тайга, удобства здесь не предусмотрены. Полы земляные, теснота, лежаки в два яруса стоят, и…

Он что, думает, я всего этого не понимаю? Или здесь в чём-то другом дело? И, кажется, я догадываюсь, в чём именно.

— Болезни? Или насекомые?

— Они, собаки, — сокрушается Второв. — Вряд ли вам по душе придётся такое соседство.

Он ещё и шутит. Это хорошо. Ночевать в домиках в таком случае я и впрямь не стану. Лучше в кабине попробую прилечь. Пусть холодно и жёстко, но сейчас это последнее из неудобств, на которое можно вообще обратить внимание.

— Николай Дмитриевич, с вашего разрешения я и сам бы в самолёте переночевал, — просительным тоном проговорил компаньон. Правда, разобрал я его еле-еле, резкий и сильный порыв ветра тут-же унёс его слова прочь.

— Ради Бога, — прокричал ему на ухо. Так лучше будет, а то надоело это угадывание.

До утра порывы ветра били по обшивке, пытались безуспешно раскачать самолёт и сбросить его в реку. Несмотря на сильную усталость, спать приходилось вполглаза. Вот когда я в полной мере позавидовал стальным нервам Николая Александровича — заснул сразу же, как только преклонил голову и спал сном младенца, не взирая ни на что, тем более на непогоду. Если бы не громкий храп, заглушающий рёв бури, то так бы и подумал.

Да ещё то и дело то там, то тут на заросших лесом таёжных склонах с треском ломались деревья и шумно падали на землю или летели в реку. Подобное я не мог игнорировать и с каждым таким падением вскидывался с лежанки и выглядывал в окошко с той или другой стороны кабины. Пусть в темноте ничего не видно, но тревожность таким простым действием вполне успешно снималась.

Лишь под утро ветер начал успокаиваться и стихать. Нет, он просто задувал чуть тише, по крайней мере, самолёт уже не рвался с привязи, словно норовистый конь.

— Господь услышал мои молитвы, — первым делом после пробуждения быстро перекрестился Второв. Пробормотал скороговоркой молитву, осенил себя троекратно крестом и сладко потянулся:

— Что у нас на завтрак, Николай Дмитриевич?

— Доброе утро, — покосился на выспавшуюся, в отличие от моей, физиономию золотодобытчика.

— Доброе, доброе, — выпрямился напарник. Выпрямился, сладко зевнул, потянулся и решительным шагом зашагал к двери. Распахнул её и ошеломлённо выдохнул. — Вы только гляньте на это. Тут же завал целый.

— Что там? — заинтересовался и подошёл к компаньону, высунул голову в проём двери.

Упавшие в реку деревья ветром и течением прибивало к нашей галечной косе, и за ночь здесь образовался превосходный завал. Ещё и заводь небольшая появилась. И всё бы ничего, но и вода в реке поднялась, практически к шасси подобралась.

— Или снег в верховьях тает или дожди прошли, — изрёк Николай Александрович глубокомысленно.

— Помилуйте, ну какой сейчас может быть дождь? — возразил. — Скорее, снег тает.

Вернулся на своё место, окликнул компаньона:

— Николай Александрович, надо бы отсюда поскорее убираться. Если уровень воды в реке ещё больше поднимется, — многозначительно помолчал, давая напарнику шанс вникнуть и оценить сказанное мной, и договорил. — То никуда мы отсюда не улетим.

— О завтраке можно забыть, так полагаю? — не то спросил, не то сделал правильный вывод Второв.

— Именно так, — кивнул ему. И смотрю, как скоро действовать станет. Его же здесь предприятие, не моё.

— Тогда я пошёл людей поднимать. Вы мне место укажите, куда мешки складывать станем?

— А вы узнали, сколько там… — я замялся, не было у меня желания золото золотом называть. Словно уже предчувствовал что-то.

— Двадцать восемь пудов, — самым обыденным тоном проговорил Второв и полез наружу из самолёта.

— Двадцать восемь, — повторил и покачал головой. Вроде бы и немного, но я рассчитывал на гораздо меньший вес. Знал бы, сюда не садился бы, подыскал что-то более удобное. Пусть и потратил бы на это больше времени и топлива. Жаль, не спросил я, это всё или ещё в одно место лететь придётся? Помнится, речь шла о двух приисках?

Приглушённый звук выстрела отнесло ветром, поэтому сначала принял его за очередное упавшее в реку дерево. И только спустя мгновение, когда вслед за первым грохнул второй сухой щелчок, тогда сообразил и спохватился. Не ожидал я подобного исхода, потому и расслабился. И последние дни весьма напряжёнными выдались. В общем, мне как бы и простительна подобная беспечность, но…

Прыгнул к двери, на ходу выдёргивая пистолет из кобуры. Выглянул осторожно, мгновенно оценивая обстановку, и сиганул наружу. Ничего не понятно пока, двери в обе избы закрыты и что там происходит, неясно. Но чтобы не происходило, оставаться внутри самолёта нельзя.

Прыжок, удар ногами о галечник и тут же сделал длинный перекат в сторону, и сразу же без остановки ещё один, к вынесенным на берег стволам деревьев, лишь бы оказаться подальше от самолёта.

Распластался на спине, передёрнул затвор, досылая патрон, и щёлкнул предохранителем. Перекатился на живот, осторожно приподнял голову и посмотрел в сторону избушек. Как раз в этот момент дверь ближней ко мне словно бы выбили изнутри. Она настолько сильно ударила по замшелой стене, что пыль посыпалась. Пыль тут же подхватил ветер и весёлым облачком унёс в сторону тайги. Удара не услышал, догадался.

Из дверного проёма выскочил человек, метнулся в сторону и вскрикнул. Ударивший из темноты избы выстрел я не только увидел по вспышке, но и услышал. Второв, а это был он, скособочился и пошёл к берегу, загребая на ходу одной ногой. Сделал несколько шагов, споткнулся, подвела раненая нога, и начал заваливаться. Ещё один выстрел, и пуля чиркает его по спине, взрезает меховой полушубок, сбивает шапку с головы, а мой компаньон молча падает лицом вниз и скатывается с крутого бережка в реку. И замирает на кромке воды. Хорошо хоть лицом вверх лежит. Плохо, что не шевелится.

Раздумывать не стал и не хотел — наших бьют. Выстрел в темноту избушки и следом туда же ещё один.

Ответная пуля смачно бьёт по дереву, и я ухожу в сторону, вдоль ствола. Пауза, высовываюсь, прицел по силуэту — выстрел. Слабый вскрик у избушек заставил зло оскалиться — ещё минус один. Наверняка и в избушке кого-нибудь зацепил, не мог не зацепить. Они же там за Второвым на выход бросились, вот и огребли.

И сразу же снова в сторону, ещё подальше от самолёта. Прилетевшая в ответ пуля ударила туда, где только что находился и насыпала за шиворот коры. Останавливаться теперь нельзя. Мне бы под защиту берега уйти да оказаться в мёртвой зоне для стрелявших, и тогда из дверей меня не достанут. Но делать этого ни в коем случае нельзя. Ведь не только они меня не увидят, но и я их. И потеряю преимущество.

Пока вылезу на склон, они из домика своего выскочить успеют. Если охрана набрана из охотников, то мне быстро каюк придёт, рассредоточатся и расстреляют из всех стволов. А ведь ещё и вторая избушка есть, постояльцы которой, к моему счастью, пока остаются нейтральными. Но это только пока.

Значит, остаётся одно — постоянное движение. Вот только теперь придётся в разные стороны покрутиться, верхом глупости будет всё время в одном направлении перемещаться. А пока я на месте нахожусь, они уже пристрелялись, по дереву то и дело пули прилетают.

Рывок назад, с переката встаю на одно колено, вскидываю пистолет. Выстрел. Мимо. Моя пуля ударяет в дверной косяк, это я отлично вижу. И вот уже два быстрых ответных выстрела сливаются в один. Одна пуля взрывает галечник у меня под коленом, я даже немного проседаю вниз, кувыркаюсь не вправо на этот раз, а влево, ломаю траекторию, к которой противник уже привык. Вторым выстрелом в то место, где я только что находился, прилетает крупная дробь. Или картечь. Потому что пятно поражения, с которого чёрная щебёнка разлетается брызгами, куда как больше, чем попадание обычной пули.

Вздрагиваю — каменные осколки впиваются в лицо сбоку, ударяют по верхней губе, и я в ответ посылаю две пули прямо в чёрный проём распахнутой настежь двери. Уход вправо, успеваю засечь возникший перед избушкой размытый силуэт и торопливо стреляю. Вскинутая в моём направлении винтовка не располагает к медлительности.

Ещё выстрел, и эта цель скручивается в подламывающихся коленях.

А теперь рывок вперёд, со сменой движений и направления. Качать маятник я не умею, но что-то подобное, дилетантское, стараюсь изобразить всеми силами. Здесь и такого не ждут.

Спасает меня от встречных залпов тот факт, что двери в избушках слишком тесные. Не выскочить им всем сразу из избушек и не прицелиться толком. Толкаются, мешают друг другу. В охране у Второва мужики здоровые, плечи широченные, да плюс в меховых одеждах все. Или уже не охрана, после такого язык не поворачивается их так называть, а просто бандиты.

Взмах левой рукой в сторону, туда же короткий наклон корпуса, шаг вправо — выстрел!

Ответная пуля дёргает левую подмышку, наклон корпуса вправо, шаг влево — выстрел. Кувырок вперёд, смена магазина, перекат влево — выстрел.

Сколько раз стреляли в меня, не считал, как не считал и свои попадания. Ноги работают, руки тоже, всё остальное потом. Узкую протоку, даже не протоку, а небольшую отмель между моей галечной косой и коренным берегом, образовавшуюся после сегодняшней ночи, преодолел за два длинных прыжка. Сразу же ушёл в сторону, сделал ещё два быстрых выстрела, поморщился от ударившей в плечо пули. Так ведь и убить могут.

Ближе подходить нельзя, попаду в слепую зону. И как быть? Быстрый взгляд на Второва — вроде бы живой, грудь вздымается. Глаза прикрыты, губы бледные. Не до тебя сейчас, дружище, прости, потерпи чуток.

Из дверей выкатывается колобком очередной охотник и наталкивается на пулю. Куда уж я умудряюсь попасть, не знаю, но кричит он знатно, на всю округу. Зато больше подобных желающих выскочить из избы нет.

Нельзя упускать такой шанс. Карабкаюсь по диагонали вверх по склону, цепляюсь левой рукой за какие-то редкие кустики, в правой наготове пистолет, держу под прицелом верхнюю кромку. Высовываюсь и сразу же для острастки стреляю в проём. Вскакиваю и подбегаю вплотную к стене. Вряд ли пуля будет способна пробить настолько толстые брёвна, но всё равно страшно.

Больше по мне пока никто не стрелял. Замер, пытаюсь отдышаться. Сколько их там осталось? Два домика, разделились они, надеюсь, поровну. В дальнем тишина, сидят они там смирно, наружу так никто не высунулся. В этой ситуации статус неясный, не враги, но и не друзья точно. Иначе бы помогли. Пусть сидят, буду держать дверь на прицеле. Вот только патронов у меня осталось — кот наплакал. Охо-хо. Но они-то об этом не знают.

Половину в первом домике я точно выбил. Выходит, нужно исходить из того, что там осталось ещё столько же. И что делать дальше?

Левая рука начала неметь. Скосил глаза — вокруг маленького отверстия ткань начала быстро окрашиваться красным. Плохо, нужно поторапливаться. А ведь я особой боли не чувствую, вот что интересно.

— Эй, благородие, ты там ещё живой? — раздалось из избушки. Наглый такой голос, хамоватый. Главарь?

— А ты выйди и посмотри, — проверяю карманы, в левом нагрудном у меня должен был запасец патронов иметься. Небольшой, несколько штук, как раз на такой случай.

— Может, разойдёмся? — не унимается разбойник. — Золотишко пополам поделим, тебе твоей доли на всю жизнь хватит. Уйдёшь на своей птице небесной, а нас тайга скроет.

Ишь, образованный какой. И речь та, к которой я привык, без сибирского говорка. Выходит, где-то Второв ошибся. Возможно, сдуру рассказал им про продажу приисков, а они и сообразили, что дело с вывозом добытого золота явно не чистое. И решили не упустить такой шанс.

— Вы хозяина застрелили, так что уже не разойдёмся, — стараюсь тихо доснарядить магазин и тяну время разговором.

— Да живой он, мы ему ляху прострелили, чтобы не упирался и под ногами не путался, — возразили мне из избушки. — Сомлел просто. Так что? Согласен на мировую? А то ведь мы можем и товарищей на подмогу кликнуть.

— Товарищи вам вряд ли помогут, — магазин с тихим щелчком встаёт на место, и я довольно вздыхаю, ещё раз взглядываю на так и закрытую дверь второй избы. Хорошо будет, если так и просидят там внутри всё это время. Ещё одной перестрелки я не потяну. — Я бы на вашем месте вообще сдался.

— Благородие, ты белены объелся, — удивление в голосе хамоватого главаря показалось искренним. — Что ты будешь делать, если мы все разом из избы выскочим?

— Постреляю вас всех, только и всего, — пусть они и не увидят, но я при этом пожимаю плечами. Шиплю сквозь зубы от резанувшей плечо боли. А вот и она пришла, не вовремя-то как.

Хорошо, что шипение моё заглушает поднявшийся внутри избы неясный шум. Заспорили уцелевшие бандиты, не все у них там настолько решительные, не все умирать за драгоценный металл готовы.

— Патронов-то хватит на всех? — опаска всё-таки проскальзывает в голосе главаря.

— А ты проверь, — предлагаю. А вдруг прокатит? Для меня было бы очень хорошо, если бы они наружу рванулись. На выходе я их по одному быстро перестреляю. А вот так, в осаде, я долго не протяну. И Второв там ещё лежит, без помощи. Странно, что в себя долго не приходит. Сколько протянет, даже если его только в ногу ранили? Истечёт ещё кровью. Нет, затягивать с этим делом никак нельзя.

— Мы лучше здесь посидим, — сходятся мысли у нас с главарём. — Еды у нас хватает, будем посменно дежурить, да ждать, когда у тебя, благородие, силы закончатся. А потом ночью, сонного, тихо на ножи посадим. Лучше бери золото и уходи. Или нас отпусти.

— Отпущу, и вы меня из-за деревьев подстрелите, — даже не пытаюсь скрыть усмешку. — Ты меня за кого тут держишь?

— Хочешь, клятву дам? — предлагает главарь. — Или побожусь?

— Побожится он, — кривлюсь. — Где ты, и где Бог. В общем, выбрасываете оружие наружу и выходите по одному. Выстраиваетесь на увале и стоите смирно, пока все не выйдут. Тогда посмотрю, что с вами делать.

— Мы выйдем, а ты нас перестреляешь? — не верит мне разбойник.

Что-то доказывать не собираюсь, надоело спорить. И времени нет, не нравится мне собственное ранение.

— Я могу поступить ещё проще, просто поджечь избу, — вздыхаю. — Даю две минуты на размышление. Или вы бросаете оружие и выходите, или я подпираю дверь и поджигаю избу. Решайте.

— И Бога не побоишься? — охнули внутри. Это кто-то другой, не главарь.

— Бог мне только спасибо скажет, если я мир от такой гнили избавлю, — произношу равнодушно.

Внутри шуршат, бубнят. Стою спокойно, знаю, что в окна вряд ли вылезти смогут.

— Всё, бандиты, молитесь. Время вышло, — ногой толкаю дверь и быстро подпираю её полешком. Оно тут же рядом стоит, специально для этого и предназначено.

Выпрямляюсь, оглядываюсь в поисках хоть какой-то растопки, и в этот момент начинает медленно приоткрываться и скрипеть входная дверь второго домика. Вот чёрт! Не вовремя-то как. Стреляю навскидку, и дверь быстро захлопывается. В сам проём не целюсь, просто предупреждаю и пугаю, бью рядом с ним по стене. Пусть лучше там сидят, потом до них очередь дойдёт.

— Не стреляй! — в окошко второй избы просовывается палка с грязно-белой тряпкой на конце.

Сдаются? Или внимание отвлекают?

— Сидите тихо и не высовывайтесь. Тогда и стрелять не стану, — отвечаю и подхватываю с земли пук принесённой ветром травы. Хот какая-то от него польза. Сухих веточек на земле тоже хватает.

Кладу под дверь траву, сверху бросаю несколько поломанных хворостин. За запертой дверью хорошо слышно, как с громким щелчком ломаются ветки. Люди там взволнованно переговариваются, шумят и спорят.

Зло улыбаюсь и чиркаю спичкой, пламя разгорается и тут же гаснет. Ветер задувает, гад. Но алые искорки не останавливаются, ползут по стеблям, дымят, и этот дым начинает просачиваться внутрь избушки.

— Эй! Благородие! — после короткой паузы заполошно кричат из домика. — Туши огонь, мы сдаёмся!

— Ты за всех говоришь или за себя только? — разгорается бледное пламя, жадно пожирает тоненькие стебли и веточки.

— За всех, за всех, — взвизгивает главарь, и сильно тарабанит по двери. Приходится ногой полешко придерживать. — Выпусти, с… Я тебе кадык вырву!

После таких слов открывать совсем не хочется, и я даже не делаю попытки убрать ногу.

Внутри избы хлопает выстрел, и крики главаря обрываются. Ох, как интересно-то.

— Твоё благородие, открывай. Мы на всё согласные, — доносится из-за двери совсем другой голос. — Богом клянусь.

Затаптываю разгоревшийся огонь, откидываю в сторону полешко:

— Открываю. Оружие на землю, выходи́те по одному! — изготавливаюсь к стрельбе.

Мосинки и ружья вылетают из дверного проёма одним пучком. Успеваю их пересчитать — четыре. Или здесь собрались самые отмороженные, или я ошибся в подсчётах и настрелял больше бандитов.

— Всё? — кричать уже не требуется, внутри все притихли, слышно как кто-то глухо кашляет.

— Всё, — доносится из дыма.

— Выходим по одному.

Через порог перешагивает первая, окутанная дымом, фигура. Делает первый шаг, отплёвывается, оглядывается, находит меня. Окидывает быстрым взглядом, останавливается на вскинутом пистолете, замечает и кровь на рукаве. Хмыкает, открывает рот и мне приходится его затыкать:

— Пояс сними! И куртку расстегни, — сюрпризов я не хочу, нельзя тянуть, поэтому продолжаю давить.

Пояс с ножом падает на землю, под курткой пусто.

— Пошёл! Пять шагов вперёд, — Здоровый плечистый мужик усмехается, пожимает плечами и выполняет приказ.

Дальше — проще. Четверо лбов стоят в рядок передо мной, и что делать дальше ума не приложу. Лучше бы перестрелял их в бою. Сжигать не сжёг бы, не настолько уж я одичал. И фокус с поджогом был просто фокусом.

От раздумий отвлекает раздавшийся за спиной скрип двери. «Повёлся на слово и не проверил, сколько их внутри было на самом деле», — мелькает мысль.

Додумываю в перекате. Ухожу в сторону, и грохнувший за спиной выстрел рвёт правый рукав и выбивает из шеренги стоящих бандитов центральную пару. Сбрасывает их со склона. Оставшиеся рвутся в разные стороны. Один, пригнувшись чуть ли не до земли, большими прыжками, по-заячьи, бежит вправо в сторону леса. Другой же просто прыгает вперёд и скатывается в реку. А я уже всаживаю пулю в стоящий на пороге окутанный сизым дымом силуэт. Повезло, что этот дым не успел рассеяться. Это меня и спасло, не получилось у него прицелиться. Или он просто поспешил. Просто…

Ствол пистолета следует за убегающим к лесу, но я просто не успеваю за ним и «заяц» скрывается за деревьями. Бог с ним. Встаю. Левое плечо прямо дёргает от боли. А что с правым? Ощупываю рукав, доверять глазам и чувствам уже не хочу, один раз ошибся и хватит. Вроде бы всё хорошо.

Встаю. Сначала на одно колено, упираюсь рукой с зажатым в ней пистолетом в землю и тяжело поднимаюсь. Устал я что-то. Осторожно выглядываю вниз и вижу, как вдалеке убегает вдоль реки последний из бандитов. Плохо. Два врага для раненого меня это очень много. А ещё есть вторая изба. Надеюсь, то, что они там сидят тихо и безвылазно, доказывает, что они с этими бандитами никакой связи не имеют.

— Эй, вы там! — повышаю голос. Кричать нет сил, но меня услышали. Дверь второй избы приоткрывается и из образовавшегося проёма высовывается лохматая чумазая харя:

— Чо?

— Иди сюда, — зову его к себе. И останавливаю почти сразу же. — Винтовку на землю брось!

Мужик успевает заметить валяющееся на пороге одно тело, замечает ещё одно чуть поодаль и отбрасывает от себя винтовку, словно ядовитую змею.

— Молодец, — киваю. — Теперь иди сюда.

Снова останавливаю его на подходе:

— Почему к этим, — указываю стволом пистолета на лежащее тело. — Не присоединились?

— Так чужаки они, — с готовностью отвечает. Видит моё недоумение и добавляет. — Пришлые. Нанялись две седмицы назад и держались всё время наособицу, шушукались о чём-то.

— Полагаешь, задумывали преступление?

— Так и есть, кивает мне мужик и тут же спохватывается, добавляет с явным испугом в голосе. — Ваше благородие. А что с хозяином?

— Не знаю, — вспоминаю о Второве. Навалилось много всего. — Там все у вас такие же мирные?

— Не извольте сомневаться, вашбродь, — уже смелее отвечает мужик.

— Служил?— интересуюсь и раздумываю. Верить или нет? А выхода-то у меня особого и нет. Ладно, поверю. Но буду держаться настороже.

— Было дело, — выпрямляется охранник.

— Тогда можешь сказать своим, чтобы выходили. Вытащите своего хозяина из реки сюда, перевяжите. Остальное потом…

Глава 11

Начала накатывать слабость и пришлось разоружить испуганных охранников перед тем, как выпустить их из избушки. После чего уселся прямо на эту кучку металла, предательски разъехавшегося у меня под, г-м, задом. Но не до удобств сейчас. Наблюдал за тем, как значительно сократившаяся не по моей вине команда местных первым делом поднимает сюда, на взгорок, громко чертыхающееся тело своего бывшего хозяина.

— Слава те, Господи, уцелел, — выдохнул Второв при виде живого меня и наконец-то прекратил оглашать округу своими многоэтажными ругательствами. — А что с этими?

Приподнял голову и попробовал оглядеться, увидел тела, уронил голову на щебёнку и зло сплюнул:

— Туда им и дорога, — вытер губы и подбородок от кровавых слюней. Показал взглядом на мой окровавленный рукав. — Сам-то как?

Пусть сил сплюнуть у него и не было, но уже возится, шипит и пытается на здоровый бок перевернуться.

Дальше события завертелись. Первым делом наиболее продвинутый из уцелевших или, что будет вернее, отсидевшихся в избушке мужиков, оказал возможную помощь компаньону, распорол ему штанину до самого пояса и постарался по живому прочистить рану. Ягодица компаньона подобное издевательство отказалась переносить, и Второв злым матерком приказал своему бывшему подчинённому прекратить позорную для него процедуру.

Стоически перенёс переодевание в новые штаны, потом молча понаблюдал уже за моей перевязкой. Повезло, что пуля лишь царапнула руку, чиркнула по коже, располосовала её. Вроде бы и ничего, но рана ноет и причиняет определённое неудобство при движении. Забываешься, а ей это не по нраву, она тут же напоминает о себе резкой болью.

— Николай Дмитриевич, а вы сможете после такого, — кивнул на мою повязку компаньон. — Справиться со своим аппаратом?

— А у нас есть какой-то выбор? — покосился на виновника всех наших бед. Не утерпел, спросил. — Как же так получилось, а?

— Сплоховал, Николай Дмитриевич, — сокрушённо вздохнул Второв. — Обрадовался я, что сюда добрались, что золото оказалось на месте и его ещё не успели вывезти, вот и ляпнул, не подумавши, о смене собственника. Не учёл, что половина охраны за время моего отсутствия поменялась. У-у, варнаки.

И пояснил, видя моё искреннее недоумение:

— Документы у них имелись. Паспорта. Это потом здесь они между собой разговаривали, вот кто-то из прежнего состава и умудрился тот разговор подслушать. Слишком поздно слухи разошлись. Подложные то были документы. А эти всех под себя подмяли, в страхе людишек держали.

— Это они ещё тогда задумали прииски ограбить? — предположил. — Когда сюда нанимались?

— Кто же теперь скажет? — глянул Николай Александрович на убитых, покачал головой. — Остатки в тайгу убежали, а с этих уже ничего не спросишь. Правду с собой в могилу унесли.

— Чего уж теперь-то, — на компаньона даже не покосился, на реку смотрел. И на самолёт. — Унесли и унесли. Хорошо, что золото с собой не прихватили.

— Пожадничали, наверное, — задумался Николай Александрович. Неловко пошевелился и сдавленно простонал. Рану потревожил, побледнел даже и пот на лбу выступил. Отдышался, сдавленным голосом проговорил, делая короткие паузы после каждого слова. — Должен был ещё один караван прийти. С дальнего прииска. Эти-то не знали, что его не будет, но ждали. Вот и задержались, на наше счастье. А то бы весь наш перелёт зряшным оказался.

— Странное у нас с вами счастье оказалось, — усмехнулся.

— Главное, что мы с вами оба живы, — осторожно поёрзал Второв. — И золото у нас. Да я ещё сдуру полез проверять, всё ли на месте, пломбы срезать приказал и пересчитывать у них на глазах кинулся.

— Зачем? — удивился его настолько странному поведению. — Если пломбы на месте находились?

— Сам удивляюсь, — отвёл взгляд Второв. И, после коротенькой паузы всё-таки нашёл в себе силы признаться. — Захотелось своими глазами убедиться, что в мешках оно, золото это. Вот и не удержался. Привычка старательская, знаете ли, обязательно нужно в руках его подержать.

— Понятно, — кивнул. — Эти увидели и не утерпели. Так?

— Так, — ту же согласился Николай Александрович, вздохнул сокрушённо и руки в стороны развёл. — Вы уж простите меня за такое, Николай Дмитриевич, каюсь.

И тут же, практически без паузы, добавил:

— Кстати, Николай Дмитриевич, половина ваша, можете сразу забирать свою долю.

Думаете, отказался? Как бы не так. Признаться, именно на подобный исход и рассчитывал. Компаньон компаньоном, а лететь на сыром самолёте без полноценных испытаний через половину Империи это самая настоящая авантюра. Случись какая серьёзная поломка, и выбираться нам отсюда сколько бы пришлось? То-то. Поэтому кивнул, соглашаясь:

— Договорились. Но сначала нужно отсюда выбраться и вас до доктора доставить. Заодно и меня осмотрит. А за золото не беспокойтесь, пригляжу за ним, — посмотрел на прикрывшего глаза компаньона, оценил его бледный вид и синюшные щёки. — Вы пока сил набирайтесь, а я схожу, самолёт к вылету подготовлю.

Надо пойти и убедиться, что с ним всё нормально. Эти-то в моём направлении успели пострелять, а я хоть и уходил в сторону, чтобы его спасти, но кто их знает, этих горе- охотников. Варнаки, а не охотники…

Взлетать пришлось в этот же день. Ждать было никак нельзя, Второву было уже откровенно плохо. Мужики посмотрели на его мучения, пошептались о чём-то между собой, при этом то и дело бросая быстрые испуганные взгляды в нашу сторону, чем заставили меня сильно насторожиться — не замышляют ли чего?

И когда один из них всё-таки направился к нам, я, не скрывая своих намерений, приготовился стрелять. Чем изрядно напугал охранника. Он тут же остановился, замер, посмотрел на меня, как кролик на удава, громко сглотнул и робко проговорил:

— Ваше благородие, хозяина надо бы к шаману отнести. Иначе пропадёт он с такой раной. Плохая она. И пуля внутри сидит. Как бы огонь не приключился.

— Какой огонь? — не сообразил сразу.

— Антонов, — последовал ответ с уточнением. — Рана у хозяина в плохом месте, там только резать нужно.

— И далеко ли тот шаман находится? — задумался. Если рядом, то почему бы и нет? Шаманы, они ведь всякие бывают. Вдруг этот как раз настоящий?

— За три дня донесём, — оглядывается на своих товарищей охранник.

— Три дня это много, — махнул рукой. — До Красноярска куда как быстрее доберёмся…

Нужно поторапливаться, пока мне более или менее нормально. Но плечо жгло и дёргало, сильно опасался заражения. Доверять никому не стал, обрабатывал рану сам, отодрал присохшие клочья рубахи и белья, почистил, как мог, и залил дрянным даже на запах самогоном. Последний пришлось забирать у охранников. Оружие, кстати, я им так и не отдал, приказал разрядить, вынуть затворы и сложить всё это добро в разных домиках. Постарался хоть так обезопасить себя при взлёте, чтобы не выстрелили вдогонку. Это они сейчас, при нас добряками прикидываются, но золото, оно сильно умы смущает. А тут двадцать восемь пудов, почти полтонны драгоценного металла. Не всякий добряк с таким соблазном совладает. Так что лучше подстраховаться, целее буду.

Перетаскали тяжёлые мешочки быстро, сложили на полу грузовой кабины в указанном мною месте. Чтобы центровку не нарушить. И оставшимися ремнями закрепили от возможного смещения. После чего расчистили от завалов реку, убрали древесный мусор с галечной косы по курсу взлёта. Вода, после расчистки русла обретшая свободу, ринулась бурлящим потоком и снесла оставшуюся прочую мелочь.

И сразу же успокоилась, потекла ровно, засверкала на выглянувшем солнышке, словно ознобом покрылась мелкой рябью на ветерочке. Интересно-то как. В Красноярске Енисей подо льдом стоит, а здесь тишь да гладь, да Божья благодать, никакого льда и в помине нет. Уж не знаю, по всей речушке так или нет, не обратил как-то внимания на этот факт, но в обозримом пространстве его точно не видно. Со склонов, кстати, тоже снег сошёл полностью. И тепло на удивление.

Осмотрел и самолёт, сразу после того, как замотал руку прокипячённым тут же в котле полотном. Котёл грязный и закопчённый, но других нет. Они тут у каждого свои и все, в общем-то, одинаковые. В этом хоть чай недавно заваривали, другие, что я осмотрел, вообще в каше или остатках супа. Короче, выбрал из них наиболее подходящий, думаю, всё равно длительное кипячение всех микробов уничтожит. По крайней мере, на мой дилетантский взгляд так.

Да, что ещё плохо, так это просто полотна здесь, само собой, не было. Пришлось изымать у охраны портянки. Приказал найти наиболее неношеные. Так это на самом деле или нет, я не понял, но принесли искомое быстро. Всё равно другой альтернативы нет, а эти хоть на вид чистые.

Мужики поклялись, что принесли мне именно такие, их я и разорвал на полосы и забросил в кипящую воду. Всё. Второву перевязку делал ими же. Вернее, не я, мужики и сделали.

Самолёт всё-таки уцелел. Кабина светилась несколькими сквозными отверстиями, через которые самые смелые и любопытные охранники смотрели на противоположный берег реки. Главное, моторный отсек оказался непокоцанным пулями. Открыл капоты, осмотрел тщательно не только само железо, но и все шланги и провода. Мало ли какие чудеса на свете случаются.

Солнце перевалило на вторую половину дня, ветер ещё более стих и теперь легонько задувал вдоль долинки по реке, да ещё и в нужном мне направлении. Если проще сказать, то в лоб дул. Другого подобного шанса могло и не быть, поэтому принял решение взлетать сразу же. Сам с расшвартовкой самолёта не справился бы. Пока мужики возились с ремнями и выдёргивали из грунта арматуру, я проверил уровень воды в реке. Пусть на глазок и было видно, что галечная коса подсохла и почти приняла свои вчерашние размеры, но удостовериться в том, что лыжи с колёсами не утонут в грунте при разбеге, было необходимо.

Маловата полоса, но другой-то нет. Ждать, пока река после ночного ливня обмелеет, нельзя. Погода неустойчивая, а ну как сегодня же очередной дождь зарядит? И тогда не обмелеет она, а наоборот, воды наберёт. Какой правильный каламбур получился. И останемся мы куковать в этой глуши Бог знает сколько времени.

Второва в кабину перенесли. Николай Александрович молодец — хорохорится, старается терпеть и не подавать вида, что больно. Понимаю, сам такой. Сжал зубы и терпи, такой принцип — нечего свою слабость людям выказывать. Никому это не нужно, всем плевать на твои страдания.

— Я и сам прекрасно могу до самолёта дойти, — отмахивался поначалу от помощи компаньон.

Всё норовил извернуться и привстать, да не получалось у него ничего. Скрежетал зубами, матерился в усы, потом просто приказал мужикам поднять его и поставить на ноги:

— Я сам! — рыкнул на них.

Рявкнуть уже сил явно не было. Мне со стороны хорошо видно, как у него на лбу крупные капли пота выступили. Смотрел я на это дело недолго. Мужики в очередной раз подхватили под руки чуть было не завалившегося набок хозяина, замерли в непонятках — а что дальше делать, пока господин в себя приходит. И я не выдержал. Опять же, сколько можно время терять? Подождал мгновение, пока у компаньона взгляд прояснится, зло хмыкнул:

— Мы ещё свистнем в иллюминатор, да, Николай Александрович?

— Что? — не понял Второв и растерялся.

— Присказка такая есть. Что-то вроде шутки. «Мы ещё свистнем в иллюминатор, сказал боцман, списанный на берег».

До компаньона дошло быстро. Он вздохнул и перестал выёживаться:

— Ладно. Тащите уже меня на самолёт, сам я и вправду не дойду…

Так и отнесли его. Подхватили с обеих сторон под руки и потащили, стараясь приподнимать. Чтобы ногами за камни не цеплялся. По уму носилки бы хоть какие-то соорудить или вообще на одеяле или шкуре перенести, но он же на спине от боли лежать не сможет.

И в кабину так же осторожно подняли. Лежит теперь на здоровом боку, спиной к обшивке прислонился, зубами от боли скрежещет. Лично его привязывал к сиденью. А то, не дай Бог, начнёт по всей кабине кувыркаться в случае чего. А ему подобные кульбиты очень противопоказаны. И для взлёта в подобных условиях такое перемещение в хвост самолёта весьма нежелательно. Центровка нарушится, угол атаки увеличится, скорость упадёт, и свалимся в реку. Сколько подобных катастроф на взлёте из-за смещения в хвост незакреплённого груза произошло там, в моём мире, вспоминать не хочется. Однокашника так под Сочи потерял…

Так что всё привязал и проверил надёжность крепления. Спокойнее будет…

Бензин даже не полез проверять, мне его на три подобных перелёта хватит. Незачем время попусту терять. Да и чем бы я дозаправил? Бочки с НЗ остались в Красноярске. НЗ на то и НЗ, чтобы его попросту не тратить, а самолёт нужно было облегчить.

Построил охранников под берегом, приказал до моего взлёта оставаться на месте:

— А то вернусь и… — оглядел каждого из этой пятёрки многозначительным взглядом, улыбнулся доброй улыбкой. — Будет больно.

Мужиков проняло. Закивали истово. Даже забормотали, что, мол, никуда с этого места не уйдут. Вот прямо Бог свят.

Какая хорошая у меня получилась улыбка. Убедительная. Нужно почаще людям улыбаться. Глядишь, и жить будет проще.

Ещё раз осмотрел самолёт, покосился на провалившиеся в грунт колёса. Ничего, выскочим. Нырнул в кабину, закрыл за собой дверь. Как только щёлкнул замок, так всё произошедшее сразу позади и осталось. Забрался в своё кресло, пристегнулся, осмотрел приборы, тумблера, выставил альтиметр на ноль. Всё нормально.

Запустил и прогрел мотор. Погрозил кулаком выстроившимся в шеренгу на берегу мужикам, когда увидел намерение в сторону избушек броситься. Или мне показалось такое намерение, кто знает. Может, они просто испугались и всего лишь собрались отойти подальше от ревущей и непонятной машины? Может. Но пусть терпят.

Эх, коротковата отмель. Ну да ничего. Как там у нас говорили? «За что девки лётчиков любят? А за отвагу! Хоть и не стоит, а всё равно лезет.»

Так что вперёд! Оглянулся, поймал напряжённый взгляд Второва, улыбнулся и весело ему подмигнул. Губы компаньона расползлись в неуверенном подобии ответной улыбки.

Поехали! Дал полный газ и отпустил тормоза. Долго их нельзя держать, галечник не настолько прочный грунт, он же едет, расползается под колёсами. Пока стоял, шасси в грунт ушли, самолёт на лыжи встал.

Длины разбега немного не хватило. Вот как раз насколько река разлилась, столько и не хватило. Спасли всё те же лыжи. Только благодаря им самолёт смог проскользить по мелководью и набрать скорость отрыва. Вообще, вовремя я вспомнил о подобном опыте, когда колёса наряду с лыжами использовали.

Было ли мне страшно? Конечно. Я же не в сказке нахожусь, а в реальной жизни. И синие обтягивающие американские трико с буквой «S» на груди не ношу. Но и поддаваться страху времени не было. По предварительным прикидкам взлететь у меня вполне получалось.

Опасался, но рассудка не терял, в панику не впадал. И рассчитывал я в крайнем случае как раз на эти самые лыжи. Успею набрать скорость по суше, и самолёт будет глиссировать по воде. Вес это сделать позволяет. Осталось только набрать скорость. Получится у меня или не получится выполнить подобный финт, будет ясно сразу, как только начну разбег. По тенденции набора скорости или по ускорению. И время на принятие решение будет, смогу остановиться, если что. Но это крайний случай. Интуитивно это чувствую, а любая интуиция основывается на багаже накопленного реального опыта. Уверен, до подобного дело не дойдёт, но небольшой холодок в груди присутствует.

Сердце замерло на мгновение, когда колёса перестали грохотать по щебёнке и слегка просели вниз, а под лыжами оказалась водная поверхность. В кабине сразу же стало пугающе тихо, рёв мотора я не считаю. На него вроде бы как и не обращаешь внимания, но в то же время постоянно проверяешь его работу на слух, чувствуешь телом вибрацию, чтобы по малейшим оттенкам понять, всё ли с ним нормально. В общем, когда пропадает характерная дрожь при разбеге, становится несколько не по себе.

А ещё через одно мгновение стало понятно, что всё хорошо. Если скорость резко не падает, а самолёт не клюёт носом в реку, значит, расчёт оказался правильным, и мы благополучно глиссируем.

Река здесь широкая, волны нет, скорость всё увеличивается и увеличивается. Впрочем, долго моё терпение удаче или расчёту испытывать не пришлось, оторвались мы буквально сразу же после выхода на воду, даже на глубину не выскочили. Дальше разгон скорости в полуметре от серебристой поверхности и последующий плавный набор высоты. Вот вроде бы глазами вижу, что склоны с обеих сторон находятся на достаточном удалении от законцовок крыльев, и умом это прекрасно понимаю, но вот инстинкт заставляет ёжиться и поджимать плечи — проносящиеся мимо зелёные ели и сосны сливаются в тёмные стены и здорово давят на психику. Этакий визуальный природный тоннель получается. Одно неверное движение рулями, и всё. А у меня одна рука рабочая, второй еле-еле работать могу. Тяжко пришлось.

Ну и опаска от выстрелов в спину всё-таки присутствовала. Пусть я и обезопасился по максимуму, но мало ли?

Всё! Скорость набрал и наконец-то можно вверх уходить. Выдохнул, когда оказались выше заросших лесом вершин, убрал закрылки, открыл заслонку отбора горячего воздуха в кабину и продолжил набор. И плавно, чтобы лишний раз Второва не тревожить, развернулся в сторону Красноярска.

В развороте было время осмотреть речушку. Это нам с чистой водой повезло, а дальше за поворотом затор, всё белым-бело от нагромождения льдин и снега. Вот и гадай, то ли там у избушек место такое аномально тёплое, то ли ещё что.

Карту даже доставать не стал — условия полёта отличные, ветер отогнал облака на восток, и видимость по курсу была просто превосходная. Опять же обратный курс можно не высчитывать, достаточно встать на прямо противоположный полёту сюда. Лёту нам час с небольшим, уйти в сторону сильно не уйдём и мимо Енисея я точно не промахнусь. Так что сориентируюсь, если что. Но не будет ни «промахнусь» ни «если что», в этом я просто уверен…

Сам полёт проходил спокойно. Земля не прогрелась, никаких восходящих потоков не было, в турбуленцию тоже не попали. Даже не тряхнуло ни разу, что удивительно. Состояние почти полного покоя и неподвижности. Если бы не медленно прокручивающаяся внизу земля, то слово «почти» можно было бы и убрать, а так… Висим, словно на ниточке, в этаком прозрачном нечто.

Постоянно оглядывался за спину, на лежавшего лицом вниз на скамье Второва. Похоже, было ошибкой уложить его на бок, если он сам принял наиболее комфортную позу. И каждый раз ловил его встречный взгляд, успокаивающе кивал ему и улыбался.

В общем, Второву было всяко полегче без тряски. В расчётах не ошибся, курс взял правильный, ветерок по маршруту высчитал по наземным ориентирам. Ну и снос учёл, само собой. Правда, на точку всё равно точно выйти не получилось, но и мимо города не промахнулся. Всё-таки молодец я.

Развернулся над рекой, нацелился носом самолёта на место прежней посадки. Енисей, кстати, пока под ледовым одеялом лежит, ещё спит. Прошёл над городом, известил, так сказать, обывателей о нашем возвращении.

Сел мягонько, стараясь не растрясти компаньона. И всё равно несколько раз услышал сдавленный мат позади себя. Ещё бы, даже на бетонке трясёт, а уж на таком грунте трясти будет обязательно.

Нас никто не встречал, пришлось немного подождать. Зато пошёл навстречу обеспокоенному Николаю Александровичу и пока было время, в одиночку перетаскал все мешочки из грузового отсека в пилотскую кабину. Вроде бы и немного их, и вес не такой уж большой, а упарился сильно. Рана на руке за время полёта подуспокоилась и уже не докучала настолько сильно.

Работать-то пришлось быстро, постоянно ожидая появления местных. Даже дверь закрытой держал. Ну а что, ветра здесь нет, поверхность под самолётом ровная, никуда он не укатится. Да я и на стояночный тормоз не забыл его поставить.

Воцарившаяся после приезда встречающих суета вокруг Второва так же быстро и закончилась с его отъездом. Или увозом, что будет более правильным. А я остался. Один. С кучей мешочков в кабине экипажа и обещанием обязательно привезти мне врача в самом ближайшем времени.

Хорошо хоть сразу прикрыть мешочки с золотишком догадался, набросил сверху прихваченные в избушке шкуры. Мало ли сморит меня? И по закону подлости обязательно объявится какая-нибудь любопытная харя, просочится мимо и заглянет в кабину потешить интерес. Даже боюсь предположить, что тогда может случиться.

И что теперь делать? Оставаться и жить здесь в ожидании выздоровления Николая Александровича? Которое неизвестно, сколько времени занять может? Как-то не верится мне, что он в скором времени станет транспортабельным. Всё-таки прооперированная задница долгому путешествию точно не способствует. И в банк ведь ничего не увезёшь, нельзя. Находились бы мы сейчас где-нибудь в другом городе, любом, кроме Красноярска, тогда да, можно было бы провернуть подобное.

А здесь, стоит местному начальству узнать о нашем грузе, как оно тут же и наложит на него свою загребущую лапу. Это не я так думаю, это Второв мне поведал. И столько убеждённости было в его голосе, что я поверил. Поверил без оговорок. Рассказывать о состоявшемся перед вылетом из Москвы разговоре с великим князем тоже не стал, здесь далеко не Москва. Во всех смыслах далеко. И разговор тот нам здесь ничем не поможет.

Так что нет, банк отпадает. И оставлять ценный груз без присмотра тоже нельзя. Ладно, поживу пока в самолёте. Надеюсь, морозов впереди не ожидается, река вот-вот, как говорили мне перед отлётом, вскроется, так что поживу. Но нужно озаботиться доставкой пищи. Готовить под самолётом у меня нет никакого настроения и желания.

Конечно, можно перейти на подножный корм, река-то вот она, буквально в сотне-другой шагов. Вскроется она или не вскроется, а подлёдный лов милое дело. Рыба сейчас на пустой крючок бросается. Сам ловить не стану по той же причине, нельзя покидать самолёт, а вот припахать местных можно. Пусть рыбу носят…

Был у меня огромный опыт подобного в той жизни. Застряли мы как-то на Камчатке. Денег нет, талоны, правда, были. Но вот плестись по грязюке в лётную столовую добрых полдесятка километров туда, а потом и обратно никакого желания не было. Так что в столовой только завтракали и изредка обедали. Ужинали же за самолётом. Обустроили метрах в сорока полевой лагерь, соорудили очаг с коптильней. Время было осеннее, нерест в полном разгаре, снасти копеечные, рыбы навалом. В общем, уха была каждый день, регулярно баловали себя копчушкой и жарёхой. Необходимую для этого посуду позаимствовали в той же столовой. Нет, ничего такого криминального не делали, просто прихватили с разрешения персонала пустые пятилитровые жестянки из-под томатной пасты и использовали их для готовки. Обре́зали ножом одно дно, загнули края и вуаля, готовый котелок или сковорода. Пригорало порой, но зато готовилось быстро. В общем, не голодали.

Кстати, если местных поманить копеечкой, то они с превеликой охотой не только свежую рыбу к самолёту начнут носить. Можно что угодно заказывать, и будет не хуже, чем в ресторане. Уверен в этом. Пожалуй, так и сделаю.

Местные друзья Второва слово своё сдержали, доктор осмотрел и обработал мою рану на следующий же день. На удивление о ранении ничего не сказал, наверное, был предупреждён заранее, оставил перевязочный материал, микстурку и, наказав обращаться в случае ухудшения, быстро отбыл в город.

Николай Александрович вернулся через неделю. Приехал на телеге, лёжа, но довольный и улыбающийся.

— Здравствуйте, Николай Дмитриевич, — Прокричал, привлекая моё внимание. И, добившись оного, помахал мне рукой, когда до самолёта оставалось буквально десяток метров.

Несколько крайних дней я отдыхал. Любопытство местных жителей сошло на нет — нового они ничего не видели, поэтому ездить в этакую даль быстро прекратили.

Я же, услышав знакомый голос, обрадовался и выскочил из кабины наружу. Даже стремянку проигнорировал, просто спрыгнул на землю, благо высота позволяла проделать это вполне безопасно. Стою, улыбаюсь в ответ — неужели настал конец моему стоянию под Красноярском?

— Вы, Николай Дмитриевич, совсем местным жителем заделались, — бормочет Второв и с моей помощью осторожно покидает простейшее транспортное средство.

Возница какое-то время рассматривает с открытым ртом самолёт и меня, потом спохватывается, хлопает нижней челюстью, возвращая её на место, разворачивает лошадку и удаляется прочь. Похоже, поторопился я с заключением, не все местные жители здесь побывали.

— Никак бороду решили отпускать? — ещё раз осматривает меня, уделяя особое внимание густой растительности на моём лице.

— А где мне её брить? — удивляюсь. — Так что пускай пока растёт. Дома сбрею.

— Ну и зря, — заключает компаньон. — А ведь борода вам идёт.

— Посмотрим. Раз вы здесь, значит, пошли на поправку? — перевожу разговор на более интересующую меня тему. Надоело уже здесь сидеть.

— Нет, до выздоровления мне ещё далеко, Но и лежать в больничке, когда у нас с вами такой, — выделяет последнее слово. — Груз, нельзя.

— Тогда готовимся к вылету? — обрадованно выдыхаю. Неужели пришёл конец моим мучениям? Вот вернёмся, великий князь за такую подставу точно должен будет…

Глава 12

Настроение перед вылетом из Красноярска было великолепным. Как ни крути, но завершение очередного этапа нашей совместной авантюры можно было признать вполне удачным, ведь по его результатам мы все вышли в плюс. И это я не только золото имею в виду, но и успешный уход с той злополучной реки с грузом и в сложных условиях.

Что это значит? Только то, что самолёт по своим лётным характеристикам получился великолепным. Про мастерство пилота, без которого этот самолёт вообще не полетел бы, я промолчу, тут всё и так понятно.

Ну и плюс удача, без неё никак. Вряд ли бы нам удалось оттуда уйти, если бы к нападавшим присоединилась остальная, более опытная часть охраны. Эти бы не стали промахиваться, всё-таки они, в отличие от бывших каторжан, настоящие охотники. Профессионалы точно перещёлкали бы нас с Николаем Александровичем как курят на той отмели.

Так что без удачи никак.

Загадывать не стану, примета плохая, но если и домой получится вернуться без происшествий, то…

Нет, не так. Уже не так. Уверен, что всё у нас получится, всё у нас будет хо-ро-шо! Есть у меня такое предчувствие, сидит оно где-то внутри и еле слышно подбадривает, шепчет — теперь всё обойдётся. Если на рожон не полезу.

Именно поэтому, из-за этой появившейся у меня уверенности, из-за великолепного с утра настроения, я и решил немного похулиганить, пошутил вслух перед взлётом, вспомнил некую поговорочку-анекдот, когда-то вовсю ходивший в авиационной среде:

— Винты на упоре, жена на запоре, — вывожу обороты движка на максимальный режим и привычно прислушиваюсь к его работе. Здесь важно всё. И плавность набора оборотов, и время выхода на режим, и отсутствие посторонних звуков в его работе, и даже тяга. Быстрый взгляд на приборную доску за счёт всё той же натренированности и богатого опыта позволяет не шарить по ней глазами влево-вправо, а охватывает её целиком, считывает вообще всю информацию с указателей. Оглядываюсь на Второва, с удовольствием отмечаю на его лице выражение неприкрытого удивления, вызванное услышанными только что словами, подмигиваю и продолжаю. — Хрен на боку, разрешите взлёт старику!

Разумеется, слова при этом подбираю как можно более приличные, иначе вряд ли бы компаньон меня понял. То есть, понял бы однозначно, но вот отношение ко мне у него точно переменилось бы в худшую сторону. А так вроде бы и похулиганил, но за границы приличий не вышел, а душу отвёл.

Отпустил тормоза и застоявшийся самолёт просто прыгнул вперёд, покатился, быстро набирая скорость, покачивая на неровностях крыльями.

За переборкой в грузовой кабине звякнуло стекло, звонко задребезжало, заставило какую-то часть сознания насторожиться — а ну как разобьётся? Оглянулся и Николай Александрович. Прислушался, глянул виновато, дыхнул в мою сторону шампанским. Ну, да, это же его груз.

Я только сочувственно кивнул, есть здесь и моя вина. Задержался я с вылетом. Пока самолёт осмотрел, пока колодки из-под колёс вытащил и в кабину убрал, пока то, сё, время и прошло. Уже запускаться пошёл, даже почти что в кабину залез, как к самолёту родственники и друзья Второва подъехали.

Приехали на десятке возков, не меньше и устроили самые настоящие проводы с музыкой, весёлыми плясками и распитием шампанского. Медведь на поводке не танцевал, не было его, а вот шумные цыгане присутствовали. Ох и натерпелся я страху. Они же прямо возле самолёта танцы с бубнами устроили! Да медведь ещё этот лапами машет. Насилу удалось уговорить всю эту ораву отойти в сторону. Николай Александрович и помог, сообразил, чем нам эти пляски могут грозить, увёл за собой родичей. За ними и остальные гуляки потянулись. Только тогда вздохнул спокойно. Но остался стоять на страже между собравшейся толпой и самолётом. А как иначе, если эти ребята по простоте душевной стол на крыле накрывать принялись? Стоило только представить, как они на плоскости начнут резать ножами мясо и прочее, так мне худо и стало.

Погано, что авторитета у меня на них явно не хватает. Это же купцы, золотодобытчики, а тут я, офицеришка в невеликих по сибирским меркам чинах. Так что выслушали, да и отмахнулись пренебрежительно. Самолётом управляю? И что? Для них кто-то вроде извозчика при Второве, которому молчать положено и за лошадью следить. За самолётом, то есть.

Опять же вся эта разудалая компания приехала сюда под хорошим таким градусом, так что никакие увещевания от постороннего смысла уже не имели. И полицейских для наведения порядка, как я говорил, близко не было. В общем, Николай Александрович, за что ему честь и хвала, сразу сориентировался, принял удар на себя. Увлёк за собой собравшихся в сторону от самолёта, выпил с ними чарку одну, другую, да и распрощался с родичами под залихватские цыганские песни и звонкие гитарные переборы.

Разумеется, так просто его никто отпускать не собирался. В дорогу надарили нам всякого разного из местных деликатесов, согласно обычаям. Теперь вот благоухает грузовая кабина вкусностями, позвякивает полными бутылками, заставляет то и дело оглядываться.

Эх, что-то аппетит разгулялся. Колыхнувшуюся было мыслишку отстегнуть от привязных ремней компаньона и отправить к корзинам соорудить нам короткий перекус, отмёл на корню. Нельзя. Привязные ремни не просто так придуманы.

И снова один интересный случай вспомнился. Не со мной, с одним из моих друзей он произошёл. Полетел товарищ на учебной Элке, на L-29, пилотаж крутить. Набрал три четыреста, выполнил пикирование, горку, двойную бочку фиксированную. Летит фонарём вниз, уголок в шестьдесят градусов выдерживает. Ошибку заметил, ручку от себя дёрнул. Немного, чуть-чуть, чтобы горизонт выдержать, но этого хватило — сила тяжести возросла, замок ремней и расстегнулся…

Самолёты старые, замученные, запчастей нет, железяка тупо не выдержала, износилась. Время пришло ломаться. Товарищ так головой вниз на фонарь кабины и рухнул. Лётные очки на лбу разбились, стекло в стороны брызнуло, лицо осколками и засыпало. Глаз приоткрыл — кольнуло. Чтобы зрение не потерять, нельзя глаза открывать! А самолёт-то летит! Да ещё парашют из чашки сиденья выпал, сверху придавил. Лежит на загривке, буквой зю согнулся, ручка над головой болтается и не дотянуться до неё никак. И за кресло на схватишься, не подтянешься, не дай Бог рычаг катапульты сорвёшь.

Извернулся кое-как, дотянулся до ручки, потянул легонько на себя. Тр-р-р! Затрепетал самолёт. Понятно, штопор.

Потихонечку вывел машину, крен убрал, в кресло вернулся и посадку сходу запросил. Так и смотрел вперёд одним глазком через прищуренные веки. Не сел, плюхнулся. Докатился до стоянки, выключил двигатель. Техник колпак сдвинул, протянул:

— Понятно…

И принялся языком осколки стекла с век убирать. Слизывает и сплёвывает, слизывает и сплёвывает…

Так что к ремням я отношусь с великим почтением.

Ну и возвращаясь к шуткам-анекдотам, вспомнилось, как заходил когда-то давным-давно на посадку в Липецке и услышал на четвёртом развороте просочившийся в аэродромный радиоканал разговор между руководителем полётов и его помощником. То ли тангенту они там случайно зажали, то ли ещё что, но факт имел место. Свысока они тогда отзывались о нашем самолёте, с большим пренебрежением говорили. Сильно задело меня подобное отношение, не по авиационному как-то всё прозвучало, без уважения.

Рассердился сильно, удивительно к месту пришлось воспоминание о точно такой же истории, и я выдал в эфир:

— На посадочном, лапки выпустил, ощетинился полностью, уберите мелюзгу с полосы, корабль сажать буду.

Само собой, слова тогда тоже прозвучали несколько иные, даже не несколько, а больше того совсем другие, но главный смысл был именно такой.

Руководитель полётов в первый момент ничего не понял и переспросил. Пришлось повторить. Посадку мне разрешили. А вот когда я к диспетчеру зашёл, услышал топот ног на лестнице, это группа руководства вниз по мою душу скатывалась.

Влетели в диспетчерскую и резко успокоились. Оценили обстановку и мой решительно-злой вид, приняли грамотное решение не связываться, после короткой но многозначительной паузы заговорили о другом. Время тогда было весёлое, девяностые были в самом разгаре, в частях и гарнизонах что только не происходило, и тем для расспросов хватало. В общем, никакого продолжения эта история не получила. Моё нарушение установленных правил радиообмена нивелировалось таким же нарушением местной группы руководства…

Перелёт до Омска ничем особенным не выделился. Ну не считать же таковым сильный попутный ветер на всём маршруте? Для этих мест такой воздушный поток, или если по-умному — струйное течение, дело обычное. Чтобы в него попасть пришлось повыше забраться, но дело того стоило — путевая скорость, то есть скорость самолёта относительно земной поверхности, скачком прыгнула вперёд, увеличилась чуть ли не вдвое. Инструментальным путём, по прибору, рассчитать её не смогу, нет пока такой технической возможности, так что определил на глазок по времени прохождения заранее намеченных наземных ориентиров. По пройдённому расстоянию за единицу времени, если совсем уж просто. Помните? Расстояние, делённое на время? Вот оно самое и есть.

А-а, вот ещё что. После Памира забираться на подобную высоту лично мне было не настолько сложно. Да, перерыв в высотных полётах, да простят меня знатоки за подобную вольность в определении высотности, какой-никакой был, поэтому сначала возникло чувство короткого дискомфорта, быстро прошедшее, а потом организм приспособился к недостатку кислорода и заработал нормально.

Вот Второву было сложнее, не было у него подобной тренированности. При этом делал вид, что ничего сложного в этом нет, но я успел заметить и побледневшее от недостатка кислорода лицо партнёра, и скривившиеся от боли губы. Зря он на сиденье полез, ему бы в грузовой кабине отлёживаться.

Но переубеждать компаньона перед вылетом не стал, взрослый человек всё же, ещё и выпивший. Ему сейчас море по колено. Сделал вид, что всё хорошо, что ничего не понял, ещё и похвалил Николая Александровича за старание и восхитился столь быстрым выздоровлением:

— А вы большой молодец!

— Так сибиряк же, — отозвался довольным голосом Второв, незаметно для меня, как он думал, отдуваясь. Спиртным духом сразу потянуло же. — На нас всё быстро заживает.

После чего аккуратно примостил свою исхудавшую за время командировки пятую точку на сиденье. Замер, явно оценивая удобство своего положения, вздохнул, выдохнул шумно, поёрзал на ранце парашюта, устраиваясь поудобнее, прижался к спинке кресла и повернул голову на бок, подоткнул под щёку привезённую с собой тонкую подушку-думку и глянул на меня искоса:

— За меня можете не беспокоиться, Николай Дмитриевич, делайте своё дело.

— Но вы, если что, не стесняйтесь обращаться, — покивал ему в ответ.

Но всё равно при наборе высоты пришлось сделать несколько промежуточных площадок, чтобы компаньон попривык к перепаду давления и разреженному воздуху и перенёс полёт на такой высоте чуть легче.

К чему такие трудности и для чего было нужно карабкаться на такую высоту? Время, будь оно неладно. Уходит, словно вода сквозь пальцы. А с таким попутным ветром я хоть немного компенсирую вынужденную задержку в Красноярске.

Полёт проходит спокойно, уже половину пути прошли. Сижу на своём месте, штурвал одной рукой придерживаю, на всякий случай, вторая на коленке лежит, карту пальцами перебирает. Воздух в кабине прогрелся, уже можно без перчаток работать, даже воротник куртки расстегнул. Головой во все стороны кручу, за борт поглядываю. Николай Александрович задремал сидя, голова вперёд наклонилась, щека вместе с подушкой вниз опустились. Сидит, похрапывает. Даже завидно стало.

Эх, знакомые ведь места пролетаем. Очередное воспоминание былых днях всколыхнуло душу.

Когда-то давным-давно, зимой, возвращались мы из командировки. И вот как раз здесь, посмотрел налево, на дозаправку садились. А вылетали тогда с Сахалина. Вот при выруливании на полосу и зацепили нижней обшивкой плоскости стоящий на снежном бруствере один из аэродромных посадочных прожекторов. По закону подлости именно в месте соприкосновения оказался топливный сливной клапан, который смяло, и керосин принялся вытекать наружу тоненькой струйкой…

Сели на промежуточном, мороз стоит — уши в трубочку сворачиваются. Снега вокруг по пояс, ветер по полосе дует, с ног сбивает. Думали, сразу дозаправимся и уйдём, благо уже на рулении увидели дожидающийся нас на ЦЗ топливозаправщик двадцать второй. Санитарка-буханка пришла, командира забрала и к диспетчеру за «Добром» увезла.

Но беда одна не приходит и если пошла чёрная полоса, то это надолго. Пурга, ночь, вспомогательная силовая установка запущена, экипаж в самолёте сидит, греется, никто и не заметил вытекающее из неисправного клана топливо. Да и как его заметить, если от фюзеляжа до него метров пятнадцать было?

Командир от диспетчера приехал, из санитарки выпрыгнул и угодил в успевшую натечь лужу. Да ещё каблуком угодил точно на битумный шов между бетонных плит. А он на морозе словно масло становится. В общем, поскользнулся командир, ногу сломал, и просидели мы в этой дыре целую неделю, пока нам с базы другого командира на замену не привезли.

Делать-то было нечего, а сидеть на одном месте безвылазно и тупо ждать очень тяжко. Сколько мы тогда спирта выпили, ого-го. Молодые были, здоровые…

Разбередили воспоминания душу. Оценил самочувствие пассажира как вполне позволяющее ему продолжать полёт, после чего осмотрел и дозаправил самолёт.

Хорошо, что приземлиться удалось на прежнем месте, ведь там нас уже знали и неиспользованный ранее запас топлива никуда не делся. Но и воспользоваться им для дозаправки сразу не вышло, встречать-то нас никто не встречал, Второву в Красноярске было явно не до того, не передавал он по телеграфу на промежуточные точки ничего о нашем прилёте. А банки с бензином находились под охраной сторожа ближайшего к месту стоянки предприятия. И хоть тот нас и узнал, но отдавать без указания собственного начальства горючее всё-таки не стал, не взял на себя ответственность за подобное решение:

— Я человек маленький, мне сказали охранять, я и охраняю. Скажут, выдать, я и выдам вам эти банки. Не серчай, барин, — меланхолично объяснил он Второву. И закрыл перед нами дверь со словами:

— Будет разрешение хозяина, тогда и придёте.

Какой бдительный и добросовестный товарищ попался. Словно не в России живём.

Пришлось добираться до города, дозваниваться до начальства, а потом ещё и ожидать его приезда. По телефону решать этот вопрос никто не захотел. Понимаю, всем хочется лично поучаствовать в таком событии, но время-то уходит. Вся экономия времени коту под хвост и улетела.

Так что после недолгой, скажем так, административной проволочки всё-таки сумели благополучно дозаправиться. Хорошо хоть за время недолгого ожидания успели перекусить Второвскими запасами. После чего и двинулись дальше.

Снова поэтапно вскарабкались на ту же высоту, причём я на каждой горизонтальной площадке замирал в нетерпеливом ожидании — саданёт нам в хвост попутным ветерком на этот раз или уже нет? Ветерок не подвёл и саданул со всей своей дури, я обрадовался — это же какая экономия времени получается. Глядишь, и компенсируем вынужденную задержку по времени…

Через четыре часа произвёл посадку в Омске, уставший и довольный от ощущения твёрдой земли под ногами. Условия оказались не настолько идеальные для полёта. Часа за полтора перед посадкой началась изрядная болтанка. Что любопытно, небо вокруг было чистое, никакой облачности в пределах видимости не наблюдалось, а трясло так, что у меня зубы ляскали. Вот когда я порадовался, что привязные ремни в наличии имеются. То вверх подбрасывало, вдавливая в твёрдую подушку парашютного ранца, то швыряло вниз, буквально приподнимая над сиденьем. Да так сильно, что сердце замирало, и я неосознанно то и дело проверял — на месте ли подвесная? И всё косился глазами на плоскости, целы ли? Очень уж сильно законцовки вверх-вниз играли. Ещё постоянно прислушивался — не хрустнет ли конструкция?

Зато ориентироваться было просто — прямая словно стрела железная дорога выводила точно на город. И с местом посадки ничего сложного, день ещё не закончился и прежнее место приземления определить получилось издалека.

Был бы один, так дозаправил бы самолёт и дальше полетел. А с пассажиром так не получится, ему отдых нужен, походить и размяться необходимо, Опять же без перекуса с отправкой естественных надобностей никак не обойтись. В общем, за причинами для вынужденной задержки дело не стало, и я решил перенести наш вылет на утро.

Отправил компаньона на телеграф, чтобы дальше подобных накладок не было, а сам принялся возиться с самолётом — проверил и подготовил его к следующему вылету. Как раз к окончанию работ и Второв назад вернулся. Да не пешком, а уже на возке и в сопровождении полицейских. Здесь было проще, местное начальство к нам благоволило, поэтому и охрану нам выделили, и даже номером в гостинице «Россия» за казённый счёт обеспечили.

Тянуть с отдыхом не стал, смысла ночевать в самолёте при наличии подобных условий не было. И за груз не особо переживал. Никто же не знает, какое богатство у нас на борту имеется? И не узнает, если сами не проболтаемся. А мы такую тайну сохраним свято. Поэтому закрыл самолёт на амбарный замок, ничего другого не удалось по быстрому придумать, сдал всё под охрану полицейским и на том же возке вместе с компаньоном уехал в город.

Заселились и пообедали. Заодно и поужинали, по времени как раз так и выходило. После чего прогулялись по городу, размяли ноги, полюбовались только что открытым разводным мостом через реку Омь, покормили местных лютых комаров…

Над Уральскими горами снова довольно-таки сильно поболтало. Турбуленция была мощная, самолётик у нас лёгкий, так что мотало нас, как… Как… Как бельё в барабане стиральной машины. Здесь подобного сравнения никто не поймёт, но оно куда как благозвучнее выглядит, чем его реальный аналог из моего мира.

Дальше всё было просто и скучно. Взлёт, перелёт и посадка, взлёт, перелёт и посадка. В Москву прилетели под вечер. Техника не подвела, конструкция планера выдержала такой перелёт с честью, мотор не подкачал, на плохое качество топлива никак не среагировал, чего я очень опасался. Получается, с фильтрами нам удалось подобную проблему успешно решить. Ну и главное, золото мы довезли в целостности и сохранности.

И возник вопрос — а что с ним дальше делать? По крайней мере, мне? Куда мне рассыпное золото? В общем, ничего я не стал забирать, передал всё Второву, доверился ещё раз. Ему с ним разобраться куда проще, чем мне. Договорились так — часть моей доли вложить в дело, часть обратить в наличность. Помещать деньги в банк отказался наотрез, мне одного раза хватило.

Самолёт закатили в ангар, ему предстоит полная разборка и проверка всех узлов, я уже расслабился в преддверии долгожданного отдыха, планов себе накрутил, и тут облом — меня вызвал к себе во дворец Александр Михайлович. На доклад, так понимаю.

Сразу не поехал, сначала отправился к себе. Нужно принять ванну, выпить чашечку кофе… В общем, насчёт ванны и кофе я не шутил, нужно привести себя в нормальный вид, переодеться в чистое и перекусить. Будет кормить меня князь или не будет, проверять на своём желудке сей факт не желаю. Лучше прибыть к нему подготовленным.

Пошёл через сборочный цех и обратил внимание на наши новые автомобили — заметил грязь в колёсных арках. Обернулся к сопровождавшему меня Виктору Аполлинарьевичу, спросил:

— А что, они уже готовы?

— Конечно, — ответил мне с жаром инженер. — Мы даже немного проверили их на ходу.

— И как? — поинтересовался, сворачивая в сторону ближайшего из них.

— На удивление оба отлично себя показали, — воодушевился инженер и принялся мне рассказывать, где и, главное, как они на них ездили. Потом насторожился, явно отметив изменение в моём курсе, и бросился перекрывать мне грудью подступы к новым машинам. — Ваше благородие, Николай Дмитриевич, это же опытные образцы! Мы же испытания только начали!

— Вот и продолжим эти испытания в реальных условиях, — отодвинул в сторону растерявшегося после моих слов инженера. Приоткрыл левую дверь, обернулся. — Прикажите открыть ворота, Виктор Аполлинарьевич…

Глава 13

Да-а, таким автомобилем было не просто удобно и легко управлять. Даже находиться в нём уже было приятно. И на новое кожаное сиденье, на котором до меня даже муха не вошкалась, я не просто плюхнулся, а опустился с чувством глубокого внутреннего удовлетворения. Отличная работа!

А уж когда это самое сиденье подо мной тихо пшикнуло, выпуская из своего мягкого подпружиненного нутра излишки воздуха, зашуршало и мягко промялось, стало вообще замечательно, а на душе, несмотря на прохладный вечер, потеплело. Осмотрелся, на пассажирское сиденье положил свои вещи, прижал ими к спинке кожаную папку с бумагами. В ней полётные карты с выделенным маршрутом и короткие записки о самом полёте, о поведении самолёта на земле и в воздухе, и мысли о возможных его доработках. Зачем взял? Так нужно же будет хоть что-то предъявить великому князю в качестве отчёта. Мы же не просто так через половину империи слетали, мы ещё и новый аппарат испытывали.

Вдохнул запах новой машины, улыбнулся довольно, осмотрел матовую поверхность торпеды, не удержался и провёл рукой по выделанной коже — а мне нравится. Когда в командировку улетал, тут подобной красоты ещё не было. Знал, само собой, что так будет, но знать и видеть две большие разницы. В общем, солидно, по другому и не скажешь. Вытер о штанину пальцы — торпеда была в пыли, вздохнул, нет в мире совершенства.

Но всё равно хорошо. Наконец-то я смогу ездить на более привычном мне по прошлому аппарате, у меня, наконец-то, получилось собрать что-то похожее на автомобиль моего прошлого. Эта машина по классу комфорта куда как выше той первой, питерской. Сложнее в производстве, но лучше по начинке, и имеет более высокую проходимость, что немаловажно в существующих реалиях. Про дороги даже упоминать не стану, об их качестве и состоянии ни разу не соврали, когда второй «бедой» назвали.

А ведь это всего лишь первая машина в серии, можно сказать, эксклюзивный экземпляр. Если не вспоминать о второй такой же, стоящей в эту минуту под крышей нашего предприятия и скромно дожидающейся своего триумфального появления на столичных улицах. Дальше ещё лучше будет, но не сейчас, не сразу. Больше ничего производить не будем. Пока. Сначала проведём полноценные испытания, исправим возможные огрехи, и только после этого будем налаживать серийный выпуск.

Пусть я и уверен в их положительном окончании, но запускать в серию сырой аппарат и потом получать претензии от пользователей нет никакого желания. Так что из этих двух машинок, прежде чем… В общем, выжмем из них все соки и посмотрим, что там в сухом остатке останется.

Поэтому и не стал откладывать это дело «на потом», ни к чему затягивать процесс, испытывать, так испытывать сразу. Сказано — сделано, приказал открывать ворота цеха. Выеду сам. О том, что тем самым обеспечу себе мобильность и комфорт в передвижениях упоминать не стал, хотя мысль такая промелькнула сразу, как только грязь в колёсных арках заметил. И, если между нами, то личные мобильность и комфорт для меня сейчас более насущны, чем всё вышеперечисленное. Нет, не подумайте, что всё это говорил только для «красного словца», отнюдь. Просто… Просто есть личное, а есть остальное. Да, во многом это личное здорово зависит от этого остального, но делать из них одно целое никак нельзя. Разделять нужно эти два понятия, иначе никакой жизни для себя не будет. Я же, всё-таки, не общественник, я обычный человек и ничто человеческое мне не чуждо. Да, в чём могу, в том и помогаю своей… Да, именно что своей! Стране по мере сил. Но и о себе стараюсь не забывать. Всё, что сделано для Империи, сделано и для себя. Разве не так? Чем крепче и лучше станет наше государство, тем спокойнее и сытнее будет жить его население. Как-то так.

Да, отвлёкся немного, задумался. Что касаемо производства авто. Есть и ещё одно, главное. Пусть оба автомобиля у нас так сказать пробные, но с момента изготовления самой первой детали мы уже начали отрабатывать технологическую цепочку. Старались делать всё, чтобы производственный цикл формировался сразу. Не скрою, было много ошибок, приходилось подгонять по месту и переделывать не по одному разу почти все кузовные детали, они не устраивали нас ни по составу металла, но по форме готового изделия. Но своего добились и теперь у нас есть матрицы и пуансоны. Дальше будет проще, знай себе штампуй листовое железо, получай на выходе готовую кузовщину. Не конвейерное производство, но уже близко к этому. На перспективу работаем.

По этой же причине и отделка салона у машин была самая простая. Но простая лишь для меня, для местных же и это было верхом шика. Всё-таки кожаные сиденья и верхняя обивка приборной панели той же кожей, это вам не просто так. Если не учитывать, что кроме кожи пока существует только ещё один вариант — простые лакированные или крашеные деревянные элементы декора и сидений.

Но у нас-то не просто подпружиненная кожа обивки, не диван от борта до борта, у нас новая концепция! Отформованная чашка, боковая поддержка спинки. Причём передние сиденья можно перемещать на салазках вперёд-назад и регулировать наклон спинки. Да, воспользовался знаниями, но кто мне может такое запретить? Никто. Зато всем хорошо. И будущим покупателям такое новшество точно по вкусу придётся, и нам деньги не помешают.

Чтобы довести до ума только эти подушки пришлось столько всего «придумывать», что у нашего инженера волосы на голове дыбом стояли. Сначала. Потом только радовался. И вообще после всех моих «придумок» Виктор Аполлинарьевич как-то слишком подозрительно стал в мою сторону поглядывать. Пока молчит, правда, вопросы, наверное, копит…

Что ещё? Потом будем обтягивать кожей внутренние панели, добавим полированной латуни для имитации «богачества» в премиум-классе, сделаем нормальную подсветку приборной доски, но всё это будет потом. И стоить само собой, тоже будет дороже, значительно дороже. Но, несмотря на это, я уже знаю — отбоя от заказчиков у нас не будет. И это хорошо.

А для всех остальных останется именно вот такая комплектация, комплектация класса «Комфорт», именно так я её назову, потому что она более благозвучно звучит для моих ушей. И местное население сразу пусть начинает привыкать к подобному. Мы ведь не собираемся останавливаться только на этом классе, у нас впереди большие планы. Нужно же учитывать интересы не только среднего класса, но и высшего. Так что будет у нас и мягкая кожаная обивка крыши, и люк, и подсветка, и… Потом придумаю, что там ещё может быть. Подгоню под нынешние реалии, под существующие материалы и технологии. Жаль, что того же кондиционера здесь пока нет. Могу, так сказать, придумать, Но тогда придётся придумывать и всё сопутствующее, а это очень, очень много и трудно. Так что вздохну с сожалением и удовлетворюсь уже сделанным. Пока удовлетворюсь.

И в утешение себе скажу — зато есть куда двигаться и в каких направлениях развиваться. Авиа- и автомобилестроение за собой столько всего потянут, что мне уже сейчас страшно становится. Справлюсь ли с вызовом? Потому что точно определяю уровень своих тамошних знаний и жалею, что того образования мне явно не хватает, профессиональные знания у меня слишком специфичные. Всё, что здесь имею, и что создал или собираюсь создать, получается благодаря накопленному опыту и самообразованию. Что тоже очень неплохо, кстати. По крайней мере, жить и существовать нормально оно мне позволяет. Да, есть некие сложности в текущем моменте, но у кого их нет? Всё пройдёт. И немилость государя тоже. Ну а не пройдёт, так всегда можно найти какой-нибудь обходной вариант. Например, как сейчас с Второвым. Перспектив здесь столько, что даже загадывать боязно…

Створки ворот поползли в стороны, пришла пора запускать мотор, что я и сделал. У нас в цехе тепло, воздушной заслонкой почти не воспользовался. Вытащил на половину хода и сразу же после запуска убрал. И прогревать тоже не понадобилось, он и так тёплый. Главное, чтобы масло разошлось по каналам.

Прислушался к его ровному рокоту, улыбнулся довольно и щёлкнул переключателем света, так как снаружи быстро темнело, после чего выжал сцепление и включил первую передачу. Постарался не оплошать, не ударить в грязь лицом перед столпившимися вокруг машины подчинёнными. Вон они все как на меня смотрят. Как на ого-го кого. В общем, нужно оправдать ожидания рабочих, создавших эту машину и не разочаровать их неудачным стартом. Поэтому постарался плавно тронуться с места, мягко отпустив сцепление и легонечко придавив педаль газа. Машина вздрогнула, качнулась вперёд, окончательно просыпаясь, и поехала, зашуршала шинами по бетонному полу, довольно урча глушителем.

Улыбнулся, помахал не сводящим с меня или с машины взглядов рабочим, вздохнул досадливо — что же так приспичило нашему Александру Михайловичу, что на ночь глядя меня решил выслушать? Неужели не мог до утра подождать?

Понимаю, что ему о перелёте из первых рук узнать хочется, событие всё-таки далеко не ординарное, и в другом случае я бы и сам поспешил к нему на подробный доклад, но какого лешего сейчас меня дёргать? Знает ведь прекрасно, для чего меня просил Второву помочь, а всё равно вызывает.

Эх, как не хочется груз без присмотра оставлять…

Вот и приходится в данную минуту срочно принимать непростое решение, что в первую очередь делать, чем заниматься — золотишком или на доклад ехать? И то, и другое важно, но…

Чертыхнулся про себя — ну и чего я тут вид делаю, что раздумываю и голову над нужным решением ломаю, когда всё давно понятно? Какие бы дыры не зияли в моих карманах, как бы мне не хотелось поскорее их залатать и заполнить драгоценным металлом, а вбитое в мозг разделение на дела собственные и государственные уже давно всё определило и приняло правильное решение. Встреча с его высочеством и доклад о благополучном завершении перелёта и проведённых за время этого перелёта испытаниях важнее всего.

Доложусь и вернусь, а Второв никуда не денется, обязательно меня дождётся. Куда ему теперь торопиться—то? Приеду — вдвоём и перевезём золото к нему домой. Подгоню машину прямо к люку грузовой кабины, и потихонечку без спешки и надрыва перетащим наш груз в багажник. Как раз к этому времени и рабочие разойдутся, нежелательных свидетелей не будет. И охрану можно будет на время погрузки подальше убрать.

Так что подождёт меня здесь господин Второв, никуда не денется. Подумаешь, домой приедет на несколько часов позже. Даже если до утра задержится, тоже ничего страшного в этом не вижу.

Притормозил, приоткрыл окошко и поманил к себе Николая Александровича:

— Обязательно дождитесь меня, — тихо проговорил. — Постараюсь вернуться поскорее. И никого в кабину не пускайте.

— Да как же я никого из них не пущу? — выпрямился Второв. — Им же послеполётное обслуживание проводить нужно.

— А вот так, — нахмурился в ответ на его возмущение. — Кто тут директор? Вы или они? А обслуживание, можете так и сказать Виктору Аполлинарьевичу, завтра с утра проведут.

— Хорошо, сделаю, — согласился Николай Александрович. — Что-то я несколько растерялся, знаете ли. И вы, конечно же, правы, не нужно посторонним знать о нашем…

— Николай Александрович! — оборвал словоохотливого компаньона. — Тише…

— Я понял, — спохватился Второв и захлопнул рот. Оглянулся по сторонам, смутиться не смутился, но стушевался. — Но вы уж постарайтесь вернуться побыстрее.

— Это уж как получится, — проговорил, поднимая стекло двери до половины. — Да не волнуйтесь вы так. Для вашего спокойствия прикажу инженеру никакие работы на самолёте сегодня не проводить. Довольны?

— Да, так лучше будет, Николай Дмитриевич, — улыбнулся явно довольный моим решением Второв и отступил назад. — И всё-таки постарайтесь вернуться побыстрее.

Подождал, пока Николай Александрович к самолёту вернётся и по лесенке в кабину заберётся, после чего нашёл взглядом нашего инженера и кивнул ему. Виктор Аполлинарьевич вскинулся, быстрым размашистым шагом подошёл к машине, наклонился:

— Слушаю?

— Все работы на самолёте будем выполнять завтра. Николая Александровича не беспокойте. Всё понятно?

— А-а? — растерялся инженер.

— Завтра! — отрезал.

Хватит тянуть время, пора топтать педаль газа.

До чёрного зева распахнутых в темень ворот рукой подать, вот только выкатываться наружу нужно очень осторожно — слишком мало места в ангаре. И пусть только что закаченный в цех самолёт находится от машины вроде бы как и на безопасном расстоянии, но всё равно наклонил голову и скосил глаза в его сторону, опасаясь зацепить законцовку крыла.

Тихонечко перекатился через порог, съехал на твёрдый грунт по пологому пандусу, притормозил с лёгким скрипом колодок, и остановился. Поморщился — как не мудрили с материалом, а от этого скрипа никак избавиться не получилось. Торопившийся не отстать от машины инженер тут же распахнул дверку с моей стороны и, согнувшись в пояснице, попытался просунуть голову в салон:

— И как вам машина?

— Пока хорошо, — отстранился, чтобы не столкнуться с ним лбами. — Большего, увы, пока ничего не скажу. Поезжу несколько дней, тогда и понятно будет.

— Простите, — Виктор Аполлинарьевич сообразил, в чём его ошибка, смутился, отпрянул, поторопился выпрямиться и исправиться. — Да, конечно. Но, если что, сразу же ставьте меня в известность.

— Обязательно, — улыбнулся в ответ.

Отвернулся, протянул руку и ухватился за ручку двери, намекая тем самым инженеру, что пора бы и честь знать и перестать меня задерживать. А все эти ненужные сейчас вопросы можно и потом задать. Завтра, например. Никуда же я не денусь. Да и вопросы эти больше риторические. Просто инженеру очень не хочется машину в другие руки отдавать. Она же для него сейчас словно любимый выстраданный ребёнок.

До гостиницы рукой подать, так что доехал в мгновение ока. Пусть я в ней и не жил в последнее время, но номер за мной так и оставался. Как раз на такой вот случай. Вещи сразу в стирку определил, папку с документами на столик в прихожей положил, чтобы не забыть перед выходом.

Особо не спешил, но и медлить не следовало. Привёл себя в порядок — принял ванну, сбрил многодневную щетину. Сам сбривать выросшую бородку не стал, вызвал цирюльника. Он и привёл мою голову в порядок. Переоделся в чистое, привычными движениями натянул сбрую и переложил в подмышечную кобуру пистолет. Это моё запасное оружие, дополнительный шанс, без него словно голый. Накинул китель и шинель, затянул ремни портупеи, вынул из кобуры штатный револьвер, провернул барабан. Убедился в наличии патронов и убрал оружие на место. Надвинул на лоб меховую шапку, на летнюю форму одежды московский гарнизон ещё не переходил, и уже через сорок минут снова садился в машину. Дольше заставлять себя ждать не следовало.

Добираться от Ходынки до Дворца всего ничего, да вот только разогнаться никак не получилось, постоянно под колёса лезла праздношатающаяся и любопытствующая публика, сновали по каким-то одному Богу понятным траекториям возки и коляски. Первые на полозьях по каменной мостовой, вторые уже на колёсах. Но и те, и другие откровенно пренебрегали правилами дорожного движения, поэтому приходилось ползти по дороге со скоростью никуда не торопящейся улитки. А если добавить, что всё это происходило в вязких столичных сумерках, тусклый свет фонарей лишь слегка разгонял мрак и расползающийся по земле сизый печной дым, то можно представить, каким «наслаждением» оказалась для меня эта первая поездка.

Зато за воротами дворца удалось отвести душу и немного разогнаться. Всего лишь немного, подъездная аллея оказалась слишком короткой и быстро закончилась, но удовольствие от поездки сразу вернулось. Рулить пришлось, судя по стоящей возле дверей прислуге, прямиком к главному входу. Там и остановился. Не напротив ступеней, а проехал чуть дальше — не стал перегораживать машиной вход. Заглушил мотор и вышел наружу, не забыв о лежащей на соседнем сиденье папке. Проследил за недовольным взглядом стоящего у входных дверей привратника, поморщился — слишком резко я притормозил, отчего на ровной и красивой подъездной дорожке появились две глубокие чёрные борозды от колёс автомобиля.

Неприятно, конечно, но и ничего страшного. Разровняют. Но тормозить резко больше не буду, всё-таки не асфальт.

Привратник тут же уловил мою эмоцию, спохватился, выражение лица сменилось с недовольного на любезно-заискивающее, и поклонился, открывая передо мной тяжёлые двери.

«М-да, как-то не соответствует выучка привратника служению в таком месте и таким лицам», — подумал, поднимаясь по ступенькам широкой парадной лестницы. И тут же забыл об этом, сосредоточившись на предстоящем разговоре. Наверняка ведь придётся рассказывать обо всём произошедшем. Или скорее о том, о чём соизволю рассказать. Именно так…

Лакей принял шинель, шапку, передал их гардеробщику, после чего проводил в знакомую приёмную. Даже не приёмную, подобные функции это помещение не выполняло, служило, скорее, местом ожидания или курения? Да, курения. Присутствовал тут и курительный стол с принадлежностями, и мягкие удобные стулья. В общем, уютный такой предбанник.

— Добрый вечер, Владимир Фёдорович, — поприветствовал стоящего возле окна капитана Джунковского.

Если уж адъютант Трепова здесь, значит, и сам генерал находится в кабинете. Интересно, что здесь, в этом мире, трагедии на Ходынском поле не было, но полковника Власовского по каким-то неведомым мне причинам с должности всё-таки убрали. Правда, не судили, потому как не за что было и никуда не отправили, а оставили здесь же, в Москве, продолжать облагораживать город. Москва, по большому счёту, именно ему и обязана сегодняшним электрическим освещением на улицах, это с него началась здешняя электрификация…

— Вернулись, Николай Дмитриевич? — улыбнулся офицер. — А я смотрю, вы или не вы подъехали?

— А в чём сомнения?

— Не сомнения, скорее, удивление, — продолжил доброжелательно улыбаться Джунковский. — Неужели сумели настолько быстро обернуться? Сколько дней прошло? Семь?

— Девять, Владимир Фёдорович, — поморщился и тоже выглянул в окошко. Интересно же, что могло заинтересовать собеседника там, в этой темени. Само собой ничего и не разглядел, но разговор нужно было поддерживать, поэтому добавил. — Неделю пришлось просидеть в Красноярске без дела.

Подъездна́я аллея ещё освещалась более или менее, а вот дальше всё тонуло в ночном сумраке. И даже стоящие по обочинам дорожек фонари не могли разогнать эту промозглую весеннюю темень.

— Пусть девять. Ещё и просидели, как вы говорите, неделю. Рестораны, провинциальные барышни, очарованные мундиром и блеском погон… М-да, было, было… — вкрадчивым голосом тихо проговорил Джунковский. — Понимаю, сам когда-то был молодым.

— Если бы, — отмахнулся от подобных предположений. И точно таким же доверительным голосом проговорил, наклонившись поближе к капитану. — Пришлось всю неделю возле самолёта просидеть. Я же не в самом городе сел, а далеко за его пределами. А там уже глухая тайга, представляете? Пришлось охранять, иначе спалили бы его местные жители.

— Да уж, провинция, не дотянулся ещё до неё свет прогресса, — быстро сориентировался и поддакнул мне Владимир Фёдорович. — Патриархальная в своих устоях Сибирь тяжело принимает всё новое, передовое.

— Давно совещаются? — перевёл разговор на более интересную мне тему, кивая на закрытую дверь кабинета.

— Давно, — поскучнел Джунковский и бросил быстрый взгляд на кожаную папку в моих руках. — Вас тоже на доклад вызвали?

— Так точно, — не стал скрывать.

— Придётся подождать, там ещё и генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович присутствует, — «обрадовал» меня Владимир Фёдорович.

Постояли, помолчали. Интересующих нас обоих тем для продолжения разговора не было, да и не хотелось мне ни с кем общаться. У меня дело срочное в ангаре, а я тут за праздными разговорами время убиваю. Джунковский, судя по нему, думал иначе, потому что после непродолжительной паузы вернулся к своему первоначальному вопросу:

— Всё равно подобная скорость немыслима, — капитан покачал головой и тут же переключился на другую тему. — И как вам показался Красноярск?

— Красивый город, — откликнулся. — Просторный.

— Николай Дмитриевич, а скажите мне, как специалист, как изобретатель, как офицер, — проговорил Владимир Фёдорович, тщательно подбирая, как мне показалось, слова. — Почему ваши самолёты только на юге используются? Почему не здесь? Вы по причине крайней занятости офицерского собрания не посещаете, но на них часто обсуждаются подобные вопросы. Они многих и меня в том числе сильно интересуют. Насколько я понимаю, такое оружие очень пригодилось бы нашему командованию на Балтике? Или я в чём-то не прав?

— Я даже не знаю, что вам на это ответить, Владимир Фёдорович, — проговорил, предварительно взяв на раздумье коротенькую паузу. — Это, скорее, не мне такой вопрос нужно задавать, а…

Лёгкий скрип распахнувшейся двери кабинета прервал наш разговор, и мы оба развернулись к выходящим из него офицерам, приняв строевую стойку.

— А-а, вы уже здесь, поручик, — остановился напротив нас генерал-губернатор, великий князь Сергей Александрович.— Вернулись? Быстро. Теперь снова станете москвичей пугать своими полётами над городом? Смотрите, ведь я могу и рассердиться.

— Ваше высочество, разве я могу опуститься до подобных глупостей? — опешил немного от несправедливого обвинения.

— Можете или не можете, теперь вам точно не до этого будет, — осмотрел меня с ног до головы великий князь и поморщился. — Чем это от вас пахнет? Дымом?

— Неделю около костра провести пришлось, вот и прокоптился, — вытянулся. — Никакая ванна не помогает отмыть эту копоть.

— Да, сибирский дым это не наш, московский, — кивнул Сергей Александрович, соглашаясь со мной. И тут же посоветовал. — Вы лучше в бани сходите. Хлудовские очень хвалят. Говорят, пар там отменный и банщики сущие дьяволы.

— Обязательно последую вашему совету, — склонил голову в учтивом поклоне. Низко кланяться не стал, мундир подобного не позволяет.

— Ступайте, поручик, не заставляйте его высочество вас ждать, — Сергей Александрович ещё раз осмотрел меня с ног до головы, не нашёл к чему бы ещё придраться, демонстративно повёл носом, поморщился, и всё-таки кивнул на прощание еле заметно Даже не кивнул, а, скорее, просто обозначил поклон. И пошёл дальше, нагоняя поджидающего его Трёпова. А Джунковский, вот что значит опытный адъютант, уже испарился.

Сам доклад много времени не занял, да и не интересен он был, как я понял, великому князю. Слетал и слетал. Без поломок? Ну и молодец. Даже про основную причину этой командировки не спросил. А что именно занимало все мысли Александра Михайловича, я узнал сразу же после доклада. Нет, не совсем сразу. Сразу после доклада великий князь некоторое время помолчал, разглядывая меня и в то же время словно бы мимо меня. Как будто бы напряжённо о чём-то размышлял, ничего не спрашивая и не задавая вопросов, что вообще-то весьма необычно. И даже несколько обидно, что ли. Ведь первый подобный перелёт, как не крути, через бо́льшую половину Империи дорого́го стоит. Кстати, а где восторженные вопли прессы? Или мы опять все наши достижения профукаем, и снова окажемся в хвосте из-за собственной лени и чиновничьей нерасторопности?

— Что? — Александр Михайлович с некоторым недоумением во взгляде посмотрел на меня.

Это что, я вслух сказал? Да и ладно. Ни в чём же не ошибся. А терять мне уже и нечего.

— Читайте, Николай Дмитриевич, — протянул мне бумагу его высочество.

— И… — поднял глаза от потяжелевшего в руках листка. — Когда?

— Чем быстрее, тем лучше, — изучающий взгляд его высочества мешает сосредоточиться. Ещё и подошёл практически вплотную. Если бы не лист бумаги, так вообще бы отступить заставил.

— Как добираться до места? — всё-таки отхожу на шаг.

— Две платформы и два вагона для личного состава уже стоят рядом с цехом, вы разве не видели их, Николай Дмитриевич? — удивляется вопросу Александр Михайлович. — Сегодня отдыхайте, завтра приступайте к погрузке. Двух дней вам будет достаточно?

— Пока не знаю, — тяну, прокручивая в голове предстоящую задачу и всё то, что может потребоваться для её выполнения. Спохватываюсь. — Сразу не скажу, слишком всё это… Неожиданно. К исходу завтрашнего дня дам точный ответ.

Смотрю на великого князя и задаю ещё один вопрос:

— А почему нам до места своим ходом не добраться? Тут лететь-то до Риги всего ничего.

— Чтобы не привлекать внимания как можно дольше, — ответ Александра Михайловича, в общем-то, предсказуем, но не задать своего вопроса я не мог. Да и секретность в этом деле продлится не так долго, как я понимаю. Шеф между тем добавляет. — Рига, как мне кажется, не самое удобное место для предстоящих задач. Уверен, это далеко не конечная точка нашего маршрута. И лучше добираться до места в комфортном вагоне, чем мотаться по всему Северо-Западу на самолёте, раскрывая противнику ваше присутствие…

С перевозкой золота мы справились быстро. Скрывать от компаньона только что полученную информацию тоже не стал, коротенько посвятил его в предстоящие дела. Именно что коротенько, без подробностей. Подробности, полагаю, завтра как раз великий князь и расскажет тем, кому положено рассказывать. В общем, озадачил и уехал в гостиницу. Возвращаться на наш заводик уже не было смысла, а вот провести заключительные спокойные денёчки в большом городе определённо стоило. Сегодняшнюю ночь я посвящу полноценному отдыху, а все дела перенесу на завтра.

Да и какие это дела? Сборы? На то есть специально обученные люди, техники и механики. Кстати, а ведь и этот вопрос нужно будет как-то решать. Ведь персонал у нас гражданский, их приказом не озадачишь. Ну да пусть об этом у великого князя голова болит, раз уж он старшим команды назначен.

Личные же дела у меня всегда подбиты и находятся в абсолютном порядке. По крайней мере, завещание я менять не намерен, в нём всё учтено и все вопросы решены. И тревожный чемодан в дополнительной укладке не нуждается. Если только патронов к короткостволу прикупить? Давно я свой запас не пополнял, больше расходовал. Поэтому обновить его точно не помешает.

В гостиницу вернулся злой и голодный. Голодный понятно почему, а вот злой… Злой на государя. Столько меня промурыжил, нехороший человек. Умом понимаю, что эмоция эта неконструктивная, но ничего поделать с собой не могу. Просветил меня Александр Михайлович, почему мои рапорты заворачивали. Да потому что ждали именно подобного случая. Такой ситуации, когда без авиации было не обойтись. Ну и нового самолёта тоже, г-м, ждали, с его радиусом действия и значительно возросшей бомбовой нагрузкой. Вот когда эти факторы соединились, тогда и пришла пора применить новое оружие. А кто применять будет? Конечно же, я, больше некому. Мог бы и сам догадаться, если бы не опала.

Про опалу тоже не всё просто. Его высочество уверяет, что тем самым мне ускорения придали. Мол, иначе сидел бы ровно на всём готовом и ни к чему новому не стремился.

Выслушал и ничего не сказал. Оказывается, его величество подобным образом меня облагодетельствовал? О моём развитии побеспокоился? Ишь, заботливый какой. Как-то мы с государем по разному на эти вещи смотрим.

Потом ещё подумал, да и успокоился. Всё уже произошло, что могло произойти и ничего я изменить не могу. В прошлом. Да и не хочу. Не желаю. Меня, в конечном счёте, всё устраивает. И моё новое место жительства, тут я оглядел гостиничные стены, и работа, и даже доходы. Больше всего будущие доходы устраивают, но и нынешние голодать не позволяют.

Тут я самым решительным образом оборвал воспоминания и вызвал коридорного. Продиктовал ему заказ и свои пожелания на предстоящую ночь. Гулять, так гулять. Разбитного, но достаточно приличного для подобной гостиницы работника вдохновили обещанные чаевые, и он обещал всё исполнить лучшим образом. И я ему поверил, потому что обращаюсь к нему уже не в первый раз и раньше меня всё устраивало.

Подмигнул своему отражению в зеркале и направился в ванную. Пора отдохнуть. А о работе я завтра подумаю…

Глава 14

— Давайте, давайте, — с такими словами выпроваживал я трёх разноцветных девиц из своего номера ранним солнечным утром следующего дня.

Разноцветные не в смысле цвета кожи, до такого я ещё не дошёл, а по цвету волос. Чёрненькая, беленькая и рыженькая, да. С последней-то я провёл всю эту великолепную ночь. А вы что подумали? С тремя, что ли? Не-ет, что я вам, гигант большого секса? Не для меня подобные подвиги, если их, конечно, можно так обозвать. И да, я не ошибся, именно что обозвать. Ну не люблю я подобных вещей, не люблю. А две другие просто не захотели уходить из номера поздней ночью. Да, компанию мне составили и мужественно выполняли свою работу, развлекали клиента и ждали, пока он, то есть я, не определюсь с выбором. Я и определился. Да только время было уже слишком позднее и дамы испросили милостивого разрешения остаться до утра. С одним условием разрешил — не лезть и не мешать.

Получил клятвенные заверения подобного и поверил. И они меня не подвели, мужественно проспали до утра на широкой тахте под атласным пледом. Откуда он взялся, этот плед, я так и не понял. Раньше ничего подобного у меня в номере не наблюдалось. Не иначе чудо произошло.

Все трое ушли от меня полностью удовлетворённые. И размерами полученного вознаграждения, и… В общем, рыженькая удовлетворённая, а две другие просто довольные. И отдохнувшие, в отличие от трудившейся до утра подруги. Я же с ней до утра глаз не сомкнул, отрывался за долгие дни и недели целибата. Ну и на будущее набирался впечатлений, понимал, что именно впереди ждёт. Эх, хорошо, когда молодой и здоровый. А уж когда к молодости ещё и опыт прилагается, то вообще замечательно…

Осмотрел оставшиеся с вечера закуски, поморщился при виде пустых и полупустых бутылок с шампанским. Да уж, разгулялись. Ну и ладно. Главное, голова не болит и вообще состояние отличное. И завтракать я здесь не стану, а поеду выпью кофейку в ближайшей кофейне. С пирожным. Вот захотелось эклера, хоть тресни, сил никаких противиться нет. Желания, впрочем, тоже.

Принял душ, побрился и вышел из номера, благоухая одеколоном на весь коридор. Не то чтобы облился им с ног до головы, нет, это одеколоны здесь такие… Этакие… Пахучие, вот.

Первым делом нужно к Николаю Александровичу съездить, вчерашнее дело до логического конца довезти. А то мы с ним после моего возвращения перегрузили золотишко в машину в четыре руки, и перевезли скоренько к нему домой. И так же быстро выгрузили. А дальше я поспешил уехать, отложил все остальные дела «на потом». И, как не уговаривал меня Второв остаться и завершить начатое, в смысле поделить, но у меня уже припекало в одном месте из-за разыгравшегося воображения и я предложил оставить дела на завтра.

И причиной такого переноса недавний вызов к его высочеству назвал. Ну а что, ни в чём же не соврал? Если бы не скорый отъезд, я бы с девицами не сегодня, а чуть попозже замутил. В нынешних же обстоятельствах стоило поспешить, что я и сделал. Когда ещё смогу оторваться подобным образом? То-то. А золото…

Ну куда оно теперь из цепких Второвских рук денется? Уверен, он и сам его прекрасно поделит. И даже больше чем уверен, что поделит правильно, поровну. Вес-то мы с ним оба знаем. И, вообще, мне оно не скоро понадобится, а Николай Александрович с моего личного разрешения может его и в дело вложить. И всем будет хорошо. И делу, и моему карману.

У компаньона задержался на час. Да и дел-то там было — посчитать и в сейф перенести. Николай Александрович человек ответственный, он к мешочкам даже не подходил. Как вчера при мне кабинет закрыл, так и не открывал его до моего приезда. Откуда знаю? Так память у меня хорошая. Вчера перед отъездом окинул взглядом сложенную на столе кучу и запомнил. А сегодня убедился, что ничего не изменилось, ни один мешочек с места не сдвигали, завязки не развязывали, приисковые конторские печати не срывали.

Скрывать от Николая Александровича причину вчерашнего вызова к его высочеству не стал, всё рассказал. И на наше совместное предприятие мы с ним вместе поехали, на моей машине. По дороге было весело слушать восторженные отзывы компаньона о нашем средстве передвижения:

— Сегодня же себе вторую заберу, — Николай Александрович любовно провёл ладонью по торпеде. Искоса глянул в мою сторону, не смеюсь ли? И смущённо проговорил, словно оправдываясь. — Тоже буду испытывать.

— А зачем вторую продавать? — улыбнулся ему, не отрывая взгляда от дороги. Обстановка нервная, любопытные горожане так под колёса и лезут. — Я уеду, и эту возьмёте. Вволю покатаетесь. Масло в моторе не забывайте проверять и за уровнем бензина в баке поглядывайте. А то встанете где-нибудь, и вытаскивай вас потом оттуда.

— А ведь верно, — хмыкнул Второв. — На радостях от такой поездки совсем забыл о вашем скором отъезде. А о бензине в баке не беспокойтесь, я с собой запасец возить буду.

И всем корпусом развернулся ко мне, проговорил, не спуская с меня глаз:

— А вы, Николай Дмитриевич, смотрю, поездки вовсе не опасаетесь? Опасное ведь дело, убить, прости Господи, могут.

— Чему быть, того не миновать, — пожал плечами. — Недавно на той вашей речке тоже могли, и не одного меня, кстати. Однако, вот мы с вами сидим, целые и почти невредимые. Как ваша рана заживает?

— Благодарю, хорошо. Доктор говорит, чудодейственные сибирские мази помогли. Всё выпрашивал у меня баночку, а я не отдал, — Николай Александрович отвернулся, якобы случайно протянул руку вперёд и положил её на обтянутую мягкой кожей панель. Пошевелил еле заметно кончиками пальцев, смутился. — С собой мазь возьмёте. Пусть она лучше будет, чем её не окажется в нужную минуту…

Два дня, отведённые нам на сборы, пролетели быстро. В первый же день провели общее собрание, на котором выступил его высочество, озадачил и вдохновил рабочие массы. Пришлось и мне речь держать. Ничего, выкрутился. Сымпровизировал. Получилось неплохо.

Стоящий с нами рядом Второв от лица остающихся на предприятии тружеников торжественно пообещал не посрамить, продолжать упорно трудиться на победу и взял повышенные обязательства по строительству самолётов и, конечно же, автомобилей. Кто бы сомневался.

После митинга в помещении правления собрались руководящим составом и, после короткого, но весьма бурного, обсуждения, составили список необходимых до отъезда дел, перечень задач чуть ранее был озвучен нашим шефом, Александром Михайловичем. Который, кстати, не собирался отсиживаться в тылу за нашими спинами, а Указом Его Императорского Величества был назначен командиром нашей небольшой группы. Да ему даже отдельный штабной вагон подогнали. Между прочим, успел я в этот вагон заглянуть и, скажу без прикрас, там было на что посмотреть. Жаль, что не для меня предназначалось это чудо. От ТАКОГО уровня комфорта я бы не отказался.

— И как продвигаются наши дела? — вопросом встретил меня на погрузочной площадке великий князь.

— Крылья отстыковали и загрузили вместе с фюзеляжами в контейнеры, — отчитался за проделанную работу.

Ну и что, что я при этом не присутствовал? Главное, знать. И вовремя доложить. Что я сейчас и сделал. Слава мне.

— А сами контейнеры когда на платформы ставить собираетесь? — допытывается великий князь.

Я в первый момент осерчал — к чему задавать настолько простые вопросы? Кому как не ему обо всём этом знать? Вон же инженер наш суетится, мастера и бригадиры туда-сюда снуют, подзывай любого и расспрашивай. Ещё и гордиться будут, что Сам великий князь на них своё внимание обратил. А потом присмотрелся и понял — да он же меня провоцирует! Заметил, похоже, что я в его личный вагон лазил, вот и проверяет меня «на вшивость» — не полезет ли наружу чёрная зависть.

Как только это понял, так и успокоился. Подробно рассказал о том, что, как и когда будем грузить. И тоже встречный вопрос задал:

— Александр Михайлович, — по простому обратился, как он сам мне разрешил. — А второй самолёт для чего или для кого берём? Не просветите, кого в экипаж зачислили?

— А если скажу, что для вас, не поверите? — покосился он на меня.

— Простите, нет, — мотнул головой, отрицая возможность подобного предположения…

— И что такого произошло в нашей патриархальной глуши, что к нам из столицы на усиление вас, господин полковник, прислали? С особыми, между прочим, полномочиями? — сарказм из уст генерала Трёпова так и сочился. — Да вы проходите, проходите, не стойте в дверях.

И всё то время, которое понадобилось командированному в Москву полковнику Изотову, чтобы пересечь огромный кабинет полицмейстера, не сводил с него глаз. Ну а чему радоваться, если приезд жандарма определённо сулил только новые проблемы?

— Ваше высокопревосходительство, — поморщился от такой негостеприимности Константин Романович. — Уж от кого-кого, но от вас услышать подобное никак не ожидал.

— А я должен… — Трёпов выделил голосом это слово, — … был радоваться вашему приезду? Внимание вашего ведомства, как правило, сулит большие хлопоты. И обычно заканчивается неприятностями.

— Увы, — не стал продолжать пикировку полковник и развёл руки в стороны в этаком примирительном жесте. — Служба у нас такая, радеть за интересы и безопасность Империи.

— А мы, значит, не радеем? — не принял примирения генерал, конкурент же. — Мы тут, выходит, просто кресла свои просиживаем?

— Никто и не говорил ничего подобного, — сдал назад Изотов. — Позвольте, я буквально в двух словах обрисую сложившуюся ситуацию в свете поступивших к нам сведений, и вы, ваше высокопревосходительство, сами поймёте, что в данном ВАМ лучше действовать совместно с нашим ведомством.

— Извольте, — Трёпов указал полковнику на стоящий рядом со столом стул. — Слушаю вас самым внимательным образом.

— Дело в том, — начал рассказывать Изотов и не преминул легко уколоть полицмейстера. — Что в вашем, как вы изволили выразиться, патриархальном городе всем нам известный поручик принялся строить свои самолёты.

Константин Романович сделал коротенькую паузу, словно ожидал каких-то возражений от внимательно слушающего его генерала, не дождался и продолжил говорить:

— И всё бы ничего, да только дело это новое, даже можно сказать, необычное. Для многих заинтересованных лиц. И не только лиц. Надеюсь, вы понимаете, какими преференциями и аргументами будет обладать та сторона, у которой в распоряжении окажется столь значимая сила?

Константин Романович внимательно наблюдал за реакцией полицмейстера на свой рассказ, поэтому смог заметить промелькнувшее на лице генерала понимание.

— Не знаю, в курсе вы или нет, но в столице за князем Шепелевым и его изобретением не так давно шла настоящая охота. Всю прессу нам было невозможно контролировать, поэтому в кое-какой бульварной газетёнке можно было об этом прочитать.

— Шла? — уточнил Трёпов. — Или продолжает идти? Коли уж вы здесь?

— Увы, вы правы, ваше высокопревосходительство, продолжает идти. Поэтому я здесь. Всё дело в том, что после зимнего покушения на князя Шепелева враги сочли его мёртвым. Посчитали дело выполненным и успокоились. А тут новое производство в Москве, строительство нового самолёта и триумфальный его перелёт в Сибирь и обратно. Такое событие никак не могло остаться без внимания журналистов. Опять же зафиксированный рекорд. И не один. В общем, наши заклятые «друзья» об этом тут же узнали и, увы, приняли решение продолжить своё чёрное дело. Из донесений нашей агентуры, а мы не переставали негласно приглядывать за нашим изобретателем, стало понятно о прибытии в ваш город давно известных нам личностей. А именно, баронессы Катанаевой и княгини Чарской…

— О первой я что-то слышал, — не удержался от комментария Трёпов.

— Возможно, — кивнул Изотов. — Довольно-таки известная личность в столичных кругах. Дело в том, что баронесса давно работает на английскую разведку. И очень жаль, что узнали мы об этом совсем недавно. Да и то лишь благодарю тем самым покушениям.

— Что? — удивился полицмейстер. — Баронесса из высшего столичного общества и шпионка? И замешана в покушениях? Неужели она ещё и…

— Да, она вместе со своей сообщницей, молодой княгиней Чарской, попытались выманить обманом князя за границу. А когда эта попытка сорвалась, попытались убить Шепелева. Мол, если не нам, то и никому. Чарская ударила Николая Дмитриевича ножом в спину. После чего его сбросили с поезда. К счастью, удача нашему герою благоволит и рана оказалась не смертельной, князь выжил.

— Так понимаю, что арестовывать известных вам дам вы пока не желаете, — задумался Трёпов. — Полагаете, надеетесь с их помощью всю эту цепочку вскрыть? А если упустите? Или, не дай Боже, промедлите? И то, что не удалось проделать этим дамочкам в первый раз, получится сделать во второй? Интересно, что сам Шепелев думает о своей роли в качестве живца?

Полковник замялся с ответом, вильнул взглядом в сторону. Опытный полицейский тут же сообразил, в чём дело и медленно проговорил:

— Не дело вы задумали, господин жандарм. Играть вслепую столь перспективного юношу последнее дело, — Трёпов скривился, глянул с толикой презрения на отвернувшегося в сторону полковника и резко закончил. — Вот из-за подобного отношения к людям вас приличное общество и не переносит.

— Я обязательно посвящу князя во все детали предстоящего дела, — выпрямился Изотов. — И я попросил бы вас…

— Просить вы свою жену будете, — прервал полковника генерал. — А мне извольте доложить порядок задуманных вашим ведомством мероприятий по этому делу. И не дай Бог городу будет нанесён какой-то ущерб или пострадает кто-то из мирных обывателей.

— Вы мне угрожаете? — набычился Изотов.

— Помилуйте, — хмыкнул Трёпов. — Мне угрожать вам? Много чести, господин жандарм. А теперь попрошу перейти к делу, а то, знаете ли, у меня слишком много дел. Порядок в городе блюсти нужно. Так что вашему ведомству требуется от нас, от полиции?

— Содействия, — решил не обращать внимания на раздухарившегося генерала Изотов. Привык он за годы службы к подобному отношению. Главное дело сделать. А как? Кстати, об этом. — Через два дня Шепелев вместе со своими самолётами из города уедет. Куда, не важно. Важно другое. Полагаем, что об этом известно не только нам, но и нашему противнику. Иначе никак не объяснить их возросшую активность. Даже угроза разоблачения не помешала баронессе с княгиней вернуться в Россию, чтобы доделать начатое.

— Похоже, сильно их там прижало, — поневоле включился в процесс обсуждения Трёпов.

— Похоже, — согласился жандарм. — Так вот. Мы наблюдаем за теми местами, где обычно появляется поручик. Но нас, увы, мало, и вероятные места нападений мы перекрыть имеющимися силами не сможем. Поэтому прошу помощи. Усильте охрану Выставки своими людьми. Полиция это не жандармы, на лишние патрули никто внимания не обратит. Нам же будет проще охранять князя высвободившимися силами…

Обсуждение плана будущих мероприятий затянулось до ночи. В конце концов жандарм с полицейским расстались если не друзьями, то напарниками, болеющими за общее дело…

Мой отъезд… Сказать, что отмечали его, было бы как-то… Неправильно. Николай Александрович предложил просто поужинать в ресторане, на что я, подумав, согласился. Почему бы и нет? Тем более, засиживаться не собирался — в гостинице меня будет дожидаться та самая рыженькая девица. Поэтому сели за столик, сделали заказ и пригубили налитое официантом шампанское.

Ужин был великолепным и я с удовольствием наслаждался отличной едой. Когда я ещё так поем? Одна бутылка шампанского быстро закончилась, в ход пошла вторая. К нашей компании присоединился зашедший сюда же поужинать Джунковский и, как это обычно и бывает, горькие поначалу проводы плавно перешли в весёлое застолье. Напиваться я не собирался, а вот Второва немного понесло. Игристому он предпочёл беленькую, и к моменту второй перемены блюд уже был в довольно-таки весёлом настроении. И даже то и дело поднимаемый им тост за мой отъезд не портил ему настроение.

А потом заиграл оркестр, через ресторанный гомон и шум донёсся красивый голос певички и я заинтересовался выводимой мелодией, отложил вилку с ножом, обернулся на сцену.

— Позвольте, мадам, что это вы делаете? — вскрик Джунковского заставил меня резко обернуться.

— Николай, — в запале Владимир Фёдорович просто назвал меня по имени. — Эта дамочка только что вам что-то в бокал подсыпала!

Присмотрелся — на дне бокала быстро таяли какие-то крупинки. Перевёл взгляд на дамочку и первым делом глаза прикипели к тонким женским рукам с вздувшимися синими венами. Я даже удивиться успел — какие-то слишком большие вены, словно канаты. Поднял голову и оторопел. Сверху на меня выплёскивала лютую ненависть госпожа Чарская. Жутко заныла спина, резануло место, куда ударил стилет, я поморщился, отодвинул стул и начал вставать из-за стола.

— Тварь! Ненавижу! — княгиня сунула пальцы в сумочку и выхватила оттуда маленький, словно игрушечный, револьверчик.

И медленно-медленно начала разворачивать его в мою сторону. Звуки в ресторане поплыли, утратили резкость, напротив меня всё раскрывал и раскрывал рот Второв, что-то кричал мне, но что именно, разобрать не получалось, он так и тянул какую-то одну заунывную ноту.

Встал, шагнул вбок, огибая стол, прыгнул вперёд. Глухо грохнул выстрел, обрез ствола окутался облаком пламени, дым полетел в мою сторону, но меня там уже не было.

Удар снизу по рукам Чарской — ствол револьверчика смотрит в потолок. Бах! И ещё один клуб дыма и пламени вылетает из ствола. Не сдерживаюсь и от всей души отвешиваю хорошую оплеуху княгине. Чарская взмахивает руками и валится под соседний стол, цепляясь и сдёргивая на себя накрахмаленную скатерть с тарелками и бокалами. Фантомной болью ноет спина, и я торопливо оборачиваюсь — урок из поезда пошёл на пользу.

Баронесса! Пятится от меня назад, пытается дрожащими, я это отчётливо вижу, руками расстегнуть замочек изящной дамской сумочки, цепляется подолом платья за чей-то начищенный армейский сапог, останавливается и замирает на мгновение. Щёлкает замочек, Катанаева с всхлипом втягивает в себя воздух и медленно вытаскивает из сумочки точно такой же револьверчик, как у подруги и направляет его в мою сторону

Уйти с траектории выстрела я успею, но за мной сидит Второв, и чуть дальше другие ни в чём не виноватые люди…

Хорошо, что сегодня все дамочки такие медленные…

Сомнений нет, слишком свежи воспоминания о вагонных приключениях, выдёргиваю из кобуры пистолет, стреляю навскидку. В последний момент успеваю заметить в дверях испуганную физиономию рвущегося в сторону Катанаевой Изотова, зло оскаливаюсь — в очередной раз жандармы опозорились, и переношу прицел с груди баронессы на правое плечо.

Выстрелить баронесса всё-таки успела. Со злым неженским оскалом озверевшей гарпии нажала на крючок. И в то же мгновение плечо её дёрнулась назад, окрасилось красным, а саму Катанаеву развернуло на сто восемьдесят и бросило на пол.

Замедление пропало, люди стали двигаться в обычном ритме, в зале творилось чёрт знает что. Визги дам, звуки оркестра, пение певички, и… В общем, всё смешалось в доме… В этом доме…

— Господин поручик, вы посмели поднять руку на благородную даму, — потянул меня кто-то за руку.

Оглянулся в полном недоумении — в дымину пьяный офицер чуть старше меня самого пытается собрать глаза в кучу. И вроде бы как дёргает меня за рукав кителя, но на самом-то деле просто держится, чтобы не завалиться. Злости на него нет, а вот досада с удивлением имеются — это же надо так набраться? Ответить что-либо не успеваю, ловким ударом Джунковский отправляет молодчика на пол, где тот благополучно отключается. А Владимир Фёдорович, бросив внимательный взгляд на меня, тут же склоняется над Чарской.

Отбрасывает носком сапога револьверчик в сторону и тот во вращении улетает куда-то в сторону сцены.

— Кокаинистка, — распрямляется и показывает мне остатки белого порошка на крыльях носа княгини. — Что с ней делать?

— Как что? — удивляюсь. — Вяжите, пока она ещё что-нибудь в наркотическом угаре не натворила. И сумочку приберите.

— Понял, — откликается капитан и переворачивает Чарскую на живот. Абсолютно равнодушно начинает стягивать ей руки за спиной откуда-то появившимся золотым витым шнуром.

— Николай Дмитриевич, с вами всё в порядке? — наконец-то до нас добирается Изотов.

— Всё в порядке, — киваю полковнику. — Чарская в тот бокал успела что-то подсыпать. Думаю, что там яд. Катанаева?

— Взяли, — отвечает коротко и аккуратно берёт в руки мой бокал.

Откуда-то набежавшая толпа полицейских окружает нас, оттесняет прочих посетителей в сторону и кто-то из новоприбывших забирает бокал.

— Ловко у вас получается, — отмечает Изотов работу Джунковского, кивает ему с одобрением. — И не растерялись, сразу сориентировались. Вы прямо созданы для работы в нашей службе. Не желаете ли подумать о переводе? Я похлопочу.

— Я подумаю, — Джунковский заканчивает вязать Чарскую и выпрямляется. Смотрит на меня, на продолжающего сидеть Второва, поднимает к лицу свой сжатый кулак, осматривает костяшки пальцев, переводит взгляд на Изотова. — Интересная у вас служба. Не то что наша рутина…

Глава 15

Купе первого класса пусть и было достаточно комфортабельным, но всё-таки до личного вагона его высочества ему было так же далеко, как мне сейчас, к примеру, до Эвереста. Или ещё до чего-нибудь. До Моршанска. Почему до Моршанска? А всплыло из памяти это наименование и всё. Теперь гадай, откуда подобная ассоциация всплыла, из каких глубин памяти.

Поездка проходит спокойно, останавливаемся редко. Если только на бункеровку или смену паровозных бригад. И даже тогда из вагонов практически никто не выходит — запрещено. Первым делом, ещё до полной остановки состава, из вагона с сопровождающей нас охраной горохом высыпаются казаки и растягиваются вдоль всего состава. Караул.

Потом уже из моего вагона к ним присоединяются жандармы под командованием… Ну, конечно! Полковника Изотова, как же без него.

Мы с ним едем в разных купе — с трудом, но получилось отбиться от такой «приятной» компании. Не потому, что полковник слишком уж надоедливая или вредная в общении личность, просто после некоторых недавних событий при виде жандарма у меня возникает лёгкая изжога. И возникает опасение, ведь его появление каждый раз сулит мне какие-то проблемы. А я не враг своему здоровью, поэтому и путешествуем мы с ним в разных концах вагона. Сталкиваться всё равно приходится, в ресторане или в коридоре, но встречи эти короткие. Поприветствовали друг друга вежливо и разошлись в разные стороны. Даже если и приходилось двигаться в одном направлении, то узкие вагонные проходы никак не располагали к разговорам, к моему облегчению.

Раз уж приставлен за мной присматривать, так пусть издалека это делает.

Лежу на мягком диване, воспоминаниям недавнего происшествия в московском ресторане предаюсь. Лениво, причём. В окошко я уже насмотрелся, у меня эти однотонная серая сельская пастораль уже из ушей лезет. Ладно бы поздняя весна была, деревья с кустарниками бы цвели, зелёная трава из земли попёрла, так ведь рано пока, всё только впереди. Правда, кое-где на полях уже крестьяне копошатся, с чем-то там возятся, но издалека подробностей не разглядеть. Опять же это только в первый раз интересно угадывать, а потом, когда картинка повторяется другой раз, третий и далее, разгадывать сей примитивный кроссворд всякое желание пропадает. Городской я житель в обеих своих ипостасях, не по мне все эти сельские картины.

Вздохнул, поёрзал, устраиваясь поудобнее. Ненадолго, всё равно раскачивающийся вагон быстро моё тело вернёт на какое-то одному ему понятное место. Наверное, на более продавленное. Ну и ладно, зато пока хорошо. Прикрыл глаза, проваливаясь в воспоминания о недавних событиях…

На удивление, после известных событий в ресторане нас с Второвым долго не мурыжили. Впрочем, с компаньона моего толку было ноль, к моменту приезда следственной группы развезло его окончательно и снимать показания с него не стали, отложили на потом. Нет, в первый момент следователь ещё что-то пытался выспросить, но быстро понял всю никчёмность своей затеи и переключился на меня. Дорвался, так сказать, «до сладкого».

Но и я мог рассказать не много. Описал пошагово свои действия, на вопрос, почему действовал именно так, почему в Катанаеву стрелял, ведь Чарской всего лишь оплеуху ответил, пожал плечами. Потом объяснил, вторая рядом находилась, а вот до баронессы я бы точно не успел дотянуться, далеко она находилась от меня и успела бы выстрелить. Тут последовал второй вопрос, а не было ли у меня злого умысла? Вот тут я рассердился — что за глупости? Выходит, сыпать мне яд в бокал нормально, из револьверчика в меня стрелять тоже нормально, а защищаться нет?

Ответ следователя был для меня ожидаемым, что ли? Предполагал, что услышу именно это:

— Яд это был или нет, покажет экспертиза. А револьверчики… Так ведь в мою сторону ни одного выстрела не прозвучало?

Тут следователь покосился на потолок, нашёл взглядом чёрную отметину от попавшей в доску пули, пожал плечами и с самым что ни на есть флегматичным видом договорил:

— Согласитесь, вы совсем в другой стороне находились…

Ничего на это не сказал, показания с меня уже сняли, добавить больше нечего, поэтому тоже пожал плечами, хмыкнул и осмотрел зал. Где там Изотов? Что-то не торопится полковник приходить на помощь. А ведь он мне тоже жизнью обязан и уже не в первый раз, между прочим. Если бы я не сместил прицел в сторону, то мог бы и жандарма зацепить. Пуля из моего пистолета пробила плечо баронессе и вошла в стену за её спиной, разминувшись с Константином Романовичем буквально на сантиметры…

Впрочем, дожидаться от меня ответа следователь не стал, похоже всего лишь просто по въевшейся в подкорку профдеформации провоцировал по своей методе, потому что тут же сунул мне листы на подпись и отпустил восвояси. Ну и, само собой, порекомендовал никуда из города до окончания следствия не выезжать. Это военному-то человеку во время войны. Пришлось огорчить его моим предписанием, устным, само собой. Но и здесь особой реакции не последовало и снова ответ был ожидаем — следствие разберётся. Ну-ну, хмыкнул, оглядывая скромную обстановку купе…

В Ригу прибыли ночью. Загнали нас куда-то на запасной путь, в отстойник и жандармы с казаками сразу же выставили оцепление вокруг состава. Удивительные для этого времени меры предосторожности и они одни уже говорят о том, что работа мне предстоит особая.

Даже из постели вылезать не стал, понятно же, что до рассвета можно спокойно досыпать. Но из окошка на эту суету глянул, опять же любопытно было, где мы остановились. Приходилось несколько раз бывать на рижском вокзале, вот и надеялся увидеть знакомые места. Конечно же, ничего не увидел, но хотя бы любопытство пропало и смог уснуть спокойно. Может, к моменту моего пробуждения хоть что-то прояснится?

Так и вышло. Пока я спал, Александр Михайлович получил новый приказ из Ставки. Вагон лязгнул сцепками, вздрогнул несколько раз и покатился, набирая ход, разбудил меня. Потянулся — а хорошо выспался. Набрался сил для будущей работы. Узнать бы ещё какой, а то никто ничего не знает. И даже его высочество молчит. Чувствую, не скрывает, а тоже находится в неведении, как и все мы. И хорошо заметно, что его подобное неведение сильно нервирует.

В обед встретились с его высочеством в коридоре. Признаюсь честно, специально его караулил, надеялся хоть какие-то новости от него узнать.

— Бывшая Митавская, — проговорил как бы в никуда великий князь, глядя в окно вагона на проплывающие за окном пейзажи.

Раз в день обязательно, а когда-то и чаще, его высочество лично обходит все вагоны нашего недлинного состава, проверяет быт и несение службы личным составом караула и приданной нам охраны. Вот и теперь задержался, встал рядом со мной, проследил, что же такого интересного я снаружи увидел. А мы всего лишь ещё одну станцию проезжаем. Всё какое-то развлечение.

— Бывшая? — поддержал разговор, предварительно поприветствовав высокое начальство. Торопиться с расспросами не стал.

— Сейчас Риго-Орловская, — Александр Михайлович откашлялся. — Можейки проехали. Ровно полпути до Либавы.

— Задержимся там или дальше двинемся? — осторожно спросил, чтобы не нарываться на резкий ответ. Вижу же, что и его высочество весь на нервах, напрягает его собственное неведение.

— Там видно будет, — ушёл от прямого ответа Александр Михайлович.

Помолчал и, после короткой паузы, видя что я всё ещё жду от него хоть какого-то конкретного ответа, всё-таки договорил:

— Пётр Степанович на месте всё расскажет.

— Пётр Степанович? — не удержался от удивления. Неужели хоть какая-то конкретика появилась? — Не слышал о таком.

— Генерал-майор Лазарев, комендант Либавской крепости. У него должен быть пакет с приказом для нас, — Александр Михайлович отвернулся от окна. — Николай Дмитриевич, настоятельно рекомендую… Нет, приказываю! Никаких афронтов с офицерами гарнизона крепости не допускать! У вас будет своя задача, вот и сосредоточьтесь на её выполнении. Вам всё понятно?

— Так точно! — вытянулся, поедая глазами великого князя. — Будет сделано!

Интересное у князя обо мне мнение сложилось. Это когда я первый на кого-то нападал? Правильно, никогда. Сдачи давал, это было, не спорю.

— Прекратите, — поморщился от моей шутки великий князь. — А то я вас не знаю. Наверняка ведь ввяжетесь в какую-нибудь историю, правду, например, искать станете.

Я что? Похож на идиота? Искать правду там, где её по определению быть не может? Тем более, в этом болоте. Завязнешь и утонешь, прежде чем до твёрдой земли доберёшься. И ещё, раз меня его высочество специально предупреждает, значит, дело там явно нечисто и генерал этот тот ещё… Генерал…

И свита у него под стать, по другому и быть не может. М-да.

— Если меня никто не тронет, то точно не ввяжусь, — уверил его высочество.

— Хоть так, — вздохнул Александр Михайлович.

А ему-то что за дело до этого генерала? Он же великий князь? Ему все эти генералы должны в пояс кланяться и воинское приветствие двумя руками разом отдавать? Или тут в чём-то другом дело?

— По всем вопросам лучше обращаться к начальнику штаба, полковнику Рербергу, — выдал дельный совет Александр Михайлович. — Это если меня на месте не окажется. Меня уверяли, что это умный и грамотный офицер.

О, как интересно. Я-то думал, нам везде зелёный свет откроют, а тут вон оно как…

Либава… Вырубленные леса практически со всех сторон от крепости, и разбитый на их месте молодой парк. Может и не парк, но посаженные ровными рядами вместо вековых сосен тоненькие чахлые саженцы очень его напоминают. И сама крепость, практически беззащитная от нападений противника как с юга, так и с моря.

— Три перехода, ваше высочество, всего лишь три пеших перехода от германской границы, и вражеские войска будут здесь, — горячился полковник Рерберг. — И что они перед собой увидят? Укрепления? Разве это укрепления? Да они и одного штурма не переживут. Или наш генералитет убеждён, что достаточно будет поставить на полдороге между крепостью и границей простую табличку с надписью «Вход германским войскам воспрещается!» и никакие немцы к нам не придут? А портовые сооружения? Нужно было убрать их вглубь материка под защиту батарей, а не оставлять на открытом месте. Здесь же всё сделано в точности до наоборот. Ещё и выставили батареи в одну линию. И так везде и во всём. Да у нас всего лишь одна мортирная батарея способна на равных сражаться с вражеской корабельной артиллерией. Остальные же или не существуют вообще или ещё не достроены, или никакого значимого отпора противнику дать не смогут, потому что калибр маловат,с.

Александр Михайлович внимательно и молча выслушивал крик души разволновавшегося полковника, и лишь тугие желваки перекатывались на его щеках. Да у великого князя даже усы поникли, настолько ему не по нраву было всё услышанное.

— Вы это недоразумение видели? — Фёдор Петрович указал рукой на торчащие вокруг деревца. — А ведь совсем недавно здесь стеной стоял вековой лес, отлично прикрывающие береговые батареи от обстрела с моря.

— И что с ним, с лесом случилось? — это уже я не удержался, влез с вопросом. Кто-то же должен хоть как-то отреагировать на слова полковника, если все остальные дружно молчат.

— Военный министр, генерал Куропаткин, приказал всё под корень вырубить, — выдохнул резко успокоившийся начальник штаба. Покосился на меня. Мол, что это ещё за поручик, которому вольно в разговоры старших чинов влезать? Но всё-таки ответил. — Чтобы прицеливанию деревья не мешали. А то, что тем самым хоть какая-то маскировка от наблюдателей с моря пропадёт, военного министра совершенно не интересует.

Тут я спохватился и больше не стал выпячиваться. А чуть позже, когда Александр Михайлович всё-таки перестал отмалчиваться и постепенно втянулся в этот тяжёлый разговор, я вообще отступил за спины высокого начальства. А потом ещё дальше, за капониры, и уже оттуда отправился домой, в гостиницу, всё равно моё присутствие здесь больше не нужно.

Всё, что требовалось, мы уже увидели и обо всём важном чуть раньше переговорили. Определились со стоянкой, обозначили место, где приданный нам инженерный взвод будет собирать временные ангары для самолётов и личного состава. Прошлись по предполагаемому взлётному полю — тут вырубленные деревья пришлись как раз кстати и мешать нам не будут.

Теперь в номер и думать, думать, лоб морщить над картами. Не игральными, нет, над картами географическими, просчитывать различные варианты предполагаемого маршрута, учитывать бомбовую загрузку и гадать — уйдёт доведённая до меня информация на сторону или нет? Потому что лететь придётся в пасть к льву, и это не метафора. Ставке потребовалось не много не мало, а нанести бомбовый удар по верфям в Девенпорте!

Когда великий князь при мне вскрыл предназначенный ему пакет и вчитался в текст, то я сразу понял — вот и она, очередная задни… То есть, очередная неприятность пришла.

К этому времени уже хорошо изучил его высочество и сразу понял, что-то здесь не то, потому что хорошо было видно, как Александр Михайлович пробежал глазами по листу бумаги один раз, второй, перевёл ничего не видящий взгляд на меня, на окно и вновь вернулся к приказу.

— Силами одного самолёта? — наконец-то его высочество оторвался от бумаги и задал мне риторический вопрос. — Через половину Европы, через территории, занятые противником? Как это? Ударить по недостроенным броненосным крейсерам? Они там, в Ставке, перепились все, что ли?

Стою, молчу, понимаю всю глубину той той пропасти, в которую мне скоро предстоит падать. И отказаться нельзя. Мало того, что это билет в один конец, так ещё и доехать до конца маршрута нереально. Сколько там километров отсюда до этой Англии? Полторы тысячи приблизительно? Не долечу даже с дополнительными баками. А ведь не пустой буду, с бомбами. Нет, и впрямь перепились в Ставке. Иначе ничем не объяснить этот… Этот… Во! Фантастический прожект! У кого-то явно больная фантазия разыгралась…

Приказ чётко предписывал произвести бомбометание строго в определённое время и никак не раньше или позже. В противном случае можно и не возвращаться обратно, так понимаю. Ну да ладно, глубокого замысла генералитета мне не понять, но приказ есть приказ и его нужно выполнить.

С первых мгновений ознакомления с текстом было понятно, почему именно мне поручено это дело и почему рядом находится великий князь.

Никто другой не имел моего опыта, никому другому не хватило бы навыков для выполнения этой задачи. Опять же за спиной благополучное завершение перелёта в Красноярск и уже не возникает вопросов, почему мне разрешили столь длительный перелёт. Хотели удостовериться, что это реально. Уже тогда высокому начальству пришла в голову идея использовать новый самолёт в своих целях. Дальность увеличенная, грузоподъёмность большая — самый подходящий вариант. Правда, без промежуточных посадок всё равно не обойтись, но этот вопрос оказался проработанным, и мне предлагалось на собственный страх и риск воспользоваться несколькими предложенными вариантами. Так понимаю, на каждом из этих мест будут находиться «наши» люди.

Сижу теперь, считаю, как лучше задание выполнить. И выполнить его нужно хорошо. Понятно теперь, почему именно Александр Михайлович оказался во главе нашей компании. Потому что опыт у него в проектировании кораблей и в судостроении имеется, кому как ни ему информировать меня обо всех слабых местах строящихся на английских верфях броненосцев? Он и проинформировал…

Чтобы уложиться к заданному сроку пришлось напрячься. Перегрузили с платформ на автомобили контейнеры с самолётами, перевезли их в наспех собранный ангар. Автомобили пришлось ставить друг к другу задними бортами и фиксировать жёсткими сцепками, другого варианта не было. Разгружали прямо в ангаре, на месте. И сразу же приступили к сборке.

Одновременно с нами своё предписание получил и начальник штаба крепости, полковник Рерберг. Получил и выдал нам под роспись завезённые чуть раньше бомбы и бензин. В этот момент я немного приободрился — если здесь всё продумано, то, глядишь, и дальше всё получится…

Одно плохо — всё выполнялось в режиме строгой секретности, поэтому ни о каком облёте самолётов после сборки и речи не могло быть. Впрочем, в своей технике я уверен, а за процессом сборки наблюдал лично. Несколько раз пересчитал длину разбега при полной заправке и загрузке самолёта с подвешенными на внешних держателях бомбами. Зачем? Это здесь я буду взлетать без них. Но вот после крайней промежуточной посадки нам придётся подвесить на пилоны смертоносный груз и взлетать уже с ним. Между прочим, с неподготовленного аэродрома, с поля. Меня Изотов уверил, что по его сведениям, поле то ровное и для нашей цели подойдёт просто хорошо. Ага, хорошо. Если бы всё, что делал и делает Константин Романович и его служба было именно так, то у меня лично и у Империи в целом никаких проблем не было бы.

Впрочем, это я по укоренившейся привычке больше бурчу, никак не забыть мне допущенные жандармами ошибки, то спина ноет, то бок болит.

И ещё одно, то, что меня больше всего напрягает. Лететь мне предстоит в компании двух техников. Именно они и будут подвешивать бомбы на держатели перед конечным этапом. А это, между прочим, двести кило лишнего веса. И без них ведь никак не обойтись — бомбы нам доставили весом больше ста килограмм каждая. В одного никак не справиться, даже с помощью лебёдки. Их же прежде чем подвесить нужно из кабины выгрузить и на место перенести. Или перевезти на тележке, которая тоже кое-что весит. А ещё запас топлива туда и обратно. В общем, сижу, считаю и за голову хватаюсь.

Генштабом запланированы две посадки. Одна в Дании, на одном из Фризских островов, вторая, вот наглость, в северной части самой Англии. Это туда. Про обратно ничего не сказано, но подразумевается, что обратный маршрут будет проходить через те же точки. Как мне из всего ЭТОГО выкрутиться…

Глава 16

И времени на подготовку нет, сегодня собираем планер, завтра загрузка и сразу же вылет. Без облётов, без, да, вообще, без ничего. За исключением техперсонала и бомбового вооружения, само собой.

Сказать, что с утра я себя отлично чувствовал, значит, соврать, а врать я стараюсь поменьше. Именно так — поменьше, совсем не врать не получается. Себе, про других вообще промолчу. Частенько так сам себе зубы заговариваешь, мол, всё хорошо, всё просто замечательно, а на самом деле ничего хорошего вокруг нет, полная… Бывает, встанешь с утра с кровати, а уже всё плохо. Как будто умыться забыл.

Понятно, в общем. И не я такой, жизнь порой заставляет это делать. Хитрить и врать. Вот как сейчас, например.

Потому как при виде всего этого, происходящего со мной здесь и сейчас, лёгкий мандраж присутствовал. Ещё бы, ладно бы лететь куда-то к чёрту на кулички, это ещё понятно, с этим я справлюсь, никуда не денусь, но вот когда на самолёт, точнее, на нижние плоскости установили по два бомбодержателя с каждой стороны и в грузовую кабину осторожно занесли восемь бомб в деревянной обрешётке, мне что-то стало не по себе — они что, на два вылета рассчитывают?

Но и это ладно, но вот когда к бомбам добавились две бочки с непонятным содержимым, тогда я вообще растерялся. Уже не два, а три вылета выходит? Интересно, кто же нам там позволит такую дерзкую авантюру осуществить? Это у нас плотность населения на десять квадратных километров один с небольшим человек, да и то в центральных губерниях, но в Англии-то? Где каждый клочок занят?

Хотя, если рассматривать пустынные северные вересковые пустоши, то, может быть, и проскочим. Но тогда всё упирается в топливо. Где мы возьмём столько бензина? В пустоши-то?

— Не волнуйтесь вы так, Николай Дмитриевич, — заметил мою нервозность его высочество. — Я ведь с вами полечу.

Ошарашил, так ошарашил. В первый момент из меня, кроме междометий, ничего не вырвалось. Но вот потом, когда я опомнился, вот тогда сдерживаться не стал. Почти не стал, холодная рассудительность никуда не делась, но и не высказать своего отношения к подобному не мог. Накопилось:

— Ваше высочество, Александр Михайлович, вы что думаете, мой самолёт это тяжеловоз? Сколько не загрузи, а он всё вывезет? Ладно я был не против взять с собой техников, чтобы в одиночку там не корячиться, но на подобный дополнительный груз никак не рассчитывал. Понимаю один вылет с бомбами, но два или три, да ещё и с вражеской территории… По моему, это явный перебор. И что это ещё за бочки с непонятным содержимым? А вы? Что-то не припоминаю я, когда это его величество разрешил представителям царской фамилии летать?

Встал в проёме грузового люка, преграждая путь солдатикам с бочками в руках:

— Пока поставьте их на землю, — приказал и проследил за выполнением моего приказа. На самолёте я хозяин, царь и Бог в одном лице!

Ожидал, что великий князь сейчас командовать начнёт, меня строить станет, всё-таки «высочество», но отступать и не думал, приготовился дать отпор.

— Насчёт меня мы с вами чуть позже поговорим. А бочки… Вы разве не знаете, что это такое? — вроде бы как удивился Александр Михайлович и тем самым ловко перевёл разговор на отвлечённую тему. На стоящих рядом с бочками солдатиков даже не покосился и вообще вид сделал, что ничего страшного не произошло, что так и должно быть, всё нормально.

Что? Моя эскапада осталась без внимания? Что-то большое в лесу сдохло?

— Не имею ни малейшего представления, — отрезал. Нет, меня на такую простую уловку не купишь. Но узнать-то всё равно нужно, что там в бочках находится? Остальные вопросы пока оставлю на второе. — Просветите, если можно.

— Не ёрничайте, поручик, это вам не идёт, — поморщился его высочество. Всё-таки его проняло. — И не забывайте, с кем разговариваете.

— Вон оно как, — протянул. Значит, не желает его высочество по хорошему. Понятно. И жёстко подытожил. — В тёмную меня в очередной раз играете? Не выйдет. Я требую полных данных о содержимом груза, его предназначении, количестве сопровождающего персонала, разрешение его величества взять в полёт вас, Александр Михайлович, и подробного плана предстоящего задания с предполагаемой целью. Мне нужно заранее и точно знать предназначенные для выполнения этой задачи аэродромы промежуточных посадок и кто именно нас на этих самых аэродромах будет обеспечивать топливом. И сколько это там займёт времени.

По краю иду, но по-другому никак нельзя. Мне жить хочется. Если ТАМ встрянем, то его высочеству ничего не будет, даже судить не станут, просто пальчиком погрозят и отпустят. Может, потом, чуть позже отпустят, но всё равно разрешат вернуться на Родину. Они же все между собой родственники по крови, ближние или дальние, не важно. Или братья по крови царственной, как в одном мультфильме говорилось. А вот для меня никакой альтернативы петле не будет, не брат я им. Даже расстреливать не станут, вздёрнут где-нибудь по-тихому на заднем дворе и тело потом свиньям скормят. И всё. А мне НУЖНО вернуться и для этого я сделаю всё и на всё пойду. Тем более, к правящей династии я после известных событий отношусь, мягко сказать, без должного пиетета.

— Вы не многого требуете, Николай Дмитриевич? — Александр Михайлович явно не ожидал от меня подобной резкости. Или наглости, смотря как оценивать мои слова, и оттого слегка опешил. Опомнился, правда, быстро, всё-таки воспитание, опыт и положение сказывается.

Великий князь, а сейчас это был именно он, выпрямился, задрал подбородок, от него во все стороны плеснуло такой волной власти, до краёв полной сокрушающей всё и вся злости и раздражения, что всех вокруг словно к земле придавило, люди испуганно замерли, а на стоянке воцарилась абсолютная тишина.

Поддаваться чужой харизме не стал — меня подобным не проймёшь, я и сам не промах, и пережил такое, что ого-го. Поэтому выпрямился, огляделся вокруг и чуть слышно хмыкнул, поймал удивлённый взгляд Александра Михайловича, нахмурился и спокойно ответил:

— Ни в коей степени, ваше высочество.

Сандро ещё раз покосился на замерших у самолёта солдат, сгорбленных, старающихся казаться как можно незаметнее, дёрнул раздражённо щекой:

— А моего слова вам не достаточно?

— Я требую то, что позволит мне успешно выполнить поставленную Генеральным Штабом и Ставкой боевую задачу, — не стал обращать внимание на его слова, сделал вид, что не услышал и задавил в себе неуместную в данный момент улыбку. Очень уж смешно встопорщился ус у его высочества, когда он щекой задёргал.

Чтобы я да когда-нибудь отрастил себе такие же усищи? Да ни в жизнь! Не желаю становиться предметом насмешек.

Почему пошёл на обострение? Ведь до сей поры его высочество относился ко мне более чем лояльно и даже позволил перейти на около приятельские отношения? Хмыкнул при этой мысли — приятельские с великим князем! Скажи кому, не поверят. А показалось мне, что меня вот прямо сейчас самым наглым образом пытаются использовать. Да что там показалось, я в этом просто уверен. Во второй, между прочим, раз. Первый был, когда у меня всё как бы отобрали. Дождались результата и провели рейдерский захват. Сейчас — второй. Ставят явно невыполнимую задачу. Один вылет на бомбометание ещё куда ни шло, в нынешних условия запросто может прокатить. Но ещё один уже ставит под сомнение благополучное возвращение, а уж третий-то вообще ставит крест на мне. И кто бы на моём месте промолчал? Правильно, никто. Да, есть приказ и присяга, но есть и такое понятие, как здравый смысл. Переть с голой ж… С шашкой на танки можно только тогда, когда другого способа самоубиться нет. А мне не самоубиться нужно, мне бы задачу выполнить и назад вернуться. И желательно, живым, целым и здоровым. И для этого я всё сделаю и на всё пойду, даже на такое вот обострение.

— Хорошо, хорошо, — пошёл на попятную великий князь и принялся расстёгивать свою полевую сумку. Спохватился, ещё раз покосился на солдат, на замерших и буквально превратившихся в соляные столбы за моей спиной техников, осмотрелся и предложил. — Прошу вас проследовать за мной, Николай Дмитриевич. Вот туда, в сторонку…

Самолёт, загруженный по самое «немогу», долго и медленно разгонялся, кряхтел, набирая скорость, натужно ревел мотором на максимальных оборотах, рубил воздух винтом и словно бегемот переваливался с крыла на крыло. Пневматики и амортизаторы старались из всех своих механических сил погасить провалы и толчки на многочисленных ямках и кочках, но получалось у них это так себе. Тяжёлые удары передавалась через педали на ноги, позвоночник так и норовил просыпаться в штаны, а зубы приходилось держать крепко сжатыми, чтобы не прикусить себе язык. Всё это позволяло в полной мере оценить страдания перегруженной машины. Укатанный грузовиками участок взлётного поля уже давно закончился, под колёса стелились длинные пожухлые за зиму стебли сухой травы, сминались с хрустом, слегка притормаживали разбег, но и не давали пневматикам проваливаться в грунт.

Скорость медленно, но неуклонно нарастала, оставалось только запастись терпением и ждать. Дистанция пусть и увеличилась почти в два раза, но прибрежная полоска намеченной для разбега земли позволяла не нервничать и спокойно дожидаться отрыва. И слабый ветер с моря играл на руку, задувал прямо в лоб.

Секунд через двадцать раскачивание и противная выматывающая вибрация почти прекратилось, машина как бы «встала на крыло», перестала размахивать плоскостями, обрела опору. И набирать скорость принялась бодрее, потому что подъёмная сила появилась, стойки шасси немного разгрузились и сопротивление качению уменьшилось. А ещё через полминуты самолёт перестал легонько подпрыгивать на неровностях грунта, завис на секунду в воздухе, словно раздумывал — взлетать или ещё попрыгать? Вроде бы как и просел, сунулся к земле, но я чутко уловил этот момент и поддёрнул штурвал, удержал машину. И она решилась — с тяжёлым гудением мотора и дребезжанием всего того что только может звенеть и дребезжать оторвалась от земли и медленно-медленно начала набирать скорость.

В набор высоты не полез, сначала разогнаться нужно и прочувствовать поведение самолёта в воздухе — не сместился ли груз на взлёте? И не ошибся ли я с его размещением в грузовом отсеке? Передняя или задняя центровка при неграмотной загрузке многие беды принести может. И никаких рулей не хватит, чтобы критический момент от такой центровки убрать. Так и шёл секунд десять в полуметре над травой, выдерживая горизонт, прислушиваясь к поведению аппарата, с тревогой поглядывая карем глаза на приближающуюся кромку остатков леса.

Дребезжание постепенно сошло на нет, пневматики прекратили своё бешеное вращение и теперь лишь тихонечко прокручивались, скорость пусть медленно, но всё-таки неуклонно росла, машина вела себя нормально, привычно, и можно было, наконец-то, выдохнуть. Вот теперь точно взлетел!

И скорость подросла, пусть ненамного, всего лишь на комариный хобот, но уже можно легонечко поддёрнуть машину, потянуть её вверх и набрать безопасную высоту, чтобы не висела над душой неумолимо набегающая кромка леса. И дальше блинчиком, блинчиком плавно и осторожно начинать разворачиваться в сторону моря. А там всё время прямо и прямо, курсом на Фризские острова, мимо Копенгагена, обходя и оставляя далеко по левому борту вражеские корабли. Нужно сделать всё, чтобы меня не заметили. Поэтому и взлетаю в ранних сумерках, чтобы весь полёт прошёл ночью, и садиться буду ранним утром.

А там, на острове, нас уже должны ждать. Обещали расчистить площадку для приземления и обозначить её кострами. Правда, обещать не значит жениться, поэтому на первое я не особо рассчитываю, всё равно пройду над местом приземления и собственными глазами посмотрю, куда мне предлагают посадить самолёт.

Главное, чтобы с дозаправкой не обманули. Пусть и уверяет меня Александр Михайлович, что встречать нас будут какие-то дальние родственники её величества Марии Фёдоровны, но тогда почему какой-то остров, а не пригород самого Копенгагена? Раз уж королевская семья в деле? Сели бы рядом с каким-нибудь дворцом, там и возможностей было бы больше, и земля была бы ухоженней. Подстриженный и выровненный газон для приземления куда как лучше, чем дикое поле.

Но спрашивать об этом не стал, нет, значит нет. И, если начистоту, то не верится мне в благие побуждения этих самых родственников от слова «совсем». Наверняка ведь по своей извечной привычке какую-нибудь пакость под благовидным предлогом помощи задумали. Поэтому расслабляться не стал…

Высота пятнадцать метров, под крылом промелькнула грязно-серая полоска песка, такие же серые камыши и почти неотличимые по цвету от песка волны. Мель, прибой, вода с песком перемешалась. Зато дальше уже глубже и море приобрело свой законный болотный оттенок. Не синий, не зелёный, а именно что болотный. Мелко здесь всё-таки.

И до самого горизонта серые мутные волны. Бегут они навстречу, торопятся выплеснуть на берег всю накопленную ярость, тянутся к самолёту пенными гребнями, не дотягиваются и опадают бессильно, расплёскиваются, растекаются призрачной медузой по серому песку. Бр-р, под ложечкой возникло тянущее чувство, даже захотелось ноги поджать. Над морем ощущение высоты смазанное, кажется вот они волны, буквально дотянуться до них можно, потому и появляются подобные ощущения.

Полёт над морем, когда невозможно вести ориентировку по береговой черте материка или островов дело сложное вообще, а уж в это-то время… Из приборов магнитный компас, ветер определяем «на глазок» по боковому сносу от линии пути. Ещё бы видеть её, эту самую линию. Это на земле всё понятно, а над водной поверхностью ориентиров ноль. И волны, заразы такие все одинаковые и почему-то никак не желают стоять на одном месте, всё бегут и бегут куда-то. Не было бы должного опыта, то даже гадать не берусь, куда может занести…

По расчётам должен был выйти на Копенгаген, в реальности же просто повезло увидеть далеко справа большие огни. То ли с курса ушёл, то ли ветром снесло, что, в общем, одно и то же. Довернул на них, поблагодарил удачу за столь вовремя подогнанный ориентир и одновременно чертыхнулся с досадой — каждый такой доворот с возвращением на заданный маршрут сжирает энное количество топлива. А оно у меня на исходе, перелёт-то ого-го какой получился. Техники в грузовой кабине пока вручную перекачивают в основные баки из резервного, но одно только использование резерва уже начинает навевать некоторую тревогу. Опять же резерв не бесконечный, это как в машине жёлтая лампочка — загорелась, ищи заправку.

И ведь ни одного огня внизу не было, чтобы хоть по чему-то сориентироваться. Даже берег, над частью которого должен был бы сейчас проходить, ну, если бы в сторону не ушёл, тоже остался где-то справа. Сам я с курса сбиться никак не мог, опыт бы не позволил мне подобную ошибку совершить, и опять же поправку магнитную в расчётах учитывал, значит, остаётся одно — ветер поменялся. И ничего с этим не поделаешь, прогноз по метеоусловиям на маршруте никто дать не может. Нет, какая-то метеослужба в крепости имеется, но ключевое слово здесь «имеется», а не «метеослужба». А снос над морем определить визуально, да ещё и ночью, дело практически нереальное в нынешних безинструментальных условиях.

Дальше стало проще, когда удалось точно определиться с местоположением. Встал на линию пути, занял расчётный курс. Веселее дело пошло, всё-таки внизу земля, не вода, даже дышать легче стало. Ещё и светает прямо на глазах. Пока только на высоте облака начинают проявляться на фоне чёрного неба, сама земля подо мной всё ещё в тени, но очертания островов я уже могу разобрать. Ничего, до цели лёту около часа, за это время и внизу рассвет наступит.

Костры заметил издалека, по дыму. Как раз береговую черту нужного нам острова проходил, вот на той стороне за холмистой грядой и увидел на фоне тёмного моря светлые столбики дыма. Что интересно, именно в этот момент его высочество проснулся и лично решил удостовериться, сколько же нам ещё лететь. Показал ему на тонкие нитки дымов и плавно прибрал обороты, приступил к снижению.

На оборотах малого газа прошли над большим поселением, как раз над левой его окраиной. Дальше холмы начинались, и вот здесь мой взгляд зацепился за небольшую колонну автомобилей. На дороге стоят, а дорога эта, между прочим, как раз в направлении дымов уходит. Насторожился. Погасшие, было, подозрения вновь всколыхнулись.

Что плохо, не понять, кто в этих автомобилях находится. Вроде бы как и немного их, всего-то четыре легковушки, но в каждой из них может несколько человек находиться. Умножаем на четыре и получается хороший такой отрядец. Нам хватит, если что. И ехать им недалеко, всего-то через холмы проскочить.

Расстояние прикинул, в запасе у нас минут тридцать будет, если что. И садиться буду осторожно, с таким расчётом, чтобы сразу взлететь можно было. Я свой самолёт в чужие руки отдавать не намерен. Лучше в море его утоплю вместе с грузом. А пассажиров, если упираться станут, пинками из кабины выкину. Парашюты-то нам на что? Надеюсь, долго купаться не придётся, подберут быстро. А то вода ещё дюже холодная.

Строить коробочку или ещё какую-нибудь схему захода на посадку придумывать не стал — вот огни, вот дымы от костров направление и силу ветра показывают, сразу понятно, с каким курсом сходу садиться буду. Опять же вот хорошо видимый сверху прямоугольный кусок ровной площадки, вот и грузовичок бортовой стоит на краю этой площадки. С бочками в кузове, на этот факт первым делом внимание обратил. Или не грузовичок, а просто какая-то большая повозка. Лошадей вот только поблизости не засёк, но приглядываться не стал, не до того было. Так, глазом мазнул, зафиксировал сам факт наличия бочек, а на чём их привезли меня уже мало волнует. Главное, большого количества вооружённых людей поблизости не увидел, кроме тех нескольких, что у повозки стоят. Приложил руку к груди, чтобы ещё раз убедиться в наличии оружия под курткой, вдохнул-выдохнул. В общем, садимся!

Ну и что ещё нужно для полного счастья? Если только пройти над этим куском земли, чтобы убедиться в отсутствии на нём препятствий? Впрочем, это лишнее, нечего топливо попусту жечь. Внизу не дураки находятся, если уж саму площадку выровняли, то и всякий хлам с неё наверняка убрали. А если и не убрали, то всё равно придётся садиться, другого варианта нет. Ну и зачем тогда время терять? То-то…

Сел нормально, сразу постарался подрулить поближе к грузовику. Выровненная площадка, другого и не ожидал, была не совсем ровная, но выбирать, как уже говорил, не из чего. Сел и хорошо. Самолёт уцелел — вообще отлично. Переживать? Ещё чего не хватало. Это пусть организаторы всего этого мероприятия переживают, а я на данном этапе просто исполнитель. Так проще.

Пока Александр Михайлович с встречающими общался, я с техниками вокруг самолёта оббежал, осмотрел его и вкратце обрисовал им ожидающие нас проблемы. Приказал поторапливаться изо всех сил и держать оружие наготове.

Проверили содержимое бочек, удостоверился, что там на самом деле бензин. На всякий случай в кружку немного плеснул, в сторонку отбежал и под удивлёнными взглядами здесь собравшихся, поджёг. Полыхнуло и быстро прогорело, пыхнув напоследок чёрным дымком. Немного, самую малость подымило, значит, качество почти приемлемое. Можно переливать, чем мы и занялись.

Ещё водителя грузовичка подозвал и припахал к заправке. Всё-таки это не повозка оказалась, а небольшой грузовичок. Кто-то же должен в кузове находиться, пробки с бочек откручивать, топливный шланг принимать?

Перелили топливо быстро, ещё и осталось в одной из бочек. Я бы всё забрал, но банально по весу не потянем. И так по краю ходим. Всё на дорогу поглядывал, на холмы, ждал те самые автомобили. И прислушивался в надежде расслышать гул моторов за шумом набегающих на берег волн.

Впрочем, в процессе дозаправки мне поучаствовать не пришлось — его высочество представил меня своим родичам, пришлось раскланиваться и общаться. Вот и довелось мне познакомиться с дальними родственниками нашей императрицы, руку теперь неделю мыть не стану. Шутка.

На самом деле вынужден был общаться, хотя никакого желания делать это не было — все они враги, и никто в обратном меня не убедит. Пусть сейчас улыбаются, скалятся, лопочут что-то его высочеству в уши, но я-то знаю, стоит только отвернуться, и с точно такой же улыбкой вежливо тут же сунут в почку стилет. И те машины за холмами не просто так стояли, поэтому постарался незаметно дёрнуть его высочество за рукав, а то что-то он разговорился:

— Взлетать пора, — проговорил чуть слышно, когда Александр Михайлович обернулся ко мне, явно удивляясь на допущенную мной вольность в поведении.

— Но, позвольте, Николай Дмитриевич, куда же вы так спешите? — смешно коверкая слова, влез в разговор кто-то из датчан. — У нас уже и стол накрыли. Предлагаю перекусить немного после столь долгого путешествия. И, кстати, нам всем было бы очень интересно послушать ваш рассказ об этом полёте.

Понятно, время тянут. Вот и подтверждение этому, один из датчан назад оглянулся, быстрый взгляд в сторону холмов бросил. Волнуется, почему автомобили задерживаются. Да потому что мы не тормозим, все рекорды по дозаправке бьём.

Оглянулся и я, только в отличие от датчанина не на холмы, а на самолёт, на техников — закончили ли дозаправку? О, рукой машут, значит, можно закругляться.

Великий князь тоже заоглядывался, вспомнил, наверное, что Империя воюет, а он сейчас на чужой территории находится. И на задании, между прочим. Разговор скомкал, прощаться начал. Ох, как это местным не по душе пришлось. Скуксились, разозлились, великого князя за руки хватать принялись. Но и он не промах, отступил, голосом надавил, авторитетом воспользовался. А я уже в кабине сижу, к запуску готовлюсь. А что к нему готовиться? Тумлерами щёлкнул, насосом поработал, магнето включил, подачу воздуха открыл. Мотор чихнул раз, другой и схватился, затарахтел весело, пыхнул чёрным дымом из выпускных патрубков.

Александр Михайловичот родичей отмахнулся, а они не отстают, черти, всё норовят его задержать. Понимают, что без него мы вряд ли улетим. Это они так думают, потому что меня не знают. Ещё как улетим!

Да, дальше труднее будет без князя, но, справимся. Конечную точку маршрута знаю, что ещё нужно? Цель? Известна. Заправка? Обещали на месте обеспечить. В общем, ничего меня здесь не удержит, если что. Но, но всякий случай придавил педаль, толкнул рычаг управления оборотами вперёд и развернулся на одном колесе.

Поток воздуха от винта ударил пылью в столпившихся, заставил их от неожиданности развернуться к нему спиной, чем Александр Михайлович и воспользовался.

Слышу, дверь люка хлопнула, оставляя за бортом громкие звуки, великий князь в кабину заскочил, по плечу меня хлопнул:

— Взлетай, Николай Дмитриевич! Взлетай!

Обернулся, а у него глаза шальные, размерами с блюдце чайное, и всё приседает, в мою форточку пытается заглянуть. Я тоже к стеклу приник, умудрился назад глянуть. А что туда смотреть, когда всё и так ясно — автомобили на склоне холма показались. И местные тут же осмелели, резко возбудились, забегали, руками замахали, водитель грузовичка в кабину полез. Понятно, попытаются взлёту помешать.

Да только поздно спохватились, поезд уже ушёл.

Дал полный газ и отпустил тормоза. На разбеге скорректировал направление, и помчались мы вдоль берега, подпрыгивая на неровностях грунта, весело позвякивая закрылками и неудержимо разгоняясь, всё дальше и дальше удаляясь от грузовичка и быстро набирая скорость.

В первый момент удивился такому факту, но тут же успокоился. Потому что сообразил — песок поутру влажный и мокрый, оттого плотный и ровный, пневматики не проваливаются и не вязнут, катимся словно по бетонке.

В общем, ушли. Отворачивать в сторону, чтобы посмотреть на обмишулившихся датчан, не стал, нечего на них смотреть. Так и ушёл в море с плавным набором высоты, догоняя рассвет…

Глава 17

Как там один князь из популярного в моём мире мультика говорил? «Брат он мне по крови царственной»? Вроде бы так, но точно не помню. Главное, суть точно передана. Поэтому слушаю я сейчас нашего великого князя, а перед глазами вот эта сценка из мультфильма так и стоит, усмешка вопреки моей воле на лицо лезет. И что самое интересное, сдерживаться никакого желания нет, пусть видит моё истинное отношение к его словам и к его же драгоценным родичам.

А и впрямь, какие могут быть родичи в Соединённом королевстве у русских правителей? И не только, кстати, в Англии, но и в той же Дании, да и вообще в любой другой стране, какими бы речами они не прикрывались и как бы не улыбались в ответ. Всё равно соврут, обманут рано или поздно к своей пользе. Ещё и виноватым после всего сделают…

До Англии долетел без проблем. Да и какие могут быть проблемы, кроме ограничения по запасу топлива в баках? То-то и оно, что кроме этого больше никаких. В общем, долетел и сел на предназначенную для этого благородно-тяжёлого дела площадку.

Картина уже знакомая, за сегодняшний день второй раз один в один повторяющаяся. Те же дымы, но вот костры в наступивших сумерках ярче светили. Даже можно сказать, что сначала огни и заметил, и только потом, когда ближе подлетел, только тогда и дымы увидел. Да и то лишь потому, что увидеть хотел. А как без дымов? По другому ветер никак не определить.

Конечно, можно сослаться на точно такие же дымы в ближайших деревушках, мол, по ним бы давно определился, но, честно скажу, не до дымов тогда было. Во-первых, нужно было эти самые огни увидеть, а во-вторых, ветер здесь и там может сильно отличаться по направлению и скорости.

Ах, да! Датского урока хватило за глаза, поэтому кроме огней я ещё и за дорогами присматривал, мало ли и здесь мне устроят «горячую» встречу. А мне этого не нужно, мне бы задание выполнить и благополучно домой вернуться.

Тщательно осмотреться не получилось, не до того было, всё-таки сумерки наступают, вот-вот окончательно стемнеет. И садиться куда-то в темноту нет никакого желания. Поэтому радость моя была вполне объяснима, когда, наконец-то, показались эти чёртовы костры. Ну и, само собой, дальше не до дорог было. Взял курс прямиком на огни, снизился, перед касанием постарался как смог погасить скорость и мягко…

Ага, мягко. Плюхнулся на три кости со всего маху, не рассчитал высоту, увлёкся гашением скорости. Хорошо ещё, что стойки штатно отработали, амортизаторы практически полностью погасили удар. Но зубы нехорошо так лязгнули. Не у меня, я-то челюсти сжал в ожидании приземления, понял уже, что наделал. А вот из грузовой кабины отчётливый ляск донёсся. Даже тихий рокот мотора не помешал расслышать.

Остановился практически сразу, даже притормаживать не понадобилось. Успел ещё развернуться носом к встречающим и очень зря так сделал. Костры же. Темнота сразу как-то резко опустилась, кроме огней ничего вообще разглядеть не получается. Силуэты какие-то передвигаются, только и всего.

Ну и, понятное дело, из самолёта я последним вышел. Да и то лишь после того, как убедился, что это именно нас встречают и никаких неожиданных сюрпризов встреча нам не принесёт. Вот только после этого и спустился по лесенке на землю. Но пистолет на предохранитель пока не торопился ставить. Кивнул замершим у самолёта техникам, приложил палец ко рту, призывая их помолчать, и прислушался. Тишина вокруг. Если не считать потрескивание остывающего мотора и громкий разговор впереди у костра. Князь наш там с местными общается, разговор жизнерадостный слишком слышится, то и дело радостными возгласами перемежается, ещё и посмеивается там кто-то то и дело. И подходить к ним никакого желания нет, предубеждение у меня к англичанам, приправленное послезнанием. Да и не только к англичанам, да… Но к ним особенно.

Подойти всё-таки пришлось. Представили меня хозяевам земли этой. Вслушиваться в имена и запоминать их не стал, ни к чему мне подобное знание. Друзьями для меня они всё равно не станут, а воспользоваться их услугами через его высочество почему бы и нет? Опять же вижу, какие заинтересованные взгляды все собравшиеся на мой самолёт бросают. И на меня косятся, когда думают, что я те взгляды внимательные да косые не вижу. Ну, да, нашли идиота. Всё я вижу, и заинтересованность вашу прекрасно понимаю. И как бы Александр Михайлович не уверял меня, что ничего плохого ожидать мне не стоит, я ему как-то не верю. Он уже датчанам один раз поверил, повезло что уйти успели. А то бы сейчас выбивали из меня все мои знания и изобретения.

И здесь такая же задача предстоит — вовремя смыться. Удрать, то есть. И, желательно, целыми и невредимыми. Рассказать бы Сандро обо всех предстоящих событиях, о предательстве воркующих с ним сейчас родичей, да точно знаю, что вряд ли он мне поверит. Да и что рассказывать, если и сам я в своём якобы «предвидении» будущего не уверен? Да, есть кое-какие совпадения в настоящей истории, но ведь и различий в ней ещё больше. И эта самая история здесь уже идёт по своему пути, незнакомому мне, и не мне путаться у неё под ногами. Растопчет и не заметит. В пыль сотрёт в своих жерновах. И знания мои никому здесь не нужны. Особенно когда я сам в их достоверности не уверен. Кроме технических, само собой. Но и здесь не всё так просто, считать местных недообразованными недотёпами большая ошибка. Физические законы во всех мирах одинаковый и уровень развития знаний не сильно отличается. Вот в чём есть разница, так это в технологиях. На этом я сейчас и вылезаю. И буду ещё долго вылезать. Вот так-то.

Ну а в чём уверен, в том, точнее, на том — стою твёрдо. И стоять буду, и отстаивать свои убеждения. Одно из них — нет у Российской Империи здесь друзей!

Думы думами, разговоры разговорами, но и о главном деле не забывал. Выгрузили наш груз из кабины, перевезли на грузовичке под сооружённый на скорую руку навес. Не мы сооружали, он уже до нас стоял. Что понравилось, так в отличие от Дании, здесь к подготовке подошли с большим тщанием и ответственностью. Вот она, хвалёная английская обстоятельность. Ну хоть здесь на пользу пошла.

В бочках, к моему удивлению, оказалась горючая нефтяная смесь. Из осторожных расспросов выяснил, что это что-то вроде напалма. Я об этом не подумал, а они, местные умы, сами до подобного средства уничтожения додумались. Воистину, война двигатель прогресса. Если средства уничтожения себе подобных можно считать прогрессом, конечно…

Проверили подвезённый к самолёту бензин, приступили к дозаправке. Баки под горловину заливать не стал, незачем. Лететь мне час, ну и обратно столько же. Вот и залили столько, сколько требуется. Ну и резерв небольшой, минут на тридцать полёта. На всякий пожарный случай.

Сам вылет назначил на раннее утро, мне просто требовалось отдохнуть и выспаться. Организм пусть и молодой, но он же не железный, его беречь нужно. И на местную охрану полагаться не стал, техников посменно в караул назначил. Они за время перелёта прекрасно выспались, вот теперь пусть отдуваются и службу бдят.

Что удивило, так это реакция его высочества. Александр Михайлович спорить и настаивать на скорейшем вылете не стал, наоборот, поддержал моё решение переждать ночь целиком и полностью. Единственное, на чём настоял, так потребовал у хозяев точных карт предстоящего нам маршрута и схему порта и доков. Сам я в этом разговоре участия не принимал, но говорили они громко, поэтому о чём именно говорили, услышать получилось. В гости зазывали настойчиво, в какое-то имение неподалёку от нас. Даже называли, какое именно, но для меня всё это было пустым звуком, а вот то, что зазывали очень настойчиво, насторожило. Или у меня паранойя, или здесь и впрямь что-то нечисто.

Ночь прошла спокойно, утро для нас началось задолго до восхода солнца. Технари, позёвывая, сообщали, что всё было тихо, и никто к самолёту не приближался.

— А к бомбам и бочкам? — уточнил, кивая в сторону навеса.

— Так не видно же ничего, — переглянулись работяги между собой. И заторопились, перебивая друг друга. — Но вроде бы тихо и там было. Да, точно тихо. Был бы хоть малейший шум, так точно бы обратили внимание.

— Да верю, верю, — успокоил обоих и, оглянувшись на послышавшийся из темноты далёкий звук мотора, добавил. — Схожу, гляну на всякий случай.

Александр Михайлович приехал бодрый и какой-то дёрганый, что ли? А, может, мне показалось, сейчас все мы такие нервные, задача предстоит слишком непростая и доселе никто ничего подобного не делал.

Но улучил минутку, когда его высочество остался один, без своих вездесущих родичей, спросил о причинах такого настроения:

— Случилось что, ваше высочество?

— Что? — Александр Михайлович даже с шага сбился, настолько неожиданным показался ему мой простой вопрос. И тут же оглянулся по сторонам, не слышит ли кто нас?

— Случилось что? — повторил вопрос, мне не трудно, а причину узнать обязательно следует. Здесь чем меньше неясностей, тем жить проще. И домой легче вернуться будет. А то знаю я подобные неожиданности, подкрадётся большая полярная собака и вдарит с размаха хвостом по башке. Или ещё чем-нибудь этаким… Тяжёлым…

— Всё хорошо, — его высочество явно вымучил из себя улыбку и тем самым ещё больше насторожил меня.

На основании моего прежнего опыта уже из одного этого можно сделать кое-какие предположения. Нехорошие. И я поставлю на себя последний рубль, если ошибусь в этих своих прогнозах. Да прямо сейчас и проверю, так ли это. И чем лично мне всё это может грозить.

— Вы, ваше высочество, в себе плохое не держите. Поделитесь тревогой, и вам самому легче станет, и нам всем жизнь проще покажется, — постарался произнести эти слова как можно мягче. Знаю уже характер великого князя, к нему с подходцем обращаться нужно. Ну и догадку свою высказал. — Наверное, родичи ваши какое-нибудь непотребство предлагают?

— Откуда, Николай Дмитриевич… — его высочество даже с шага сбился, остановился, ко мне лицом развернулся, усищами поводил из стороны в сторону. — Как вы узнали? Вы же здесь, на самолёте, оставались. Или…

— Никаких «или», Александр Михайлович, — улыбнулся зло. — Успокойтесь, никто ко мне с подобными предложениями не подходил.

Великого князя передёрнуло от моей улыбки. Понятно, меня и самого от злости корёжит. И улыбка тоже такая, этакая получилась. Злая. Оскал, не улыбка. Немудрено, что князь испугался. Поспешил его успокоить:

— А то я этих островитян не знаю, — зло хмыкнул. — Они же спать спокойно не смогут, если пакость какую-нибудь не сделают. Что вам предлагали? Самолёт им продать?

Говорю, а сам очень внимательно реакцию его высочества на свои слова отслеживаю — нет, не угадал. Поэтому тут же добавил:

— Или вместе с самолётом и меня предлагали оставить?

А вот тут прямое попадание в яблочко. Мне и ответа никакого от великого князя не потребовалось, по его лицу сразу всё понятно стало. И кто-то мне ещё говорить будет, что их там во дворце учат с детства собой владеть? Выходит, неправильно учат. С другой стороны — как тут владеть, если предложение такое, в разрез идущее со всеми христианскими понятиями? Это им нормально в порядке вещей подобное предлагать, это обычная для всех западников тактика, у нас же несколько другие понятия. А ещё мне очень интересно стало, что же на самом деле ответил Александр Михайлович на это предложение? Обязательно нужно узнать. И знать. Чтобы действовать сообразно. Кстати, тут ещё один вопрос есть, не менее значимый. И сейчас самый подходящий момент, чтобы его прояснить:

— Александр Михайлович, — обратил на себя внимание собеседника. А то что-то он слишком глубоко в свои думки ушёл. — А это нормально, что нам сейчас сами же англичане и помогают? Ведь мы не просто так тут летать будем, мы, между прочим, бомбы на их же соотечественников сбрасывать собираемся. Или они не в курсе наших настоящих планов?

— Да всё они в курсе, — раздражённо отмахнулся его высочество. Помолчал, побуровил меня сердитым взглядом, вздохнул, когда понял, что я свой взгляд не отвожу и жду ответа на поставленный мной вопрос, оглянулся по сторонам и тихо проговорил. — За власть борются.

Ещё раз бросил короткий взгляд в сторону стоящих возле навеса англичан, удостоверился, что оттуда нас никто не услышит и тихим, шипящим от злости голосом, договорил:

— И плевать им на то, куда и на чьи головы мы будем наши бомбы сбрасывать. Чем сильнее будет нанесён урон авторитету правящей партии, тем у них шансов захватить власть больше будет.

— А ничего, что мы с ними, — я тоже глянул в сторону навеса. — Как бы воюем?

— Знаете, князь, я ведь тоже не удержался вчера, точно такой же вопрос задал. И как вы думаете, что они мне ответили? — внимательно смотрит на меня Александр Михайлович.

А то я не знаю, что они все в подобных случаях говорят. Наслушался в своё время.

— Это другое, так? — постарался, чтобы мой ответ выглядел не утверждением, а догадкой.

— Другое, да, — великий князь от полноты чувств выругался на французском. — Ради власти готовы свой народ уничтожить!

Здесь я промолчал. Не нужно ничего говорить, незачем. Далеки они от народа. Мне всегда интересно было, почему у нас, в такой огромной стране, хоть какой-то порядок поддерживается. Только не нужно мне говорить про законы, про исполнительные и надзирающие органы, всё это чушь собачья, видимость закона и государства. В реальности же, чем дальше от центральной части Империи, тем заметнее влияние собственной власти, местной. Слышал же в своё время неоднократно очень интересное утверждение — стоит только завернуть за хабаровский угол и всё, советская власть закончилась…

Что на самом деле держит всю эту страну, всю эту великую территорию, что не даёт ей пропасть, развалиться на составляющие её части, на отдельные народности? Что помогает успешно и неоднократно отбивать нашествия захватчиков всех мастей, что? Точно не власть. Может быть, какая-то божественная сущность? Высшее предназначение русского народа? Возможно. Особенно если посмотреть на запад, осознать, что у них происходит. Чертовщина там, бесовщина, не меньше…

— Николай Дмитриевич, что с вами? — окликнул меня его высочество.

— Задумался, — спохватился. И перевёл разговор на предстоящую нам работу. Именно что работу, по-другому ЭТО никак нельзя называть, иначе свихнуться можно. — Пора делом заняться…

Перед самым вылетом ко мне снова подошёл князь:

— Николай Дмитриевич, как вы посмотрите на то, если я с вами полечу?

— Что, простите? — подумал, что ослышался. Отвлёк от меня, я-то в очередной раз маршрут про себя проговаривал, и порядок действий вспоминал. Повторение мать учения, как говорят. Игнорирование этого правила до добра не доводит, это я твёрдо знаю.

— Будет лучше, если я с собой фотоаппарат возьму и всё на плёнку сниму, — заторопился с объяснениями Александр Михайлович. — Вам-то точно не до того будет. А снять необходимо.

— Никаких со мной не будет, — вник в смысл его слов и, мгновенно просчитав ситуацию, принял решение. — Давайте сюда вашу камеру. Давайте, давайте.

Протянул руку и просто-напросто выхватил у него из рук фотоаппарат. Отшагнул назад, поскольку его высочество не собирался так просто расставаться ни со своим имуществом, ни со своей идеей. В утешение ему сказал:

— Всё равно вам, Александр Михайлович, ничего снять не удастся.

— Это ещё почему? — рассердился князь.

— Возможности у вас такой не предоставится.

— А у вас, значит, предоставится?

— Да, — своим простым ответом сбил князя с воинственного настроя. — Я сумею всё сфотографировать так, как нужно.

Ну а как мне ещё от такого пассажира избавиться? Идея хорошая, можно даже сказать что замечательная, вот только великий князь мне в кабине не нужен. И лишний вес, и лишние нервы. Мне же не за ним смотреть нужно будет, а работу делать. Так что уж лучше я всё сам сделаю. Да и нет в этом никакой для меня сложности. Подумаешь, несколько раз затвором фотоаппарата щёлкнуть. И, кстати, по возвращению нужно будет обязательно озаботиться установкой на самолёт фотоаппаратуры. Изобрету-ка я нормальную аэрофотосъёмку, спасибо его величеству за подсказку.

Взлететь с полной бомбовой загрузкой получилось просто. Пассажиров нет, заправка частичная, весь груз из грузового отсека находится на земле. Да самолёт сам в небо прыгнул, стоило только обороты на максимал вывести. И высоту набрали в два счёта.

Что ещё хорошо, это погода. Радует безоблачным небом и настоящим весенним теплом. Да здесь уже трава вовсю зеленеет и на кустарнике листики проклюнулись. И рабочий день начался, что ещё лучше. Нет, я не маньяк и не убийца, я нахожусь на войне и сражаюсь за свою страну, за её интересы, за свою веру и свой народ. И бомбы сбрасывать на головы работяг в порту буду обязательно, потому что так нужно, потому что по-другому нельзя. Это не просто работяги, это враги, ценные специалисты, инженеры и мастера. Чем их меньше станет, тем сложнее будет восстановить англичанам разрушенные мной верфи и строящиеся на них корабли. И сама постройка замедлится. Нашему флоту дышать будет легче, Империи в целом. Такой вот здоровый цинизм войны…

Чёткие очертания верфей с резкими острыми углами, словно врезающимися в пролив, увидел издалека. Да и как не увидеть, если на небе ни облачка, а видимость просто замечательная. И солнце только-только встало, не успело землю прогреть, поэтому полёт происходит настолько спокойно, что оттримированная машина летит словно бы сама по себе. Сидит в небе и не шелохнётся. Если бы не монотонный и ровный рык мотора, не медленно прокручивающаяся под самолётом поверхность этого клятого острова, то иллюзия полной неподвижности была бы очень правдоподобной.

Высота шестьсот, километров с пяти на боевой курс довернул, уточнил выход, потому что с целью определился. Не заметить четыре огромных корпуса в различной степени достроенности было просто невозможно. И пусть их чёткие очертания всё ещё тонули в утренней дымке поднимающегося с воды пара, но сомнений в выборе не было. Как не было сомнений в своих действиях.

Три километра…

Впереди отчётливо видны всполохи электрической сварки, на фоне более светлой дымки чернеют поднимающиеся вверх дымы. Крайний слева корабль двухтрубный, с одной мачтой, надстройка вся в лесах, вся палуба в чёрных провалах. Это отлично, бомбы до самого нутра достанут. С правого борта сложная трёхсекционная конструкция огромного крана притулилась. На бетонном пирсе ровными рядами какие-то трубы лежат, а, может, и не трубы, не разглядеть, ровными полосками рельсы тянутся.

Рядом, борт к борту, более готовый корабль стоит, уже четырёхтрубный. Рубка тоже в лесах, зато на носу орудийная башня установлена.

Через бетонную перемычку ещё два корабля. Эти в гораздо меньшей готовности, вообще все в лесах.

А народу-то сколько…

Как-то даже жалко их стало. В первый момент. Но стоило вспомнить, сколько от них вреда всему миру, сколько бед эти корабли принесли русской Империи и куда они только не лезли, так вся жалость тут же испарилась.

Первый и второй удар бомбами, сначала по левой, более готовой паре кораблей, потом по правой. И в завершении вывалить туда же бочки с напалмом. Система при сбросе активируется и содержимое бочек просто распыляется в воздухе. Для этого, правда, придётся снижаться. Местные этого, само собой не знают, практического применения подобных средств поражения ещё не было, так что буду использовать своё послезнание, возьму ответственность на себя…

Глава 18

Жизнь, как говорится, всегда вносит свои коррективы, невзирая на все наши чаяния и хотения. Который уже раз убеждаюсь в справедливости этой простой поговорки. Даже уже и не поговорки, а, скорее, прописной истины. Да, так точнее будет. А всё казалось так хорошо…

Первые бомбы легли точно в раскрытый зев машинного отделения, прошли точнёхонько мимо ажурного каркаса мостков и ферм и ухнули в тёмную пропасть корабля. К сожалению, последствий я не видел, проскочил дальше и уже успокоился, обрадовался, что обошлось, к счастью, без последствий, и даже начал разворачиваться над заливом в обратную сторону, когда самолёт вздрогнул и, словно норовистая лошадь сначала задрал зад, а потом запрыгал из стороны в сторону в бесплодных попытках сбросить наездника.

Рано обрадовался. Догнала нас воздушная волна, заставила немного поволноваться, повертеть штурвалом и посмыкать педалями из стороны в сторону, стараясь удержать самолёт в горизонтальном полёте. Да, согласен, нужно было подзатянуть с разворотом, уйти подальше от доков туда, куда ударная волна точно не дошла бы или дошла бы в сильно ослабленном состоянии. Но мне же сфотографировать последствия атаки понадобилось, вот я и сделал то, что должен был сделать. Ну не ожидал я настолько сильной волны. Потом уже, после того как самолёт перестало кидать с крыла на крыло, как пошёл он в горизонтальном полёте, только тогда и сообразил, что это корпус выступил в роли этакой воронки — направил всю энергию взрыва в сторону кормы и носа.

Прошёл над верфями в левом крене, осмотрел последствия удара, сделал несколько снимков и взял обратный курс. И через час уже наблюдал за техниками, дозаправляющими самолёт и попутно рассказывал Александру Михайловичу результаты первого вылета. Именно так, не докладывал, а рассказывал.

Ну и постоянно отслеживал поведение хозяев, очень меня насторожила суета принимающей стороны. Слишком они возбудились после моего рассказа, приказы какие-то отдавать подчинённым принялись, движуха странная возле навеса началась. Да ещё его высочество всё с местным о чём-то договаривался, всё что-то обсуждал и обсуждал. В общем, дообсуждался. В один прекрасный момент, к этому времени оба техника как раз четвёртую бомбу начали к самолёту подвешивать, у них там что-то окончательно разладилось. Разговоры на повышенные тона перешли и взаимопонимание, судя по всему, закончилось. Угу, кто бы сомневался.

В общем, его высочество в самом прескверном настроении назад вернулся, что-то объяснять и со мной разговаривать наотрез отказался. А среди бывших его собеседников тоже раздрай случился. Похоже, и там взаимопонимание закончилось. Смотрю, вроде бы как разделились они между собой на три группы. Одна, как водится, нейтральная, две других прямо противоположные. Или нет, ошибся я немного, поторопился с выводами. Эти две группы после короткого но бурного обсуждения мигом объединились против третьей. Эх, жаль мне разговоров не слышно, далеко до навеса.

Но то, что эта нейтральная группа прочь с гордым видом удалилась, прихватив с собой и добровольных помощников нашим техникам, это мне категорически не понравилось. Точно не захотели в очередной английской пакости участие принимать. Ирландцы, наверное. Это англичан хлебом не корми, дай только возможность кому-нибудь чужому очередную гадость сделать.

В общем, выбрал я момент, когда у самолёта кроме великого князя на какой-то миг больше никого не осталось и тихонечко так, чтобы только он один слышал, произнёс:

— Александр Михайлович, я техникам команду дал заправлять полные баки.

— Это ещё зачем? — удивился его высочество.

— И никуда от самолёта не отходите,постарайтесь всё время рядом держаться, — не обратил внимания на вопрос князя.

Сам же в это время вид сделал, что куртку поправляю. Отвернулся в сторону, постарался незаметно для хозяев пистолет из кобуры выдернуть и в рукаве спрятать. Да, трудно, но на первый момент сойдёт, а дальше, уверен, всем не до рассматриваний будет.

Дальше ход событий ускорился, и все вопросы я пропустил мимо ушей — поведение англичан стало слишком неоднозначным. Вдруг откуда-то появился разномастно вооружённый отряд людей в штатском и направился в нашу сторону.

Оглянулся — оба техника как раз в этот момент очередную бомбу с помощью лебёдки к держателю подтягивали и ничего этого видеть не могли. Великий князь? Точно не помощник. Значит, снова придётся рассчитывать только на свои силы. Пока осматривался по сторонам и наблюдал за приближением чужого отряда, лихорадочно просчитывал возможные варианты спасения. Как-то не верилось мне в благоразумие и добрые побуждения торопящихся к самолёту людей. Слишком откровенные были у них лица. Жажда крови и богатства, вот что на лбу у каждого было написано. Ну и власти, само собой.

Идут с самым что ни на есть решительным видом, так что даже великого князя проняло. Перестал он меня вопросами донимать, сначала очередным своим словом поперхнулся, когда проследил направление моего взгляда и увидел настоящее «гостеприимство» своих друзей. Нужно отдать ему должное, не струсил и не отступил за мою спину, а шагнул вперёд, вид принял царственный, всё свою властную харизму включил, руку поднял в останавливающем жесте и призвал наступающих на нас к благоразумию.

Увы, местные благоразумием не отличались, великому князю, невзирая на все его регалии и звания, на всю его царственную кровь, просто походя зарядили дубиной по голове. Перешагнули упавшее тело и направились ко мне, расходясь двумя волнами в стороны и охватывая самолёт со всех сторон.

Вот этого разделения мне как раз и не нужно, поэтому дальше я начал действовать быстро. Выдёргивать пистолет из рукава куртки не стал, незачем время на подобную мелочь терять. Эффект неожиданности ошеломляет. Выстрелил сразу, без лишних слов и предупреждений. Прямо в грудь главного этой шайки. И не промахнулся. Трудно промахнуться с пяти-то шагов. Хотя, всяко бывает. Но, не в моём случае.

А вот дальше пистолет всё-таки пришлось выдернуть из рукава — опасался за механизм перезаряжания, мало ли могла ткань подклада попасть куда не следует?

Три первых выстрела прозвучали одной слитной очередью, никто и опомниться не успел. Да они даже осознать, что их убивать начали, не поняли. Так и продолжали тупо расходиться в разные стороны. Только когда я сделал пятый выстрел, тогда до них дошло. Остатки этой толпы, а эта группа уже перестала быть единым вооружённым отрядом и в данный момент превратилась в бессловесное стадо баранов, остановились. Не потому, что поняли, а потому что спотыкаться о мёртвые тела стали. Вот тогда-то их и проняло.

Опасался, что на меня скопом кинутся, поэтому образовавшуюся паузу использовал на все сто. Дострелял магазин, тут же перезарядился и продолжил отстрел опомнившихся тварей. Двух последних убил в спины. И ничего во мне не дрогнуло.

В наступившей тишине отлично было слышно звяканье упавшей на камни гильзе, а кислый запах сгоревшего пороха забивал нос, лез в горло, заставляя непроизвольно сглатывать в попытках удержаться от чихания и кашля.

Выщелкнул магазин, добил его остатками патронов из первого, вставил на место. Только сейчас опомнился кто-то из техников, в их стороне что-то зазвенело. Оглянулся быстро, не прекращая наблюдать за лежащими на земле телами, вскинул руку с пистолетом и тут же её опустил, поморщился — ручку лебёдки уронили, вот она о камни и зазвенела. Оплошавший техник тут же виновато скривился, плечами пожал, а я отрывистым голосом приказал:

— Заканчивайте с бомбами. Потом все бочки в кабину загружайте. И чтобы всё топливо, что здесь найдёте, с собой взяли. Понятно?

— Чего ж тут не понять, — пробормотал второй техник, то и дело опасливо переводя взгляд с меня на убитых и обратно. — А его высочество? Может, живой ещё?

— Делом займитесь, — оборвал ненужную сейчас инициативу. — Нам сейчас побыстрее отсюда убираться нужно. Выстрелы наверняка в усадьбе слышали. Не дай Бог подмогу этим пришлют. А князь…

Прислушался:

— Князь сейчас сам очнётся, — и поторопил продолжавших тупить техников. — И пошевеливайтесь! Что замерли? Или убитых не видели?

Посмотрел, как помощники к прерванному делу вернулись, как снова уронили на землю только что подобранную рукоять лебёдки, поморщился. Гражданские, что с них взять. Пороху не нюхали, убитых не видели. Вон как руки трясутся, отсюда видно.

Да, о главном забыл. Окликнул обоих помощников:

— Трофеи не забудьте собрать.

— Какие трофеи? — последовал закономерный вопрос.

— Оружие убитых соберите, — объяснил. Покрутил ладонью — Ну и вообще всё соберите. Ценное. Понятно?

— Так что тут не понять, — закивали оба довольно. И бросились к навесу.

Ишь, сразу прыти прибавилось. Это работать тяжело, а грабить просто. Ничего, немного времени у нас имеется, успеем всё сделать. И взлететь при такой загрузке тоже попробуем. Места для разбега здесь много. Не сможем взлететь, выкинем часть груза. Ну а если взлетим, то… В общем, будем пробовать.

Аккуратно прошёлся между телами, контроль проводить не стал, иначе техников бы вообще потерял, не поняли бы гражданские подобной жестокости, просто ногами убитых попинал, и пистолет при этом наготове держал. В чём откровенно повезло, это раненых не было. Но каждого проверил, ни одного лежащего не пропустил.

— Что случилось? — его высочество наконец-то пришёл в себя. Приподнялся, сел, первым делом за голову схватился. А там кровь. На пальцы свои смотрит и, похоже, поверить не может увиденному. Потом опомнился, развернулся на попе, по сторонам огляделся, убитых увидел, замер. После короткого молчания громко сглотнул, поднял на меня глаза, скривился от боли и прохрипел, придерживая двумя руками свою многострадальную голову:

— Николай Дмитриевич, это кто их так?

— Да какая разница? — отвечаю не оглядываясь и продолжаю тяжкую работу по сбору трофеев.

— Что же теперь будет? — его высочество со стоном попытался встать на подрагивающие ноги. Не получилось с первой попытки.

В конечном итоге так и остался стоять на одном колене, опираясь рукой о землю, второй придерживая голову. Кружится она у него, наверное. Удар-то хороший был, даже мне слышно было стук дерева по кости. Надо бы его перевязать, кровь так и продолжает идти, воротник и плечо сюртука мокрые.

— Савельев! — окликнул одного из техников, того который помоложе и пошустрее.

— Да, ваше благородие? — техник с удовольствием оставил в покое тяжёлую бочку и выпрямился. Заодно рукавом пот со лба смахнул.

— Перевязать бы нужно его высочество. Докатишь бочку и займись, — распорядился.

Скосил глаза на Александра Михайловича, увидел его возмущённый взгляд. Понятно, не ожидал князь такого пренебрежения к своей высокородной персоне. Ничего, столько ждал и ещё немного подождёшь. Но, объяснить своё распоряжение объяснил:

— Сначала дело.

Чтобы отвлечь его высочество тут же задал встречный вопрос, а то он уже рот открыл. Наверняка собрался гадость какую-нибудь сказать или приказать собой в первую очередь заняться. Ну уж нет, нам убраться отсюда куда как важнее, чем его дурную голову бинтами заматывать.

— О чём вы там с ними, — мотнул головой сначала на навес, потом на валяющиеся на земле безжизненные тела. — Говорили? Что такое обсуждали, что ругань до нас доносилась?

— Раз доносилась, то и наверняка расслышать смогли, — попытался улизнуть от ответа князь, но не вышло.

— Не слышал, — открестился. — Да и не было у меня такой задачи, подслушивать.

— А если бы была? — не преминул уколоть меня князь

— А если бы была, то вы бы сейчас с пробитой головой не сидели, — не задержался с ответом. И тут же рявкнул на замешкавшегося техника. Он, зараза, перекурить надумал! В то время, как его напарник один в кабину бочку по лестнице закатить пытается. И, кстати, задачу перевязать великого князя тоже никто не отменял. Пришлось придать ускорение волшебным рёвом. И тут же остановить разгильдяя. Потому что сначала руки помыть нужно, а потом уже за аптечку хвататься.

Голову его высочеству обрабатывал сам, после чего сопроводил князя в кабину и уложил. Не на скамью и не на сиденье, а просто на пол. Правда, под голову всё-таки бросил брезентовый свёрток:

— Пока так полежите, Александр Михайлович. И заранее прошу прощения, но нам сейчас не до вас будет. Так что терпите. И на вопрос мой всё-таки ответьте.

— Да что отвечать⁈ — разозлился князь. — Вы же и сами обо всём догадались!

— Господа решили переиграть условия вашего соглашения?

— Нашего, — поправил меня брюзжащим тоном его высочество и отвёл в сторону глаза. — После первого успешного вылета они решили, что все цели показательной акции достигнуты. И одного раза вполне достаточно, чтобы все узнали о несостоятельности правящего кабинета. Всё, понимаете? Им же только осталось собрание в палате провести и новые выборы. А мы, все наши цели и задачи больше оказались никому не нужны. Лишними оказались. Понимаете? Разве я мог согласиться с подобные предложением? В общем, я заявил решительный протест и сказал, что мы обязательно закончим начатое мероприятие, чего бы оно нам не стоило. Результат вы сами видите.

— Другого я от них и не ожидал.

— Это ещё почему? Они же джентльмены!

— Ну, да, джентльмены, хозяева своего слова, — покивал головой, усмехаясь.

— Вот именно, — подхватил Александр Михайлович и осёкся, когда услышал следующие мои слова.

— Захотели, дали слово. Захотели, забрали. Одно слово, хозяева.

— Ладно, — разом сдулся его высочество. — Что вы дальше делать собираетесь? После вашей выходки нам здесь делать нечего. И в Данию нам нельзя возвращаться, нас там точно ждать будут.

Вот же своло… Гад. Ишь, выходки! И нашёл же слово, умудрился подобрать. А то, что я этой выходкой ему жизнь спас, ничего не значит? А наши жизни? Самолёт, в конце-то концов? Технология? Или это другое? Знакомо.

— Ваши предложения? — спросил, чтобы мнение великого князя узнать. Чтобы понимать, что от него в дальнейшем ждать и на что рассчитывать. Или не рассчитывать. Впрочем, последнее вероятнее всего. Рассчитывать буду только на себя. Магазины, кстати, патронами набить нужно.

— Поджигаем самолёт и расходимся, — без паузы на размышления сразу выдал Александр Михайлович. Похоже, подобное решение давно ему в голову пришло. — Каждый добирается до дома самостоятельно, так у нас будет больше шансов благополучно это сделать.

— А деньги? — уточнил. Ради интереса. Чтобы послушать ответ.

— Какие деньги? — удивился князь.

— Бумажные, — хмыкнул в ответ. Что-то развеселил меня его высочество. А ведь веселиться некогда, время сквозь пальцы утекает. Оправдывает только то, что техники уже заправили самолёт и закончили основную погрузку, а сейчас сбором трофеев занимаются. С моего негласного согласия. И хорошо, что его высочество этого не видит. — Можно золотом или серебром. Без денег, увы, вернуться в Россию будет несколько нереально.

— У меня с собой ничего нет, — смутился князь.

— Ну и как нам тогда быть? Ну, сожжём мы самолёт и дальше что? Да нам даже с острова не на что будет уплыть. Хотя и в этом я сомневаюсь, нам просто никто не даст подобного провернуть. Уверен, уже через час нас не только полиция искать будет, но и армия. Так что ничего жечь мы не будем и разбегаться тоже не станем. Впрочем, если у вас есть такое желание, то кто я такой, чтобы удерживать его высочество?

— Да бросьте издеваться, Николай Дмитриевич, — скривился и охнул Александр Михайлович.

А потому что нечего морщиться, рана ещё не скоро заживёт. Впрочем, князь быстро оправился и, пересилив боль проговорил, глядя на меня красными воспалёнными глазами:

— Я ведь вижу, что у вас есть какой-то план? Вы уже что-то решили?

— План есть, — протянул я. Поправил кобуру под мышкой. — И для его выполнения я потребую от вас полного подчинения. Не хочу запугивать, но если вы хоть слово скажете против, то наши пути тут же разойдутся…

Перед взлётом Александр Михайлович передал через техника просьбу подойти к нему. Подошёл, мне не трудно. Да и интересно, что он ещё может сказать. А вдруг что-то важное?

Но его высочество просто поманил меня и, дождавшись, пока я склоню голову, клятвенно пообещал слушаться меня во всём и позабыть на какое-то время о своём высоком происхождении. Так и сказал:

— Вверяю свою судьбу честь и жизнь в ваши руки, Николай Дмитриевич.

Ничего не стал ему на это отвечать, только кивнул. И всё. Пафоса мне на сегодня хватило.

Осмотрел самолёт, проверил крепление тросиков механизмов взрывателей к пилонам держателей, попинал просевшие пневматики, вздохнул — тяжело им сейчас придётся, и полез на своё рабочее место, на ходу поторопив замешкавшихся технарей. Они всё ещё с трофейным оружием возятся, закрепить его пытаются.

— Ремнями стяните и к стойкам сидений привяжите, — посоветовал, в ответ расслышав согласное пыхтение.

Ну и ладно. А ещё через несколько минут мой самолёт тяжело оторвался от земли и натужно гудя мотором принялся разгоняться и карабкаться вверх.

Высоко забираться не стал, да и не смог бы за столь малое по нынешним меркам время это сделать. Уже хорошо, что триста наскрёб с таким-то взлётным весом. Мотор практически на максимальных работает, а в воздухе держимся за счёт везения, мастерства и какой-то матери.

На те же самые верфи, цель я менять не стал, вышли на высоте четырехсот метров. Понимаю, что низко, но удача сегодня на моей стороне, поэтому буду работать так. С горизонта, без пикирования. Промахнуться не боюсь, цель слишком площадная для этого.

С удовлетворением увидел непотушенные пожары на месте первой бомбардировки, улыбнулся зло. «Вы мне ещё за Севастополь ответите!» — к месту вспомнил.

Ковши корпусов недостроенных кораблей вползли в прицельную сетку. Ещё чуть-чуть, ещё… Сброс!

Самолёт вздрагивает, когда бомбы срываются с держателей и уходят вниз, облегчённо вскидывается, прямо подпрыгивает и лезет вверх. Слегка придерживаю самолёт и ухожу в сторону, кручу левый вираж — фотографирование никто не отменял. После прохождения воздушной волны от взрывов оборачиваюсь назад и лицом к лицу сталкиваюсь с молодым техником:

— Савельев, ты чего тут забыл?

— Так интересно же своими глазами глянуть, кого это мы там прищемили, ваше благородие господин поручик, — не отрывает глаз от разворачивающейся внизу картины техник.

— Глянул? — улыбаюсь.

— Так точно! — вытягивается техник и закономерно влипает головой в потолок кабины. Ойкает и трёт макушку.

— Ишь ты, так точно, — подмигиваю. — Ты же не служил?

— Не довелось, — молодцевато отвечает он мне и ещё раз тянет руку к голове. Понимаю, больно.

— Ничего, — ободряю. — Зато сейчас послужишь. Приготовьте пару бочек со смесью и по команде выбрасывайте обе вниз.

— Как? — буквально опешивает от моих слов Савельев.

— Как, как. Сказано же тебе, дурья башка, вниз, — высовывается из-за его спины второй техник. — Не извольте сомневаться, Николай Дмитриевич, всё сделаем. А за этим обалдуем я пригляжу. Ступай, горе луковое, делай что тебе его благородие приказал.

— Прежде чем двери открыть, проверьте, всё ли привязано в кабине, — спешу предупредить. — И сам, сами прицепитесь!

— Сделаем! — усатый техник с самым серьёзным видом прикладывает ладонь к голове, козыряет вроде бы как, и скрывается в грузовом отсеке.

Возвращаемся на обратный боевому курс. Иду на первые два корабля, нужно нанести им как можно большие повреждения. Понимаю, что всё это как слону дробина, но хочется верить, что дробина эта поможет слона завалить.

— Давай! — оборачиваюсь и кричу во весь голос. Ещё и рукой машу. Со своего места вижу только правую дверь, поэтому одна из бочек переваливается через нижний обрез люка прямо на моих глазах. Это хорошо, это просто замечательно. Плохо только то, что техник дверь не закрывает, голову наружу высунул, следит за уходящей вниз бочкой.

Что-то кричать сейчас смысла нет, всё равно шум в кабине такой, что никто ничего не услышит. Остаётся только ждать, когда сами опомнятся. А я пока очень плавно начинаю крутить вираж. И снова левый, мне так и смотреть, и фотографировать удобно. И в очередной раз радуюсь полному отсутствию средств противовоздушной обороны. Пользуясь безнаказанностью, сейчас можно в воздухе всё что угодно творить. Хотя после ТАКОГО наверняка и она скоро появится…

Снимки сделаны, двери закрыты, в кабине от набившихся сюда компаньонов не протолкнуться. Даже его высочество нашёл в себе силы и занял место справа от меня. Стоит, смотрит то вниз, на полыхающее море огня, то на меня. А в глазах вопрос — что дальше.

Поворачиваюсь к техникам:

— Сколько бочек со смесью осталось?

И пусть ответ я знаю, но нужно и им дать возможность почувствовать себя причастными к творящейся сейчас нашими руками истории. Александр Михайлович это прекрасно понимает и ждёт от меня ответа на свой вопрос. И я отвечаю ему:

— Берём курс на Лондон!